Анатолий Полишко
В стремлении – жить!

Посвящается моему отцу

Полишко Ивану Степановичу

Основано на реальных событиях

Рисунки автора – Полишко А. И.

© Анатолий Полишко, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

Предисловие

Он лежал в слабо освещённой комнате на раздвинутом сыном диване, и его воспалённый мозг и весь организм пытались лихорадочно сосредоточиться на попытке начать в очередной раз бороться за своё существование в этом мире.

В иной мир Полуэктив Иван Семёнович просто не верил, как не верили и миллионы советских людей, воспитанные в духе атеизма за семь десятков лет.

Ивану Семёновичу было 79 лет. Внешне он выглядел моложавее, несмотря на абсолютно седые, но всё ещё вьющиеся волосы и благодаря малому количеству морщин на лице, а также въевшейся с войны армейской подтянутости.

Первое, что он вспомнил, так это свою вчерашнюю беспомощность и досаду после инсульта, предсказанного врачами ещё год назад. Всё же это произошло, несмотря на годовое кочевание по больницам и поликлиникам. Он досадовал на себя за то, что не послушал младшего сына Николая и увязался с ним и внуками Андреем и Артёмом на окучивание картошки. В то же время Иван Семёнович внутренне оправдывал свою настойчивость более или менее терпимым своим состоянием; последние полтора месяца как будто всё шло на поправку. День в поле прошёл нормально, но вечером, когда он остался один, а молодёжь уехала к себе домой, Иван Семёнович ощутил какую-то тяжесть в голове и подступающую к горлу тошноту. Вспоминая это, он материл себя последними словами за то, что сразу не позвонил сыну, хотя с тех пор, как умерла жена Глаша, между ним и сыном была строгая договорённость: звонить сразу же при ухудшении самочувствия и всегда созваниваться около десяти вечера. Но старший Полуэктив не любил дёргать по пустякам (как ему казалось) Николая и вообще изо всех сил старался не быть обузой никому. Даже когда случился второй инфаркт, не захотел пожить после выписки в семье сына. Тогда Николай, поговорив с женой Галиной, некоторое время жил у отца, помогал ему справиться с бытовыми проблемами и вернулся домой, только когда тому стало значительно лучше, предварительно заручившись клятвенным обещанием старика звонить ему перед сном.

«Вот старый дурень, – мысленно клял себя Иван Семёнович, – ни скорую не вызвал, ни Коле вовремя не позвонил, когда мог!» Опять он вспомнил весь свой ужас и досаду, когда очнулся после инсульта на полу в зале и, изо всех сил напрягаясь, пытался дотянуться до телефона. После неимоверных усилий он дотянулся до трубки, но подняться и набрать номер он уже не смог. Старик упал, уронив трубку, и слёзы покатились из его глаз от своего бессилия и накатившейся неимоверной усталости. Ночь прошла в полузабытьи. Когда встревоженный телефонным молчанием отца Николай открыл дверь родительской квартиры и, быстро раздвинув диван в зале, уложил отца, Иван Семёнович поблагодарил сына и одновременно извинился.

Ему казалось, что это он сказал, но на самом деле перекошенный рот издавал что-то невнятное, нечленораздельное и просто корявое. Младший Полуэктив вызвал скорую, работники которой сделали несколько уколов. Врач подозвал Николая и посоветовал ему не отправлять отца в больницу, намекая на отвратительный уход со стороны младшего медицинского персонала, и, если есть возможность, поухаживать дома за стариком. «Тем более к вашему отцу как к ветерану войны из госпиталя на дом будут приходить и врач, и медсестра», – сказал врач, и скорая уехала.

– Сыыок ак деаай, – прошелестел Иван Семёнович, – оочу дома… – выдавил он из себя и не договорил вполне понятную фразу.

– Конечно, пап, сейчас позвоню в госпиталь, вызову врача. А потом съезжу на работу и попрошу отпуск, тем более по графику он у меня через две недели. Думаю, дадут сейчас. У меня нормальный начальник. Не переживай, с твоим упорством и моим упрямством встанешь через месяц как миленький. Ты ж хотел, как минимум, дожить до 60-летия Победы. Вот и постараемся, чтобы дожил. Главное, не падай духом! – сказал Николай как можно твёрже, но в конце голос предательски задрожал, выдав неимоверное волнение и жалость.

После того как пришла госпитальный врач, выписала лекарства и сообщила, когда будет приходить медсестра, Николай уехал решать вопрос с отпуском и приобретением необходимых препаратов и медицинских принадлежностей для лежачего больного.

Иван Семёнович после уколов на некоторое время задремал, а когда очнулся, то понял, что прошло ещё мало времени, и он пока один. В горевшей голове навязчиво возникла мысль о скорой кончине. Но его неукротимая жажда жизни и стремление бороться за эту жизнь отметали эту мысль, его мозг ещё работал, и он уже начал обдумывать план этой борьбы. «Хрен тебе, костлявая, ещё поборемся!» – настраивал себя Полуэктив. И тут неожиданно пришла ещё одна мысль, которая возвращала его к прошлому: «А с какого возраста я помню свою жизнь?» Он мучительно пытался вспомнить раннее детство, но ничего не получалось. Казалось, что до инсульта что-то помнил. «Но что конкретно? Не помню!» – досадным внутренним голосом говорил он сам себе.

«А вот вспомнил: тридцать третий год, голодный год на Украине. Да, точно, голодуха! И мне девять лет», – Иван Семёнович начал вспоминать свою, в общем-то, нелёгкую, но и в то же время, по его разумению, не зря прожитую жизнь.

1

Ванюшка стоял возле хаты и с надрывом, хлюпая носом и беспрерывно вытирая слёзы, плакал, иногда издавая что-то похожее на щенячье скуление. Он вчера понял, что такое смерть, когда похоронили его любимую сестрёнку Женю, и, проснувшись, не увидел её рядом с собой, как это было обычно.

Мама сидела за столом. Её опущенные плечи, отсутствующий взгляд, заплаканное до синевы под глазами лицо и усталый вид напомнили Ване о случившемся.

Слёзы подступили к глазам, он быстро выскочил на улицу, не желая показывать своей слабости, и дал волю своим эмоциям. Ване Полуэктиву было всего девять лет, но он уже осознавал, что мужчина должен быть сильным, смелым и терпеть все боли. Но боль от потери сестры он не мог пока ни унять, ни перенести.

Женя была старше Вани на три года, и, несмотря на такую разницу в возрасте, они были настоящими друзьями. Вместе ходили купаться, вместе играли с ребятами, вместе выполняли работу на огороде и в поле. Ещё до того, как Ванюшка пошёл в школу, сестра научила его читать, и они часто с увлечением читали по очереди имевшиеся в их доме книжки, мечтали о том, что они будут делать, когда станут взрослыми.

И вот Жени нет. У неё с малолетства часто шла кровь из носа и периодически выплывали необъяснимые синяки на руках и ногах. Деревенский фельдшер только разводил руками и советовал Олене Полуэктив давать дочери почаще морковь и надеяться, что с возрастом всё пройдёт. Но засуха двух последних лет истощила украинскую землю, начался голод, который не миновал и семью Полуэктив.

Семья Полуэктив когда-то была многочисленной и дружной. Вместе в просторной, ухоженной, хотя и небогатой хате жили в добрые времена одиннадцать человек: четверо взрослых и семеро детей. Но с годами в семейном гнезде становилось всё меньше и меньше народа. Сначала вышла замуж и уехала старшая дочь Прасковья. Потом в 1926 году ушёл из жизни представитель среднего поколения, Полуэктив Семён Остапович, муж Олены, умерев в 48 лет от ран, полученных во время японской и гражданской войн. Он был весельчаком и балагуром, хорошо пел, чем в своё время привлёк внимание Олены, служившей горничной в барском поместье. Благодаря дочери помещика, практически ставшей ей подругой и учителем, Олена была обучена грамоте и письму, была умной, рассудительной, спокойной и сильно отличалась от местных девушек-крестьянок, переняв от господ их интеллигентность. Этими отличиями Олена и привлекла в своё время Семёна, который просто обожал жену и часто, увидев её умный, пронзающий своей добротой взгляд, сразу же усмирял свой беспокойный, а по пьянке даже буйный характер. Но благодаря этомуже характеру в работе Семён был скор и изобретателен, придумывая разные нехитрые, но очень полезные приспособления для облегчения нелёгкого крестьянского труда.

После смерти Семёна, сына-«последыша» (как частенько между собой звали его родители, подчёркивая всю нежданную радость и некоторую смущённость появления у них ребёнка в более чем пятидесятилетием возрасте), старшему 102-летнему Полуэктиву, деду Остапу, пришлось вновь взять на себя обязанности главы семьи, и, несмотря на возраст, он умело справлялся с этим.

Дед Остап, на удивление всем односельчанам, до сих пор мог делать всю работу землепашца и был мастером на все руки. Невысокого роста, жилистый, крепкий, с почти незаметной сединой на висках и бороде, Остап, в отличие от сына, был строг ко всем домочадцам, не очень разговорчив, чрезвычайно требователен и к жене Марии, которая была на четыре года моложе его. В его характере проглядывались корни свободолюбия и недюжинной силы воли предков – донских казаков – и в то же время трудолюбия, практической сметки и прижимистости, примешавшейся от другой половины предков, из крепостных украинских крестьян, за что сверстники, подначивая не очень любившего шутить Остапа, иногда дразнили его хохлом. Это его раздражало по причине, необъяснимой даже для него самого. Но внешне Остап никогда не выдавал этого раздражения, он просто молчал. На все шутки соседей отвечала его жена Мария, наоборот, очень словоохотливая, скорая как в разговоре, так и в труде. Мария умерла за вышиванием рушника, пережив своего сына-«последыша» на пять лет, в «своем уме и памяти», в возрасте 103 лет. Остап нелегко пережил смерть жены, но не согнулся, не захандрил, лишь появившаяся после этого, теперь заметная, седина намекала о его переживаниях.

В конце двадцатых годов пошёл служить в Красную армию старший сын Олены и Семёна – Дмитрий, ставший после учёбы красным командиром. Фёдор учился в Киеве на инженера-энергетика, Кирилл – на водителя в соседнем районном центре.

2

После смерти Жени, связанной и с её непонятной болезнью, и, конечно же, с истощением организма от скудного питания, в семье остались дед Остап, Олена, Галя – предпоследняя дочь – и Ваня.

Через некоторое время, когда случилось одно из самых больших несчастий для крестьянской семьи, пал их труженик-конь Гнедко, и зной нещадно иссушал землю и воду, Олена сказала Остапу: «Тату, боюсь за Ванечку, он так исхудал. Давайте отправим его к моей сестре Марии, она одна, работает на почте и может его прокормить». Потом, немного помолчав, видимо, в душе колеблясь, говорить или нет, добавила: «Я что-то себя неважно чувствую. Галю мы как-нибудь сами вытянем. Тем более, что она скоро школу закончит и пойдёт работать или учиться». На самом деле она уже давно испытывала противную слабость в ногах и руках, часто отмечала у себя приступы головокружения и болей в сердце, но старалась пересиливать себя и не показывать своего состояния ни детям, ни свёкру.

Так Ваня оказался у тёти Марии в Полтавской области. Тётю Марию он знал, она несколько раз приезжала к ним в гости.

Мария Левченко была вдовой красного командира, погибшего в конце гражданской войны, которого очень любила, и, видимо, по этой причине не вышла больше замуж. У Марии не было детей, и племянника она приняла со всей душой и любовью, несмотря на тяжёлое, голодное время. Ваня некоторое время чувствовал себя как-то одиноко и неуютно, но потом тёплое, доброе материнское отношение тёти сделало своё дело.

Недалеко за плетнём тётиного огорода протекала река, сильно обмелевшая, особенно в этом месте, но всё-таки дававшая живительную влагу для жизни овощей, ягод и фруктов, а соответственно, для выживания людей этого небольшого села Тряска.

Постепенно положение с продовольствием на Украине и в других пострадавших от засухи областях страны выправлялось, народ стал приходить в себя, жизнь налаживалась.

Ваня, отходя душой и телом от пережитых в последнее время несчастий, вскоре познакомился с соседскими мальчишками и погрузился в водоворот мальчишеских игр, забав и фантазий, а где-то и откровенного озорства и даже хулиганства.

3

Полуденное солнце нещадно палило над размашистым простором степи. На небе не видно было ни единого облачка. От земли шёл неистребимый запах разгара лета, соединяющий многообразие запахов трав, речной воды, редких деревьев и кустарника. Колыхающееся марево горячего воздуха создавало сказочную картину полупрозрачности и полустёртости дальнего пейзажа, переходящего на горизонте в небо. В этом голубом глубоком небе журчал голос жаворонка, наверное, радующегося этому простору и теплу, этой неистребимой радости земного бытия, счастью существования и трепетного, всепоглощающего полёта. Вскоре к одинокой песне жаворонка стали примешиваться какие-то другие звуки, которые стали усиливаться и приближаться, а потом обозначили бегущие фигурки детей.

Ванька что есть духу мчался по полю, в сторону небольшой берёзовой рощицы, в которой виднелись развалины бывшей помещичьей усадьбы. За ним бежал его дружок Петька Козаченко. Друзья уже достигли рощи, им надо было успеть спрятаться в каком-нибудь укромном месте, прежде чем из-за пригорка появятся догоняющие их «галящие» пацаны. Но вдруг Ванька услышал истошный крик Петьки, оглянулся и удивлённо замер, друга не было. «Что за ерунда, где Петька?» Но тут он услышал Петькин полустон-полувой, раздававшийся как будто из-под земли. Ошарашенный Ваня осторожно двинулся назад и увидел чёрную зияющую дыру в земле, оттуда-то и доносился Петькин крик. «А-а-а! Уй-уй-уй! Спасите!» – раздавалось из дыры.

«Как бы самому не провалиться», – подумал мальчишка, но одновременно страх за друга и любопытство заставили его лечь на край ямы и подчёркнуто смело сказать:

– Ну, чо орёшь, как оглашенный, где ты там?

– Чо орёшь, чо орёшь! Темно, как в преисподней, и нога болит. Тебя бы самого сюда, – раздалось вдруг спокойно снизу.

– Ладно, терпи! Глубоко, что ли? – спросил Ванька, хотя сам уже видел, что Петькин белобрысый затылок находится довольно далеко внизу, и без помощи здесь не обойтись.

