Святослав Атаманов
Лихие люди

Не шуми, мати зеленая дубровушка,

Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати.

Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос идти

Перед грозного судью, самого царя.

Еще станет государь-царь меня спрашивать:

Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,

Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,

Еще много ли с тобой было товарищей?

Я скажу тебе, надежа православный царь,

Всее правду скажу тебе, всю истину,

Что товарищей у меня было четверо:

Еще первый мой товарищ темная ночь,

А второй мой товарищ булатный нож,

А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,

А четвертый мой товарищ, то тугой лук,

Что рассыльщики мои, то калены стрелы.

Что возговорит надежа православный царь:

Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,

Что умел ты воровать, умел ответ держать!

Я за то тебя, детинушка, пожалую

Середи поля хоромами высокими,

Что двумя ли столбами с перекладиной.

Русская народная песня

I

Я расскажу вам историю, случившуюся в стародавние времена и совсем не сохранившуюся в памяти людей. Я расскажу вам историю, забытую всеми – от князя и боярина, до простого крестьянина. Я расскажу вам историю, о которой не писали в летописях, не слагали былины, не баяли сказители и не пели гусляры.

Однажды, давным-давно, тёмной августовской ночью, по лесу недалеко от Новгорода ехала телега. Телега выглядела довольно-таки сильно нагруженной, хотя и запряжена была в неё всего одна лошадь. На телеге сидели двое и переговаривались:

– Холодно что-то. – сказал один, поёжившись.

– И то. – поддержал его второй. – Зябко. Будто и не лето сейчас вовсе на дворе.

– Так ведь лето-то почти и закончилось.

– А всё одно, лето.

– На Успенский – постился? – спросил первый.

– Я – то? Постился. А ты?

– Я – нет.

– Так ведь грех же.

– Бог простит.

Какое-то время ехали молча. Затем один из попутчиков снова завязал разговор:

– Когда до Новгорода-то уже доберёмся? Будет ли конец этому лесу, провалиться ему пропадом?!

– А тебе-то что за беда? Не ты телегу везёшь, лошадь. Сиди себе да погоняй.

– Да я не о том. Лес-то ведь этот – не простой. Дурной это лес.

– Как это так – дурной? – не понял его второй.

– Да так и дурной. Говорят, люди тут пропадают. Не слышал разве?

В ответ его собеседник громко расхохотался:

– Не уж-то веришь ты, в эти бабьи сказки?

– Сказки не сказки, а говорили вон – один богатый крестьянин тут недавно пропал. Вёз с сыном в Новгород на базар муку да мясо продавать – и поминай, как звали. Никого не нашли – ни крестьянина, ни сына, ни лошади ни телеги. – говоривший, с беспокойством поглядел на тащившую телегу лошадь, будто ставил ей что-то в вину.

– Да будет тебе. – сказал второй. – Всяко в жизни бывает. Ну, мало ли – может медведь их задрал.

– Медведь? А телегу он тоже съел что ли?

– Телега-то…что телега? Положим, проезжал кто, увидел, что телега на дороге стоит – вот и позарился на чужое добро, да себе забрал.

Объяснение про медведя было, что называется «шито белыми нитками», и не слишком удовлетворило его собеседника. Он насупился и молча стал смотреть на дорогу.

Второй, решив немного развеселить попутчика, весело сказал:

– Да будет тебе! Ну что этот лес-то тебе дался? Лес как лес. Да и ночь лунная – видно-то как хорошо! Ты лучше о другом думай – Новгород-то ведь уже недалече. Скоро мы уже в Новгороде будем. Товар продадим и как загуляяяяем!!! – и он похлопал рукой по туго набитым мешкам, лежащим на телеге.

Первый по-прежнему молчал, но казалось, немного повеселел. Деревья стояли тёмной стеной по обеим сторонам дороги, где-то недалеко заухал филин.

Попутчики подъехали к тому месту, где лесная дорога делала крутой поворот. Когда телега преодолела поворот – попутчиков так и сковал ледяной, первобытный ужас перед неведомым. Преградив им путь, прямо на дороге стоял великан.

Детина был ростом выше косой сажени, голова его была маленькая, руки непропорционально длинные, а каждый кулак был больше головы обычного человека. Одет он был в красную косоворотку, а в руках он держал бревно, которое было ничем иным, как стволом дерева средних размеров.

Детина глуповато ухмыльнулся, поднял бревно, размахнулся, и со всей силы ударил лошадь промеж ушей. Послышался хруст проломленного черепа и хрип умирающего животного. Лошадь упала на дорогу и стала биться в предсмертной агонии.

В тот же самый момент из леса одна за другой вылетели две стрелы. Стрелок бил без промаха, и уже через несколько мгновений оба попутчика были мертвы.

Из лесу появился человек среднего роста, лет тридцати пяти. У человека была густая рыжая борода, хмурое сосредоточенное лицо, одет он был в кафтан, на голове была надета мурмолка, в руках он держал лук, за плечами у него был колчан со стрелами, а за пояс был заткнут топор.

– Эй, Ванька, едрить твою в корень! – крикнул рыжебородый великану, который всё ещё стоял возле умирающей лошади. – Ты зачем лошадь убил?! Я тебе что сказал – чуть-чуть чтобы вдарил, только оглушить!

Детина, которого назвали Ванькой, снова ухмыльнулся, посмотрел на рыжебородого и сказал:

– Авось ничаво, атаман! На мясо сойдёт.

– «Ничаво»! Всё ему «ничаво»! – передразнил Ваньку рыжебородый. – Вот теперь на своём горбу и будешь мешки таскать!

– Авось ничаво, дотащу. – снова осклабился Ванька.

Лошадь всё ещё была жива. Ванька подошёл к ней, одной рукой приподнял её за гриву, другой рукой взял за морду, крутанул – и одним движением свернул лошади шею. Сделал он это с такой лёгкостью, будто перед ним не лошадь была, а цыплёнок.

Лошадь упала замертво, и Ванька стал вытаскивать её из хомута. Тем временем рыжебородый, которого Ванька назвал «атаман», подошёл к телеге, и стал осматривать её содержимое. На телеге были навалены мешки, в которых, очевидно, лежало зерно, мука, крупа или соль. Рыжебородый повернулся к лесу и крикнул:

– Егор, Селиван, Сысой! Ну вы где там?! Чего застряли? Идите разгружать!

Тут же на его крик из лесу вышли два человека.

Внешность первого из них – ничего замечательного собой не представляла, так как был это ещё совсем молодой парень, страшно худой и одетый в бедную крестьянскую одежду. Его безбородое лицо выглядело болезненным и измождённым. В руках, так же как и рыжебородый, он держал лук. Но судя по всему, ни одной стрелы из лука он сегодня не выпустил, и обе были пущены рыжебородым. За плечами у него – так же висел колчан.

Второй наоборот – был человек уже преклонного возраста, с лысой головой и жидкой серой бородой. Глядя на его лицо было видно, что человек он – нрава весёлого и беззаботного, но при этом, – не без хитрецы и смекалки. Глаза его, казалось, всё время смеялись, рот тоже был скривлён в некое подобие усмешки. В руках он держал меч.

– Сысой, лезь на телегу! – тут же скомандовал рыжебородый – А мы с тобой, Селиван, принимать будем.

Парнишка тут же полез на телегу. Очевидно, Сысоем звали именно его. А пожилой, которого назвали Селиваном – подошёл к телеге ближе.

– Эй, Ванька, а ты чего всё там возишься? Иди сюда давай быстрей! – крикнул рыжебородый, всё ещё возившемуся с лошадью детине.

Ванька отвлёкся от своего нехитрого занятия, встал и пошёл к телеге.

Сысой стал подавать мешки, остальные принимали. Мешки складывали прямо около телеги. Работа кипела, но мешков всё ещё оставалось много.

Вдруг рыжебородый словно опомнился от чего-то, и посмотрел на Сысоя с Селиваном:

– Так, я чего-то не понял – а где Егор? Почему вы только вдвоём вышли? Где он?

– Не знаю. – сказал Сысой, словно в чём-то оправдываясь.

– Как это не знаешь? Он же с вами был?

Тут в разговор вступил Селиван:

– Да не было с нами Егора. Поначалу рядом стоял, а как ты позвал – смотрим, ан его и нет.

– А где же он?

– Кто его знает… В лес наверно опять ушёл. – словно размышлял вслух. Селиван.

– В какой ещё лес?! Кто ему в лес разрешал уходить?! – закричал рыжебородый.

– Да разве ж за ним уследишь… – снова задумчиво протянул Селиван.

Рыжебородый повернулся к лесу, и стал кричать в ночную тьму:

– Егор! Эй, Егор! Егор!

Прошло около минуты, и вдруг из лесу вышел ещё один человек.

***

Человек, вышедший из леса, был воистину страшен. Увидевши такого человека впервые, особенно где-нибудь в ночном лесу – практически любой пришёл бы в суеверный ужас и бросился бежать без оглядки.

Возраста человек был неясного. Роста был среднего, примерно одного с рыжебородым. Но на этом их сходства заканчивались. Ну, если конечно, не считать за сходство наличие бороды.

Борода у вышедшего из леса – была чёрная как смоль, и зарос он ею буквально «по самые уши». При взгляде на него казалось – будто не лицо у него, а одна сплошная борода.

