# Дневники: 1915–1919

Вирджиния Вулф

Полный дневник Вирджинии Вулф, по оценке ее племянника Квентина Белла, – шедевр, стоящий в одном ряду с романами «Волны» и «На маяк».1 января 1915 года Вирджиния решила вести ежедневные записи. Прервавшись всего шесть недель спустя из-за тяжелейшего нервного срыва, она вернулась к дневнику в 1917 году и вела его до конца жизни. Это, вероятно, самые интимные ее записи, которые у нас есть.Замысел дневника, «написанного после чая, написанного неблагоразумно», воплотился в жизнь забавными сплетнями и нелицеприятными портретами друзей. Но гораздо больше в нем блестящих описаний; комментариев о книгах и рецензировании, издательском деле и собственном творчестве; отчетов о семейной жизни с Леонардом, их круге общения, погоде, сельской местности, событиях и политике. В разгаре Первая мировая война. Лунными ночами случаются воздушные налеты.К концу тома перемирие длится уже год, и Вирджиния заявляет: «… осмелюсь сказать, что мы самая счастливая пара в Англии».Впервые на русском языке.

## Предисловие переводчика

3 января 1897 года Вирджиния Стивен, которой тогда было почти пятнадцать лет, начала вести дневник; 1 января 1898 года она написала «Конец» в «томике довольно острой жизни (первый действительно прожитый мною год жизни)». Этот дневник она вела ежедневно вплоть до октября, за исключением одного июльского дня после смерти ее недавно вышедшей замуж сестры. Однако после несчастья записи становились короче, и 14 сентября Вирджиния отмечает, в каком плачевном состоянии находится ее бедный дневник, но пишет: «Неважно, мы все равно дотянем до конца года, а потом уже бросим записи в угол – в пыль, грязь, к моли и прочим кишащим, ползающим, пожирающим и разрушающим тварям».

В период с 1899 по 1915 год Вирджиния вела по меньшей мере шесть тетрадей, напоминавших дневники, но содержавших в основном литературные упражнения и эссе, связанные с событиями, людьми и местами, за которыми она наблюдала. 1 января 1915 года, будучи уже замужем за Леонардом Вулфом и живя в Ричмонде, она вновь решила писать ежедневные отчеты о своих делах и мыслях. Этот дневник прервался через шесть недель из-за нервного срыва – приступа безумия, более ужасного и длительного, чем те, которые она пережила ранее. Однако к 1916 году Вирджиния вновь смогла вернуться к сравнительно нормальной жизни в Ричмонде и Эшем-хаусе, ее доме в Сассексе. Именно в Эшеме в августе 1917 года она опять начала делать записи, вкратце описывая события и погоду каждого дня, а также свои наблюдения за природой. Вернувшись в Хогарт-хаус в октябре того же года, Вирджиния решила вести более подробные записи, которые в той или иной форме она продолжала делать до конца своей жизни в 1941 году.

Именно эти дневники, которые Вирджиния вела в тридцати отдельных тетрадях с 1915 по 1941 год, мы намерены впервые опубликовать на русском языке полностью в пяти томах, и данная книга является первой. В настоящее время оригиналы вместе со всеми более ранними дневниками и журналами эссе, кроме одного, являются собственностью Коллекции английской и американской литературы Генри и Альберта Бергов Нью-Йоркской публичной библиотеки. Этот факт во многом объясняется предприимчивостью проницательных скупщиц рукописей – мисс Хэмилл и мисс Баркер из Чикаго. В 1956 году они получили от Леонарда Вулфа, который уже опубликовал избранные отрывки под названием «Дневник писательницы», права на оригиналы рукописей при условии, что они смогут обеспечить их приобретение крупным университетом или публичной коллекцией, а он (Леонард) останется правообладателем до конца своей жизни. После переговоров Д.Д. Гордан, куратор Коллекции Бергов, взял на себя обязательства приобрести дневники за $20000, а Леонард Вулф согласился рассмотреть Коллекцию в качестве подходящего хранилища для большей части литературного наследия своей жены. Таким образом, именно через агентство мисс Хэмилл и мисс Баркер Коллекция Бергов получила свой выдающийся архив работ Вирджинии Вулф.

Гонорар за дневники Леонарду выплатили в 1958 году. Он прожил до 1969 года, и только год спустя сделка была завершена, а рукописи поступили в Коллекцию Бергов.

Серия дневников 1915–1941 гг., попавшая в итоге в Нью-Йорк, состояла из двадцати семи томов: 1918 год – в двух тетрадях, а за 1916 год нет ни одной. Еще три тетради, включенные в настоящее издание, отделены от основной серии: третий том 1918 года, содержащий знакомство Вирджинии Вулф с Т.С. Элиотом, был найден после смерти Леонарда и передан в Коллекцию Бергов его душеприказчиком; два других – особенный Эшемский дневник и тот, который велся в течение трех недель сентября 1919 года вскоре после переезда Вулфов в Монкс-хаус, – были сгруппированы с ранними дневниками и журналами эссе, а не с основной серией.


Полный список томов рукописей представлен в Приложении 1. В Приложении 2 приведена полная библиография Вирджинии Вулф, включающая рецензии и эссе, которые она писала для различных периодических изданий. Алфавитный указатель имен и названий в конце книги позволит читателям лучше ориентироваться в тексте.

## Аббревиатуры и сокращения

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»


КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КМ – Кэтрин Мэнсфилд/Марри


Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»


ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

ЧП – Член парламента

## 1915

Данная часть дневника Вирджинии Вулф – своего рода прелюдия к основной работе. После шести недель непрерывных записей книга обрывается. Мы не знаем, почему она начала вести дневник, но знаем, по какой причине закончила: в середине февраля Вирджиния погрузилась в безумие. Это была вторая фаза ее наиболее продолжительного нервного срыва – агрессивный и неистовый период, сильно отличавшийся от меланхолической и суицидальной мании во второй половине 1913 года. Таким образом, данная «прелюдия» описывает конец светлого промежутка между двумя устрашающими приступами безумия.

Первый роман Вирджинии Вулф «По морю прочь» был принят издательством в марте 1913 года, однако публикацию задержали на два года. Вирджиния упоминает роман лишь однажды, но неразумно предполагать, что она о нем не думала. Наоборот, знание того, что книга вскоре выйдет в свет, могло послужить причиной рецидива болезни.

Это Дневник I (см. Приложение 1): каждая запись датирована на маленькой овальной, ромбовидной или круглой наклейке в верхней части страницы, первые 11 страниц напечатаны на машинке.


1 января, пятница.


