Эва Нова
Три наказа мадам Радулеску

Мадам Радулеску походила на ведьму из сказки. Она была старая, маленькая и худощавая, ее черные с проседью волосы были собраны в гладкий пучок, а темные глаза рассматривали его с живым интересом. Глядя на ее прямую осанку и царственный поворот головы, Этьен подумал, что мадам Радулеску, видимо, в молодости танцевала в балете. Она приняла его сухо, но с безупречной вежливостью. Узнав же, что молодой человек ищет угол, она смягчилась и, заметив, что начинается дождь, даже предложила Этьену кофе. Он не отказался. Вырванный из привычной, пусть не богатой, но сытой и спокойной жизни в местечке Требабу, что в Бретани, он все никак не мог привыкнуть к Парижу. В Сорбонне он учился лишь потому, что таково было желание отца на смертном одре – он мечтал, чтобы его старший сын стал ученым. Однако все прелести студенческой жизни словно проходили мимо него. Он избегал богемных вечеринок, равно как и интеллектуальных дуэлей. Друзей Этьен толком не завел, сердцем и мыслями оставаясь в родном краю. Жил он в дешевом и грязном пансионе, которым заведовала давняя приятельница матери, мадам Арно. Но даже несмотря на то, что платил он почти на треть меньше, чем остальные постояльцы, он мог едва-едва наскрести нужную сумму, откладывая часть средств, что каждый месяц присылала ему мать, и добавляя свой собственный скудный заработок частного учителя. Так что, когда мадам Арно почила в бозе, а новые владельцы пансионата не только отказали ему в скидке, но и повысили цену за постой, Этьен был вынужден искать себе другое место. Почти месяц он скитался по городу, иногда проводя одну-две ночи у товарищей-студентов, а иногда и довольствуясь ночлежкой. Наконец ему подсказали адрес мадам Радулеску. Жиль, с которым Этьен ходил на философию, сказал, что у мадам Радулеску несколько домов в Париже, которые она сдает постояльцам. Однако он добавил, что жилье это, по слухам, находится в печальном состоянии, а о мадам идет дурная слава, которая не стала лучше после нескольких странных случаев. Этьен находился в таком отчаянном положении, что не стал вдаваться в подробности и, не теряя ни минуты, отправился по заветному адресу. Так что кофе с молоком и теплый рыбный пирожок, которые предложила ему мадам Радулеску, стали его первой горячей едой за несколько дней. Она сидела напротив него и пила кофе из чашечки белого фарфора с синим узором. Ее длинные пальцы были унизаны кольцами. Шаль на ее груди разошлась, и Этьен увидел массивное ожерелье – на длинной толстой цепочке висела серебряная спираль раковины, украшенная россыпью мелких цветных камушков.

– У меня остались незанятыми пара мест, – сказала наконец мадам Радулеску. – Только оттуда до Сорбонны вам будет далековато.

– Это неважно, – заверил Этьен. – Мне бы найти крышу над головой, и за приемлемую цену.

– Что ж, это можно, – она поднялась из-за стола и скоро вернулась с двумя ключами. Один ключ был медный тонкий и блестящий, через него была продета черная атласная лента. Второй ключ был покороче, но украшен затейливым орнаментом, просматривавшимся сквозь ржавчину.

– Какой вы выбираете? – спросила мадам, пристально глядя на Этьена.

– Этот, – Этьен взял короткий ключ.

– Что ж, – сказала она, – выбор сделан. Пойдемте, я провожу вас в ваше новое обиталище.

Дождь на улице и не думал заканчиваться, так что они остановили извозчика и отправились по адресу в экипаже. К удивлению Этьена, «новое обиталище» оказалось не комнатой и даже не квартирой, а целым домом. Правда, дом выглядел заброшенным. Он стоял у самой воды, там, где Марна впадает в Сену. Внутри было тихо, сыро и пахло плесенью. Однако это не смутило Этьена, он лишь боялся, как бы цена не оказалась слишком высокой. Мадам Радулеску показала ему дом. Маленькая прихожая вела в узкий коридор, по обе стороны которого располагались комнаты – большая и малая гостиные. Коридор упирался в кухню, в стене которой была еще одна дверь наружу, закрывавшаяся изнутри на защелку. Мадам распахнула дверь, и они оказались на ступеньках, которые спускались прямиком в реку. Три ступеньки были сухие, четвертую покрывала вода, а шестую было уже и не разглядеть в глубине. Слева от двери висел фонарь в виде рыбьей головы.