Одет человек был так же в чёрную одежду. Впрочем, нет – сказать чёрная она была, белая или какая-либо другая – было невозможно, ибо она была просто грязная. Было видно, что одежду свою человек давно не снимал и не стирал. К одежде его во множестве своём – прилипли палки, листья, мох. Руки так же были чёрными от грязи, в волосах был колтун. Словом, всем своим видом он был похож больше на лешего, чем на человека.

Но самое страшное, что было в этом человеке – его глаза. Его застывший, стеклянный взгляд – смотрел одновременно на всё и ни на что, словно сквозь пространство и время. С первого взгляда на него можно было понять – что это были глаза сумасшедшего, глубоко больного человека.

В руках вышедший из леса держал шестопёр. Но держал он его так, будто шестопёр ему вовсе и не был нужен, будто просто кто-то попросил его немного подержать чужую вещь.

Человек находился в полузабытьи, и думал о чём-то своём (если вообще о чём-нибудь думал). Но тут послышался голос рыжебородого:

– Егор! Егор!

Человек на секунду вышел из забытья и посмотрел на рыжебородого:

– А?

– Ты где был-то?

– Так…

Рыжебородый понял, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, и просто махнул рукой, указывая на телегу:

– Иди, помогай.

Егор снова посмотрел на него, постоял ещё немного, потом подошёл к телеге. Рыжебородый вслед за Сысоем взобрался на телегу и стал подавать мешки, а Ванька, Селиван и Егор их принимали. Когда мешки скинули, под мешками обнаружилось три бочки.

– Чаво там, интересно? – сказал Ванька.

–Солонина наверно, или пиво. Ладно, потом проверим, сейчас недосуг. Скатывайте бочки вниз. – сказал рыжебородый, спрыгнул с телеги и направился к лежащим на земле убитым.

Он тщательно осмотрел трупы. На поясах у обоих были кошели. Но, к сожалению – в каждом из них обнаружилось только несколько жалких монет. Оно и понятно – откуда деньгам взяться, если товар свой ещё не продали. Вот обратно – с деньгами бы поехали.

Определить, кто были оба убитых при жизни – было не сложно. Сразу было видно, что они не бедствовали. Впрочем, на купцов были не похожи, да и не поехали бы купцы одни ночью через лес. Значит – богатые, зажиточные крестьяне. Это можно было понять даже по их обуви – на ногах у каждого вместо лаптей была пара новых сафьяновых сапог.

Тем временем, к убитым подошли и остальные:

– Ух ты, какие чёботы у них знатные! – тут же сказал Ванька, и принялся стаскивать сапоги с одного из убитых.

– Тебе, Ванька, такой сапог разве что на мизинец налезет. – усмехаясь сказал Селиван, глядя на огромные ванькины ножищи.

– Ну и что, всё равно. – сказал Ванька, продолжая своё дело.

Сапоги с трупов стащили, одежду сняли, однако оставили портки, нижние рубахи и нательные кресты – все их, атаман никогда снимать с убитых не велел. Трупы оттащили в придорожные кусты.

– Ну что, пошли! – сказал рыжебородый, и вскинул себе на спину один из мешков. Селиван, Егор и Сысой тоже взяли по мешку, и пошли следом, а Ванька сразу взял целых четыре – по два в каждую руку.

Идти надо было в гору, а потому тащить большие мешки всем было тяжело. Особенно тяжко было худому и слабосильному Сысою – ему мешок казался прямо-таки неподъёмным. Но он тащил, зная, что никто за него этого не сделает. Даже пожилому Селивану – и то, казалось, было полегче. Зато Ванька тащил свои четыре мешка и в ус не дул. Путь им освещала луна, словно помогая разбойникам. Сысой мысленно проклинал луну, так как в те дни, когда луны не было, и было темно – Сысою, как самому слабосильному давали факел, чтобы он шёл впереди всех и освещал дорогу. Но теперь дорогу освещала луна, а потому – таскать мешки ему пришлось вместе со всеми.

Поднявшись кое-как на холм – пошли вниз, идти стало полегче. Спустившись – прошли ещё немного и остановились у, казалось, ничем не примечательного места.

Здесь, так же как и везде, кругом росли деревья и кусты, и было совершенно непонятно, почему все остановились именно здесь.

Однако как только все подошли, Ванька бросил свои четыре мешка, и сразу же стал что-то расчищать на земле, откидывая траву и палки. Потом вдруг взялся за какое-то металлическое кольцо, потянул его – и открыл крышку. Это был погреб.

– Ванька, вниз прыгай, принимать будешь! – скомандовал рыжебородый

Ванька тут же спрыгнул вниз, а остальные стали подавать ему мешки. Когда все мешки исчезли в погребе – Ванька вылез, крышку закрыли, но закидывать палками и землёй уже не стали. И пошли назад – сначала вверх, потом вниз, к дороге, где всё так же стояла телега и лежали два мёртвых человека и мёртвая лошадь.

Опять каждый взял свою ношу – и пошли к погребу. Потом – назад. С помощью Ваньки все мешки перетаскали быстро – в три захода. В четвёртый раз покатили к погребу бочки.

Когда всю добычу перетащили – снова пошли к телеге.

– Ванька! – распорядился рыжебородый – Телегу по дороге протащишь ещё версту. Потом свернёшь направо, дотащишь до болота и в трясине её утопишь.

Ванька почесал голову и сказал:

– А может в лесу её заховать, да потом порубать на дрова? Чего добру-то пропадать? Да и колеса вон, четыре, каких хороших!

– Зачем тебе, Ванька, колёса? – спросил посмеиваясь Селиван.

– Зачем? – растерялся Ванька – Ну как зачем…Сгодятся для чего-нибудь.

– А коли найдут телегу? – спросил рыжебородый и с подозрением посмотрел на Ваньку

– Ничего, я так заховаю, что не найдут. – весело ответил Ванька – И завтра же и порубаю.

Рыжебородый ещё немного подумал, посмотрел на Ваньку и махнул рукой:

– Делай, как знаешь!

Ванька потащил телегу по дороге, как ещё недавно тащила её убитая им же лошадь.

Рыжебородый тем временем посмотрел на Селивана, Сысоя и Егора, кивнул в сторону убитых и сказал:

– Ну что, пошли хоронить.

***

Рыжебородый и Селиван взяли за руки и за ноги один труп, а Егор и Сысой – другой. Все шестеро (четверо живых и двое мёртвых) свернули направо от дороги и углубились в чащу.

Тащить покойников ночью по бурелому было непросто. Кто-то постоянно спотыкался и чертыхался. Шли долго, около часа, и наконец, вышли на большую поляну. Поляна эта была так глубоко скрыта в чаще, что о ней никто не знал и знать не мог, даже крестьяне из близлежащих деревень. Поляну эту разбойники нашли случайно, и решили на ней хоронить убитых.

Не все понимали, почему именно атаман настаивал на том, чтобы убитых хоронить, и не давал снимать с них рубахи и нательные кресты. Ванька, к примеру, считал – что гораздо удобнее было бы снять с трупов всю одежду и бросить их в лесу – волки тут же съедят. Но рыжебородый упорно раз за разом настаивал на своём. Селиван предположил, что делал он это для спасения своей грешной души, чтобы хоть что-то по-христиански было. Лучшего объяснения всё равно никто придумать не смог, а сам рыжебородый никакого объяснения не давал. На том и успокоились.

Трупы положили на поляну. Сысой ушёл куда-то, и принёс припрятанные возле поляны два деревянных заступа. Рыжебородый взял один, Селиван – второй, и стали рыть могилу. Когда устали – отдали заступы Егору и Сысою и рыть стали они. Когда могила была вырыта, в неё скинули трупы, засыпали их землёй, накидали сверху травы и мха, и пошли назад. Надгробных речей никто не говорил, заупокойную – не прочитал, да и креста на могиле не поставили. Не поставили его, естественно – потому, чтобы наткнувшийся вдруг на поляну крестьянин-грибник, не понял что перед ним могила.

Когда четверо вновь дошли до дороги – они уже еле держались на ногах. Однако все понимали, что предстоял ещё один, самый трудный переход.

Возле дороги они встретили Ваньку, который был всё так же бодр и свеж. Казалось, что ему всё нипочём.

– Спрятал телегу? – спросил у Ваньки рыжебородый.

– Спрятал, атаман. – оскалил зубы в улыбке Ванька.

– Добро. Ну пошли к погребу.

Все свернули налево от дороги и стали вновь подниматься на холм. Через несколько минут они уже были у погреба. На сей раз вместе с Ванькой, в погреб спрыгнул и рыжебородый. Ванька зажёг факел, а рыжебородый начал осматривать добычу. По-хорошему, делать это надо было утром, после отдыха, но на утро нужна была еда, а её не было. Кроме того – утром их мог кто-нибудь увидеть. Поэтому почти всё и всегда – разбойники делали во мраке ночи.

Рыжебородый достал из-за пояса топор и откупорил бочку. Как он и ожидал – в бочке оказалась солонина. Рыжебородый вскрыл один из мешков – там оказалась пшеница. Он снял с пояса мешок поменьше, и отсыпал туда зерна.

– Ну, вот и хорошо. – сказал он – Хлеб у нас считай что есть, Маруся муку сделает, да испечёт. Теперь солонины надо взять.

– Зачем нам солонина, атаман? – искренне удивился Ванька

– Как зачем? А что, у нас мясо по-твоему есть?