Логично начать этот дневник с описания последнего дня старого года, когда за завтраком я получила письмо от миссис Халлетт. Она сказала, что ей пришлось срочно уволить Лили[1] из-за дурного поведения. Мы, конечно, подумали, что имеется в виду определенный тип поведения, рискну предположить, связанный с женатым садовником. Мысли об этом заставили нас обоих чувствовать себя неловко весь день. А сегодня утром я получила весточку от самой Лили. Она очень спокойно пишет, что ушла из-за «оскорблений» миссис Халлетт. Получив целый выходной день, Лили вернулась к работе в 8:30 утра, что оказалось «недостаточно рано». Где же правда? Думаю, здесь: миссис Х.  – старая злобная женщина, дотошная и, как мы знаем, деспотичная в отношении своих слуг, а Лили наверняка не сделала ничего плохого. Кстати, другая дама уже хочет ее заполучить. Затем мне пришлось написать миссис Уотерлоу[2] о навязанных нам счетах за чистку дымохода: такое письмо, безусловно, требует сильного характера, а не слабого. Затем в дождь и холод мы отправились в Кооператив[3], чтобы выразить протест против их ведения бухгалтерского учета. Менеджер, скучающий и апатичный молодой человек, скорее повторял одно и то же, нежели защищался. На полпути домой мы услышали: «Британский военный корабль… Британский военный корабль», – и узнали, что «Formidable»[4] затонул в канале. Прошлой ночью нам не давали спать новогодние колокола. Поначалу я решила, что это победный звон.


2 января, суббота.


Если бы пришлось выбирать самый обыкновенный, стандартный день из нашей жизни, я бы выбрала этот. Мы завтракаем, я беру интервью у миссис Ле Грис[5]. Она жалуется на колоссальный аппетит бельгийцев и их тягу к жареной еде. «Они никогда не хотят ничего другого», – заметила она. Граф на их рождественском ужине после свинины и индейки настаивал на третьем мясе. Посему миссис Ле Г. надеется на скорое окончание войны. Если они так питаются в эмиграции, сколько же бельгийцы едят у себя, задумывается она. После этого Л.[6] и я приступаем к своим каракулям. Он заканчивает обзор «Народных сказок»[7], а я делаю около четырех страниц «Истории бедной Эффи»[8]; мы обедаем и читаем газеты, соглашаясь, что важных новостей нет. Я читаю «Гая Мэннеринга»[9] наверху в течение двадцати минут, а затем мы выводим Макса [пса] на прогулку. На полпути к мосту мы оказались отрезаны рекой, которая заметно поднялась[10]; ее приливы и отливы словно биение сердца. И действительно, дорогу, по которой мы шли, уже через 5 минут пересек ручей глубиной в несколько дюймов. Одна из странностей пригородов заключается в том, что даже самые мерзкие красные коттеджи всегда сданы в аренду; ни одного открытого окна – все занавешено. Полагаю, люди гордятся своими шторами и всерьез соревнуются в этом с соседями. В одном доме висели гардины из желтого шелка в полоску с кружевной вставкой. В комнатах там, наверное, полумрак, а еще, я уверена, въевшийся запах мяса и людей. Думаю, занавески – признак респектабельности. По крайней мере, Софи[11] всегда настаивала на этом. Затем я пошла за продуктами. Субботний вечер – время великих покупок, и некоторые прилавки осаждали аж три ряда женщин. Я всегда выбираю пустые магазины, где, вероятно, выходит на полпенса за фунт [≈ 453 г] дороже. Потом мы пили чай с медом и сливками, а теперь Л. печатает на машинке свою статью; будем весь вечер читать и ляжем спать.


3 января, воскресенье.


До чего ж странно, что древние традиции, похороненные, казалось бы, так давно, вновь всплывают в памяти. На Гайд-парк-гейт[12] мы обычно выделяли воскресное утро для чистки серебряного столика. А теперь вдруг обнаруживаю, что здесь по воскресеньям я занимаюсь случайными делами: печатаю на машинке, убираюсь в комнате и веду бухгалтерию, достаточно запутанную на этой неделе. У меня есть три маленьких мешочка медяков, и каждый из них сколько-то должен другому. Во второй половине дня мы пошли на концерт в Квинс-холл[13]. Учитывая, что мои уши вот уже несколько недель были свободны от музыки, я считаю патриотизм низменным чувством. Под этим я имею в виду (пишу в спешке, ожидая Флору[14] к обеду), что музыканты исполняли национальный и прочие гимны, а все, что я могла чувствовать, – это полное отсутствие эмоций во мне и всех окружающих. Если бы британцы открыто говорили о туалетах и совокуплениях, тогда их могли бы взволновать универсальные эмоции. Как бы то ни было, призыв к ощущению единства безнадежно запутался в шинелях и шубах. Я начинаю ненавидеть себе подобных в основном после того, как увижу их лица в метро. Мне и правда приятней смотреть на сырую говядину и серебристую селедку. Но в итоге пришлось простоять 40 минут на вокзале Чаринг-Кросс, и домой я вернулась поздно, пропустив визит Дункана[15]. Кроме того, воскресный Лондон вечером со всеми его электрическими шарами, наполовину закрашенными голубой краской, – самое мрачное место из всех. Длинные грязные улицы, едва хватает дневного света, но недостаточно электрического, чтобы разглядеть голое небо, невыразимо холодное и плоское*.

* В сегодняшнем выпуске «Times»[16] есть статья о «Звездах Лондона»: «Мы можем получить от них полезный импульс к тому постоянному сосредоточению на непреходящих проблемах, истинным символом которых являются звезды, а не блеск Лондона. Да будет так» (5 января).


4 января, понедельник.


Мне не нравится еврейский голос, не нравится еврейский смех, и все же, как говорит Саксон[17], мне есть что сказать о Флоре Вулф. Она умеет печатать на машинке, стенографировать, петь, играть в шахматы, писать рассказы, которые иногда публикуют, а еще она зарабатывает 30 шиллингов в неделю на посту секретаря Шотландской церкви в Лондоне. Занимаясь этими различными искусствами, словно человек, жонглирующий пятью бильярдными шарами, она сохранит бодрость духа до глубокой старости.