– Жди, Петька! Сейчас хлопцы подбегут, выручим.

Ваня поднялся, увидел бегущих чуть в сторону ребят и начал кричать, размахивая руками. Те в недоумении приостановились, а потом побежали в его сторону.

Ватага разновозрастных пацанов быстро добежала до места происшествия и начала наперебой обсуждать случившееся, забыв об игре и о том, кто кого догоняет, кто кого ловит. Бедный Петька, не выдержав длительных обсуждений, истошно завопил из ямы:

– Вытащите меня отсюда! Воняет здесь и сыро.

– Вот ещё, цаца. Возьмём и оставим в яме, если будешь орать, – сказал Федька Кныш, самый старший из ребят, при этом он весело подмигнул всем остальным.

Решили сломать длинную ветку от тальника. Ветку засунули в яму, и три самых сильных мальчишки вытащили Петьку из ямы.

Спасённый Петька стоял перед всеми в заляпанной грязью одежде, потирал ушибленное колено и уже спокойно говорил:

– Там жуть как противно. Но когда я привык к темноте, то увидел перед собой что-то похожее на дверь, потому что на ней висит большой замок. Вот бы как-то открыть замок и дверь. Может, там что-то интересное есть.

Это предположение вновь взбудоражило всю компанию мальчишек.

– Надо сделать дырку в яме пошире, чтобы посмотреть, – говорил один.

– Верёвку надо или лестницу сделать, – говорил Другой.

– Топор и лом, видимо, нужны, и лопаты тоже.

После горячих обсуждений решили принести назавтра необходимый инструмент.

В конце обсуждений Федька сказал:

– Только больше никому ни слова: ни взрослым, ни другим пацанам. Это должны знать только мы, и всё.

– Поняли, мелюзга, – никому, а то по шеяке получите, – добавил Стёпка Полухин, друг Кныша. И для убедительности подсунул кулак под нос одному из ребят.

На следующее утро, вооружившись кое-каким инструментом и верёвкой, пацаны двинулись на место провала.

Подойдя к замаскированной накануне дыре, ребята начали свои очень любопытные изыскания.

Кныш навязал на верёвке узлов, для того чтобы было удобнее спускаться. Сначала договорились, что двое самых сильных будут держать верёвку наверху, а другие по очереди спускаться в дыру.

– Сначала пусть лезут самые легкие, чтобы можно было быстро их вытащить, если что, – сказал Федька. – Ну, кто смелый, вперёд!

Неожиданно для самого себя Ваня сказал:

– Давайте, я первый!

Он подошёл к провалу, ухватился за верёвку и потихоньку начал спускаться. В нос ударило запахом сырого, застоявшегося воздуха. Когда ноги коснулись дна ямы, случилось что-то абсолютно неожиданное и ужасное; раздался какой-то шорох, и чёрный, видимо, крылатый зверёк мелькнул перед ним, едва не зацепив лицо и напугав до внутреннего панического страха.

– А-а-а! – только и успел прокричать ошарашенный мальчишка, отпрянул назад, упёршись в прохладную стену ямы и намереваясь немедленно выскочить вон из этой страшной, вонючей темноты.

Вопль был такой истошный, что наверху, поддаваясь инстинктивному порыву, все мальчишки отпрянули от дыры, а кое-кто отскочил подальше, отпустив конец верёвки. Верёвка упала к ногам не на шутку испугавшегося первооткрывателя.

Но когда оцепенение прошло, Ваня уже привыкшими к сумраку глазами увидел над собой на расстоянии вытянутой руки летучую мышь, прицепившуюся за торчащий корешок.

В это время сверху раздался голос Кныша:

– Ванька, ты живой! Шо там у тебя?

– Да, зараза, чёрт с крыльями! – ответил уже немного пришедший в себя хлопец.

– Какой чёрт, ты шо, рехнулся?

– Наверно, ночью летучая мышь залетела, – нервно хихикая, ответил Ваня, радуясь тому, что не только он испугался, но и вся ватага тоже. Окончательно взяв себя в руки, он добавил:

– Вот и сидит теперь кровосос надо мной, давайте что-нибудь, чтобы прицепить и вытащить верёвку, а кто смелый, пусть уберёт мышь. Мне противно это сделать. Я этих мышей и крыс разных терпеть не могу.

После того как с помощью длинной ветки вытащили веревку, ребятишки решили, что проще и удобней найти перекладину, положить её поперёк провала и привязать к ней верёвку. В бывшей помещичьей усадьбе нашли подходящую жердь, которая и стала перекладиной.

Первооткрыватель вылез наверх и сказал, что надо сразу спускать и инструменты, подтверждая вчерашние слова Петьки Козаченко о наличии небольшой двери и висячего амбарного замка.

В конце концов, удалив со стенки ямы перепуганного зверька и посмотрев, как мышь, плохо ориентируясь на свету, шарахнулась и прицепилась за ветку ближнего дерева, компания приступила к открытию таинственной двери.

Промучившись полдня с дверью, ребята с помощью топора и железного прута от телеги сумел и – таки открыть таинственную дверь. Когда Стёпка осветил с помощью свечи открывшееся помещение, то просто не смог сдержать своего удивления и восторга от увиденного:

– Хлопцы! Туточки ящики с винтовками. Их уйма!

Действительно, видимо, это был склад оружия и кавалерийской амуниции, который не успели вывезти белогвардейцы во время гражданской войны. Всё было (как потом оказалось) тщательно упаковано, смазано, так что, несмотря на подземную сырость и прошедшие полтора десятка лет, находилось в совершенно исправном, не тронутом ржавчиной и сыростью состоянии.

– Ура! Вот это да! – шумела и верещала неистовая мальчишеская братия.

А когда обнаружилось, что есть и сабли, и наганы, и патроны к оружию, восторг перешёл в буйную радость от предвкушения возможности попользоваться всем этим. Какой мальчишка не мечтает подержать в руках настоящее оружие, а уж если пострелять из него или порубать настоящей саблей воображаемого врага – это просто сказка или волшебство, которого просто не может быть.

Постепенно вооружившись «до зубов», ребятня неистово начала рубить подвернувшиеся недалеко кусты ивняка, с гиканьем и криком налетая на «куст-врага».

Но когда раздался, как показалось, оглушительный выстрел, все оторопело замерли. Это было сигналом к дальнейшему огневому буйству, но старший Федька Кныш остановил всех окриком:

– Стоять всем! Не палить, мелюзга! Все ко мне! Вы шо, сказилися, перестреляете друг друга. Толпа пыталась возражать:

– Пострелять-то хочется!

– Стрелять будем по очереди, в одну сторону, в сторону стен помещичьей усадьбы и в шо-нибудь, – сказал Фёдор с чувством собственного командирского превосходства.

В боевых «подвигах» Ваня не заметил, как пролетел день, и, возвращаясь домой с Петькой, думал, как же объяснить тёте Марии столь длительное отсутствие, тем более что в обеденное время они каждый день встречались за столом, а сегодня, заигравшись, и он, и все пацаны забыли обо всём на свете.

Но разведка в виде девчачьей команды, особенно в лице Нюрки Ветровой, не дремала. Любопытство и желание досадить пацанам, категорично не принимавшим в свою команду девчонок, заставляло последних шпионить и иногда выдавать взрослым подслушанные или подсмотренные мальчишеские секреты.

И в этот раз, встретив ребят на длинной деревенской улице, Нюрка ехидно спросила:

– Ну что, где шлялись?

– Не твоё дело, где были, там нет! – неожиданно почти в один голос ответили Ванька с Петькой и стеной пошли на любопытствующую девчонку. Та от неожиданного напора младших по возрасту мальчишек отступила в сторону, но всё же крикнула вслед:

– Посмотрите-ка, какие грозные, замухрышки. Под зад коленом захотели, да?

Петька оглянулся и показал напористой девчонке кулак.

– Да пошли, ну её! – сказал Ваня. И пацаны быстрым шагом пошли прочь.

Такое безвольное и быстрое отступление мальчишек вызвало у Нюрки дополнительное подозрение. «Что-то скрывают», – подумала она, уходя.

Во дворе хаты тётя Мария кормила кур и цыплят, отгоняя надоедливого драчливого петуха, не дававшего куриному потомству спокойно наклеваться положенной порции ужина.

Увидев заходившего во двор племянника, Мария сразу же приступила к расспросам:

– Ванюшка! Где же ты был? Почему у тебя рубаха такая грязная, что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто мы с хлопцами заигрались, сегодня нас было аж девять человек, вот и придумали играть в сыщиков и разбойников, потом купались, потом опять играли.

– Ты ж почему меня не предупредил, а? Я ж беспокоюсь. На обед не пришёл. Ничего не сказал, – наседала Мария.

– Простите, тётя Мария, я постараюсь больше так не делать, – сказал Ваня как можно убедительнее и глядя с покорным видом на тётю, поскольку ему действительно было неудобно и стыдно и за своё враньё, и за беспокойство, доставленное этой доброй женщине.

– Ну, ладно, надеюсь, что всё будет именно так. Пошли ужинать, сорвиголова. Тебе нельзя без обеда, ты и так худющий. Желудок испортишь. Вот тогда и будешь вспоминать меня, – продолжала она, примирительно взяв его за плечи и увлекая в хату.

Потом, спохватившись, добавила:

– Тю, такой грязный, иди умойся, разбойник. Или сыщик?

– И то, и другое по очереди, – с облегчением оттого, что враньё заканчивается, произнёс приободрившийся парнишка.

На следующий день «бои местного значения» возле заброшенной помещичьей усадьбы продолжились. Но на этот раз всё закончилось значительно раньше, чем рассчитывала мальчишеская братия.

Нюрка Ветрова, раздираемая любопытством, решила проследить, чем же занимаются Петька и Ванька. Встав пораньше, она пошла в сторону, откуда появились два приятеля, и спряталась за плетнём последнего деревенского огорода. Ждать ей пришлось недолго; мальчишки, взбудораженные событиями прошедшего дня, торопились продолжить просто сказочные развлечения, и поэтому вся их сущность рвалась вперед – к оружию, к стрельбе, к представляемому «бою». Как настоящий разведчик, Нюрка передвигалась за ничего не замечающими друзьями, то прячась за подвернувшимися кустами, то опускаясь в попутную балку, то отпуская мальчишек на голом степном месте так далеко, что чуть не теряла их из виду. Но в конце концов девочка поняла, куда они направляются:

– Э, да они идут к помещичьей усадьбе, посмотрим, что они там забыли!

Нюрка решила подойти к усадьбе немного с другой стороны и найти разгадку таинственности пацанов. Но когда она уже заканчивала свой маневр, вдруг раздался выстрел, вызвав такой сильный испуг, что она громко «ойкнула» и присела. В это время выстрелы посыпались один за одним. Душа Нюрки ушла в пятки. Она уже хотела броситься прочь, но отчаянное, просто непреодолимое любопытство остановило её и заставило крадучись пройти несколько шагов и выглянуть из-за подвернувшегося дерева. То, что она увидела на поляне, перед развалинами усадьбы, заставило её одновременно ужаснуться, удивиться и позавидовать мальчишкам, палившим из винтовок и наганов по воображаемым мишеням из банок, кирпичей и других подвернувшихся предметов.

Немного успокоившись, девочка понемногу стала отходить назад, а затем бросилась изо всех сил бежать в сторону села. Только добежав до первой улицы, она перешла на шаг, улица была почти пуста, только несколько малышей что-то строили из дорожной пыли. Взрослые были на работе, в поле, на ферме. Немного отдышавшись, Нюра направилась в сельсовет, поскольку точно знала, что там обязательно будет кто-нибудь из взрослых. Заскочив в сельсовет, закричала:

– Дядя Никифор! Мальчишки, мальчишки стреляют!

Никифор Андреевич Решетко, мужчина лет сорока пяти, председатель Тряскинского сельсовета, не отрываясь от написания какой-то бумаги, сердито промолвил:

– Хто там стреляет, шо ты кажешь?

– Мальчишки Кныш, Полухин, Полуэктив и ещё их много стреляют из ружьёв на помещичьей усадьбе, правда, из настоящих ружьёв.

Только теперь, оторвавшись от трудно сочиняемой им бумаги, Никифор переспросил:

– Шо, прям-таки из ружей?

– Я не вру, правда! – божилась Нюра.

– Ну ладно, посмотрим, шо там таке.

Председатель неспешно встал, сложил все бумаги, вышел во двор, где был привязан выделенный сельсовету конь, вскочил в седло, сказав в сторону Нюрки: – Ну, смотри, девка, не дай боже брехня!

Девочка обиженно крикнула ему вслед:

– Правда, не брехня!

Председатель рысью направил коня в сторону предполагаемой стрельбы и через несколько минут был уже рядом с развалинами усадьбы. Ещё издалека, на его удивление, он действительно услышал беспорядочную пальбу.

Подъехав поближе, Решетко неожиданно появился за спинами увлечённых боевыми действиями мальчишек.

– Отставить пальбу! – громко крикнул Никифор.

Вся команда пацанов так и замерла от неожиданного появления взрослого.

Но этой задержки Решетко хватило для того, чтобы скомандовать:

– Всем стоять! Федька, ко мне!

Мальчишки, готовые уже бросится врассыпную, поняли, что бежать и тем более прятаться уже поздно.

Председатель сельсовета спрыгнул с лошади и начал с любопытством рассматривать вооруженных ребят:

– От так вояки. И откуда ж вы всё это наробили?

После того как Кныш неохотно объяснил, откуда они взяли оружие, Никифор Андреевич приказал мальчишкам сложить оружие в одном месте, извлёк из каждого магазина имевшиеся там патроны, сбросил их в валявшийся здесь же небольшой ящик из-под боеприпасов. Потом, оставив Стёпку Полухина возле изъятого вооружения, строжайше наказал ему:

– Даже не смей прикасаться к оружию! Все остальные – со мной, показывайте ваш клад.

Когда он осмотрел всё собственными глазами, то очень был удивлён и озадачен:

– Вот это да! Постарались беляки, всё в смазке и как новенькое. Так, надо вызывать участкового. Федька, садись на коня, найди Тимофеича, нашего участкового милиционера, он должен быть дома. Да предупреди его, чтобы взял с собой харчей, придётся охранять до завтра всё это богатство.

На следующий день из районного центра прибыли две бортовые машины с двумя милиционерами. Когда всё вооружение и амуниция были сложены, машины оказались заполнены под завязку. Обоз, пыля, двинулся от места необычной находки и мимо разочарованной ватаги мальчишек, взглядами провожающих уплывающее от них счастье «битв» и «подвигов».