– Конечно, есть!

– Где?

– А лошадь?

Рыжебородый задумался. Про убитую Ванькой лошадь он совсем забыл.

Есть конину вместо свинины он сейчас не очень-то и хотел, но было не до гастрономических изысков. Мясо в бочках могло лежать долго, а свежее мясо лошади надо было съесть сейчас.

– Тьфу, чтоб ты пропал со своей лошадью! – выругался рыжебородый

– Чаво это? – опять искренне удивился Ванька

– «Ничаво» – передразнил его рыжебородый – Полезли наверх.

Когда они вылезли наверх, рыжебородый сказал:

– Ну давай, тащи свою лошадь, только побыстрее.

Ванька бегом перебежал через холм, и через несколько минут показался опять. В одной руке он держал своё огромное бревно, а другой рукой взял лошадь за ногу, и тащил её волоком по земле.

– Стой, дурак, ты что делаешь?! – заорал рыжебородый.

– А чаво? – Ванька, казалось, постоянно чему-то удивлялся.

– «Ничаво»! – снова передразнил его рыжебородый, – Хочешь, чтобы нас по следу нашли?

– По какому следу? – не понял Ванька.

– Да от лошади твоей!

Утро потихоньку вступало в свои права. Летняя ночь была короткой, и потому даже в столь ранний час было видно достаточно хорошо. Поэтому когда Ванька оглянулся – то увидел, что вслед за ним от дороги тянется кровавый след.

– И впрямь… – вырвался у Ваньки возглас удивления.

– Дурак! – снова выругался рыжебородый. – Ты чего её волоком тащишь? На спину закинь да тащи!

Ванька послушно повиновался – перекинул лошадь через голову – и взялся обеими руками за копыта.

Он было уже двинулся в путь, но вдруг остановился:

– Ой, а дубина как же? – спросил Ванька, указывая на своё бревно.

– Сам ты дубина! – снова выругался рыжебородый. – В погреб скинем её, утром заберёшь! Тащи давай лошадь домой, да скажи Марусе, чтобы сразу мясо жарить начинала, мы жрать хотим! Если скажет помочь в чём – поможешь ей. Да вот ещё возьми. – и рыжебородый протянул Ваньке мешок с мукой.

Ванька взял мешок, но всё ещё стоял и смотрел на остальных:

– А вы когда же придёте?

– Когда надо, тогда и придём! Иди давай, не рассуждай!

И Ванька с лошадью на плечах двинулся в лес.

Бревно, которым Ванька размахивал словно тростинкой, рыжебородый и Егор кое-как подняли вдвоём, и скинули в погреб. Затем крышку закрыли и тщательно засыпали землёй, укрыли травой и мхом. После этого все двинулись к дороге – осмотреть при восходящем солнце место нападения.

Как рыжебородый и ожидал, на дороге осталось много крови, а от лошади, которую Ванька тащил волоком – за холм вёл кровавый след.

Кровь стали тщательно засыпать – чтобы не осталось ни малейшего напоминания о том, что произошло тут ночью. Потом двинулись по следам Ваньки на холм, так же тщательно стараясь скрыть кровавый след. И так шли до того места, где Ванька взвалил лошадь на себя.

– Хоть и на спине он её тащит, а кровь-то поди всё равно капать будет. – заметил Селиван.

– Верно говоришь, Селиван! – сказал рыжебородый. – Пойдём по Ванькиному следу, да глядите внимательнее под ноги. Если кровь увидите – мне сразу говорите.

Когда всё было закончено, рыжебородый ещё раз вышел на дорогу, и придирчиво всё осмотрел. О ночном нападении не осталось ни малейших напоминаний. Люди, лошадь и телега со всем содержимым – просто исчезли, как в воду канули. Словно и не было их.

Осмотрев дорогу, рыжебородый поднялся на холм. Он всё так же пристально глядел себе под ноги.

Остальные трое ждали его на том же месте. Наконец, он подошёл к ним и коротко бросил:

– Пошли!

Дорога была очень долгой. Даже дольше, чем до поляны, где они хоронили убитых. Шли они по ванькиным следам, и если видели кровь – забрасывали землёй.

Дорогой, рыжебородый думал о Марусе, к которой он был очень привязан, и не мог долго находиться вдали от неё. За этими мыслями он и сам не заметил, как сказал вслух:

– Как там Маруся-то моя?

– Маруся-то? – тут же ответил ему Селиван – А что Маруся? Чего ей сделается?

Только тут рыжебородый понял, что сказал это вслух.

– Да это я так… Думал, еду готовит она нам или нет… А то может уснула… – ответил рыжебородый Селивану, просто для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Ну ежели и уснула, так Ванька её разбудит.

– Да уж, этот разбудит…

На том разговор и кончился. Они всё шли и шли, шли и шли, и наконец, подошли к лесной избушке. Избушка была так хорошо укрыта деревьями и кустами со всех сторон, что с расстояния трёх шагов её нельзя было увидеть. Из трубы избушки шёл дым.

– Ну вот. – сказал Селиван с усмешкой, посмотрев на рыжебородого. – А ты говоришь, – уснула. Не уснула она, ждёт не дождётся тебя твоя ненаглядная Маруся, Родион!

II

Родион был сыном купца средней руки. Отец его держал в деревне лавку, часто ездил по торговым делам в Новгород, считался среди односельчан человеком учёным, и был по деревенским меркам – зажиточным. На столе всегда был хлеб, не перемешанный с лебедой (а такую роскошь позволить себе в деревне почти никто не мог), мясо, сыр, репа, пиво и квас. Жили ладно, ели всегда досыта. По той же причине, отец Родиона мог позволить себе кой-чему сына научить. А потому, когда сыну исполнилось пять – отдал его отец в учение к сельскому дьяку. Там Родион научился читать, писать, считать.

После этого – отец Родиона сам взялся обучать сына торговому делу. С малых лет Родион помогал ему в лавке, а после, когда отец постарел – и сам стал в ней за хозяина. Тогда же, отец женил сына на дочери другого торгового человека. Звали её Наталья. Отец ко дню свадьбы решил сделать сыну и ещё один подарок – построить молодым новый дом. Потому свадьбу решили отложить на мясоед, а весь Великий Пост в деревне кипела работа – полным ходом шло строительство.

Дом, правда, пришлось ставить в самом конце улицы, на отшибе – больше было просто негде. Зато уж вышел он на славу – крепкий, тёплый, любые морозы выдержит. Пол сделали в доме не земляной, а деревянный, сложили большую русскую печь, сколотили дубовый стол, лавки и большую кровать, на окна повесили ставни и резные наличники.

Свадьба, как водится, гуляла три дня. Много там было съедено пирогов, гусей с кашей да жареных поросят, много выпито хмельного. Но свадьба промелькнула, как миг, и вот уже наступила будничная семейная жизнь.

Стали жить молодые в новом доме. Родион в лавке торгует, Наталья хозяйство ведёт. И всё бы хорошо – да что-то не хорошо. Не заладилась у них семейная жизнь, не такой её Родион себе представлял. Вроде и дом тёплый, и сыты, и одеты-обуты – да всё не так Наталье. Всё недовольна она, всё чего-то хочет, а чего хочет – сама не знает.

Ссоры начались да крики. Пошёл Родион к отцу совета просить, а тот ему и посоветовал «бабу свою поучить». Пошёл Родион домой – и решил Наталью побить. Пришёл – та опять в крик. И хочет ударить Родион – а рука не поднимается, любил он её. Пошёл тогда Родион в кабак, напился, да пришёл домой пьяный. И пьяным уж Наталью и побил. Да только ничему это не помогло – такой уж был норов у жены его – хоть бей её, хоть убивай – не замолчит она, и от своего не отступится.

С тех пор начал Родион понемногу бражничать, да поколачивать Наталью. Не со зла он делал это, а потому что хотел – чтобы на месте его крикливой и взбалмашной жены – снова оказалась та кроткая Наталья, которой он помнил её до свадьбы. Да только опять ничего не помогало – жили как кошка с собакой.

И вот однажды уехал Родион в Новгород по торговым делам. Вернуться он планировал на следующий день, но закончил дела так быстро, что приехал домой в тот же день почти к ночи. Войдя в дом, Родион обнаружил Наталью в кровати со своим полюбовником, которые были так увлечены друг другом, что даже не заметили его прихода. Увидев это, Родион тут же вылетел в сени, схватил там топор и вбежал обратно, хлопнув дверью. Полюбовник его жены только и успел, что голову повернуть – одним ударом Родион раскроил ему череп. Наталья пронзительно завизжала, но через секунду затихла – следующим ударом топора Родион убил и её.

Родион швырнул топор на пол, но злость от измены жены – всё ещё кипела в нём. Потому он стащил трупы с кровати, и стал яростно избивать мёртвые тела руками и пинать ногами.

«Ну что, хорошо вам теперь? Хорошо вам теперь? Хорошо вам теперь?» – раз за разом повторял Родион одну и ту же фразу и продолжал мутузить мёртвых.

Вдруг сзади себя он услышал крик, оглянулся и увидел – что в дверях стояла их соседка – немолодая уже вдова Прасковья. Увидев представшую ей картину, она громко закричала – но вместо того, чтобы бежать – стояла на месте. Смертельный ужас сковал её.