Сегодня утром внешний мир ворвался к нам с шумом: 1) я получила письма от миссис Халлетт и 2) от Лили; 3) Л. пришло письмо от Сидни Уотерлоу[18]. По словам миссис Халлетт, Лили прятала в кладовке солдата, а также встречалась с солдатами у ворот. Таким образом, дом миссис Х. приобрел дурную славу, а сама она встревожена, ведь «в доме только дамы». Лили полностью честна лишь с одной коллегой, но заявляет, что миссис Х. очень больна и стара. Касательно письма Сидни, оно мне так надоело, что нет сил описывать. Дом был якобы грязным, а четыре человека, отмывавшие все в течение двух недель, смогли сделать его лишь более-менее сносным и т.д. и т.п. – все это без своих записей я бы терпела в тишине. Поэтому я написала Лили и, потратив некоторое время на благородные выражения добродетельных чувств, увидела, насколько сухо и официально это звучит. Я сказала, что она должна пообещать вести себя лучше, если хочет получить от меня другую рекомендацию, потому как я уверена, что бедная миссис Халлетт и ее трясущаяся старая сестра слышали солдатские голоса всякий раз, когда в окна задувал ветер. После обеда пришел Филипп[19], находящийся в четырехдневном отпуске. Он до смерти устал от службы и рассказывал нам истории о глупости военных, в которые сложно поверить. На днях они обвинили кого-то в дезертирстве и вынесли ему приговор, а затем обнаружили, что этого человека вообще не существует. Полковник говорит: «Мне нравятся хорошо одетые молодые люди – джентльмены», – и избавляется от новобранцев, не соответствующих этому уровню. К тому же, спрос на кавалерию для фронта исчерпан, так что они, вероятно, останутся в Колчестере[20] навсегда. Еще один темный дождливый день. Над головой пролетел аэроплан.


5 января, вторник.


Сегодня утром я получила письмо от Нессы[21], в котором она называет миссис Уотерлоу немецкой hausfrau[22] и советует нам не платить ей ни пенни. «Чистота – это фетиш, которому не следует поклоняться», – пишет она. Конечно, никто из нас не фетишист; полагаю, миссис У. просто смахнула тряпкой пыль пару раз и слегка прошлась под кроватями. Представляю, сколькими находками она поделилась с мужем, сидя рядом и покуривая над его философией, и как проклинала эту ужасную шлюху Вирджинию Вулф. В то же время для слуг это дело чести – войти в грязный дом и заставить его сверкать чистотой. Но хватит о Уотерлоу и их помойных ведрах. Мы работали, как обычно, и, как обычно, шел дождь. После обеда мы дышали свежим воздухом в Олд-Дир-парке[23], отметили соломенной линией, насколько высоко поднялась река, и увидели, что огромное дерево упало поперек бечевника[24], расплющив перила. Вчера были замечены три тела, плывущие вниз по течению в Теддингтон[25]. Может ли погода подтолкнуть к самоубийству? В «Times» есть странная статья о железнодорожной аварии[26], в которой говорится, что война научила нас должному уважению к человеческой жизни. Я всегда понимала, что мы ценим ее абсурдно высоко, но и предположить не могла, что «Times» это озвучит. Л. отправился в Хампстед[27] читать первую лекцию для Женской гильдии[28]. Он, казалось, совсем не нервничал, и в данный момент уже выступает. Мы склонны считать, что старый мистер Дэвис[29] умирает, но мне кажется, что, несмотря на желание умереть, он будет сопротивляться еще долгие годы, ведь Маргарет[30] оберегает его от тяжелой работы. Я купила рыбу и мясо на Хай-стрит[31] – унизительное, но довольно забавное занятие. Мне не нравится наблюдать за тем, как женщины ходят по магазинам. Они относятся к этому так серьезно. Потом я взяла талон в библиотеку и увидела всех этих потрепанных клерков и портных, листающих журналы, – словно старые пчелы на пожухлых цветах. По крайней мере, они сидят в сухости и тепле, а сегодня опять идет дождь. Бельгийцы внизу играют в карты с друзьями и болтают, болтают, болтают, пока рушится их страна. В конце концов, а что еще им остается…


6 января, среда.


Опять Уотерлоу, опять Лили. На этот раз миссис У. пишет Леонарду о духовке, а в конце письма сильно беспокоится о том, не надоело ли нам слушать, насколько восхитительным они считают Эшем-хаус. Странно, что обе леди в этой переписке пишут только джентльменам, инстинктивно чувствуя, я полагаю, что, если бы они писали друг другу, отношения стали бы гораздо более едкими[32]. Письмо Лили продолжает историю спрятанного солдата. Теперь я очень четко представляю ее перед собой, с очаровательными глупыми щенячьими глазами, совершенно неспособную муху обидеть или задумать недоброе и все же обреченную вечно «страдать за грехи более сильных людей». В данном случае она находилась во власти горничной, которая и пригласила солдат, а у Лили не хватило духу ни нагрубить им, когда те пришли, ни «нажаловаться на коллегу хозяйке». «Я бы сделала что угодно, только не это», – полагаю, примерно так она и забеременела. Как бы то ни было, я вновь «замолвила» за нее словечко взамен на обещание не иметь больше дел с солдатами. Л. уехал в Хампстед в 10 утра читать вторую лекцию. Как я и предполагала, первая имела большой успех. Он считает женщин гораздо более умными, по сравнению с мужчинами, а в некоторых случаях даже слишком умными и посему склонными не видеть сути. Сегодня днем из-за второй лекции он останется в Хампстеде, пообедает с Лилиан и, возможно, увидится с Джанет. Только очень скромный человек вроде него может так относиться к этим женщинам рабочего класса: Лилиан[33], Джанет[34] и Маргарет. Клайв[35], а впрочем, и любой другой умный молодой человек, как бы сильно ими ни восхищался, с напускным видом притворялся бы, что это не так.

Все утро я писала с безграничным удовольствием, что странно, ибо знаю: радоваться там нечему и через 6 недель или даже дней я все это возненавижу. Затем я поехала в Лондон и узнала в Грэйс-Инн[36] про комнаты. У них был выбор, и, немедленно представив всевозможные удобства, я с трепетом погрузилась в изучение вариантов. Они идеальны для одного человека и невозможны для двоих. Оказалось, у них есть две изумительные комнаты с видом над сад, и в общем-то все. Рядом с одной из них грохочет Грэйс-Инн-роуд[37]. Затем я посмотрела квартиру на Бедфорд-Роу, выглядевшую божественно, но агенты сказали мне, что им поручено сдавать ее только с мебелью. И теперь, конечно, я убеждена, что в Лондоне нет квартиры, равной моей! Я могла бы часами бродить по темным улицам Холборна[38] и Блумсбери. То, что видишь и над чем размышляешь – суматоха, беспорядок и суета вокруг… Переполненные улицы – это единственное место, заставляющее меня думать, а что бы сказали другие. Теперь мне надо решить, пойду ли я на вечеринку на Гордон-сквер[39], где выступят Араньи[40]. С одной стороны, я избегаю нарядов и приключений, с другой, знаю, что с первой вспышкой света в зале и шумом голосов я опьянею и пойму, что жизнь не имеет ничего общего с вечеринками. Мне стоит увидеть красивых людей и испытать ощущение того, что я нахожусь на гребне высочайшей волны – в эпицентре событий. С третьей и последней стороны, вечера у камина, когда читаешь Мишле[41] и «Идиота»[42], куришь и беседуешь с Л. в домашних тапочках и халате, – тоже райские. И поскольку он не будет уговаривать меня пойти, я точно знаю, что останусь дома. Кроме того, я не обделена тщеславием – у меня нет подходящего наряда.