Так окончилось событие, которое оставило незабываемый след в жизни Ивана Семёновича Полуэктива, да и, видимо, других участников приключения.

Ещё долго каждый из них вспоминал о том распирающем душу восторге владения оружием. Часто, собираясь вместе, с сожалением говорили о том, что всё так быстро закончилось, и недоумевали, кто же это мог сказать председателю сельсовета об их тайне и удаче.

4

Но лето продолжалось.

В свободные часы от домашней работы в саду и на огороде хлопцы придумывали разные необычные состязания и развлечения.

Как-то Ванька и Петька долго купались на речке. Река, которая называлась Кривой, причудливо петляла на всём протяжении своего небыстрого течения, огибала село с трёх сторон. Видимо, первые поселенцы и выбрали это место, используя естественную преграду, построенную самой природой. Русло реки с песчаным дном то значительно расширялось в низких местах, то сужалось так, что можно было добросить камень до противоположного берега. Часто заросли кустов покрывали пологие берега реки, местами оставляя пространство для небольших песчаных площадок, которые и использовались под купание.

Июльское солнце припекало так, что поначалу даже не хотелось вылезать из воды. Друзья долго дурачились в реке, подныривая друг под друга, дёргая то за ногу, то за трусы, то с воплем, высоко выскакивая из воды и потом стремглав улепётывая от товарища. Ванька стал брызгать водой в лицо Петьке, используя свою ладонь почти как поршень в насосе, на что тот, захлё-бываясь струями воды, мог ответить только фонтанами брызг, бешено работая обеими руками. В конце концов они все же выдохлись, выскочили на берег и бухнулись в горячий песок, отдаваясь блаженству тепла и внутренней необъяснимой радости бытия. Но длилось это недолго. Почему-то сегодня больше никто не подходил, и становилось скучновато без вечных придумщиков Федьки Кныша и Стёпки Полухина.

– Что будем дальше делать? – спросил Ванька и Петьку, и самого себя.

– Не знаю, – лениво ответил Петька, – давай подумаем.

Но ничего интересного в голову не приходило. Прошло ещё какое-то время. Петька уже ёрзал на песке и уже давно поглядывал в сторону ближних кустов, вставать не хотелось.

Но организм всё настойчивее требовал освобождения от отработанной жидкости. И тут Петьке показалось, что ему пришла отличная развлекательная идея.

– Слышь, Ваньша! А давай поспорим, что я тебя дальше писну.

Немного стеснительный Ваня удивлённо ответил:

– Ты чо, Петьша? А если кто-нибудь увидит?

– Никого же нет, ты чо, боишься проиграть?

– Да ничего я не боюсь. А на что спорим?

Петька, немного призадумавшись, быстро придумал:

– Кто проиграет, тот пять саженей протащит на горбу победителя до речки.

– Ладно, давай. Вот отсюда, – согласился Ванька, проводя ногой черту на песке.

– Я первый! – крикнул Петька. Терпеть ему было уже невмочь.

Выставив своё главное мужское отличие, он так запустил струю, что она пролетела метра два, а то и больше. Петька, обрадованный наступившим облегчением, хвастливо воскликнул:

– Ха, ну чо, давай попробуй!

Неискушённый в таких делах Ванька встал у черты, напыжился и попытался сделать то же самое, что и его дружок, но неожиданно для него брызги мочи полетели в разные стороны.

– Ой, умора! Чо, дрансбой-то не работает? – засмеялся Петька.

Ванька поперхнулся и только хотел сделать вторую попытку, как из-за дальних кустов тальника показались несколько девчонок.

Лицо Ванюшки моментально окрасилось почти в пурпурный цвет. Он очумело рванулся в сторону речки и с ходу нырнул под воду.

В это время на берегу Петька, схватившись за живот, заливался истерическим смехом и голосил:

– Ой, не могу! Ой, сейчас помру, спасите Христа ради.

Девчонки подошли ближе и с недоумением смотрели на катающегося и задыхающегося от смеха Петьку, занятые своими разговорами, они даже и не обратили внимания на бесстыжее соревнование мальчишек и не поняли, почему Ванька задал такого стрекача к реке.

– Ты что, очумел, Петька? Что случилось? – как всегда спросила самая первая и вездесущая Нюрка Ветрова.

– Ничего, пескарь заскочил в трусы, – нагло ответил приглушённым голосом Петька, продолжая смеяться.

– Ну ты ж и козёл бессовестный, – выпалила Нюрка, хотя и усмехнулась, нагоняя на себя взрослость. В это время её подружки прыснули разом заливистым девчачьим смешком.

Только когда девчонки полезли всей гурьбой купаться и при этом не обращали на Ваньку внимания, он быстро вышел из воды и облегчённо плюхнулся рядом со всё ещё смеющимся Петькой.

– Ну, хватит ржать, не так уж это и смешно, – промолвил Ванька и добавил, – поди ещё кому-нибудь ляпнешь об этом?

– Ладно, не дрейфь, никому не скажу, – поклялся с напускной серьёзностью Петька, но тут же опять зашёлся хохотом. Ванька, заражаясь от друга смехом, прыгнул на него, и они дурашливо начали бороться и кататься по песку.

В конце концов, устав, они блаженно растянулись на тёплом песке и начали рассматривать причудливые формы облаков, наперебой фантазируя о схожести того или иного облака то с головой собаки, то с фигурой человека, то ещё с чем-нибудь.

В это время появился Федька Кныш со своей обычной командой хулиганистых парней. Они все хрустели откусываемыми яблоками, которыми были набиты их карманы и пазухи рубах. Все оживлённо обсуждали удачный набег на колхозный сад и смеялись над сторожем дедом Нечипором, который проспал их налёт, прикорнув в тенёчке развесистого дерева.

– Эй, мелюзга, – сказал Стёпка Полухин, обращаясь к Ваньке с Петькой, – яблочка не хотите?

– Хотим, – быстро ответил Петька, ему уже давно хотелось есть, и яблоки были очень кстати.

– А этого не хочешь, – Стёпка сделал неприличный жест и засмеялся. Вся ватага дружно начала смеяться и подначивать младших.

Петька с Ванькой, не выдержав этого, хоть и шутливого, но достаточно обидного напора со стороны своих постоянных партнёров по играм, схватили одежду и побежали прочь от улюлюкающих пацанов. Кто-то вслед даже кинул огрызок яблока.

Отбежав немного от ватаги, мальчишки оделись и пошли по направлению к селу.

Обида и злость обуревали их обоих. Но больше всего негодовал Петька:

– Вот гады, чтоб им пусто было.

– Жмоты проклятые, подавитесь вы своими яблоками, – продолжал ворчать Петька, обращаясь к уже невидимым обидчикам.

Окончательно успокоившись, Петька вдруг предложил:

– А чо, Ваньша, давай тоже слазим за яблоками в колхозный сад.

– Петьша, у нас же своих полно, да они же ещё и не очень спелые, – слабо возразил Ванька.

– Скажи, что боишься. Эх, ты, трус несчастный! – продолжал гнуть свою линию Петька.

Ванюшке не очень хотелось идти воровать яблоки, но он не мог принять Петькиных обвинений в трусости и сдался:

– Ну, пошли, мозоль ты приставучий, посмотрим, кто трус.

И друзья, немного поменяв направление, двинулись в сторону колхозного сада.

Дорога от места купания до сада, который раньше принадлежал помещику, а теперь был колхозным, занимала немного времени; сначала надо было по тропинке подняться на взгорок, а затем, опустившись вниз, оказаться почти у плетня, а левее находилась пологая балка, идущая мимо всего сада.

Мальчишки решили сразу же опуститься в балку, чтобы оказаться никем не замеченными и выйти к какой-нибудь из дырок в плетне, которых со временем становилось всё больше и больше. Дойдя до ближайшего лаза, они нырнули в него и притаились за первой раскидистой яблоней, надо было осмотреться, нет ли где-нибудь поблизости сторожа деда Нечипора и где яблоки поспелей и покрупней.

Не обнаружив поблизости сторожа, они решили немного углубиться, выбрали, на их взгляд, подходящую яблоню и начали лихорадочно набивать яблоки за пазуху. Увлечённые своим занятием, они поздно заметили появившегося метрах в пятнадцати деда Нечипора, который хоть и был подслеповат, но на таком расстоянии увидел воришек и крикнул:

– Ах вы, бисовы дети, шо ж вы робите!

От неожиданности ребятишки на мгновенье замерли, а затем как по команде бросились, улепётывая со всех ног.

Старик, скорее для острастки, а может, для отчёта перед начальством, пальнул вдогонку мальчишкам зарядом соли. И надо ж было тому случиться, попал именно туда, куда и надо было: как раз немного пониже спины.

Но если Ваньке досталось чуть-чуть, со скользом, то Петька получил в мягкое место достаточно много мелкой соляной «дроби». Почувствовав нестерпимое жжение и боль, Петька взвыл и так понёсся вперёд, что Ванька едва поспевал за ним. Выскочив за пределы сада, мальчишки пробежали ещё несколько сотен метров.

– Стой, Петька! Остановись! – крикнул Ваня, переходя на шаг. И тотчас же с большей силой ощутил жжение в ноге. Ему было и досадно, и смешно, и тревожно за своего друга, который, остановившись, пытался пощупать горевшие ягодицы.

Но это принесло ему только дополнительную, просто невыносимую боль. Петька взвыл, завертелся на месте:

– Уй! Уй! А-а-а! Ванька, больно-о-о, что дела-ать?

Это был сложный вопрос. Кому-то выдавать свои проделки было нельзя. Дома ведь ещё и попадёт за воровство. Хлопцы, а тем более девчата, засмеют.

– Петьша, я от кого-то слышал, что в воду скорее надо. Побежали на речку, в наше укромное место.

И мальчишки рванули к спасительной реке.

В этом тихом месте реки они часто ловили рыбу самодельными удочками, прятали под изогнутым стволом дерева снасти и разные «драгоценные» для мальчишек штучки.

Почти с ходу сбросив с себя одежду, пареньки голышом заскочили в воду.

Через некоторое время, когда боль стала отпускать, Ванька незлобливо стал подшучивать над своим другом:

– Ну что, Петьша, как твой пердомёт, готов ответить ответной стрельбой по деду Нечипору или патроны все вышли?

Но Петька был пока ещё не склонен отвечать тем же, мягкое место ныло и саднило:

– Отстань, Ваньша, не до тебя! – сопел и кривился подстреленный дружок.

Ещё очень часто и долго вспоминали друзья этот злосчастный день, подтрунивая друг над другом, но секрет своего конфуза не поведали никому.

5

Года через два, когда Петька Козаченко в очередной раз получил по рукам линейкой от зловреднейшей (по его мнению) учительницы математики Анны Сидоровны, он вдруг подумал: «Как бы хорошо было влепить ей заряд соли в мягкое место». Он даже расплылся в мечтательной злорадной улыбке, представив Анну Ивановну вопящей и крутящейся вокруг своей оси. И сразу же услышал окрик:

– Козаченко, ты опять витаешь в облаках? Слушай! Нерадивое дитя времени.

Анна Сидоровна была ещё старой царской закваски, и несмотря на то, что уже почти два десятилетия была советская власть, отменившая телесные наказания, она частенько применяла довольно-таки увесистую линейку к особенно хулиганистым и нерадивым ученикам. Никто из детей никогда не жаловался, в принципе, понимая свои грешки, да и боясь получить от родителей куда более жёсткое наказание.

Петька был вертлявым и очень невнимательным учеником. Ваня Полуэктив, сидевший с ним за одной партой, часто помогал ему справиться с нелюбимой математикой, периодически пихал в бок вечно ёрзавшего друга, как бы предупреждая и призывая сосредоточиться на учёбе. В этот раз, получив тычок от товарища, Петька в ответ двинул его локтем так сильно, что Ванька, не сдержавшись, ещё раз подтолкнул друга. Анна Сидоровна, увидев эту возню, громогласно выдохнула:

– Руки на парту, паршивцы! И влепила обоим по послушно вытянутым кистям рук.

Было больно и обидно, особенно Ване, который до этого никогда не отличался плохим поведением в школе и учился хорошо.

Когда они шли после уроков домой, Петька вовсю ругал Анну Сидоровну, пытаясь привлечь на свою сторону Ваньку, который, насупившись, пыхтел и до поры не высказывал своего мнения. Когда Петька озвучил свою мечту о заряде соли для учительницы, Ванька расплылся в улыбке, вспомнив Петьку и себя, отмокающих в реке. Но всё же сказал:

– Петыпа, ты чо, взбрендил? Это же учительница!

Петька не сдавался:

– Всё равно надо отмстить этой злюке!

На следующий день Петька предложил план мести, от которого у Ваньки расширились глаза. Дружок предлагал набить в стул учительницы патефонные иголки.

– Петьша, это же больно. Да и как ты набьёшь, девчонки же увидят и сразу сдадут.

– Ваньша, я всё продумал, завтра мы с тобой дежурные по классу, поэтому придём пораньше, я возьму дома молоток, а ты иголки.

– Какие иголки? Нету у меня ничего, – отнекивался Ваня.

– Не бреши, я видел у тебя старые иголки от патефона, – настаивал Петька.

Действительно, однажды Ваня увидел и попросил эти использованные иголки у секретаря комсомольской ячейки села Миши Селезнёва, который в клубе по выходным заводил для селян чудо того времени: патефон, заработанный комсомольцами в неурочное время на зернотоке местного колхоза.

Иголок было четыре, и они лежали в потёртой коробочке из-под спичек, как редкость, пока ещё не нашедшая применения в мальчишеских делах.

Деваться было некуда, но сомнения и постыдность Петькиного плана заставили вяло сопротивляться:

– А если услышат или увидят? Да и больно же! – с надеждой промямлил Ваня.

Но Петька, воодушевлённый планом мести, ничего не хотел слушать.

– Не дрейфь, Ваньша, придём пораньше. Ты будешь сторожить дверь, чтобы кто-нибудь вдруг не зашёл. Я буду вбивать иголки. Да и уборщица тётя Мотя немного глуховата. Кончики иголок оставлю не очень длинными. Будет больно, но не смертельно, – сказал Петька и злорадно гоготнул.

Козаченко был упрям в своем желании отомстить Анне Сидоровне и смог убедить своего сильно сомневающегося друга.