Решение было мгновенным – Родион опять схватил топор, и одним ударом убил и Прасковью. Это, третье убийство тут же отрезвило его. Вся злость и ярость ушла, и он только теперь понял, что наделал.

Перво-наперво, Родион задул лучину, чтобы в доме было темно, затем сел на лавку и стал думать. Положим, убийство жены и её полюбовника – ещё можно было как-то замять. Убив свою неверную жену – он выглядел бы в глазах людей не злобным душегубом, а оскорблённым до глубины души человеком, обманутым мужем. Положим, можно было бы дать кому надо денег, да свести всё на нет, да и отец бы помог – у него в Новгороде имелось много знакомцев.

Но убийство вдовы всё перевернуло с ног на голову. Теперь Родион из оскорблённого супруга стал именно убийцей, душегубом. Прасковью в деревне все любили, она всегда старалась помочь людям, а люди помогали ей. И Родион понял, что убийство доброй Прасковьи – односельчане ему не простят.

«Дурень ты! Ты зачем Прасковью убил? – корил самого себя Родион. – Зачем было её убивать? Почему было не объяснить просто ей, что к чему?».

Однако – сделанного не воротишь, и надо было думать, что делать дальше и как дальше жить.

«В лес бежать надо. В лес. – тут же пришла Родиону в голову шальная мысль. – В лесу всё лучше, чем в петле. Пока ночь на дворе – бежать надо».

Родион встал и начал шарить по дому, в темноте собирая всё, что могло ему понадобиться в лесу. Взял он тёплую одежду, шапку, валенки, кремень и кресало, положил в мешок всю еду, какая была дома, слазил в погреб и достал заготовленную с лета репу, соленья, солонину. Взял небольшой мешок с мукой и мешок с солью.

Потом вышел из избы, пошёл к сараю, и там взял заступ, серп (какое ни на есть – а всё оружие), верёвки, капканы, лук со стрелами. Родион любил охотиться в лесу, а потому был неплохим стрелком.

Когда Родион закончил собирать всё, что ему было нужно – перед ним стояли четыре тяжёлых мешка. Он связал мешки верёвкой по два, надел зимний тулуп поверх кафтана, чтобы верёвки не давили на плечи, поставил мешки на стол и стал перебрасывать их через плечо.

Но тут вдруг, когда он уже собирался уходить, новая, неожиданная мысль пришла в голову Родиону. Ведь никто не знает, что тут произошло. На дворе ночь, дом стоит на отшибе, никто ничего не видел и не слышал. Прасковья жила одна, поэтому её тоже никто не хватится раньше утра следующего дня.

«Положим, – размышлял Родион – могут и решить, что тать в дом забрался. Всё добро я с собой унесу, поэтому может и за разбой сойти. А кто ограбил – ищи его свищи. Но тогда, откуда же взялся тут этот мужик, полюбовник моей неверной жёнушки? И кто он такой вообще? Что-то я его раньше никогда не видел. Не наш он, стало быть, не деревенский. А что если…»

И тут Родиона осенило – а что если все решат, что убитый им полюбовник жены – это и есть он сам, Родион? Мужик был одного с ним роста, одного телосложения и примерно одного возраста. А обнажённым Родиона – кроме жены никто и не видел, а потому сказать ничего не смогут.

«Только лицо у него другое. Если бы не лицо – мог бы и за меня сойти» – подумалось Родиону.

Решение пришло мгновенно. Он снова схватил топор, и отрубил полюбовнику Натальи голову. Отрубив, он бросил голову на пол, чтобы стекла кровь, и стал искать, во что её можно положить. Мешков в доме не было, и он снова вышел и направился к сараю. В сарае он обнаружил два крепких холщовых мешка. Это было очень кстати – он не хотел, чтобы с головы капала кровь.

Вернувшись в дом, Родион положил один мешок в другой, взял ковш, зачерпнул воды, попил, зачерпнул ещё воды – и обмыл всё ещё лежавшую на полу голову. Потом он запихнул один мешок в другой – а внутрь положил голову.

После этого, Родион снова взгромоздил на стол четыре мешка, которые собрал – и перекинул себе по два через плечо, заткнул за пояс топор, взял мешок с головой, надел мурмолку – и вышел из дома. Во дворе он взял прислонённый к стене заступ – и под покровом ночи двинулся к лесу.

Идя к лесу, Родион мысленно благодарил своего отца за то, что тот построил дом для сына на краю деревни, и что ему не пришлось идти мимо других домов. Однако как бы там ни было – поле он всё равно постарался миновать как можно быстрее, и наконец – подошёл к лесной опушке.

Углубившись в лес, Родион не останавливался, и всё шёл и шёл, стараясь до рассвета уйти как можно дальше. Идти было тяжёло, нагружен он был – мама не горюй! Но Родион всё шёл и шёл вперёд, всё тащил и тащил свои мешки, заступ, топор, лук и стрелы.

Когда стало рассветать – он наконец остановился. Во-первых – передохнуть, потому что очень устал, а во-вторых – избавиться от головы. Родион скинул мешки, вынул топор из-за пояса, взял в руки заступ – и принялся копать. Копал он немало – ему хотелось зарыть голову как можно глубже в землю. Наконец перед ним была небольшая, но довольно глубокая яма. Родион положил в яму голову, засыпал землёй, и закидал сверху ветками. Потом он расстелил на земле мешок, сел на него, развязал другой мешок, достал хлеб и мясо – и стал есть. Поев – Родион лёг и лежал, отдыхая. Спать он запрещал сам себе. Надо было уйти как можно дальше от деревни. Придётся побыть без сна, пока не стемнеет. Поэтому он лежал с открытыми глазами, и слушал, готовый в любой момент схватиться за лук или топор.

Полежав, Родион снова кое-как взгромоздил на себя свои мешки, взял лук, заступ, топор – и отправился дальше, вглубь леса. Шёл он весь день, ещё два раза сделав остановки на отдых. Когда солнце стало садиться, и понемногу начало вечереть – Родион понял, что долгожданный отдых уже близко. Хоть и был он молодым крепким мужиком – но уже тащился через силу, спать хотелось ужасно.

Когда стало темнеть, Родион постелил на землю два мешка, улёгся на них и тут же уснул глубоким сном без сновидений. Когда он проснулся – было уже светло. Он наскоро поел, снова взял свой скарб и пошёл дальше.

Так шёл Родион несколько дней, всё больше и больше углубляясь в лесную чащу. Наконец он забрался в такую глушь, что неизвестно – ступала ли тут когда-нибудь нога человека. Деревья здесь стояли друг к другу так близко – что и днём тут не было светло. Неподалёку тёк ручей с чистой, ключевой водой.

«Тут можно и обосноваться» – подумал он, взял заступ и принялся рыть землянку. Он рыл её день за днём, питаясь припасами из мешков, а когда землянка была готова – перетащил туда мешки, и как следует, замаскировал вход в землянку, соорудил себе постель из мха и валежника, и пару дней лежал, отдыхая.

Но надо было думать о том, как жить дальше. Следуя русской поговорке – «готовь сани летом», надо было готовиться к зиме. Утеплять землянку и делать запасы.

И он принялся бродить по лесу с луком и бить дичь. Соли у него было мало, а потому мясо приходилось коптить и вялить. Он ставил силки и капканы, пробовал ловить рыбу в ручье. Рыба ловилась, но её было мало. Однако он всё равно сплёл сеть, и стал её ставить в ручье. В сеть попадалась рыба, в силки и капканы – звери и птицы.

За всеми этими заботами незаметно прошли несколько месяцев. Человеческое жильё Родион обходил за версту. Он боялся, что его ищут, что теперь он для всех превратился из честного человека – в изгоя и душегуба.

Не знал Родион, и не мог знать – что никто его не искал, так как для всех он давно считался мёртвым. Хитрость его удалась как нельзя лучше. Так как полюбовник жены был не из их деревни – никому и в голову не пришло подумать, что человек с отрубленной головой – на самом деле не Родион. Убитых обнаружили только через два дня, когда в дом Родиона зачем-то зашёл один деревенский мужик. Зашёл – и через несколько мгновений уже нёсся по улице и орал что есть мочи. Все собрались у дома Родиона – и обнаружили там убитых. Сказали обо всём его отцу – тот, хотя и не был ещё стар – в одно мгновение поседел.

Хоронили всех, как и водится – на третий день. На 9 и 40 дней справили поминки. Все решили, что на дом напали лихие люди, все жалели несчастных молодых супругов и их соседку. Никто и подумать не мог о том, что Родион жив, и в одиночестве блуждает по лесам.

Пришла зима. Как Родион не старался добыть побольше дичи на зиму, но до весны её всё равно не хватило. К землянке Родиона потихоньку подкрадывался голод. Разумеется, зимой на охоту он тоже ходил, но много добыть всё равно не получалось. И тогда Родион решил для себя – «зачем охотиться только на диких животных, если можно ещё и на домашних»?

Теперь он только и ждал, когда на пастбища начнут выгонять скот. Близко подходить к человеческому жилью он опасался, да и снег всё ещё не растаял – могли найти по следам.

Наконец снег всё-таки растаял, и однажды, Родион увидел пасущуюся на лугу отару баранов, которых пас деревенский мальчишка. Родион долго ждал, пока какой-нибудь баран отобьётся от остальных, и наконец, подкараулил – близко к лесу подошёл молодой баран. Родион достал из-за пояса топор.