7 января, четверг.


Нет, мы не пошли на вечеринку на Гордон-сквер. Леонард вернулся слишком поздно, лил дождь, и мы действительно не хотели никуда идти. Его лекции имели большой успех. Одна пожилая дама сказала Леонарду, что они считают его своим личным другом на всю жизнь, а другая – что он единственный джентльмен, которого женщины-рабочие понимают. Он объяснял им переводные векселя[43] и тому подобное в течение часа, а затем отвечал на вопросы, которые опять-таки были невероятно вдумчивыми. После обеда я отправилась в Воспитательный дом[44] узнать, не сдадут ли нам Брунсвик-сквер или хотя бы половину дома, затем пошла в «Omega»[45], чтобы купить Джанет шаль, а потом на чай с ней. В больнице меня встретил мистер Чабб. Он сидел за письменным столом в очень уютной теплой комнате с видом на сад, а его ассистент в это время рисовал планы домов за высоким столом. Мистер Чабб начал толстеть. Он узнал меня и сразу стал чрезвычайно вежливым. Дом на Брунсвик-сквер уже почти отошел отставному госслужащему с Цейлона по имени Спенс, который, однако, может быть не против сдать нам два верхних этажа, что нас очень даже устроило бы. Я, разумеется, страстно захотела получить Брунсвик-сквер. Мистер Чабб, человек с бесконечным количеством свободного времени, любящий поболтать, обсудил со мной все возможности. Сам он не особо восхищается фресками Адриана[46], но сказал, что большинству людей они нравятся. Цейлонский джентльмен[47] предложил закрыть их занавесками, считая, по-видимому, слишком хорошими, чтобы уничтожать, хотя и не очень приятными глазу. Он холостяк, вероятно, довольно сварливый и некогда возглавлявший сумасшедший дом в Коломбо[48]. Во время разговора в комнату вошел секретарь, также чрезмерно вежливый, особенно после того, как он услышал мое имя.

– Миссис Вулф, безусловно, имеет серьезные притязания на этот дом, – сказал он. – Лично я не думаю, что Спенс прав.

– Согласен, – твердо отметил мистер Чабб. – Я прочел о нем в медицинском справочнике, и он, кажется, порядочный человек.

– Так и есть, – согласился секретарь, – но… Не в наших правилах отказывать в помощи в одиннадцать утра, даже не попытавшись.

– В двенадцать, можно сказать, – уточнил мистер Чабб.

Умоляя сделать все возможное и сообщить результат, я, пожав им руки, наконец ушла. Они посоветовали мне посмотреть дом на Макленбург-сквер[49], что я и сделала. Это огромное помещение с большим залом и широкой лестницей, и мы могли бы поселиться в квартире наверху; единственный минус в том, что Грэйс-Инн-роуд проходит сзади дома. Когда я вышла оттуда, лил дождь. Однако я-таки добралась до «Omega» и купила все необходимое у глупой молодой женщины в постимпрессионистской тунике. Я пошла в Хампстед, встретила там одну пожилую даму, отправилась на станцию, дабы избежать чая с Эмфи[50], а затем меня пустили к Джанет. Она в постели, и ей придется лежать еще несколько недель. Нервы у нее совсем никудышные. Она не может ни читать, ни что-либо делать, – догадываюсь, насколько несчастной она, должно быть, чувствует себя, особенно учитывая возраст и Эмфи, утомляющую своей однообразностью и каким-то нескончаемым энтузиазмом. И потом – старость утомительна. Но все же Джанет очень смелая и настолько неэгоистичная от природы, что на самом деле интересуется другими людьми. Мы говорили о Леонарде, и о жизни в Лондоне, и о поэзии Харди[51], которую она не может перечитывать, – слишком меланхоличная и отталкивающая, – говорили и о вещах не столь интересных. Я спорила. Было поздно, и она предложила поужинать вместе, а потом уже пойти с Л. на мирные дебаты в Женскую гильдию. Я бы не вынесла ужин и посему ретировалась в публичную библиотеку. По дороге я попала под один из самых сильных ливней, которые когда-либо видела. Это больше походило на душ, чем дождь. Мои туфли так скрипели в библиотеке, что мне стало стыдно. Затем я поужинала в очень хорошей закусочной для извозчиков – вульгарное, но чистое и спокойное место. В 8 вечера я встретилась с Л. на Черч-Роу 28. Комнаты там старые, обшитые белыми панелями, и одна из них была полна женщин-рабочих. Приятно (после прочтения ужасающих писем о родах[52]) видеть хохочущих как школьниц женщин. Выступал мистер Гобсон[53], и это было здорово. Женщины, как обычно, производили впечатление своей чувствительностью и, кажется, наличием определенного чувства ответственности. Пришло еще одно письмо от миссис Уотерлоу.


8 января, пятница.


Сидни Уотерлоу пришел к нам сегодня на обед, «дабы убедиться», как он выразился, «что мы не поссорились из-за всей этой ерунды». В течение первых полутора часов мы ничего другого не обсуждали. Мое первое письмо, сказал он, вызвало у него бессонницу, хотя миссис Уотерлоу, несмотря на беременность, спала крепко. Насколько мы поняли, миссис У. в последнее время ведет себя и пишет очень импульсивно; хорошенько все обдумав, Сидни пришел в ужас от того, насколько неэтичным было их поведение. Он долго размышлял, посвятив целое утро своему ответу, и в итоге последовал совету нескольких друзей, которые, как оказалось, согласны с ним в том, что дымоходы обычно чистят за счет домовладельцев. «Но даже тогда мы обязаны были спросить вашего разрешения, я полностью уступаю в этом вопросе и только в нем», – и т.д. и т.п., все его слова, как обычно, звучали солидно и просто. Его толстое розовое тело всегда кажется мне бескостным и безволосым, как у гигантского ребенка, и разум тоже детский. Но все же есть в нем некоторое очарование. Они с Л. отправились на прогулку. Я пошла к канцлерам[54] узнать, есть ли новости о Хогарте. Сначала мужчина ответил: «Нет». Но как только я сказала ему, что мы можем снять другой дом в Лондоне, он тут же признался, что дважды виделся с миссис Уонтнер, нынешней квартиранткой, и что ей не нравится дом. Это уловка? А если нет, то есть ли какая-то веская причина, по которой он ей не нравится? Похоже, нам придется выбирать между Брунсвик-сквером и Хогартом, если только оба варианта не отпадут. Сидни вернулся к чаю и рассказал, что к ним заезжала Алиса[55] и что он ее пожалел, «как можно пожалеть очень хорошую трость. Она была такой красивой и счастливой со своим большим толстым ребенком. Дом все еще полон нашей мебели – словно дом смерти для меня». Но когда я предположила, что нынешней миссис У. наверняка было неловко, он удивился. «Она совсем не такой человек, – сказал он. – Это совершенно здравомыслящая женщина…». Тем не менее если бы она узнала, что Сидни жалеет трости… Сидни ответил, что Мардж (как он называет жену) значит для него настолько бесконечно больше, что подобных чувств она бы не испытала. Он уехал назад в Эшем. Они хотят продлить аренду еще на 6 месяцев. У него нет работы, но Эшем-хаус столь восхитителен, что Сидни абсолютно счастлив жить там и ничего не делать.