Утром, войдя в школу, они увидели тётю Мотю, обходящую свои владения с влажной тряпкой:

– Хлопцы, а вы шо ж так рано? – удивлённо спросила она.

– Мы дежурные, нам надо приготовить класс к первому уроку, – сразу же выпалил Петька.

– Вытирайте ноги, а потом проходите, – строго сказала она и как бы про себя добавила, – а я пойду пока крылечко подмету.

Петька чуть не запрыгал от такой удачи, на самом деле он побаивался, что уборщица услышит стук молотка.

Войдя в класс, мальчишки начали поспешно действовать. Ванька быстро прикрыл дверь и на всякий случай воткнул в дверную ручку довольно толстую деревянную указку.

Петька перевернул учительский стул и начал вбивать первую иголку. От волнения руки его тряслись, и он сначала выронил иголку, потом она пошла у него вкось, и несмотря на то, что сиденье было из не очень толстой фанеры, иголка только сделала бугорок, приподняв кончиком слой фанеры. Вторая иголка была вбита нормально, её острый кончик выглядывал миллиметра на три-четыре из сиденья стула. Петька начал уже вбивать третью иголку, но в этот момент входная дверь зашевелилась, и из-за неё донёсся голос тёти Моти:

– Шо вы там стучите? Эй, дежурные. А ну-ка открывайте, кому говорю!

От неожиданности Петька выронил спичечный коробок с оставшейся иголкой. А Ванька прошипел:

– Молоток прячь! Стул подними!

И уже громким, но дрожащим от нервного напряжения голосом сказал:

– Открываем, тётя Мотя! – вытащил указку из ручки и быстро спрятал за спину.

Ввалившись в класс, уборщица грозно вымолвила:

– Шо тут робите, бесенята, шо за стук?

– Ничего, просто я стул уронил, – промолвил ни живой ни мёртвый Петька, одновременно, ногой пытаясь задвинуть упавший коробок под учительский стол.

Это движение не осталось без внимания тёти Моти.

– А ну-ка давай, шо там це таке под ногами?

Это было началом провала их плана мести.

– Да так, ничего, коробочка пустая, – мямлил Петька.

Не дождавшись, когда мальчишка отдаст коробок, тётка наклонилась за ним, для удобства присаживаясь на стоявший рядом стул.

– Это же спички, шо школу задума… Ой, маты моя, шо це таке! Ой!..

В мгновенье покраснев, уборщица вскочила, как ошпаренная, со стула и, оглянувшись на сиденье, заголосила:

– Ах вы, ироды проклятущие! Та шоб вам пусто было. Это надо ж такое придумать! Фулиганы несчастные!

Петька отшатнулся от неё, готовясь дать стрекача, но услышал:

– Стойте, поганцы! – И преградила ему путь к отступлению. А ошарашенный Ванька даже и не подумал бежать, понимая бесполезность этой затеи.

Немного успокоившись, тётя Мотя начала допрос, как она выразилась, «фулиганов». Под напором Мотиных вопросов парнишки сдались, открыв весь секрет своего поступка.

– Вот дурни! Вас же за это из школы могут турнуть. Это ж надо ж, это ж надо ж… – повторяла она и вспоминала, как ей хотелось учиться, но такой возможности у неё не было из-a глубокой бедности её многочисленной семьи.

Потом, видимо, пожалев, решительно сказала:

– А ну давай, Петро, вытаскивай свои гвозди из стула. А ты, Иван, выйди из класса и смотри, скажешь, ежели шо.

Петька долго возился с вбитыми иголками, молотком подбивая их то в одну, то в другую сторону. Видя, что одну иголку, ту самую, которая прошла наискось, не удаётся вытащить, уборщица сказала:

– Ладно, прихлопай её к днищу, а то уже скоро народ пойдёт. И пошли отсюда.

Потом взяла злополучный стул, зашла в учительскую, заменила его на другой, точно такой же. Ещё раз глянула на стул, немного подпорченный, но не очень. Для непосвящённых в эту историю немного выпирающий бугорок означал не более чем маленькое коробление материала.

Поставив другой стул в класс, она вышла на крыльцо и сказала стоявшим недалеко мальчишкам:

– Но не думайте, шо это вам так с рук сойдёт!

Весь день пареньки ждали предстоящих разборок. Но уроки закончились, а их никто никуда не вызвал и ничего никто не сказал.

Проказники покинули класс, на всякий случай быстро проскочив мимо учительской, и вышли на улицу. Они облегчённо вздохнули, поверив в счастливый конец их вылазки.

Наказанье ждало их дома. Но если Ване от родной тёти Марии достались только назидания с просьбами сделать клятвенное обещание, что такое больше никогда не повторится, и племянник от чистого сердца, совершенно не лукавя, дал это обещание, зная, что он постарается именно так и сделать, то вот Петьке, несмотря на все его заверения и обещания, сурово досталось отцовским ремнём по тому самому месту, которое должно было болеть у Анны Сидоровны, но в который уже раз болело и горело у неудачливого составителя каверзных планов.

6

Конец лета 1937 года запомнился Ивану Семёновичу Полуэктиву непонятными и странными для него событиями.

Почти все мальчишки гордились тем, что у них в клубе висели несколько портретов видных военачальников, героев Гражданской войны, раздобытых где-то Мишей Селезнёвым, который просто бредил армией и старался в своей комсомольской ячейке наладить армейскую дисциплину. Но однажды, проходя мимо клуба, Ванька и Петька увидели, как комсомольский секретарь вытаскивает из клуба портреты Блюхера, Якира и Гамарника.

– Миша, ты их куда-то собираешься перевесить? – спросил Ваня у Селезнёва.

На что тот угрюмо ответил:

– Нет, собираюсь выкинуть или сломать!

И добавил:

– Это, хлопцы, враги народа!

– Как так, это же красные командиры? – воскликнул Ванька.

– Вот так, оказались предателями, замаскированными шпионами, в общем, врагами народа. Пришло указание из райкома комсомола – разъяснить вражескую сущность этих людей и убрать, чтобы и памяти о них не осталось, – сказал с досадой Селезнёв. – Да и по радио передают о различных группах врагов народа.

Ванька с Петькой стояли, ошарашенные этой новостью. В это время подошли Федька Кныш и Стёпка Полухин, которые, узнав, в чём дело, предложили комсоргу:

– А давай, Михаил, устроим этим врагам позорную казнь.

На что Селезнёв, махнув рукой, ответил:

– Да забирайте портреты и делайте с ними, что хотите. Но только уничтожьте, чтобы и следа не осталось.

При слове «уничтожить» Кныш злорадно улыбнулся:

– Будь спок, секретарь, это мы с удовольствием!

Забрав портреты, мальчишки двинулись на край села, попутно собирая орудия «возмездия». Федька был мастак придумывать различные каверзные и показательные экзекуции хоть для провинившихся (по его мнению) мальчишек, хоть для «заслуживающих» наказания животных или птиц, а хоть для таких вот неожиданно подвернувшихся портретов «врагов народа».

Примерно через полчаса для публичной «казни» портретов было всё готово.

Сначала в расставленные под кустарником портреты полетели тухлые яйца.

Одно точно брошенное яйцо попало маршалу Блюхеру прямо в глаз и потекло жёлто-серой массой, как будто полководец заплакал от бессилия перед таким издевательством. По крайней мере, так показалось Ване. Ему как-то стало не по себе, но всё-таки он продолжал швырять теперь уже гнилыми яблоками, как и все остальные парни. Потом они по очереди стреляли из рогатки, превращая в месиво толстые листы бумаги, на которых были напечатаны портреты. Дело закончилось «штыковой» атакой и рубкой палками остатков «врагов народа».

Через несколько дней после этого Ваня, войдя в хату, увидел тётю Марию, как-то странно и отрешённо смотрящую на лист бумаги, лежащий на столе.

– Ванечка, твоего брата Федю арестовали. Олена пишет, что предъявляют обвинения во вредительстве на электростанции.

Это было для подростка как гром среди ясного неба. Хотя после того, как брат уехал учиться в Киев, а Ваня больше жил у тёти Марии, они виделись нечасто, но Федя был примером для Ваньки: закончил институт и уже работал главным инженером на электростанции.

– Как же так, тётя? – спросил тихо Ваня. – Этого же не может быть, Федя – вредитель, а?

– Не знаю, мальчик мой, не ведаю, – только и смогла промолвить Мария, – прошу тебя, Ванюша, не говори пока об этом никому, может быть, как-то всё образуется.

Действительно, месяца через полтора пришло письмо от матери, что Фёдора выпустили и восстановили на работе. Это было счастье для всей семьи Полуэктив. Ванька просто возликовал, узнав об этом:

– Разобрались, я ведь знал, что Федя никак не может быть вредителем и тем более врагом!

Но это же заставило подростка задуматься над всем, что творилось вокруг и сообщалось по радио. В мальчишескую голову закрался червячок сомнений, которого он ранее не ощущал, когда участвовал в «казни» портретов военачальников.

7

1941 год. Войну Иван Полуэктив встретил в Харьковской области, когда уже должен был учиться на последнем курсе сельскохозяйственного техникума. Всех учащихся техникума отправили на рытьё противотанковых рвов. Фронт стремительно приближался, и большая часть работавшего и учащегося населения привлекалась на постройку оборонительных рубежей.

Уже здесь, пока ещё в тылу, война давала о себе знать налётами немецких самолётов, обстрелами и ужасом, ранениями и гибелью мирных людей.

Вначале Ванька не мог смотреть в сторону убитых или раненых: его мутило при виде окровавленных бинтов и повязок. Однажды, после очередного налёта двух фашистских самолётов, он сначала услышал рядом крик, а потом увидел расплывающиеся красные круги на платье уткнувшейся лицом в землю знакомой по техникуму девушки. Он, не медля, подскочил к ней, перевернул на спину, готовясь как-то помочь, но, увидев её отрешённые и безразлично глядящие глаза, понял, что ей уже ничем помочь нельзя. Ванька сел рядом, комок жалости и беспомощности подкатывал к горлу и давил на глаза, но он взял в себя в руки, подозвал какого-то незнакомого парня, вдвоём они унесли девушку на место, где укладывали ещё нескольких погибших.

На следующий день по траншее ходили двое военных, делавшие опрос парней, которые по виду подходили для призыва в армию.

– Хлопец, пошли-ка с нами, – сказал один из них Ване, – ты вполне справный мужик для службы. Хотя Ивану должно было исполниться восемнадцать только через четыре месяца, он не стал ничего объяснять, а лишь молча двинулся вслед за офицером. Когда собралось человек двадцать подходящих по возрасту парней, подошёл грузовик, их посадили и повезли в обратную сторону от фронта.

Так Иван Полуэктив неожиданно попал в армию. Когда на пункте формирования всё-таки выяснилось, что ему нет ещё восемнадцати лет, старший офицер определил Ивана в группу, отправлявшуюся ещё дальше в тыл, в учебное подразделение.

8

В учебной роте, обосновавшейся в помещении пустующей школы, за короткий срок пытались научить мобилизованных владению оружием, приёмам маскировки и рытья окопов, конечно же, знанию основных уставных законов и положений, а также ещё многим другим самым необходимым воинским навыкам. Большей частью младшие командиры представляли сержантский состав, уже успевший поучаствовать в боевых действиях за эти 3–4 месяца войны. В этом плане новобранцам повезло: когда рота расходилась по взводам и далее по отделениям, командиры отделений уделяли больше внимания практическим вопросам ведения боя: стрельбе, штыковому бою, уходу за оружием, некоторым подмеченным особенностям поведения немецких солдат.

В составе взвода шло обучение взаимодействию между отделениями, нехитрым знакам передачи информации соседям, совершение марш-бросков с полной выкладкой.

Командир взвода младший лейтенант Зотов, гоняя будущих бойцов до седьмого пота, постоянно повторял: «Что говорил Суворов? Забыли? Напоминаю для нерадивых: если руки и ноги гудят, значит, жопа останется цела». При этом он восторженно ухмылялся, находя очень замечательным свой перевод знаменитых суворовских слов о том, что «тяжело в ученье, легко в бою».

Больше всего Ивану Полуэктиву доставляло удовольствие стрелять по мишеням, это бы он делал и значительно чаще и дольше, но существовало ограничение на расход патронов, приходилось много тренироваться вхолостую, отрабатывая прицеливание, дыхание и правильное нажатие спускового крючка.

Трёхлинейка, то есть винтовка Мосина образца 1893 года, которую выдали после присяги Ивану, была в принципе неплохим оружием, особенно для стрельбы на дальние расстояния. Уже к концу второго месяца обучения он показывал отличные результаты в точности и быстроте стрельбы. Это было отмечено командиром взвода. И когда дело дошло до штатного укомплектования взвода оружием и боеприпасами, взводный определил Полуэктива в бронебойное отделение помощником наводчика или, как чаще говорили, вторым номером к младшему сержанту Кривошеину. Кривошеин встретил Ивана не очень дружелюбно:

– Ну что, салага, ты хоть сможешь приподнять ПТР?

Противотанковое ружьё действительно было очень тяжёлым, но Ванька, несмотря на небольшой рост, был плотным, жилистым и для своих лет довольно-таки сильным парнем. Он взял ПТР двумя руками, сначала как шпагу, почувствовал вес, а потом тут же взялся одной рукой за рукоятку ружья, прикинув, что одному его тяжело будет тащить, особенно на дальние расстояния, учитывая ещё две сумки патронов. Работа предстояла тяжёлая во всех смыслах. Но Иван не стал высказывать эти мысли вслух и изображал напускное спокойствие.

– Ну-ну, может, ты ещё и с рук попробуешь выстрелить? – хмыкнул наводчик, не высказав ни одним мускулом своего удивления, а потом уже более примирительно добавил: – Ладно, поглядим, покумекаем, что ты за фрукт.

Изучение материальной части противотанкового ружья Дегтярёва не заняло большого времени, так как ружьё было простым в устройстве и применении. Хотя вначале непривычно было прицеливаться, так как прицел и мушка находились сбоку от ствола, но, как сказал Кривошеин, что и «скотина ко всему привыкает, а уж человек и подавно». Да, действительно, вскоре Иван вполне освоился и с этим оружием, несмотря на то, что командир расчёта сразу же сказал ему, что его задача – таскать, а не стрелять из ПТР, тем более, что трёхлинейка тоже входила в вооружение расчёта и оставалась личным оружием помощника наводчика.