Сделать всё надо было максимально быстро, и так, чтобы не было крови. По кровавому следу могли найти не хуже, чем по следам на снегу. А значит – стрелять из лука было нельзя.

Поэтому, как только баран подошёл к самой лесной опушке, Родион внезапно выскочил из-за куста, и огрел барана между рогов обухом топора. Баран упал оглушённый, не издав ни звука. Родион тут же схватил его, и потащил в лес. Пастушок в это время заигрался со своей собакой, а потому ничего даже не заметил.

Родион тащил оглушённого барана до ручья, а на берегу, пока тот не пришёл в себя – свернул барану шею. После чего скинул барана в ручей, и почти версту волок его по течению для того, чтобы если какие-то следы крови могли остаться – прервались бы у ручья. Родион вообще был очень осторожным человеком. Где-то может быть – даже излишне осторожным.

Притащив тушу барана в своё логово, он разделал её, зажарил и с аппетитом поел. С тех пор Родион стал убивать не только диких животных, но ещё и домашних. Домашних, однако, он старался убивать редко, чтобы не вызвать у окружающих людей излишнего беспокойства. Если люди поймут, что скот регулярно пропадает – в лесу могут открыть настоящую охоту. А если убивать их редко – никто и не забеспокоится. Ну, пропал баран, бывает – наверно заблудился, или волк его утащил.

Так прожил Родион и второй год в лесу, и перезимовал уже более сытно и спокойно. А потом однажды в лесной чаще – возле своего силка, поставленного на дичь – Родион увидел Ваньку.

***

Об этом доме можно было сказать то, что обычно говорят о человеке – «неладно скроен, да крепко сшит». Выглядела избушка неказисто, на первый взгляд была слишком маленькой и тесной, но даже невооружённым взглядом было видно, что сделана она добротно и крепко, так, чтобы в ней можно было жить и зимой. Все щели были тщательно замазаны глиной, крыша была покрыта толстым слоем мха и дёрна. Из крыши торчала труба, а из трубы шёл дым.

Родион первым пошёл в избу. Внутри избы всё тоже выглядело добротно, чисто, домовито. Была большая русская печь с лежанкой, крепкий дубовый стол, лавки, два топчана, сундук. Возле печки стояла баба, и ухватом вытаскивала из печки горшок. Баба была брюхата, судя по животу – месяце на восьмом.

Она обернулась на скрип двери, тут же бросила ухват подбежала к вошедшему и обняла его:

– Родионушка!

– Здравствуй, Маруся!

–Каждый раз как уходите, страшно мне становится, ух страшно! – быстро заговорила Маруся. – Ты сам знаешь, я не из пужливых, но каждый раз хожу по избе, места себе найти не могу, сердце так и колотится, боюсь я за тебя!

– Ничего, дорогая Маруся! Бог не выдаст – свинья не съест. – поговоркой ответил ей Родион.

Вслед за ним в избу уже входили и остальные, а потому Маруся снова взяла ухват, и принялась вытаскивать из печи чугунки один за другим.

– А Ванька где? – спросил Родион – Что-то мы его не видели. Приходил он?

– Приходил. – ответила Маруся

– Муку тебе отдал?

– Муку отдал. Да что мука – он целую кобылу притащил.

– Так и где он?

– Да на улице где-то, не дам же я ему в избе её разделывать. Ещё не хватало, чтобы весь пол кровью залил!

Родион усмехнулся, представив себе Ваньку, разделывающего лошадь прямо на полу избы. Картина эта показалась ему довольно забавной.

– Ну ладно, мы пойдём Ваньке подсобим, а потом есть придём. Ты стряпай. – сказал он Марусе, и вышел из избы.

Обогнув избу, все действительно увидели Ваньку, сидевшего на чурбаке и снимающего ножом шкуру с лошади.

– Давай подсоблю! – тут же сказал всегда готовый помочь Сысой. – Чего делать надо?

–Ногу вот держи на весу. – сказал Ванька.

Сысой взялся за копыто, и поднял лошадиную ногу, с которой Ванька тут же ловко снял шкуру.

Всего через несколько минут шкура была снята, и Ванька, вспоров лошади брюхо, принялся вытаскивать внутренности.

«И куда их теперь девать?» – думал Родион, смотря на вывалившиеся кишки – «В лесу свежевать надо было, а теперь такая вонь стоять будет, что из избы не выйдешь. Эх, жалко собаки нет!».

– Ванька! Ну и куда ты теперь всю эту требуху девать собираешься? – сердито сказал Родион.

– Девать-то? Ээээ… – задумался Ванька.

–Короче, возьмёшь все эти кишки да потроха – и в лес оттащишь, подальше от избы. Там волки их сожрут. Понял?

– Понял, атаман. – просто сказал Ванька.

Надо сказать, что свежевать дичь им во время своей разбойничьей жизни приходилось уже не раз, но всегда это происходило не рядом с избой, а в лесу.

Главным охотником в шайке считался Егор. И хотя он не умел стрелять из лука, и шёл на охоту с одним шестопёром, периодически он убивал в лесу кабана, оленя или лося. Убив дичь, он, как правило – шёл к остальным, потом шёл с ними назад, показывал место, прямо на месте дичь свежевали, мясо клали в мешки и оттаскивали к своему разбойничьему логову, где за дело уже бралась Маруся. Сейчас же Родион просто-напросто забыл сказать Ваньке, чтобы разделал лошадь в лесу, а Ванька сам и не сообразил.

Когда внутренности были вынуты, за дело взялся Родион. Он сказал Сысою и Егору – держать труп лошади за копыта, чтобы не перекатывался по траве, достал топор – и принялся разрубать тушу на куски. Ванька тем временем – по локоть в крови потащил потроха в лес.

– Ванька! Как назад будешь из лесу идти – прихвати хвороста на растопку! – крикнул Ваньке Селиван. Он собирался разводить костёр – а потому направился к дровнику.

Мясо можно было приготовить и в печи – но на это ушло бы слишком много времени – потому что зажарить в печи всю тушу – не получилось бы, а потому – лошадь пришлось бы готовить по частям.

Поэтому – оптимальным решением был костёр. И жечь его надо было прямо сейчас, пока ещё хоть и светло – но всё-таки очень рано, и нигде рядом – точно нет ни одного человека, ибо все ещё крепко спят. Вообще это было общим правилом – даже избу топили почти исключительно ночью. Днём топили в редчайших, исключительных случаях – и потому Маруся, вела преимущественно ночной образ жизни, и стряпала всегда по ночам. Да и всех остальных тоже их «ремесло» так или иначе, обязывало не спать в тёмную ночь.

Итак, Селиван принёс дров, из дровника же принёс мох, который всегда заготавливали заранее на растопку, достал кремень, кресало, и принялся высекать искру. Тут как раз подоспел из лесу Ванька, тащивший большую охапку хвороста. Это было как нельзя кстати, и вот уже через минуту во дворе запылал костёр.

Родион и Сысой сидели на чурбаках, и обрезали ножами мясо с костей. Мясо кидали в большую деревянную бадью. Когда бадья наполнилась – Ванька оттащил её Селивану – и притащил другую бадью – наполнять её.

Селиван, между тем, подвешивал куски мяса над огнём и жарил. Конина стала обугливаться, в костёр закапал жир. Все остальные, закончив работу подошли к костру.

– А где Егор? – оглядевшись, вдруг спросил Селиван.

Все огляделись. Егора и впрямь не было.

– Мы думали, что он тебе помогал дрова таскать. – сказал Селивану Родион.

– А я думал, что он вам помогал лошадь разделывать. – ответил Селиван.

–Опять как в воду канул! – злобно прорычал Родион. – Ну и чёрт с ним. Мы дело сделали – теперь пусть шляется по лесу сколько влезет, нам мяса больше достанется.

Он принюхался, и спросил у Селивана:

– Готово, что ли?

– Это уже готово. – сказал Селиван, указывая на ту же деревянную бадью, полную теперь уже жареного мяса. Можете тащить в избу.

– Ладно. Как закончишь – приходи. – ответил ему Родион, и повернулся к Ваньке – Эй Ванька! Хватай бадью, да пошли в избу! Жрать охота!

Ванька, подхватил трёхпудовую бадью как пушинку, и первым пошёл в избу. За ним двинулись Родион и Сысой.

Егор так и не появился. Маруся, хлопотавшая в избе, оглядев вошедших, первым делом как раз про него и спросила:

– А где Егор?

– Кто его знает, по лесу наверно где-то бродит. – пробурчал Родион – Ничего, есть захочет – придёт. Дай нам поесть, Маруся!

Ванька, между тем – водрузил бадью на стол, и сразу же взял себе здоровенный кусок конины. Остальные уселись за стол, и тоже взяли по куску. Немного погодя – зашёл и Селиван. Маруся, между тем, вытаскивала из печи чугунки. По числу едоков она поставила на стол четыре чугунка. В чугунках была пшённая каша.

Едоки тут же схватили деревянные ложки, и стали черпать кашу из своих чугунков, заедая мясом. Маруся, между тем, поставила на стол каравай недавно испечённого хлеба, а потом поставила ещё один чугунок. В пятом чугунке была вода, которая от жара печи превращалась в кипяток. Кипяток черпали из чугунка деревянными ковшами, ждали, пока чуть остынет, и запивали свою нехитрую трапезу. Так как и хмельное, и мёд, и даже квас – появлялись у разбойников крайне редко, и были, по большому счёту – на вес золота, то обычно с утра до вечера пили они либо студёную ключевую воду из ручья, либо ту же воду, доведённую до кипения.