9 января, суббота.


Сегодня в два часа ночи несколько барж, пришвартованных на реке, вышли из-под контроля. Одна из них врезалась в Ричмондский мост и снесла внушительных размеров кусок каменной арки; остальные баржи пошли ко дну или поплыли вниз по течению. Обо всем этом я упоминаю не потому, что мы что-то видели или слышали, а так как заметили повреждения моста, когда днем шли в Кингстон[56]. Внутри камень желтее, чем снаружи, что делает его заметней. У нас была очень хорошая прогулка. Пурпурные поля вокруг Кингстона почему-то напомнили мне Сарагосу[57]. В возвышающемся на фоне заката городе, к которому ведет утоптанная тропинка через поле, есть что-то иностранное. Интересно, почему инстинктивно чувствуешь абсурдность комплимента Кингстону, когда говоришь, что он похож на иностранный город. По пути мы встретили длинную вереницу имбецилов[58]. Первым навстречу нам шел очень высокий молодой человек, достаточно странный, чтобы взглянуть на него дважды, но не более; второй шаркал и смотрел в сторону, а потом мы поняли, что каждый в этой длинной цепочке был жалким неумелым шаркающим идиотским существом без выраженного лба или подбородка, с имбецильной ухмылкой или диким подозрительным взглядом. Ужасное зрелище. Их, конечно, нужно убивать. В Кингстоне мы обнаружили такой же рынок, как в Мальборо[59], и купили ананас за 9 пенсов. Продавец сказал, что все плоды на прилавке уже дозрели, и, поскольку он ожидает новую поставку во вторник, ему приходится продавать их в убыток. Мы выпили плохой чай в очень претенциозном месте. Обратно возвращались на поезде в компании рабочего и двух маленьких мальчиков. Рабочий начал рассказывать нам о скандалах с поставкой мяса в «Lyons»[60] и поведал, что его прикрепили к летному департаменту в Хаунслоу[61]. Он был весьма умен и мог бы стать ЧП или, по крайней мере, журналистом. Читаю «Times», где цитируют слова Уилла Вогана[62] о том, что учителя пренебрегают грамматикой современного языка и слишком много говорят о стилях в литературе, но ничто так не закаляет характер и ум, как грамматика. Как это на него похоже!


10 января, воскресенье.


Сегодня утром я сидела и печатала на машинке, когда раздался стук в дверь и вошел человек, которого я сначала приняла за Адриана. Это был Уолтер Лэмб[63] – прямо от короля[64]. Всякий раз после встречи с ним он приходит посплетничать. Он настоял на прогулке в Ричмонд-парке. О чем говорили? Забыв о короле, Уолтер рассказал нам длинную и невыносимо тоскливую историю о неэффективности французских солдат, которую ему поведал профессор Хаусман[65]. Что бы ни говорил Уолтер, все звучит плоско и серо; один его голос испортил бы самую страстную поэзию этого мира. Но страстных стихов он и не читал. Его жизнь проходит среди респектабельных и богатых, среднего ума людей, которых он отчасти презирает, поэтому рассказы Уолтера всегда звучат немного снисходительно. Единственная страсть в его жизни – это здания XVIII века. Во время прогулки он постоянно предлагал полюбоваться то лепниной, то оконной рамой или даже «веерным светильником». Уолтер «осматривает» все подобные дома, которые сдаются в аренду, и уделяет особое внимание их внутренней отделке. Он знает, кто живет в них сейчас и кто жил раньше. Уолтер прекрасно соответствует Кью[66], Академии[67] и королевской семье. На пороге нашего дома он разразился рассказом о своем последнем визите, когда король, который теперь относится к нему как к другу (или, по словам Леонарда, скорее, как к высокопоставленному лакею), вдруг перестал любоваться картинами и спросил принцессу Викторию[68], кто делает ей вставные челюсти. «Мои постоянно падают в тарелку, – воскликнул Георг, – а в следующий раз они провалятся в глотку. Мой врач – мошенник. Я собираюсь его сменить». Виктория ощупала свои передние зубы языком и ответила, что они в полном порядке, – идеально белые и удобные. Король вернулся к картинам. Стиль речи Уолтера напоминает мне Георга III из дневников Фанни Берни[69] – словно ему должны быть за что-то благодарны. Он отказался отобедать у нас, сказав, что всю неделю питался фазанами, а ревень ему противопоказан из-за кислотности. Целый день льет дождь, и теперь Марджори Стрэйчи[70], которая должна была ужинать с нами, не придет из-за простуды. Вчера вечером я узнала от мистера Чабба, что старый Спенс не намерен сдавать ни одной комнаты дома на Брунсвик-сквер.


11 января, понедельник.


Утром Леонард принимал ванну, а я лежала в постели и размышляла, стоит ли протянуть руку «Робу Рою»[71], когда услышала шум в соседней комнате, а потом кто-то бросился вниз, вопя странным, неестественным голосом: «Пожар! Пожар!». Поскольку было понятно, что дом не охвачен пламенем, я надела свой дождевик и туфли, прежде чем выглянуть в окно. Затем до меня донесся запах горящей бумаги. Я вышла в коридор и увидела, что из открытой двери соседней комнаты валит дым. Времени на спасение было предостаточно, поэтому я начала спокойно выходить и услышала, как Лиззи[72] возвращается с жильцом, говоря: «Я лишь положила немного бумаги, чтобы развести огонь». Тогда я догадалась, что произошло. «Еще 10 минут, и вся комната была бы охвачена пламенем», – ответил квартирант. Вошел Л., мы выглянули в окно и увидели, как на лужайке полыхает большая японская ширма. Позже я узнала, что загорелась бумага, драпировка на камине, еще одна ширма и деревянная отделка. Поскольку все комнаты в доме обшиты сухим старым деревом, неплотно оклеенным обоями, я думаю, что через 10 минут потушить огонь кувшинами с водой уже бы не вышло. Жилец был в ужасе, особенно когда увидел свои бесценные ковры, которые, по словам миссис Ле Грис, «стоят сотни и сотни». Зная Лиззи, удивительно, как мы до сих пор не пострадали. Вчера она разбила очень красивый фарфор.