Иван, с недоумением глядя на младшего сержанта, спросил:

– Как же я буду это всё таскать?

– Как, как. Как накакаешь, так и съешь! На дальние расстояния вдвоём будем таскать или по очереди. Смотри, какой «какала» нашёлся, – не преминул съязвить Кривошеин.

Когда стали отрабатывать совместные действия применения ружья с подносом боекомплекта, подачей патронов при заряжании, устройстве гнёзд и перетаскивании ружья на запасную позицию, вот тут-то Кривошеин устроил молодому бойцу «весёлую жизнь», от которой у Ивана к концу дня еле волочились ноги, а руки гудели и ныли настолько, что хотелось бросить эту «чёртову железяку» и никогда больше к ней не подходить. Но бросить было нельзя, это молодой красноармеец прекрасно понимал и терпел изо всех своих ещё юношеских сил. Иногда бывали дни, когда Кривошеин, сам устав, давал роздых и своему бойцу. Они блаженно садились на сделанный в окопе из земли приступок и молчали, думая каждый о своём.

По сообщениям Совинформбюро Ваня Полуэктив знал, что немцами уже захвачены и его родные места, и Харьковская область, где он учился. Но что стало с родными, разбросанными по Украине, он не знал абсолютно ничего. «Наверняка Дмитрий, служивший в Белоруссии, где-то воюет, если, конечно, живой. А вот что с остальными?» – частенько думал он, несмотря на изнурительное военное обучение. Тревога за близких всё чаще и сильнее закрадывалась в душу Вани Полуэктива, поскольку уже поступала информация, иногда от политрука, иногда от беженцев, а когда и от вышедших из окружения солдат, что фашисты зачастую расправляются с невинными людьми, грабят и жгут дома. «Мама, тётя Мария и Галя наверняка остались на захваченной территории. Что там творится? А братья Фёдор и Кирилл где? Может, их тоже забрали в армию? Хотя в этой суматохе всё что угодно могло быть. А Прасковья с семьёй? Львов-то вообще в первые дни войны захватили», – эти мысли не давали ему покоя, неизвестность пугала, ухудшая настроение и усиливая сумятицу в его ещё неокрепшем, чертыхающемся из стороны в сторону сознании.

9

В январе 1942 года стрелковый полк, пополнившийся свежими подразделениями, прошедшими боевую подготовку, полностью укомплектованными штатными единицами вооружения, готовился вместе с другими частями и соединениями Юго-Западного фронта к проведению задуманной вышестоящим командованием фронтовой операции по освобождению территории Харьковской области.

В одном из этих прибывших недавно на фронт подразделений находился рядовой Иван Полуэктив.

Четырёхмесячная боевая учёба придала молодому бойцу больше уверенности в своих силах, во взгляде и фигуре вырисовывались мужественность и уже неподдельная взрослость.

Когда их рота прибыла на передовую, вместо подразделения, отправлявшегося на отдых и переформирование, последовала команда занять уже подготовленные окопы, осмотреться и приступить к маскировке и улучшению занимаемых позиций. Напротив, за рядами колючей проволоки, на небольшой возвышенности виднелось село, занятое немцами. Оно носило смешное название Длинненькое.

Основной массе бойцов повезло, так как не надо было долбить замёрзшую землю, строить землянки. Но отделению бронебойщиков пришлось оборудовать позиции своих двух расчётов, поставленных на флангах роты, так как у заменщиков ещё не было противотанковых ружей. Начались так уже хорошо знакомые Ивану земляные работы. Только теперь было понятно, что если как следует не зароешься в землю, не замаскируешь позицию, не подготовишь запасную, то вряд ли долго проживёшь. Бронебойщики с ожесточением начали долбать землю, с некоторой завистью поглядывая на сослуживцев, пришедших на готовенькое. Но когда командир роты старший лейтенант Макаренко, пройдя по всем траншеям и окопам, приказал взводным дать команду на улучшение всех позиций, занимаемых ротой, и все бойцы начали копошиться, углубляясь и маскируя свои огневые точки, бронебойщики заметно ожили, так, словно получили подмогу и дополнительную силу. При этом они подшучивали друг над другом, пытаясь по мере возможности хоть как-то отвлечь своё тело от тяжести выполняемой работы.

– Ну что, Ванька, что пыхтишь и пускаешь пар, как паровоз? Смотри, чтоб задний клапан не открылся, а то придётся противогаз надевать, – кричал, махая сапёрной лопаткой, Кривошеин.

– Не бойтесь, товарищ младший сержант, клапан не откроется, давно уже уголёк прогорел, – несколько неожиданно для себя ответил Полуэктив, намекая на отсутствие запаздывающей где-то полевой кухни.

– Да, действительно, кишка к кишке уже прилипла и хочет от горя задавиться. Пора бы и пожрать.

Постепенно позиция бронебойщиков приобрела привычные очертания, как и весь передний край, занятый окапывающимися или уже окопавшимися боевыми подразделениями.

Наконец появилась полевая кухня с долгожданным обедом. Через некоторое время последовала команда на приём пищи. Как-то сразу подобрели лица бойцов, радостно расправлявших усталые руки и плечи.

Весело забрякали ложки и котелки, как будто напевали несуразную и немелодичную, но всё же чем-то приятную песню.

Потом было три относительно спокойных дня, когда можно было немного расслабиться.

Иван, как и все другие новички, постепенно привыкал к периодическим перестрелкам с обеих сторон, осветительным ракетам, зависавшим над немецкими окопами, далёкому урчанию немецких танков и другой техники. Но на четвёртый день что-то стало меняться: забегали связисты и посыльные, потом к ротному были вызваны командиры взводов. К вечеру уже все бойцы негласно знали, что завтра начинается наше наступление. Смысл этого слова – наступление – не сразу дошёл до Ивана. Но потом вдруг он со всей ясностью понял, что завтра у него первый бой, который может стать и последним в его короткой жизни. Как-то сразу накатилось волнение, а сможет ли он не испугаться, сможет ли перебороть страх, но давнее мальчишеское, а теперь уже почти взрослое сознание говорило о том, что главное – не опозориться, а значит, стиснуть зубы и преодолеть этот подлый, предательский страх, сказать себе: «Я мужик, я смогу!» Он много раз как будто перекручивал плёнку мыслей, возвращая и возвращая всё в исходное положение.

В конце концов, уже устав от надоедливо повторяющихся в мозгу слов, он решил: «Должен смочь! Я ведь не трус!» Но тут же червячок сомнения как будто шепнул: «Кажется, не трус?!»

Наступление началось на рассвете 18 января с нашей массированной артиллерийской подготовки. Иван, прижавшись к стенке окопа, наблюдал за фонтанами подбрасываемой взрывами земли на немецкой стороне. Ему казалось, что вздрагивание земли передаётся в каждую клетку организма, заставляя его тело вибрировать и трепетать. Вдруг в голове возникла злорадная мысль: «Вот вам, гады, получайте, фрицы паршивые!» Он думал, что теперь-то они легко возьмут это смешное Длинненькое, после такого мощного артналёта.

Расчётам бронебойщиков было приказано во время атаки оставаться на своих местах, выявлять огневые точки противника и своим огнём подавлять их.

Артиллерийская подготовка закончилась. Едва замолкли пушки, последовала команда ротного Макаренко:

– Рота, в атаку, цепью, вперед! За Родину! Ура-а-а!

По мере того, как бойцы, покидая окопы и разворачиваясь в цепь, начинали полубежать-полуидти, «Ура!» превращалось в отчаянное и надрывное «А-а-а-!», которое прекратилось, когда с немецких позиций последовал шквальный огонь.

Этот немецкий огонь вызвал у Полуэктива такое удивление и внутреннюю оторопь, что когда Кривошеин выстрелил, он только после свирепого окрика сержанта «Ванька, мать твою, патрон!» пришёл в себя и начал действовать, как тому учили, хотя он, как ни пытался, не понимал, куда стреляет его командир, цели он не видел.

Тем временем, не пройдя и половины расстояния до позиций противника, рота залегла. Немцы не давали даже поднять головы, без передышки поливая огнём из пулемётов и пехотных миномётов.

Кривошеин пытался вычислить огневые точки и стрелял, с остервенением матерясь и ругаясь на себя и заодно на Ивана за промахи, за то, что немецкие пулемёты всё били и били, не жалея боеприпасов, поднимая полоски брызг снега и земли в рядах наших бойцов.

Младшему сержанту было понятно, что надо менять позицию, зайти с фланга и лупануть по этому проклятущему пулемёту, точнее, по пулемётным позициям, но без команды это он сделать не мог… приходилось ждать. И когда к ним в окоп спрыгнул посыльный от командира взвода, Кривошеин с облегчением подумал: «Наконец-то!» Задание было получено именно такое, как и предполагал и о чём думал наводчик. Он даже мысленно возликовал своей прозорливости, сказав самому себе: «Соображаешь, Тихон Матвеевич!»

Иван, услышав эти тихо произнесенные слова, недоумённо спросил:

– Кто это – Тихон Матвеевич?

– Дед Пихто. Дурень ты, малой. Своего командира надо знать наизусть и понимать наскрозь, понимать даже, когда он хочет пёрнуть, а когда по шее дать, – как всегда язвительно ответил Кривошеин. Но это слово «малой» в его устах смягчало всю остальную колкость и грубость, брошенные своему второму номеру. Кривошеин ясно понимал, что сейчас и ему, уже понюхавшему все прелести войны, и вот этому, по сути, мальчишке предстоит выполнить трудную, может быть, смертельную, но такую необходимую работу. А Иван был удивлен и этому парадоксальному обстоятельству, и самому себе, что за эти месяц-полтора он впервые узнал, как звать-величать Кривошеина, который был до этого только командиром расчёта, или младшим сержантом, или наводчиком, или первым номером, или в его мыслях просто Кривошеиным, но никак уж не гражданским «Тихоном Матвеичем».

– Полуэктив, будешь следовать за мной в двухтрёхметрах. Без моей команды не высовываться. Одним словом, поперёд батьки в пекло не лезь, а то отшибёт головёнку-то и не заметишь, куда она пропала, – это было сказано так яростно и убедительно, что как-то сразу внутренне мобилизовало Ивана. Он почувствовал, как его организм настраивается именно на тяжёлую работу, а мандраж страха смерти превращается в мандраж нетерпения: начать эту, теперь уже неизбежную, боевую работу.

10

Ход сообщения, предусмотрительно прорытый до неглубокой балки, помог Кривошеину и Полуэктиву благополучно, хоть и не без труда, преодолеть приличное расстояние до этого естественного укрытия. Слева от них вела бой вторая рота их батальона.

Бронебойщики находились в стыке между соседней и их ротой. Причём, похоже, вторая рота вела более успешный бой, так как звуки стрельбы и взрывов слева постепенно стали удаляться.

До выхода из траншеи сержант сунул Ваньке в руки замызганную, в каких-то бурых пятнах серовато-белую простынь, неизвестно когда и где добытую предприимчивым Кривошеиным. Он начал накидывать на свои плечи точно такую же простынь, предварительно оторвав от неё небольшой кусок, для того чтобы обернуть этот кусок вокруг каски, завернув края белого материала под шапкой-ушанкой.

– Делай так же, как я, – зашипел Кривошеин в ухо своего второго номера, – да побыстрей, что застыл, как суслик тупорылый!

После того, как бронебойщики закончили маскировочные мероприятия, младший сержант переправил противотанковое ружьё со дна траншеи на дно балки, потом вывалился сам. Он с трудом на своём плече и спине приспособил тяжеленное ружьё и, задыхаясь от нагрузки, пополз по балке. Полуэктив последовал за ним с боеприпасами и своей штатной винтовкой.

Нагрузка была очень тяжёлая, уже через несколько метров сердце Ивана как будто пыталось вырваться из груди, стало стучать в висках, казалось, ещё немного, и можно задохнуться. Когда бронебойщики проползли метров двадцать, Кривошеин понял, что так они далеко не уйдут, отдышавшись, он оглянулся и негромко сказал:

– Ванька, сейчас будем пробовать короткими перебежками продвигаться по балке, а иначе всех наших перебьют, пока мы доберёмся до места. Я бегу, ты лежишь, я упал, ты встаешь и бежишь. Понял, едрёна вошь?!

– Так точно! – коротко выдавил Ванька, да длиннее и не надо было.

Что это было за место, Кривошеин не стал объяснять, потому что попросту и сам не знал, где будет это место, с которого можно будет стрелять по источнику пулемётного огня, почти беспрерывно изрыгавшему этот огонь, несущий ужас невидимой смерти для ребят их залегшей роты.

И бронебойщики начали этот бег с препятствиями. Они удачно преодолели метров двести, по ним никто не стрелял. Балка, как надёжный друг и товарищ, пока прикрывала от невидимого врага.

Надо было осмотреться. Сержант решил выглянуть, когда на верхнем краю балки пошёл мелкий кустарник, воспользовавшись этим естественным укрытием. Шёпотом приказав Ивану оставаться на месте, он, медленно волоча ПТР, выполз к ближайшему кусту тальника. На счастье бронебойщиков, место для позиции было удачным. На склоне высотки, в метрах четырехстах, небольшими чёрными пятнами были видны бойцы лежащей роты, которые за это время сумели, видимо, зарыться в снег, набросав его на себя. Но также видны были длинные большие пятна, скорее всего, уже убитых солдат.

С этого места, хотя и под значительным углом, можно было рассмотреть бруствер немецких окопов. По разумению Кривошеина, было здорово, что они вовремя остановились, иначе можно было напороться на огонь немцев из траншей слева, которые, скорее всего, где-то совсем рядом. Кусты, хотя и мешали увидеть обстановку слева, но зато открывали часть немецкой обороны перед ним. В то же время большая часть огня, а значит, и внимание фрицев было направлено на залегшую роту, а не сюда, на эти кусты. Сейчас он должен увидеть, откуда бьёт пулемёт или, может, пулемёты, а там «дело техники». И как будто поддаваясь мысленному «гипнозу» Кривошеина, немецкий пулемёт действительно застучал короткими очередями. Всматриваясь до боли в глазах и жалея об отсутствии хотя бы плохонького бинокля, младший сержант понял, что этот пулемёт находится, видимо, в замаскированном и стоящем в капонире немецком бронетранспортёре, очертания задней части которого можно было разглядеть с этого угла наблюдения. Бронебойщик не торопясь вставил патрон в ружьё, затем аккуратно поставил ПТР на сошки, тщательно прицелился в точку, где, по его мнению, должен быть пулемёт, и выстрелил.