В избе стояла почти полная тишина. Ели молча и жадно, откусывая большие куски мяса и хлеба, заедая их пшённой кашей, и запивая кипятком.

Наконец все наелись, животы были набиты до отказа. Пора было спать. Родион полез на печь, и повалился на лежанку, Сысой лёг на лавку, Селиван – на топчан, а Ванька – на другой огромный топчан, который сам же для себя и сделал – ибо ни на лавке, ни на сундуке он не помещался.

Маруся, между тем поела сама, убрала со стола, помыла чугунки, подбросила дров в печку. После чего, она полезла на лежанку к Родиону, и легла рядом с ним. Через несколько минут – в избе уже все крепко спали.

А Егор так и не появился.

III

Ванька с самых малых лет, выделялся среди прочих детей в своей деревне. Уже тогда было видно, что Ванька был на порядок выше, шире в плечах и сильнее своих сверстников.

– Ишь, какой богатырь растёт! – говорили его односельчане. – Вот вырастет – будет защитник и крепкая опора родителям!

Но всё получилось ровно наоборот. Впрочем, поначалу – у Ваньки всё выходило довольно неплохо, и уже в десять лет он мог пахать поле и косить траву – наравне со взрослыми мужиками.

Но время шло – сила его прибывала, и как ни странно, вместо того, чтобы становиться лучше – дела становились всё хуже. Пришёл такой момент, когда силы стало чересчур много.

Именно тогда-то всё и началось – все быстро заметили, что Ваньке нельзя поручить никакую работу. Пошлёшь его копать – плуг в землю на два аршина вгонит, косу дашь – сразу черенок сломает, топор дашь дрова колоть – тоже сломает. Делал это Ванька не нарочно, а случайно. Просто для него деревянный черенок – был всё равно, что для других людей тонкий прутик, который можно играючи сломать двумя пальцами. Рассчитывать свою силу, Ванька, конечно, мог – но он об этом попросту забывал.

Постепенно недовольство односельчан росло – от Ваньки было больше вреда, чем пользы. В деревне его называли «детина в три аршина» (хотя на самом деле Ванька был ростом выше, чем три аршина), а позже, дали обидное прозвище – «непутёвый».

Разумеется, что долго это продолжаться не могло. И однажды на деревенском сходе, Ваньку было решено спровадить из деревни.

«Пусть в Новгород идёт, его чай в дружину с его силой возьмут. – говорили ванькиному отцу односельчане. С его силёнками – он в войске больше пользы принесёт, а для деревни его сила – слишком велика. А у тебя ещё сыновья есть, они тебе в старости и помогут».

Некоторые даже успокаивали его отца, суля Ваньке большое будущее – «В Новгород Ваньку, отправляй, не думай. С его силищей – он в дружине многого добьётся. Авось – у князя на хорошем счету будет, почестей княжеских силой своей заслужит. Глядишь – про Ваньку твово, как нового богатыря – по всей Руси-матушке слава пойдёт, будут былины про него, как про Илью Муромца слагать!».

Отец Ваньки, не осмелился идти поперёк деревенского схода. Да и что говорить – слава нового богатыря, которую сулили Ваньке односельчане – запала ему в голову. Поэтому на следующий день, он подошёл к Ваньке и сказал:

– Ну, Ванюша – будет тебе, хлеб наш задарма есть. А потому – уходи из деревни. Вот тебе сухари, пшена на дорогу – и ступай. Иди прямиком в Новгород, да князю в ноги упади – авось в дружину возьмёт тебя. Ступай с Богом!

Если бы Ванька упёрся, и захотел остаться – то, разумеется, никакая сила не смогла бы заставить его покинуть этот дом, ибо не было такой силы в деревне. Впрочем, очень может быть, что останься Ванька – его бы попросту зарезали ночью односельчане.

Однако, услышав это, Ванька настолько растерялся, что и не знал, что сказать. Он долго смотрел на отца, а потом выдавил из себя:

– Да как же это так, тятя?

– Ступай-ступай, Ванюша. – мягко увещевал его отец – Не будет тебе счастья в нашей деревне. Ступай, авось на чужой сторонушке счастье своё найдёшь.

Ну что тут поделаешь – взял Ванька котомку, да пошёл.

Куда идти он не очень-то себе представлял, так как из деревни – по сути, никогда никуда не уходил. Шёл себе и шёл, куда глаза глядят. Ванька хотел было и в самом деле податься в Новгород, но в какой стороне Новгород находится – он не знал. Хотел было спросить у встречных, куда идти, но навстречу ему никто не шёл. Поэтому неудивительно, что пошёл Ванька, конечно же – в другую сторону, и идя по дороге не приближался к Новгороду – а удалялся от него, всё дальше углубляясь в лесную чащу.

Дорога, по которой Ванька шагал – становилась всё уже и уже, постепенно превращаясь в тропку. А потом как-то внезапно Ванька обнаружил – что и тропка тоже исчезла, и он стоит посреди лесной чащи, совершенно не зная, в какую сторону ему идти. И по закону подлости – именно в этот момент в животе заурчало. Ванька понял, что хочет есть.

Первые несколько дней, Ванька питался сухарями, потому что сразу обнаружил – что положив в котомку еду, его отец не положил туда огниво, а потому костёр было развести нечем, и кашу сварить было нельзя. Почему отец не положил его – так и осталось непонятным. Возможно, он думал, что Ванька уйдя из их деревни, сразу попадёт в другую деревню или город, где полно людей и недостатка в огне нет, а потому не посчитал нужным положить в котомку огниво. А возможно и другое – что его отец об огниве просто не подумал или забыл.

Ванька аж зубами заскрежетал от злости и досады – но делать было нечего. Сжевав сухари – Ванька стал думать, что делать дальше. Надо было добывать себе пищу, но Ванька никогда далеко не уходил в лес, и мало что знал. Грибы и ягоды он сразу же отмёл – так как слышал про бледные поганки и волчьи ягоды, но какие они из себя – не знал. Потому ни то, ни другое – он решил не собирать ни в коем случае.

Надо было охотиться. Но как? Голыми руками? Оружия у Ваньки никакого не было. Да и потом, даже убей он дичь – как готовить-то её? Огня ведь всё равно нет. А потому – Ванька несколько дней подряд жевал пшённую крупу, запивая её водой из найденного им в лесу родника.

Однако, голод – не тётка. Пришёл день, когда закончилась и крупа. Тогда Ванька понял, что ещё немного – и можно будет ложиться помирать. Голод медленно и постепенно делал его слабее.

А посему, пока ещё сохранялись силы – Ванька своротил дерево, обломал у него ветки, и сделал из его ствола себе дубину. С этой дубиной Ванька теперь и шлялся по лесу, подстерегая дичь. Но никого подстеречь и убить – Ванька, естественно, не смог. Огромный, со своим не менее огромным бревном в руках – он был виден зверям за три версты, и все убегали, едва завидев Ваньку вдалеке.

Ванька злился, ругался на убегающих животных последними словами, и продолжал блуждать по лесу.

И вот как-то раз, Ванька, блуждая по лесу – наткнулся на попавшего в силок зайца. Откуда взялся этот силок, и чей он был – Ванька не задумывался, настолько одурел он от голода. Поэтому он тут же свернул зайцу голову, вынул его из силка, и принялся сдирать с него шкуру, и есть ещё тёплую сырую зайчатину.

Съев зайца, Ванька выбросил шкуру и ушёл. С той поры, Ванька ежедневно наведывался к этому силку. Три дня в силке ничего не было, а на четвёртый – в силке снова был заяц. Ванька, как и в первый раз – своротил зайцу шею, и сожрал его в один присест.

На следующий день, Ванька снова пришёл к силку – в силке было пусто. И только он собирался уходить, как вдруг услышал за спиной голос:

– Так вот значит, кто дичь мою из силка таскает!

Ванька вздрогнул от неожиданности, и обернулся. Он увидел, что шагах в двадцати от него стоит какой-то мужик, с луком в руке. Мужик был гораздо ниже Ваньки по росту и явно уступал по силе, а потому Ванька ничуть не испугался. Наоборот, увидев мужика, он поднял свою дубину, заорал – «Да я тебя щас!» и сделал два шага к мужику.

Мужик, с быстротой молнии выхватил стрелу из колчана, висевшего за спиной (колчан Ванька поначалу даже не заметил), направил лук на Ваньку и сказал:

– Ещё шаг, и эта стрела будет торчать из твоей глупой башки.

Ванька остановился, посмотрел на мужика, и аж ногами затопал от злости. Огромный рост и поистине богатырская сила его – здесь ничего не стоили. Сделай Ванька ещё шаг – и пиши пропало, сразу было видно, что мужик не расположен шутки шутить.

Ванька стоял и гневно смотрел на мужика, а мужик – казалось, наоборот был чрезвычайно спокоен. И хотя лук он опускать не торопился, но, тем не менее, решил осведомиться у Ваньки:

– Сколько раз дичь из моего силка таскал?

– Два. – честно ответил Ванька.

– И какая дичь была?

– Зайцы.

– Оба раза зайцы?

– Да.

Мужик немного помолчал, потом спросил снова:

– И зачем ты из чужого силка дичь таскал?