После обеда мы отправились в Лондон: Л. – на встречу с редактором[73] «New Statesman»[74] по поводу статьи о дипломатии[75], я – осмотреть квартиру на Макленбург-сквер. Там мы потом и встретились. Однако, когда мы добрались до дома, квартирант отказался впускать нас, поэтому пришлось обратиться к владелице, живущей всего через несколько домов оттуда. Нас провели в большую комнату, ужасно изуродованную бархатными занавесками, гигантскими фиолетовыми подушками и кучей обыкновенных позолоченных и лимонного цвета предметов. Сама владелица сидела в инвалидном кресле, напоминающем детский стульчик с перекладиной поперек. Ее волосы (соломенного цвета парик) были уложены по обе стороны головы, и выглядела она как обыкновенная толстая напудренная и нарумяненная тетка из Блумсбери. Такой вид всегда вызывает у нас обоих физический дискомфорт. Однако она оказалась очень разумной деловой женщиной, владеющей и, я полагаю, успешно управляющей несколькими домами. Она заставила осмотреть ее дом, а не тот другой. Нас сопровождала маленькая и сморщенная, очень любезная старушка, которая изуродовала свою часть дома до неузнаваемости. Например, гостиная, где она расточала свое мастерство, пестрела бесчисленными, не сочетающимися друг с другом, отвратительными мелочами: две связки флагов на столах произвели на меня особенно сильное впечатление. Там были флаги всех наций, я думаю, и фотографии всех королевских семей. Словно смотришь в калейдоскоп на бесчисленные цветные точки, хотя снимки были черно-белыми. Потом я пошла в «Days»[76], а Л. – в Лондонскую библиотеку[77]. Ему нужно написать статью о дипломатах в 1200 слов к полудню среды – замечательная тема, как ни крути.


12 января, вторник.


Сегодняшний день с пожара не начался. Однако Л. пришлось призвать миссис Ле Грис к ответственности за грехи Лиззи. Бедной женщине ничего не оставалось, кроме как согласиться. Поскольку она знает, что Лиззи увольняется, ей все равно, сколько тарелок разбито, лишь бы ушла. Миссис Ле Г. не может найти прислугу, но она и платит всего £16 в год.

Я заметила, что Сесил[78] пришел к обеду в штатском. На самом деле, им с Филиппом совершенно не нравится армия, и они не видят никаких шансов попасть на фронт. С одной стороны, Сесил хочет стать постоянным военным, потому что это лучше, чем жизнь барристера[79]. С другой, они с Филиппом могут отправиться в колонии. Странность Вулфов, на мой взгляд, заключается в их крайней расхлябанности. У нас дискуссии и волнения по поводу малейших изменений образа жизни были бы бесконечными, но Вулфам, кажется, все равно, станут они фермерами, сбегут ли с чужой женой или женятся на дочери польского еврея-портного. Я помню, как тщательно тетушка Мэри[80] скрывала тот факт, что девушка Герви[81] была своего рода торговкой, и насколько неугомонно себя вела, пока они не расторгли помолвку. Возможно, у Вулфов нет семейных традиций. В любом случае это дает ощущение свободы. Больше сказать нечего. После обеда Л. и Сесил пошли в Кингстон, я же прошлась по магазинам, купив немного мяса и овощей, а еще взяла несколько книг из местной библиотеки. Я думаю, мы найдем ее более полезной, чем Лондонскую, поскольку никто, кроме нас, здесь не читает солидных книг. Сейчас Л. пишет свою статью о дипломатии, а мне надо идти печатать. Прекрасный день для чуда.


13 января, среда.


Сегодня утром я вступила в небольшой спор (с Л.), пытаясь съесть свой завтрак в постели. Верю, что однажды эта процедура будет иметь смысл, особенно если я смогу избавиться от яичной скорлупы. Потом Л. отправился в редакцию «New Statesman» со своей статьей. Я пообедала и поехала в «Days», чтобы взять еще книг. В 4 часа дня «Days» – это прибежище модных дам, которые хотят, чтобы им подобрали чтиво. Более жалких существ я еще не видела. Они приходят в мехах, словно тюлени, и пахнут как виверры[82], кичливо кладут на стойку несколько романов, а затем томно спрашивают, нет ли «чего поинтересней». Работники там – самые смиренные и услужливые из мужчин. Всегда почтительные к «их милости», они таскаются с этими престарелыми графинями и наглыми юными миллионершами. Лондонский Вест-Энд вызывает у меня отвращение: я заглядываю в автомобили и вижу внутри толстых вельмож, похожих на огромные драгоценные камни в атласных футлярах. Вторая половина дня нынче какая-то длинная и скучная, словно сейчас не зима и не весна. Я приехала домой к чаю. Л. вернулся с Гордон-сквер, где виделся с Мейнардом[83] (он говорит, что немецкая экономика рушится) и Саксоном, который восстанавливается после гриппа. У Леонарда разболелась спина, поэтому вместо похода на кооперативное собрание мы остаемся дома.


14 января, четверг.


Сегодня утром нас разбудил (чувствую, эта фраза скоро станет такой же заезженной, как «Однажды, давным-давно» в сказках) глухой пульсирующий звук, будто на крыше пытались завести моторный омнибус[84]. Однако опыт подсказывал, что Лиззи просто развела на кухне сильный огонь, а в трубах не оказалось воды. Когда Л. открыл кран, из него пошел пар, словно из пасти дракона Зигфрида[85] в Ковент-Гарден, а потом с ржаво-красной водой выплыли куски труб. Никто, однако, не подумал, что котел мог и лопнуть. Мы писали все утро. Кстати, я получила весточку от Адриана[86], который заселился в комнаты Кембриджа без единой простыни. Теперь, когда Уотерлоу замолкли, я начинаю писать и звонить по поводу простыней. После обеда мы отправились в Кингстон, чтобы купить несколько очаровательных чашек, которые продаются там всего по пенни за штуку. Если Лиззи не уедет и продолжит вести себя так, словно каждый рабочий день для нее последний, нужно дать ей что-нибудь дешевое для вымещения гнева. Мы возвращались домой на двухэтажном автобусе, придумывая фразы на манер Уолтера Лэмба. Леонард собирается пойти на выступление фабианцев[87], а я думаю развлечь себя посещением кинодворца[88]. Но зачем? Разумеется, я выйду оттуда, сказав себе: «Ничто и никогда не заставит меня снова пойти в кинодворец». Также я получила письмо от Энни[89], которая, очевидно, намерена стать нашей постоянной кухаркой, поскольку у нас, я думаю, самые лучшие условия работы в Англии. Уотерлоу говорят, что ее молодой человек переехал – или был заменен другим – в Уиллсден[90]. Статья Л. о дипломатии должна выйти в субботу. После отправки в редакцию он, конечно, был уверен, что ее завернут (это примечание на будущее).


15 января, пятница.