На какие-то секунды пулемёт замолк, а потом опять начал поливать огнём, но уже расширив вправо сектор обстрела.

– Твою ж мать, промазал! – просипел Кривошеин и, зарядив второй патрон, стал выцеливать огневую точку немцев.

В это время и младший сержант, и Полуэктив, лежавший внизу балки, услышали сначала шелест, а потом нарастающий звук, который преобразовался в вой, и всё это завершилось резким и звонким ударом немного правее позиции первого номера. Комья земли и снега посыпались на голову Ивану. Потом шарахнуло немного впереди, потом сзади и на время затихло. Ванька, всем своим телом вжавшийся в снег, прислушался. Пересилив страх, он поднял голову, ожидая команды или хотя бы какого-то знака от своего командира, но наверху было тихо.

Тогда он понял: что-то случилось с Кривошеиным. Повинуясь своей совести, своему долгу, Полуэктив рванулся наверх. Оказавшись возле Кривошеина, он начал его трясти, пытаясь понять, что с ним.

– Тихон Матвеевич! Матвеич! – повторял он неосознанно, позабыв о какой-либо субординации, растерявшись, как человек, потерявший надёжную опору под ногами и готовый рухнуть куда-то в неизвестность. Когда Иван неосторожно дотронулся до правой руки Кривошеина, тот застонал и очнулся. Только теперь Ванька рассмотрел кровь, проступившую через ватник и оставлявшую красные пятна на скомканном краю маскировочной простыни.

Кривошеин, почувствовав сильную боль в предплечье правой руки, понял, что его зацепило осколком мины, и теперь он не боец.

– Иван, что замер. Принимай ружьё! Стреляй! Слева от нас бронетранспортёр. Живей, малой! – пересиливая боль, успел сказать он и отключился.

Получив конкретную команду, Полуэктив всё же пребывал в некоторой нерешительности по поводу порядка действий. Несмотря на неопытность, он уже знал, что надо было бы перетянуть Кривошеину руку выше места ранения. Но приказ командира, задание, которое они выполняли, и время, которого не было, заставили его быстро осмотреть ПТР. Убедившись в исправности и заряженности ружья, Иван начал искать цель. Но цели он не видел. Ему казалось, что он целую вечность не может найти эту цель, этот проклятущий пулемёт, который уже уложил целую кучу наших.

В этот момент пулемёт начал опять отрывисто бить короткими очередями, как бы хвалясь своей живучестью, своим превосходством перед наступающими.

Полуэктив, наконец, увидел то, о чём говорил наводчик, но в то же время он понял, что с этой позиции вряд ли с первого раза можно попасть в бронетранспортер, а второго выстрела фрицы могут и не дать сделать, как это уже и произошло с Кривошеиным. С появлением такой мысли у него все страхи отошли на второй план, а в голове наступили ясность и понимание, что делать.

Не без труда приспособив на своей спине непомерно тяжелое в лежачем положении ружьё и рассовав по карманам и за пазуху несколько патронов, он боком пополз к чернеющей впереди воронке.

Иван заполз в воронку, немного отдышался, проверил, на месте ли на ушанке кусок простыни, и выглянул из укрытия. Отсюда нечётко, недостаточно понятно вырисовывался бронетранспортёр, из которого и стрелял немецкий пулемёт.

– Ах, вот ты где, гад мохноногий. Держись, сволочь фашистская! – бормотал злорадно Полуэктив, решительно настраиваясь на выстрел. До автоматизма отработанные на тренировках действия позволили Ивану в считанные секунды привести ПТР в готовность. Он прицелился, наведя мушку на предполагаемое место турели вражеского пулемёта, спокойно нажал на спусковой крючок. Через мгновение пулемёт замолчал. Иван быстро зарядил патрон и выстрелил ещё раз, на удачу, по видимой задней части бронетранспортёра. Несколько неожиданно для Полуэктива он увидел взрыв, видимо, произошедший из-за попадания его пули или в какие-то боеприпасы, лежавшие в бронетранспортёре, или в бак с топливом. Но это было теперь неважно, пулемёт молчал.

Командир роты Макаренко тоже понял, что бронебойщики успешно выполнили его задание. Не теряя времени, ротный поднялся во весь рост и крикнул что есть мочи:

– За мной, в атаку! Вперед! – и бросился, увлекая за собой бойцов, как будто очнувшихся от сна, уже, казалось, насмерть пристывших к земле. Вначале нестройное «Ура!» превратилось в надрывное «У-а-а!», а потом переросло, многократно усилившись, в более подходящее в эти минуты «А-а-а!», которое стремительно и угрожающе безжалостно покатилось в сторону немецких окопов.

Постоянно ожидавшие этой атаки немцы всё же на некоторое время растерялись, неожиданно утратив свою мощную огневую поддержку. Этого хватило большей части бойцов роты преодолеть расстояние до немецких траншей, несмотря на трескотню шмайсеров и взрывы немецких гранат. Началась рукопашная схватка.

В это время Ванька Полуэктив мчался, полусогнувшись и петляя между кустами, к брошенному у балки Кривошеину. Это решение Иван принял уже без больших колебаний, рассудив, что с ПТР и боеприпасами он один по снегу не сможет бежать, попросту не хватит сил. К тому же он оставил свою винтовку и вторую сумку с патронами возле младшего сержанта. Но самое главное, он бросил раненого командира, хотя и по его же приказу.

Начав бежать, Иван услышал непонятные отрывистые свистящие звуки, которые, как ему казалось, неслись мимо него со всех сторон. Только по срезаемым веткам на кустах он догадался, что это свистят пули. Но даже поняв эту разнобойную песнь смерти, он не стал падать на землю и укрываться. Просто он всё ещё был мальчишка, у которого не было выработано чувство самосохранения и опасности.

Добежав до Кривошеина, Иван упал рядом с сержантом и увидел, что тот в сознании и вопросительно смотрит на него, скрипя зубами и как-то зло постанывая, видимо, изо всех сил пытаясь не показать мальчишке свою слабость.

– Всё в порядке, я подбил БТР, наши уже в немецких окопах, сейчас перевяжу, – быстро выпалил Иван, предупреждая все возможные вопросы командира.

Превозмогая боль, Кривошеин изобразил подобие улыбки, потом, не находя сил для слов благодарности, просто приподнял вверх большой палец левой руки.

Потом выдавил:

– Моим ремнём перетяни руку на плече и больше ничего.

Полуэктив уже рассмотрел, что из рукава ватника сержанта торчит большой осколок немецкой мины.

Ванька не без усилий добыл сержантский ремень, примерил его на здоровой руке наводчика, штыком проковырял в ремне дырку и начал самое для него трудное: по возможности не причиняя боли, перетянуть раненную руку Кривошеина. Во время этой операции Кривошеин ненадолго вновь отключился. Видимо, боль в руке была просто невыносимой.

Очнувшись, сержант тихо приказал Ивану:

– Оставь меня тут, Ванька, а сам вперёд за ротой, только ПТР сюда подтащи, а сам с винтовкой дуй.

– Хорошо, Тихон Матвеич, – опять по-неуставному сказал Иван, – я обязательно с ребятами вернусь за вами.

Когда Полуэктив подбежал к воронке, где оставил ружьё, то увидел рядом со старой воронкой новую. Приклад ружья торчал снаружи, а ствол был присыпан снегом и землёй. Потянув изо всех своих сил за приклад, Плуэктив обнаружил, что ствол загнут, мушка отсутствовала, были и другие повреждения, но это уже не имело никакого значения. Оружие было абсолютно непригодным для стрельбы, и вряд ли его можно было восстановить. Но надо было отчитаться перед командиром. Ванька, хотя и с неохотой, потащил этот, фактически, металлолом к Кривошеину.

Только тогда, когда он уже с винтовкой то бежал, то шёл вслед ушедшей роте, у него вдруг в голове скользнула мысль: «А если б я остался у ПТР?» Но эта мысль быстро пропала, так как впереди, в открывшейся его взгляду деревне, шёл бой. Доносились разрывы гранат, шипенье мин, вой снарядов, свист пуль и всего того, что могло в считанное мгновенье убить, разорвать в клочья, превратить в мокрое место такое беззащитное и хрупкое человеческое тело, всё его существо. Существо, которое не могло и не хотело осознавать даже самой возможности исчезнуть, уйти в никуда, вдруг раствориться в необъяснимой, непонятной разуму бесконечности или попасть в какой-то тот, иной фантастический мир, который именно иной, то есть абсолютно другой, абсолютно нечеловеческий, то есть – чужой.

Бой уже шёл где-то на дальней от Ивана окраине села Длинненькое. На пути Полуэктива постоянно попадались тела убитых: то наших, то немцев. Земля, перемешанная со снегом, местами казалась ему просто пропитанной пятнами, брызгами, а кое-где залитой лужами тёмно-красной крови.

Возле одной из ещё дымящих воронок он увидел оторванную снарядом окровавленную ногу, которая была в ватной штанине, с голой красно-синюшной ступней. Валенок и портянка от этой ноги (так подумал Полуэктив: не от человека, которого скорее всего больше не было, а именно от ноги) валялись рядом. Ошмётки мышц бедра и торчавшая раздробленная белая кость настолько сильно ударили по нервной системе Ивана, что он почувствовал нарастающий прилив тошноты и рвотный рефлекс, который пришлось подавить, так как пустой желудок не мог выдать наружу ничего, потому что там давно ничего не было. Возникла только одна мысль: бежать и бежать прочь от этого ужаса, может, к другому ужасу, но это потом, а не теперь.

Вскоре он добрался до нашей атакующей цепи и сам, без ожидания команды, лишь иногда поглядывая на действия бойцов-соседей, начал стрелять по мелькающим силуэтам вражеских солдат. Рядом с ним оказался усатый, возрастной солдат, который в промежутках перезаряжания и выстрелов спросил:

– А ты откуда такой хлопец взялся?

– Бронебойщик, – коротко ответил Иван, – а это первая рота?

– Да, первая, милок, – как-то по-отечески, с совсем не соответствующей моменту тёплой интонацией в голосе, ответил усатый.

Так вдвоем, как будто связавшись невидимой нитью товарищеской поддержки и таким образом как будто удвоив свои силы и добавив двойную порцию уверенности, они перебегали от одного плетня к другому, от одной хаты к другой, почти синхронно стреляя и перезаряжая винтовки и прислушиваясь к теперь уже слышимым командам «местного» командира взвода, к которому прибился Полуэктив. Примерно через полчаса вся деревня была освобождена. Иван видел, как вдалеке мелькали убегающие немцы, пытающиеся скрыться в спасительном для них леске.

Сверху пришёл приказ: роте занять позиции на окраине деревни, в окопах второго немецкого эшелона. Сил и средств для преследования немцев на этом участке фронта уже не хватало, в подразделениях осталось чуть больше половины личного состава, необходимо было пополнить боевой запас, покормить личный состав и дать хотя бы короткий отдых.

12

После боя Леонид, так звали усатого солдата, по просьбе Ивана подвёл его к младшему лейтенанту, командиру взвода, к которому прибился бронебойщик.

– Товарищ младший лейтенант, рядовой Полуэктив. Разрешите обратиться, вы не подскажете, где мне найти командира нашей роты старшего лейтенанта Макаренко, – приложив руку к ушанке, обратился он к взводному, лицо которого он уже видел при совершении полком марш-броска от станции разгрузки к передовой.

В ходе боя взводный урывками, более пристально, чем за своими бойцами, наблюдал за действиями этого неизвестно откуда взявшегося молодого солдата и отметил его уверенность и меткость стрельбы, собственноручно уложившего, как минимум, двух фрицев.

– Ты откуда, боец, и зачем тебе ротный? – поинтересовался взводный.

Горя от нетерпения и беспокоясь о брошенном Кривошеине, Иван вкратце рассказал младшему лейтенанту Татарикову, что произошло и зачем ему ротный.

– А, так это вы заткнули глотку этому сволочному пулемёту, молодцы ребята, скорей дуй… а… Полуэктив, к ротному, он должен быть где-то вон там в одном из тех двух уцелевших домов, – махнув рукой в сторону деревни, в его голосе слышались скупые нотки благодарности, не как от командира, а как от боевого товарища – боевому товарищу.

Действительно, быстро дойдя (бежать уже не было сил) до указанных домов, Иван, на счастье, сразу же в первом доме узнал от знакомого ему караульного, что командир роты и политрук здесь.

Потом без разговоров кряжистый и большой караульный с подходящей фамилией Поддубный, постучав, открыл дверь, доложил о прибытии 29 бронебойщиков и удивлённо замер, когда Макаренко стремительным шагом выскочил из дома.

– Живой! Живой! – повторяя и повторяя это слово с такой искренней радостью, как будто это был его близкий родственник, ротный сначала слегка стукнул ладонью в плечо Полуэктива, потом сжал своими ладонями его плечи, потом начал трясти как грушу. От такой реакции ротного Иван не на шутку растерялся. Он думал, что сейчас будет получать разнос за брошенного командира, за покорёженное ПТР и ещё не известно за что. Эта бурная реакция Макаренко была реакцией наступившей разрядки, всего накопившегося, просто сумасшедшего напряжения, испытанного за весь этот день, когда он метался между бойцами, пытаясь увлечь их в смертельную атаку, когда выслушивал рык и угрозы командира батальона капитана Мошкина, прижав к уху трубку чудом работавшего в этих условиях полевого телефона, одновременно вжимаясь в стенку, временно отрытой для него, но больше для телефона, щели, в которую сверху летела земля, снег, шальные мелкие осколки, и ещё черт знает что летело. Это была реакция на то, что во многом благодаря двум его бронебойщикам, вот этому стоящему перед ним пацану, ему удалось выполнить приказ, взять деревню, при этом хотя и потерять половину личного состава, но всё же не погубить вторую половину, как бы это жестоко ни звучало, и в конце концов самому остаться живым и даже, на удивление, невредимым.

– Товарищ старший лейтенант, младший сержант Кривошеин… – начал неуверенно Иван.

– Что? Погиб!? – спросил ротный, сразу перестав трясти Ивана.

– Нет, ранен, когда я уходил от него, он был без сознания, – выпалил Полуэктив, – надо идти за ним, скоро начнёт темнеть, дайте мне кого-нибудь в подмогу.