– Есть хотел. – снова честно признался Ванька.

– А сам, почему дичи себе не наловил?

– А как? – в голосе Ваньки слышались обида и отчаяние.

Мужик внимательно оглядел Ваньку с его огромной дубиной, и спросил:

– Из лука стрелять умеешь?

– Нет.

– Вообще что ли охотиться не умеешь?

– Не умею. – Ванька почему-то даже почувствовал себя виноватым в том, что не умеет охотиться.

Мужик снова внимательно оглядел Ваньку и спросил:

– А почему вокруг силка валялись кости и клочья шерсти? Ты что, этого зайца на части разорвал что ли?

– Нет, шкуру снял да сожрал. – ответил Ванька.

– Сырого?

– Сырого.

– А почему не зажарил?

– Костёр развести нечем, огнива нет.

– А что у тебя вообще есть, кроме этой дубины?

– Ничего.

– И еды никакой?

– Никакой. Были сухари, да пшённая крупа – но я всё съел.

На это раз мужик задумался надолго. Всё ещё направляя на Ваньку лук, он стоял и о чём-то думал, что-то прикидывал в уме. Время тянулось для Ваньки невыразимо медленно, страшно хотелось есть.

Наконец, мужик, казалось, что-то надумал. Он без страха опустил лук, повернулся к Ваньке спиной и зашагал куда-то, бросив через плечо:

– Пошли, накормлю.

Ванька, конечно, мог бы огреть мужика сзади дубиной, но от такой неожиданной помощи, откуда не ждали – вся ванькина злость сразу куда-то испарилась. К тому же Ванька понимал – ударь он сейчас мужика – не видать ему еды, как своих ушей. Конечно, наверняка у этого мужика есть своё лесное убежище – но поди найди его в лесу. Нет, этот мужик сейчас был для Ваньки – прежде всего тем, кто может спасти от голода – а потому, трогать его нельзя было ни в коем случае.

Так они и шагали по лесу – впереди мужик (это был, конечно же, никто иной как Родион), а позади Ванька. Примерно через полчаса они подошли к землянке, и Ваньке пришлось согнуться в три погибели, чтобы забраться внутрь.

Родион, между тем – достал кремень с кресалом, разжёг костёр, взял большой котёл, и стал готовить в нём похлёбку.

Так вот и вышло, что стал Ванька жить в лесной землянке. Однако, уже с первых дней Родион понял, что, не смотря на огромный рост и чудовищную силу – проку от Ваньки довольно мало. Охотиться он не умел, пищу готовить тоже. Красть скот, конечно, стало попроще, так как Ванька мог дотащить до землянки не то, что барана, но и целого здоровенного быка, и дерево на дрова мог свалить одними руками – но и только. Зато жрал Ванька за четверых.

Постепенно, запасы Родиона подошли к концу. И хотя расходовать он их старался со всей экономностью – настал момент, когда в землянке не осталось ни соли, ни муки, ни крупы. Теперь Родион и Ванька питались только мясом, грибами и ягодами.

Кое-чему, Родион конечно Ваньку за это время обучил. Научил варить самую простую похлёбку, научил ориентироваться в лесу, научил ставить силки и капканы, научил различать съедобные и несъедобные грибы и ягоды. Ванька, было, попросил как-то научить стрелять его из лука – но Родион отказался наотрез. Видимо, он всё ещё хорошо помнил их первую встречу, и помнил, что если бы не лук – размозжил бы тогда Ванька ему голову как пить дать.

Что удивительно – мысль заняться не просто угоном скота, а уже откровенным разбоем – первой пришла именно в ванькину голову. В его голову вообще не часто приходили какие-либо мысли.

Однажды Ванька подошёл к Родиону и сказал без всяких обиняков:

– Может, ночью на большую дорогу пойдём?

– Зачем это? – прищурился Родион.

– Ну как зачем, вдруг кто в Новгород поедет, али наоборот – из Новгорода. Будут ехать по дороге ночью, а мы их… – и Ванька сделал характерное движение, будто выжимал бельё, как бы подразумевая под этим – «в бараний рог скручу».

Родион крепко задумался, и думал над ванькиной «идеей» целых три дня. Идея стать душегубом – его прельщала не слишком, Откровенно говоря, три убийства, совершённые им – внушили ему к этому даже некоторое отвращение. Однако идея грабить идущие по дороге возы – была довольно заманчивой. Каждый раз, взвешивая все «за» и «против», Родион, так или иначе, всё равно склонялся в пользу «за», потому что слишком уж сильно было его воображение.

А воображение то и дело рисовало ему картины едущих по дороге телег, доверху набитых мешками с мукой, крупами, овощами, бочками с хмельным. Хмельное, кстати – играло, отнюдь, не последнюю роль, потому что одним из самых сильных желаний Родиона после убийства жены – было желание напиться. Напиться он, однако не мог – нечем напиваться было.

И вот на третью ночь, лёжа в землянке, и снова взвешивая все «за» и «против» – Родион вдруг внезапно осознал для себя, что он уже всё решил. Как только наступило утро, и Ванька проснулся, Родион первым делом сказал ему:

– Ночью на дорогу пойдём.

Так началась их тёмная кривая разбойная дорога, так Родион с Ванькой стали лихими людьми. Родион сразу понял, что без смертоубийства обойтись никак не получится – потому что сильнее жалости в нём был страх. Страх того, что поймают, страх того, что будут знать в лицо, страх того – что вообще кто-нибудь узнает о том, что в лесу под Новгородом появились разбойники, и что на них начнётся охота. Поэтому приходилось убивать.

Первой жертвой Родиона и Ваньки стал купчина, который вёз товары в Новгород, и по какой-то непонятной причине ехал в одиночку. Очевидно, не захотел никому платить за охрану. То, что купец был до ужаса жаден – выяснилось и во время нападения. Как только он понял, что его добро хотят отобрать – так тут же выхватил из-за пояса нож и кинулся на Родиона. Родион же в свою очередь, сделал то, что грозился сделать Ваньке, а именно – всадил купчине стрелу прямо в глазницу. Тот заорал диким криком, а потом рухнул замертво.

У купца было много товаров – и Родион с Ванькой в ту ночь потратили неимоверные усилия, чтобы до рассвета оттащить всё это подальше от дороги. Тогда-то Родиону и пришла мысль вырыть возле дороги погреб, чтобы складывать туда награбленное. А Ванька, после их первого разбойного нападения – стал называть Родиона не иначе, как «атаман».

За первым убийством последовало второе, за вторым – третье, за третьим – четвёртое. Люди продолжали пропадать в лесу. Сначала убитых хоронили в лесу где попало, но однажды Родион наткнулся на большую поляну далеко от дороги, и они начали хоронить убитых там.

Убивая людей, Родион выработал в своей психике защитный механизм, и убедил себя – что он поступает по справедливости, ибо люди эти, везущие в Новгород товары на продажу – разбогатели за счёт бедных крестьян, которых обирали налогами и оброками. Постепенно, в своих собственных глазах он даже стал своего рода «вершителем правосудия», хотя естественно, не являлся таковым.

Но не всегда это защитный механизм срабатывал. До сих пор Родион помнил одного крестьянина, который стоял на коленях, целовал свой нательный крест, и молил не убивать его, ради шестерых его малых детишек, у которых он – единственный кормилец. Но ничего не поделаешь – крестьянин уже видел лицо Родиона. Крестьянина убили. Долгие месяцы потом Родиону во сне являлся это крестьянин, с одним и тем же вопросом – «За что же ты со мной так?». Родион хоть и не совсем понимал, почему ему так сильно запомнился именно это крестьянин – однако решил для себя, что если бы у него была возможность вернуть всё назад – на того крестьянина он нападать бы не стал. Однако – сделанного не воротишь.

Время шло, за летом пришла осень, потом начались холода. Родион и Ванька смогли заготовить к зиме достаточно припасов, и успели вырыть погреб для награбленного – однако зимовать пришлось в землянке. Но Родион для себя решил твёрдо – как снег растает, надо сразу приниматься за строительство избы, чтобы на следующий год зимовать уже в тёплом доме.

И вот пришла зима, а вместе с ней – пришла и Маруся.

***

Когда в избе проснулись – день уже подходил к концу. Однако, хотя и на дворе была уже практически осень – но темнело всё ещё достаточно поздно, а потому – пока что было светло.

Первой встала, как водится – Маруся, и начала стряпать. Ну а что поделаешь – мужики проснутся голодные.

Днём топить печь было нельзя – а потому завтракали, обычно тем, что осталось с вечера. Но печь, с утренней протопки была ещё тёплая – а в печи стояли чугунки с чуть тёплой же пшённой кашей, которую Маруся поставила в печь перед сном.

Но и без печи дел было по горло – Маруся достала муку, смешала её с водой, и начала месить тесто, чтобы ночью испечь простой пресный хлеб.

Пока Маруся месила тесто – в избе стали просыпаться. Первым проснулся Сысой. Пока он умывался – Маруся попросила его слазить в погреб, принести солонины. Сысой полез, и так грохнул крышкой погреба – что перебудил и остальных. Все начали нехотя подниматься.

Родион поднялся первым – и вышел из избы. Двор при свете дня представлял собой довольно унылое зрелище. Изба, дровник, да деревянный нужник – больше во дворе ничего не было. Да и двора-то никакого не было, не было даже забора. Вместо забора – вокруг избы, глухим частоколом стоял лес.