Я все же cходила в кинодворец, а Л. к своим фабианцам, и в целом он считает, что его разум, дух и тело получили бы больше пользы от кино, чем от Веббов[91] и докторов, говоривших о своей этике. В кинодворце было две или три великолепных кинокартины: в одной – баржа с древесиной, проплывающая мимо Багдада, в другой – восточный дворец, наводненный обезьянами и бродячими собаками, в третьей – затонувшая яхта. Но, как обычно, драма очень скучна. Хотелось бы любить то, что нравится всем остальным. Зал был переполнен, раздавались взрывы смеха, аплодисменты и т.д.

Сегодня утром я получила известие от Эмфи Кейс, которая хочет, чтобы я разузнала о месте в Льюисе[92], где Лили родила ребенка, поскольку она знает молодую женщину, которая тоже хочет завести детей. Интересно, как Эмфи и Джанет узнают о таких вещах.

Днем мы ходили в Хогарт, чтобы понять, действительно ли шум школьников – существенный недостаток. Очевидно, это касается только Саффилда[93]. Ну… Интересно, что в итоге получится. Я бы многое отдала, чтобы перевернуть страниц тридцать и узнать, как у нас обстоят дела. Мы ходили в парк и видели, как военные Территориальной армии[94] бьют кнутами и пришпоривают своих лошадей, а еще видели огромное упавшее дерево. Мы ужинаем рано и идем в Зал[95] – неслыханное мотовство, хотя было время, когда я ходила в оперу, на вечерние концерты и т.д. по крайней мере 3 раза в неделю. Уверена, в конце вечера мы оба поймем, что «чтение хорошей книги было бы лучше». Л. продолжает читать дипломатов, а я о 1860-х: Кемблы[96], Теннисон[97] и т.д., – чтобы проникнуться духом того времени ради «Третьего поколения»[98]. Они были невероятными учеными: всегда откапывали вымерших монстров, смотрели на звезды и пытались обрести Веру. Сейчас мне кажется, что у человеческой расы вообще нет характера: она ни к чему не стремится, ни во что не верит и воюет только из унылого чувства долга. Я начала лечить свою мозоль. Это нужно было сделать еще неделю назад.


16 января, суббота.


Думаю, вчерашний вечер в Зале (Колизее) стоил своих денег, несмотря на недостатки в программе. Что мне обычно нравится, так это «сценки»: комические певцы, или мужчины, пародирующие примадонну, или жонглеры. Я не люблю пьесы в одно действие. Мне нужен целый акт, чтобы вникнуть в суть, а одноактные представления – это в основном чистая скука. Поэтому вчера я была разочарована просмотром трех одноактных пьес: сначала «День» Барри[99] – чистейший вздор высшего сорта об Императоре; затем была пьеса[100] о женщине, которая говорит «пират», имея в виду «попугай»; третья – «Доктор Джонсон»[101]. В начале Джонсон выплевывает хлеб с маслом через нос, а в конце он сентиментален и нежен, словно женщина, каким, собственно, и задумывался этот персонаж. Однако там был человек, который пародировал примадонну, а еще патриотическое ревю[102] – больше всего люди хлопали Грею[103]. Мы ушли как раз в тот момент, когда восточная ваза[104], окрашенная в серый и фиолетовый цвета, взорвалась посреди сцены. Военные образы мне не понравились, и я тихонько ретировалась, как ягненок.

Все утро мы писали. Кстати, статья Л. в «New Statesman» читается очень хорошо. Я получила запрос от Адриана на столовое серебро, стаканы и кухонные принадлежности. Похоже, они обустроили жилье без единого предмета. Он писал мне при свече, воткнутой в блюдце. Л. ушел в библиотеку, а я гуляла с Максом вдоль реки, но нам сильно помешала украденная им кость, мои спадающие чулки и собачья драка, после которой его порванное ухо сильно кровоточило. Я подумала о том, как же я счастлива и без тех переживаний, которые когда-то мне казались счастьем. Мы с Л. некоторое время спорили об этом, а также о никчемности всех человеческих трудов, которые только и поддерживают счастье их творцов. Теперь я наслаждаюсь своим творчеством исключительно потому, что люблю писать, и мне, честно говоря, все равно, что скажут другие. В какие только пучины ужаса ни нырнешь за этими жемчужинами, но они того стоят.


17 января, воскресенье.


Утро было непримечательным, а после обеда пришел Герберт[105] и пригласил Л. на прогулку. Я отправилась в Квинс-холл и осталась на три прекрасные мелодии[106], а вернувшись, обнаружила, что Герберт задержался. Марджори Стрэйчи пришла на ужин; сразу видно, что она изменилась, в лучшую сторону, как мне показалось, хотя и заметно похудела. Она жаловалась на бессонницу и – в присущей всем Стрэйчи манере – на «разбитость», на «слишком пугающую» жизнь. Однако говорили мы о совершенно обычных вещах, пока после ужина она не начала вдруг усиленно талдычить о замужестве. (Ни с того ни с сего она заявила нам: «У меня есть друг, который считает меня очень красивой и очень глупой», – и, заподозрив неладное, я ответила: «Ох, он рабочий, ты не должна выходить за него».) В общем, она продолжала давить на нас вопросами о семейной жизни, о том, стоит ли ей выходить замуж; порой я думала, что это обычная болтовня незамужней женщины, а иногда подозревала, что там кроется что-то большее. Наконец, кто-то из нас (возможно, я) сказал:


– Ну, Марджори, а ты-то чего хочешь?

– Замуж, – трагично ответила она.

– Но есть ли кто-то, за кого ты хочешь выйти?

– Да.

– А он хочет на тебе жениться?

– Да.

– И кто же он?