13

Когда Иван с санитаром и ещё одним бойцом подошли к тому месту, где он оставил Кривошеина, того на этом самом месте не оказалось. Изуродованное ПТР валялось на неглубоком дне балки, в сумерках едва заметные пятна крови уходили в сторону хода сообщения, по которому днем пробирались бронебойщики, выбирая подходящую позицию.

– Тихон Матвеевич! Тихон Матвеевич! Матвеич! – громко прокричал Иван в надежде в ответ услышать голос Кривошеина, ответа не было. Дойдя до начала хода сообщения и сверху заглянув в него, он увидел на дне окопа лежащего без сознания младшего сержанта. Кривошеин, видимо, немножко оклемавшись от болевого шока, решил самостоятельно добраться до своих, но когда спускался, то, скорее всего, зацепился раненой раздробленной рукой за стенку окопа и от этого опять отключился.

Втроём мужики вытащили наверх застонавшего в этот момент, а значит, живого бронебойщика. Санитар и боец положили Кривошеина на носилки, а Иван побежал за ПТРом.

– Тю, дурень, на хрена тебе эта разбитая бандура, – крикнул ему вслед боец.

Он уже давно испытывал сильный голод и желание где-нибудь расслабить сильно уставшие ноги, да и всё тело, и с завистью думал, что его товарищи уже, наверно, уплетают наваристую горячую кашу.

Отмахнувшись от этого возгласа, как от надоедливой мухи, Иван скрылся в едва различимой из-за темноты балке.

В это время санитар ослабил ремень-жгут, потом немного помассировал плечо Кривошеина, насколько это было возможно через ватную фуфайку, и, подвинув ремень, всё же застегнул его чуть выше, сомневаясь в правильности этого последнего действия. Всё это время Кривошеин скрипел зубами и отрывисто стонал, но в сознание не приходил.

Появился запыхавшийся Ванька с ружьём на плече, который предполагал, что за ружьё-то всё равно с него спросят, поэтому лучше уж сейчас, сразу, несмотря на едва переносимую усталость, отчитаться перед начальством и закрыть все возможные вопросы и расспросы.

Санитар и боец подняли носилки и пошли в сторону деревни, всё ещё светившейся пожарами и обволакиваемой дымом. Иван, прогибаясь под тяжестью ружья, собирая в кулак остатки сил, поплёлся вслед за ними. Тут очнулся Кривошеин и даже попытался встать, на что санитар резко отреагировал:

– Лежи и не рыпайся, нам так удобнее и быстрее тебя дотащить!

Услышав родную речь, сержант понял, что у своих, опустил голову на носилки, облегчённо вздохнул и… то ли заснул, то ли опять потерял сознание…

14

Наступательная операция наших войск на этом участке фронта длилась ещё четыре дня. За это время войскам в направлении главного удара удалось продвинуться вперёд на фронте длиною в 120 км на 90 километров, слева и справа от этого направления – на 25–30 км. На правом берегу реки Северский Донец, к западу от Изюма образовался Барвенковский выступ, или плацдарм. Яростное сопротивление фашистов, отставание левого и правого флангов Юго-Западного фронта, большие потери личного состава, а также техники и вооружения заставили руководство фронта, с согласия Верховного главнокомандования, приостановить наступление. Образовавшийся Барвенковский плацдарм был, с одной стороны, удачным местом для дальнейшего наступления Красной армии, с другой стороны – таил возможность ударов немцев с левого и правого фланга этого плацдарма, и, соответственно, усиливалась вероятность окружения наших войск в этом районе.

Но в феврале 1942 года здесь установилось временное относительное затишье, обычно именовавшееся в сводках Совинформбюро как «бои местного значения».

Весна, распутица, длившаяся до самого мая, сохраняли зыбкое равновесие и стабильность линии фронта, но было понятно, что с наступлением тепла на северо-востоке Украины следует ждать действий со стороны обеих противоборствующих сторон.

15

Рота, в которой находился Иван Полуэктив, пополнилась после январских боёв личным составом и боеприпасами и уже около двух месяцев находилась в составе резервного соединения фронта, в отвоёванных у немцев окопах. Окопы были оборудованы с немецкой тщательностью, вырыты в полный профиль. Землянки в три наката позволяли обогреться, обсушиться, а также мало-мальски наладить неприхотливый солдатский быт.

Иван сидел в окопе на своей позиции и чистил ручной пулемёт Дегтярёва, который был теперь его личным оружием вместо разбитого во время первого его боя ПТР. Он считал удачей, что командир роты, старший лейтенант Марченко, лично приказал ему взять ручной пулемёт убитого в бою пулемётного расчёта вместо покорёженного ПТР. Этот ручной пулемёт был значительно легче противотанкового ружья, с ним Иван почувствовал себя как будто бы более защищённым из-за возросшей своей подвижности, а также многократно увеличившейся возможности подавлять встречный огонь вражеской пехоты.

Закончив чистку оружия, Полуэктив провёл правым рукавом гимнастёрки по висевшей на его груди медали «За отвагу», совсем недавно врученной ему перед строем. Этим жестом он изобразил, что стирает пыль с медали, хотя на самом деле он просто наслаждался её видом. В то же время, стесняясь своей гордости, он оглянулся, не увидел ли кто из товарищей его трепетного отношения к награде, боясь услышать по этому поводу какое-нибудь злословие или подковыристую шутку. Но никто не обратил внимания на этот его жест, и он с облегчением вздохнул и, упершись в стенку окопа, стал расслабленно, почти бездумно, рассматривать голубое весеннее небо, радуясь теплу и невидимому, но ощущаемому даже здесь, на дне окопа, солнцу.

Его сосед и помощник Степан Решетняк что-то негромко напевал себе под нос, видимо, так же наслаждаясь хорошей погодой, прозрачным весенним воздухом, наполнявшимся запахами свежей травы, и видневшимся справа и сзади недалёким лесом.

В это время с совещания, проходившего в штабе батальона, возвратились командир роты и взводные. Сразу же стали звучать команды: «Привести себя в боевую готовность, проверить оружие, боеприпасы». Командиры отделений доводили до солдат приказ ротного: «Не болтаться, как дерьмо в проруби! Сидеть в окопах и из них без надобности не вылезать!» Постепенно к концу дня солдаты поняли, что предвидится какое-то большое событие, которое скорее всего уже началось, судя по усиливающейся на западе канонаде и слегка подрагивающей земле.

Но это всё было далеко от места расположения резервных подразделений и частей. Ночью можно было видеть, что слева, далеко за темнеющим лесом, словно вспышки молнии, то загорались, то угасали красноватые отсветы пламени. Глухие звуки дальней стрельбы то удалялись, то приближались, то на некоторое время обрывались совсем. На следующий день политрук роты, обходя окопы, сообщил, что наши передовые части ведут наступление на Харьков и что следует быть готовыми к передислокации резервов, к которым они относятся.

Но на пятый день после начала нашего, казалось бы, удачно начавшегося наступления случилось то, что и должно, видимо, было случиться. Сдержав наступающий порыв наших войск, немцы нанесли сокрушающие удары с обоих флангов Барвенковского плацдарма.

16

Час назад над окопами неожиданно появился двухфюзеляжный немецкий самолёт-разведчик, прозванный солдатами «рамой», а потом преспокойненько, как бы издеваясь над всеми, кто открыл по нему огонь из стрелкового оружия, скрылся за лесом.

Всем стало понятно, что добром этот визит не закончится. Иван Полуэктив, подчиняясь команде взводного, младшего лейтенанта Абрамцева, тоже дал две короткие очереди из своего пулемёта по «раме», но расстояние до самолёта было значительным, а значит, по разумению Ивана, стрельба была бесполезной и ненужной.

После этого установилась тревожная тишина. Эта тишина ожидания чего-то, пока непонятно чего, длилась около часа. А потом слева возник глухой гул, очень далекий и прерывистый. Потом к этому гулу стал примешиваться звук где-то летящих самолётов. День был солнечный, и вскоре над окопами появилась девятка немецких самолетов-штурмовиков – три звена по три самолета. Выставленный наверху траншей ближний наблюдатель срывающимся голосом завопил:

– Воздух! Воздух! Ложись! – и сам, не медля, бросился в окоп.

Через несколько мгновений самолеты с оглушительным ревом, пикируя один за другим, стали сбрасывать на окопы бомбы, которые своим приближающимся и нарастающим свистом-воем ещё и ещё увеличивали и так дикий вой сирен, установленных на каждом немецком самолёте. Иван почувствовал, как всё его существо сжалось до предела, готовое незамедлительно провалиться сквозь землю, подальше от этого земного ада, может быть, туда, в тот потусторонний, но ещё неведомый, а значит, ещё нереальный ад. Стенки окопа сотрясались от взрывов бомб, по распластанному телу барабанили падающие сверху комья земли, иногда они звонко шлёпались на каску. Возможно, что это были мелкие осколки, а может, просто твёрдые камешки. Самое главное, что они пока не причиняли боли, а лишь заставляли Ивана вздрагивать, вжимаясь и вжимаясь в дно окопа, в эту спасительную, такую близкую и родную землю. Самолеты удалились, но вдруг гул снова начал нарастать, и все повторилось сначала. Потом все стихло. Третьего захода не было. Отряхивая насыпавшуюся сверху землю, все разом зашумели и начали подниматься из окопа, кое-где слышались стоны и возгласы раненых. Очумевшие от грохота и воя бойцы постепенно приходили в себя, некоторые из них уже слышали слева. С юго-западной стороны какое-то зловещее урчание и наползающие непонятные шумы.

Старший лейтенант Макаренко, услышав этот пока невнятный шум, насторожился, никакого движения наших войск с левого фланга не планировалось. Он схватил бинокль и стал до боли в глазах всматриваться в холмистую, почти голую местность, кое-где покрытую мелким кустарником. Сначала над землёй показалась пыль, а потом из-за холмов показались немецкие танки. Это было как гром с ясного неба. Как оказались немцы в тылу наших наступающих войск? Почему командование не предупредило стоящие в резерве части и подразделения?

Для ротного Макаренко это было просто «уму непостижимо». В зоне видимости было около десятка немецких танков, выстроенных клином, или «свиньёй». То пропадая за буграми, то вновь появляясь, они двигались прямо на расположение батальона, и ближе всего они находились к расположению его роты.

– Рота, к бою! С левого фланга танки! – срывающимся голосом крикнул он.

Потом, оглянувшись на связиста, растерянно сидевшего с трубкой в руках, ротный злобно выпалил:

– Якименко, что застыл как холодец, передай в штаб батальона – у нас с левого фланга немецкие танки!

– Звиняйте, товарищ командир, связи немае, – пролепетал связист, предчувствуя бурю гнева, которая действительно немедленно обрушилась на него.

– Мать твою! Что ж ты сидишь, засранец! Марш искать порыв! – гаркнул ротный и, уже не обращая внимания на связиста, опять впился глазами в бинокль. Теперь он уже видел за танками бронетранспортёры, из которых выскакивала немецкая пехота, разворачиваясь в цепь.

В окопах, повинуясь командам ротного, передаваемых по цепи взводными и отделенными командирами, бойцы готовили гранаты, бутылки с зажигательной смесью, запасные диски к пулемётам и автоматам, обоймы к винтовкам. Впрочем, это всё уже давно было готово, но приходилось разворачивать своё оружие влево, перекладывать боеприпасы, суетясь успеть до очередной ожидаемой команды командиров, а самое главное – вовремя открыть огонь по уже видимым невооружённым глазом атакующим немцам.

– Огонь по команде, пехоту отсекать от танков!

Когда последовала эта команда, Иван Полуэктов уже рассматривал в прицел приближающиеся, хотя ещё смутно видимые фигурки фрицев. Дрожь нетерпения, перемешанная с частичками тревоги, сотрясала его до тех пор, пока не последовала команда «Огонь!» Он нажал на курок и начал поливать своим смертельным огнём эти фигурки, стараясь точнее целиться в эти живые движущиеся мишени. И когда пехота стала сначала ненадолго залегать, передвигаться перебежками, а потом и вовсе остановилась и залегла, Иван злорадно выкрикнул:

– Получили, фрицы поганые, сволочь фашистская!

А потом обратился к напарнику:

– Ну что, Степка, прищучили мы их.

Но Решетняк, стреляя из винтовки и не отрываясь от этого занятия, процедил сквозь зубы:

– Рано радуешься, Иван, танки-то идут!

Действительно, до переднего танка, находившегося в голове клина, оставалось метров 200–250, он на несколько мгновений замер, а потом изрыгнул из себя снаряд, который взорвался чуть дальше траншеи, потом снаряды начали рваться по всему обороняемому фронту, неся смерть, увечья и панику.

Несмотря на команду Макаренко – пропускать танки через себя, – часть бойцов, не выдержав, не слушая окрики командиров, стала бросать свои позиции, убегая по ходам сообщения, а некоторые, обезумев, выскакивали из окопов и попадали под танковый пулемётный огонь, который нещадно косил и косил этих безумцев. Передний танк, уже дошедший до линии окопов, сделал разворот на месте, смешивая с землёй, видимо, вычисленную каким-то образом позицию расчёта ПТР, потом двинулся вдоль окопа в сторону пулемётчиков, находившихся левее от него на расстоянии нескольких десятках метров.

– Стёпка, прыгаем на дно, – сняв с бруствера пулемёт, громко крикнул Полуэктив своему напарнику, который и без этого уже рванулся вниз, крепко держа приготовленную связку гранат. Напряжённо вслушиваясь в лязг гусениц и урчание бронированного чудовища, пулемётчики вдруг услышали взрыв, а потом шум, издаваемый танком, прекратился. Как по команде поднявшись и выглянув из окопа, они увидели, что танк горит, видимо, кто-то из бронебойщиков, оставшийся в живых, бросил вслед уходящему танку гранату и попал в моторный отсек. Пламя и чёрный дым всё сильнее начали окутывать машину, и вскоре немецкие танкисты начали выскакивать из неё. Иван прямо с рук, почти в упор, начал стрелять по прыгающим, мечущимся чёрным мундирам, и через несколько секунд с немецким экипажем было покончено.

Всё это длилось считанные минуты, но позволило цепям немецкой пехоты подняться и продолжить затухшую было атаку.