Зайдя за избу он увидел, что на том месте где они вчера разделывали лошадь – лежал мёртвый сохатый. Рядом с трупом лося – на чурбаке сидел Егор.

Родион неодобрительно оглядел Егора:

– Ты где был?

– Там… – Егор кивнул головой в сторону леса

– Не видел разве, что Ванька вчера лошадь укокошил? И так теперь мяса хоть отбавляй! Зачем лося убил?

– Так… – неопределённо пожал плечами Егор, глядя на Родиона своими стеклянными глазами безумца.

– А сюда его зачем притащил? Во дворе его что ли прикажешь разделывать?

При слове – «прикажешь» – в глазах Егора на секунду что-то мелькнуло. Что-то старое и давно забытое. Но глаза тут же – снова остекленели, и он снова сказал:

– Так…

Родиону не хотелось говорить с Егором – пусть делает что хочет. Он и спросил-то скорее для порядка. Поэтому, чтобы прекратить это разговор, он сказал Егору:

– Ступай в избу, пожри.

Егор снова устремил на Родиона пустой стеклянный вгляд, поднялся и пошёл в избу. На крыльце он нос к носу столкнулся с выходящим во двор Ванькой.

– А, Егор, где был-то? – спросил Ванька

Егор не ответил, пожал плечами и пошёл в избу.

Ванька вышел во двор, обошёл избу и увидел мёртвого лося. Увидев, он только и сказал:

– Ого.

– Вот тебе и «ого». – ответил сидевший на чурбаке Родион. – Егор из лесу притащил.

– И что с ним делать будем? – резонно поинтересовался Ванька – Костёр надо разводить?

– Какой костёр, дурак! – закричал Родион. Была у Ваньки такая особенность – временами он забывал о том, что ничего до наступления ночи жечь нельзя.

– А, ну да. – сказал Ванька, почесав затылок. Потом снова посмотрел на труп лося и сказал. – Разделывать его что ли, атаман?

– Не надо, сам разделаю. – буркнул Родион – Ты собирался идти телегу на дрова рубить – вот иди и руби. А мясо это жарить не будем – и так лошадь твою несколько дней будем жрать. Поэтому – солонину сделаем. Когда телегу порубаешь – дрова перенеси к погребу, залезь в него, да вытащи бочонок, и прикати сюда. Да дров сколько сможешь – принеси. Только смотри, чтобы никто тебя не увидел!

– Мне ещё и дубину мою забрать надо. – сказал Ванька, почесав затылок.

– Ну и дубину значит заберёшь.

– Так как же я за один раз всё это перетащу, атаман? Дрова, дубина, ещё и бочку катить!

– Ну значит не за один раз перетащишь! – заорал Родион. Ванькины обстоятельные рассуждения его явно раздражали.

Ванька снова почесал затылок, и сказал:

– А может я Сысоя с собой возьму?

– Бери! – коротко бросил Родион, только чтобы наконец отвязаться от Ваньки –И Селивана кликни!

Ванька пошёл в избу.

– Сысой! Селиван! – крикнул Ванька открыв дверь

Через пару минут во двор вышел Селиван, а за ним шёл Сысой. Они обогнули избу и подошли к Родиону. Тот сказал:

– Сысой – пойдёшь с Ванькой в лес, телегу на дрова рубить. Как порубите – дров притащите сколько унесёте, и бочку прикатите. Всё понял?

Родион обращался не к Ваньке, а именно к Сысою, так как видимо мало полагался на Ванькину короткую память. Было даже такое ощущение, что из этих двоих – он оставлял Сысоя, что называется – «за главного». Хотя на фоне великана Ваньки – тщедушный Сысой выглядел примерно как заяц по сравнению с медведем. Сразу было понятно, случись что – Ванька мог бы прибить Сысоя одним ударом, причём даже не очень сильным.

И Сысой понял, что Родион «за главного» – оставляет именно его, и коротко ответил:

– Я всё понял, атаман. – как и Ванька, Сысой называл Родиона атаманом.

– Ступайте. – сказал Родион.

Ванька с Сысоем развернулись и пошли в лес, в том направлении – где примерно в часе ходьбы от них располагалась дорога на Новгород.

Родион посмотрел на оставшегося Селивана, и коротко сказал:

– Селиван, поможешь мне разделать. – он кивнул на лося и добавил – Егор убил. – Селиван молча кивнул.

В избе Маруся замешивала в квашне тесто, а за столом сидел Егор и ел кашу. Ел он примерно так же, как и говорил – отрешённо, думая о чём-то своём. В тарелку он не глядел вообще, стеклянный взгляд его был устремлён куда-то вдаль. Он просто зачерпывал деревянной ложкой пшённую кашу, подносил ложку ко рту, и жевал, глядя при этом всё время перед собой. Но что было самое удивительное – ни одной крупинки каши, ни одной крошки хлеба не пронёс Егор мимо рта – после него никогда не оставалось ни грязи, ни крошек.

Маруся не любила Егора, и боялась до дрожи в коленках. Пугало её буквально всё – его внешний вид, его стеклянные глаза, его молчаливость, а более всего, пугало её именно то – что Егор всегда так аккуратно ел, что после него не оставалось ни соринки. Почему так пугало Марусю именно это – она и сама не знала, но всё равно, каждый раз, когда она видела Егора – шарахалась от него, как от зачумлённого.

Вот и сейчас – Маруся месила тесто, бросая недовольные взгляды на сидевшего за столом Егора, и ждала, когда же он наконец уйдёт.

– Шёл бы уж отсюда скорее, лешак его побери! – недовольно пробурчала под нос Маруся.

Готовка с каждым днём давалась Марусе всё труднее и труднее – она была на восьмом месяце. Но ничего не поделаешь – она была тут единственной женщиной, и всё домашнее хозяйство (пусть и довольно нехитрое) – так или иначе ложилось на её плечи.

«Уж скоро рожать, а им всё каждый день жрать подавай!» – всё так же недовольно подумала Маруся, продолжая месить тесто.

Вдруг она почувствовала, что за спиной у неё кто-то стоит. Маруся обернулась. Прямо перед ней, лицом к лицу – стоял Егор.

Егор ничего не делал, ничего не говорил. Он просто стоял и в упор смотрел на Марусю своим стеклянным, ничего не выражающим взглядом.

Ужас сковал Марусю по рукам и ногам. Она стояла, и смотрела на Егора взглядом затравленного зверя, не в силах пошевелиться. Ей хотелось закричать во всё горло, позвать в избу Родиона. Но она стояла, не в силах вымолвить ни слова.

Егор ещё пару минут стоял и смотрел на Марусю, потом повернулся, и медленно вышел из избы.

Ванька и Сысой вернулись к вечеру, в сумерках. Ванька тащил огромную охапку дров и дубину, Сысой катил по земле бочонок.

К этому времени лось уже давно был разделан Родионом и Селиваном, и порублен на нужного размера куски.

Увидев Ваньку с Сысоем, Родион только коротко спросил:

– Порубали телегу?

– Ага. – осклабился Ванька.

– Никто вас не видел?

– Не-е…

– Добро. Кати бочку за избу, Сысой. А ты, Ванька – дрова в дровник положи, да притащи из дома мешок соли.

В скором времени во дворе уже полным ходом шла засолка лосятины. Из трёхпудового мешка Родион черпал горстями соль, и засыпал в бочку с мясом. Солнце, между тем, уже село окончательно наступила темнота.

Родион закрыл полную бочку и сказал:

– Ну, будет. Теперь все дневать – да выдвигаться пора.

– И впрямь. – сказал Селиван – Время обедать.

Все направились в избу, где по-прежнему хозяйничала Маруся. Так как на улице было темно – из трубы уже около часа шёл дым – в избе топилась печь. Когда разбойники открыли дверь и вошли в избу – их сразу же обдало жаром печи, в котором угадывалось тепло домашнего очага, и целым букетом запахов готовившейся пищи.

– Маруся, что на обед сегодня? – спросил Родион.

– Щи. – коротко сказала Маруся.

– Шти… – Селиван даже глаза закатил от удовольствия. – Шти – это знатно, Марья Гавриловна!

Но щи ещё готовились в печи, а есть хотелось уже сейчас. А потому, будучи не в силах бороться с голодом – все уселись за стол, и стали есть вчерашнее жареное мясо с пресными лепёшками.

Долго ли коротко ли – но щи наконец были готовы. Маруся вынула ухватом из печи чугунки и поставила на стол. Все стали черпать деревянными ложками щи из чугунков, и торопливо есть, обжигая нёба и языки. В условиях жизни в лесу, даже летом, а уж тем более зимой – щи, да и любая горячая пища – была практически манной небесной. Все чувствовали – им очень, очень повезло, что они имеют сейчас возможность, просто есть горячий суп. А ещё им очень повезло, что у них есть Маруся.

Наконец щи были съедены, животы туго набиты.

– Ну, будет. – сказал Родион – Пора идти.

Все поблагодарили Марусю за обед, и пока она убирала со стола – стали собираться. Родион надел на голову мурмолку, взял лук и стрелы, заткнул за пояс свой вечный спутник – топор. Остальные тоже взяли своё обычное оружие. Селиван – меч, Сысой – лук, а Ванька – вышел во двор и взял свою дубину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.