Дальнейшее было для Полуэктива, как в угаре или страшном сне. Свистели пули, рвались снаряды и гранаты, он исступлённо стрелял, чувствуя распирающий голову надоедливый звон. Это безумное отстранение от себя, от своих мыслей длилось до тех пор, пока он не получил от Решетника очередной снаряженный пулемётный диск. Посмотрев в сторону напарника, Иван увидел, что тот, уткнувшись лицом в землю, медленно сползает вниз.

– Стёпка, что? – переворачивая товарища на спину, испуганно спросил он, но тут же увидел на его лбу страшное отверстие. Решетник был мёртв. По инерции приложив пальцы, как учили, к сонной артерии и окончательно убедившись в смерти Степана, Иван заставил взять себя в руки. Он пошарил глазами вокруг себя и обнаружил, что оба запасных диска пусты, и патронов к ним тоже не было видно. Полуэктив вытащил из ниши ту самую, не использованную на танк связку гранат, разрезал штыком винтовки верёвку, которой были связаны гранаты, взял одну из трёх и выглянул из окопа.

Немцы, бегущие на него, были уже сосем близко, но всё-таки ещё надо было немного подождать, чтобы можно было точно до них добросить. Иван успел увидеть, что справа от него фрицы заскакивают в окопы, а слева кто-то из наших ещё стреляет, сдерживая натиск немцев. Потом он начал бросать одну гранату задругой, после чего с сомнением посмотрел на бесполезный в данный момент пулемёт, всё-таки закинул его за спину, подобрал винтовку Решетника, несколько патронов к ней и, пригибаясь, побежал влево по траншее. Пулемёт больно долбил его по спине, а потом на одном из поворотов зацепился за торчащую доску и сорвался с плеча. Иван в яростном бессилии остановился, бросил пулемёт вниз и со всего размаха начал долбить по нему прикладом винтовки. Даже до конца не поняв, смог ли он вывести из строя пулемёт или нет, он побежал дальше с одной винтовкой. Полуэктив хотел добраться туда, где слышал выстрелы наших, но, выглянув в очередной раз из траншеи, увидел в метрах ста от себя бегущих от окопов бойцов и среди них двух офицеров. Направление их движения было понятным, они бежали в сторону леса. Повинуясь стадному инстинкту, Иван вылез из окопа и побежал следом за своими. Пули свистели ему вслед, заставляя то пригибаться, то падать, то бежать зигзагами, он надрывно дышал, задыхался, но бежал и продолжал бежать ещё какое-то время в спасительном лесу, до тех пор, пока не стало слышно этого смертельного пенья пуль, и увидел, чуть правее от себя, остановившихся людей в нашей форме. Немного отдышавшись, он направился в их сторону. Как оказалось, это были ротный Макаренко и рядовой Хренов, запомнившийся Ивану именно из-за его легко запоминающейся фамилии. У Макаренко была перебинтована кисть правой руки, а в левой он держал пистолет ТТ. Командир роты стоял, привалившись всем телом к стволу сосны, и напряжённо смотрел в сторону, где остались брошенные окопы. Но их никто не преследовал.

Подойдя к Макаренко, Иван хотел обратиться, как положено к командиру роты, но тот, предупреждая это обращение спросил:

– А где, «едрён матрён», твой пулемёт, рядовой Полуэктив?

Иван, конечно, ждал и немного боялся этого вопроса. Он понимал, что, лишившись пулемёта, нарушил одну из важных воинских обязанностей, но ситуация, в которую он попал всё-таки, по его мнению, смягчала эту вину.

Полуэктив коротко рассказал ротному, почему в его руках винтовка, а не пулемёт.

– Если не врёшь, то ладно, хрен с ним. Хорошо хоть не с пустыми руками удрал, а то некоторые, – при этом Макаренко кивнул в сторону стоящих в нескольких шагах от них двух бойцов, один из которых был без оружия, – так драпали, что обо всём на свете забыли, кроме своей задницы.

Слева и справа к ним стали подходить ещё бойцы, среди них был и политрук роты Воронов, статный широкоплечий шатен. У политрука в руках был наган, а за поясом торчала ручная граната, а на груди висела медаль «За боевые заслуги», которую он получил ещё на Халхин-Голе. Иван всё это отметил ещё и потому, что свою медаль он успел ещё до начала боя обернуть в тряпочку и положить в карман гимнастёрки, боясь, чтобы она случайно не потерялась.

Всех, вместе с ротным и политруком, собралось девять человек. Это всё, что, скорее всего, осталось от их роты. Немного посовещавшись, Макаренко и Воронов подошли к солдатам.

– В шеренгу становись! – скомандовал ротный, пытаясь привести в чувство большей частью растерянных солдат.

– Так вот, бойцы, учитывая сложившуюся обстановку, будем пробиваться к своим. Двигаемся на восток, в сторону реки Северский Донец.

И маленький отряд ускоренным шагом направился на восток, в тревожную и непредсказуемую неизвестность.

17

Через два часа отряд, не встретив на своём пути ни своих, ни чужих, вышел на окраину леса. Дальше рос мелкий кустарник, как оказалось, скрывавший в своих зарослях узкую мелкую речушку. Вдали виднелись холмистая, безлюдная местность и небольшой участок просёлочной дороги, уходящей за дальний холм. Не переходя речки, Макаренко решил сделать привал. Здесь можно было немного передохнуть, не обнаруживая своё присутствие. Некоторые солдаты сохранили свои вещмешки, в которых в сумме нашлось с полтора десятка сухарей, которые были по-братски разделены. Почти у всех сохранились фляжки, которые быстро были наполнены хоть и тёплой, но прозрачной водой из речушки. Размачивая твердые, как дерево, сухари, кто-то из бойцов быстро расправился с этой малюсенькой порцией еды, а кто-то, засунув сухарь в рот, рассасывал его во рту, пытаясь продлить присутствие вкуса этой незатейливой пищи. Но зато всем удалось утолить мучившую их жажду и водой создать иллюзию наполнения желудка. Настроение в отряде заметно улучшилось. Иван, привалившись спиной к дереву и быстро скинув сапоги с портянками, получал удовольствие от накатившей на его тело и особенно на ступни ног живительной прохлады, которая быстро восстанавливала силы. Впрочем, это блаженство испытывали и все бойцы. Только Макаренко и Воронов после короткого перекуса отошли немного в сторону и что-то активно обсуждали между собой, неотрывно глядя в сторону открытого пространства. Видимо, приняв какое-то решение, они вернулись к отдыхающим бойцам, и Макаренко сказал:

– Отдыхаем ещё с полчаса. Потом, Хренов и Полуэктив, пойдёте разведать местность.

– Так часов же нет, товарищ старший лейтенант, – промолвил Иван.

– По моей команде пойдёте! – недовольно ответил ротный, уже присаживаясь для столь скоротечного отдыха.

18

Когда примерно через часа полтора Хренов и Полуэктив вернулись с задания, уже наступил вечер, принесший весеннюю майскую прохладу.

Хренов по праву старшего по возрасту стал докладывать Макаренко, что просёлочная дорога идёт к небольшой деревеньке, расположенной километрах в двух отсюда, обойдя несколько домов, они узнали, что немцев в деревне нет и не было. Иван добавил, что сразу за деревней начинается сосновый бор и что один из местных мужиков сказал, что до Донца ещё километров 10–12.

– Бойцы, быстро выдвигаемся, – спокойно сказал ротный. Но и без этого все уже стояли возле него, взбодрённые и отдыхом, и хорошими новостями, а также появившейся надеждой на какой-никакой ужин.

Отряд спешно двинулся в сторону деревеньки Заборье. Конечно, эта поспешность была обоснована попыткой как можно скорее дойти до своих, а также выйти из тревожной неопределённости своего настоящего положения, когда ничего не понятно – где фронт, где немцы. Макаренко и Воронов намеренно, чтобы не посеять панику, не обсуждали с бойцами эти навязчивые вопросы. Офицеры переглянулись между собой, когда услышали, что немцев в деревне не было и нет; их предположение о том, что они попали в окружение, кажется, не оправдывалось.

Маленький отряд, быстро дойдя до околицы деревни, уже начал поворачивать на её единственную улочку, когда все сначала услышали, а потом слева увидели замелькавшие поверх деревенских плетней грузовые машины, а прямо на них с противоположного конца улицы уже выезжали немецкие мотоциклы.

Назад, на открытую местность отступать было нельзя, оставался единственный путь – направо, через огороды к недалёкому лесу.

Макаренко только успел крикнуть:

– Направо, к лесу!

А немецкий пулемёт, установленный на первом мотоцикле, уже начал поливать их смертоносным дождём.

На счастье Ивана, рядом с ним в плетне оказалась спасительная дыра, в которую он нырнул, успев перед этим пальнуть из своей винтовки в сторону мотоциклов, но потом свист пуль заставил его упасть в высокую сухую траву заросшего огорода. Он слышал, как там, ещё за плетнём, кто-то вскрикнул и упал, сражённый пулей, а потом, несмотря на свист пуль, на треск расцепляемого пулями плетня, на летящие от него щепки, срезаемые стебли травы, бросился к видневшемуся углу сарая. Заскочив за сарай, Иван развернулся и успел сделать ещё два выстрела из-за угла сарая по мелькавшим каскам немцев, а затем, не увидев никого из своих, бросился в сторону леса. Сарай и другие постройки удачно прикрывали его, и он, благополучно добежав до леса, нырнул в первую попавшуюся ложбинку, заросшую кустами и багульником. От быстрого бега сердце колотилось, бешено отдаваясь в груди. Он, захлёбываясь и положив голову на руку, глотал воздух и хватал, хватал и хватал ртом живительный воздух. Когда Иван пришёл в себя, то услышал справа от себя стрельбу и осторожно выглянул из своего укрытия. По полю, в метрах пятидесяти от него, бежал, припадая на одну ногу, политрук Воронов, а наперерез ему мчался мотоцикл с двумя немецкими автоматчиками, а чуть дальше и сзади – ещё один мотоцикл с ручным пулемётом на коляске. Немецкий пулемётчик дал короткую очередь, и Воронов упал, потом поднялся и уже беспомощно стоял, и смотрел на подъезжающих немцев. Иван подтянул к себе винтовку, намереваясь хоть как-то помочь политруку, но обнаружил, что у него остался всего один патрон. Было понятно, что этот патрон ничего уже не мог решить.

Немцы, догнавшие Воронова, решили, видимо, поиздеваться над политруком. Один из них, подойдя к нему, потянулся рукой к медали, висевшей на груди политрука, но Воронов резко отстранил её, процедив сквозь губы:

– Не трожь, гад, не твоё!

Свирепое лицо политрука выражало такую лютую ненависть к этому фашисту, что тот на секунду опешил, но потом рявкнул: «Шайсе!» – и в упор выстрелил из шмайсера. Потом злобно сорвал с гимнастёрки убитого политрука медаль, повертел её в руке, затем приложил к своему заду. Услышав смех своих товарищей, он, довольный удавшейся шуткой, подошёл к ближайшему дереву, не без труда прикрепил к стволу медаль и остервенело стрелял до тех пор, пока не попал в металлический кружок медали.

Галдя и смеясь, немцы развернули свои мотоциклы и уехали в сторону деревни.

19

Подождав некоторое время, пока удалится шум мотоциклов, Полуэктив добрался сначала до дерева, возле которого лежала искорёженная пулей медаль «За боевые заслуги», а затем, чтобы быть незамеченным, подполз к телу политрука. Воронов лежал с открытыми неподвижными глазами, смотрящими небо, грудь его была изрешечена пулями. Иван прикрыл ладонью веки политрука и пополз к лесу, потом встал и пошёл в восточном направлении.

Так он остался один. Смутные мысли терзали его душу. Он сожалел о том, что не выстрелил, но в то же время оправдывал себя тем, что это бы не помогло политруку, и, скорее всего, он сейчас так же валялся бы мёртвым. Иван раз за разом прокручивал в своём мозгу ту ситуацию, в которой оказался:

– Эх, если бы не один патрон. Да, если бы не один патрон…

Он повторял это до тех пор, пока на его пути не оказалось большое дерево с дуплом. Он остановился, размышляя, правильно ли будет, если он спрячет свою медаль «За отвагу» в этом дупле. Решившись, он поставил винтовку возле дерева и не без труда добрался до дупла, вытащил из кармана гимнастёрки завёрнутую в тряпицу медаль, положил её на дно неглубокого отверстия, тяжело вздохнул, мысленно обругав себя за это. Потом снял с шеи и присоединил к медали пластиковый пенал со своими данными и прикрыл всё небольшими палочками от сломанной ветки. Красноармейскую книжку, которая была при нём, он всё-таки решил оставить у себя.

Спустившись на землю, Иван почувствовал наваливающуюся усталость во всём теле. Все злоключения, случившиеся в течение дня, заставляли его остановиться. Он попил из фляжки тёплой и невкусной воды.

Вечерело. Пройдя ещё минут пятнадцать, он присел возле дерева и, окончательно сморенный усталостью, заснул.

Проснулся Иван от холода, пронизывающего его через солдатскую гимнастёрку.

Было раннее майское утро. Сквозь ветви деревьев едва начал пробиваться свет.

Дрожа всем телом от холода и сырости, он с трудом трясущимися руками расстегнул ширинку, почувствовав облегчение, как в детстве, после долгого и глубокого сна.

Ориентируясь на брезживший свет, он, чтобы согреться, сначала побежал, потом быстрым шагом пошёл навстречу занимавшемуся рассвету.

Когда почти уже рассвело, Иван увидел просеку, по которой шла накатанная лесная дорога. Он пересёк дорогу и, пройдя ещё немного, за деревьями увидел стоящую тентованную грузовую машину. Полуэктив быстро пригнулся, спрятавшись за ближнюю сосну. Он всматривался сквозь деревья, намереваясь взять немного в сторону от машины. Было непонятно, что это за машина, наша или немецкая, есть в ней кто-нибудь или нет.

Но вдруг за спиной раздался окрик:

– Хенде хох!

От неожиданности Иван вздрогнул, резко обернулся и увидел в трёх шагах от себя немца с направленным в его сторону стволом шмайсера. Угрожающая поза немца говорила, что тот саданёт из автомата не церемонясь.

Делать было нечего. Полуэктив поднял руки, оставив на земле винтовку.

– Ап, ап! – сказал немец, водя стволом в правую сторону.

Иван отошёл от винтовки. Подойдя к нему, фриц ткнул его стволом автомата в грудь, показывая, чтобы тот двигался в сторону видневшейся машины.