Она зарылась лицом в ладони, а затем воскликнула: «Женатый мужчина! Джоз Веджвуд[107]!». Мы оба ахнули, и повисла тишина. А потом еще час или два мы не обсуждали ничего другого. Это самое странное, что я когда-либо слышала – вот как можно описать произошедшее. Прошлым летом Джоз ушел от жены, или она ушла от него, что, конечно, сомнительно. С тех пор он жил в Лондоне и плакался Филиппу Морреллу[108] (и не только) на свое одиночество. Филипп рекомендовал проститутку. Потом Оттолин[109] сосватала ему Марджори. Они пригласили ее на ужин, после которого Оттолин танцевала за раздвижными дверьми, оставив Марджори тет-а-тет с Джозом. И хотя это была их первая встреча, он рассказал ей о своей жизни и невзгодах. На следующий день Джоз навестил леди Стрэйчи[110]. Потом они с Марджори постоянно встречались, а примерно за неделю до Рождества он сделал ей предложение в Локридже[111]. К тому времени она уже была сильно влюблена и согласилась, но что же им делать дальше? Она против развода Джоза, ссылаясь на то, что это позор, а он, ко всему прочему, говорит, что развод погубит его политическую карьеру. Он чрезвычайно амбициозен. Она хочет жить с ним в роли жены, но это, конечно, также означает полный политический крах. Быть просто любовницей – немыслимо для Марджори. Леди Стрэйчи только усложняет дело: она пришла бы в ужас от любой нетрадиционности, поэтому ей вообще нельзя ничего сообщать. Кроме того, есть и страх перед миссис Веджвуд [Этель Боуэн]. Если та все узнает, то попытается ли она вернуть Джоза? Удастся ли ей? Половина семьи Стрэйчи (включая Литтона) советуют М. больше не думать об этом. Она явно влюблена, а также совершенно растеряна и вымотана. Марджори собирается на юг Франции, а Джоз тем временем отправляется на фронт. Ну и что со всем этим делать? Видя влюбленность М., я чувствовала, что единственный выход – пойти на крайний вариант, но, когда я задумалась о том, как именно все это произошло и насколько быстро, о манипуляциях Оттолин, у меня возникли сомнения – в основном по поводу Джоза. Не повторяется ли история Сидни Уотерлоу[112]? Серьезны ли его чувства, даже если ее таковы? Он был женат на Этель 20 лет, и у них 7 детей. Леонард настроен пессимистично, и я с ним почти согласна. Он считает, что М. выбрала наихудший путь с точки зрения собственных перспектив, и указывает на ужас ее положения в качестве любовницы мужчины, который, конечно, больше всего озабочен своей карьерой и был ниспослан ей для удовлетворения желаний, которые могут быстро пройти. Однако какое-то время они теперь проведут врозь, и все может наладиться само собой. Так или иначе, я чувствую, что для нее это событие всей жизни. Сегодня утром, повинуясь ночному порыву, я написала[113] Томасу Харди! Поблагодарила его за стихотворение об отце[114] и другие произведения!


18 января, понедельник.


Сегодня утром мы еще находились под впечатлением от Марджори. Кажется, всю ночь соседи грохотали коробками. У квартиранта жена вернулась из Нью-Йорка. Днем мы посмотрели несколько домов на Макленбург-сквер, что привело к долгому обсуждению нашего будущего и пересчету доходов. В будущем – неизвестность, и это, я думаю, лучшее, что там вообще может быть. Л. уехал к Веббам, а я вернулась домой; с тех пор не произошло ничего стоящего, кроме того, что, когда я начала писать эту страницу, Л. заявил о своем решении уйти из комиссии, дабы выпустить памфлет[115] об арбитраже, – теперь мне придется оставить дневник и обсудить с ним эту глупость. Отчасти это связано с моей эгоистической привычкой использовать аргументы из своей книги. Я хочу посмотреть, что можно сказать против всех форм деятельности и таким образом отговорить Л. от всей его работы, говоря на самом деле не в своей манере, а в стиле Эффи[116]. Разумеется, совершенно необходимо, чтобы Л. выполнил работу, которая может получиться превосходной.


19 января, вторник.


Меланхолия Л. продолжается: сегодня утром он даже заявил, что не может работать. В результате день вышел достаточно грустным. На улице очень холодно и пасмурно. Днем мы гуляли в Ричмонд-парке, деревья все черные, а небо над Лондоном тяжелое, но, я думаю, в нем достаточно красок, делающих его даже красивее, нежели в ясные дни. Олени идеально сливаются с засохшим папоротником. Но, как я уже сказала, Л. был меланхоличен. Все, что я могу поделать, так это отказаться от своих прежних слов и высказать истинное мнение. Писать романы – плохая привычка, и, я думаю, она искажает жизнь. Однако, после того как в течение 5 минут я искренне хвалила писательство Л., он сказал: «Стоп», – я прекратила, и больше ничего говорить не пришлось. Анализируя настроение Л., я приписываю большую его часть явной неуверенности в своих писательских способностях, будто он, в конце концов, не способен быть писателем. Но, как у человека практичного, его меланхолия проникает гораздо глубже, чем полунамеки на нее у таких осознанных людей, как Литтон[117], сэр Лесли[118] и я. Спорить с ним невозможно.

Что ж, я читаю «Идиота». Порой я не выношу стиль книги, но в то же время он кажется мне обладающим той же жизненной силой, что и у Скотта[119]. Вот только Скотт лишь создавал превосходные образы обычных людей, а Достоевский давал жизнь удивительным, невероятно проницательным и пронизанным страданиями персонажам. Возможно, сходство со Скоттом отчасти связано со свободным, вольным и легким стилем перевода. Кроме того, я читаю Мишле, пробираясь сквозь унылое средневековье, и «Жизнь Фанни Кембл[120]». Вчера в поезде я читала «Похищение локона»[121], которое кажется мне величайшим – почти сверхчеловеческим по своей красоте и блеску – произведением; даже не верится, что такие вещи можно написать. Думаю, когда-нибудь я выпущу работу[122] под названием «Эксцентрики». Мистер Грот[123] будет одним из них, а также леди Эстер Стэнхоуп[124], Маргарет Фуллер[125], герцогиня Ньюкасл[126]. Тетя Джулия[127]?


20 января, среда.


Закончив главу в первой половине дне, я отправилась за мелкими покупками. Например, увидев массу розовой субстанции у рыботорговцев, я тут же купила ее – икру трески. Затем переписала некоторые заметки Л. об арбитраже. Прогулка на природе улучшила его настроение сильнее, чем все доводы жены, да и погода стояла прекрасная. Во всяком случае, можно надеяться, что он начнет работать, а это главное. После обеда он отправился в школу экономики[128], а я в Вестминстер[129]. Хочу посмотреть как можно больше домов. На Бартон-стрит[130] аренда стоит всего £130 – низкая цена из-за войны. Вестминстер, тихий и затененный аббатством район, – почти самое сердце Лондона.

Затем пошел дождь. Я заглянула в «Days» и узнала, что мои книги уже отправлены. Пытаясь вспомнить название хотя бы одной из них, я потерпела фиаско – именно так, наверное, чувствуешь себя на экзамене. В ожидании поезда на Хаммерсмит[131] я читала «Опыт о критике»[132]. Классика помогает мне скоротать время гораздо лучше, нежели «Pall Mall Gazette»[133]. Мейнард Кейнс приходил на обед. Мы угостили его устрицами. Он как ртуть на наклонной плоскости, немного скользкий, но очень любезный, как и все скользкие люди. Мы вовсю сплетничали об Адриане с Карин[134] (обсуждение любовных похождений Адриана проходило в громких рассудительных тонах) и, конечно, о Марджори c Джозом. Именно тогда, несмотря на дружелюбие и забавность, Кейнс показался мне немного скользким. Он видел странность и веселье, но не понимал, что их роман может быть и всерьез. По его словам, все это подстроили Несса и Оттолин. Потом мы поговорили о войне. Как он сказал, сейчас мы не воюем, потому что ждем весны. Тем временем государство тратит столько денег, что французы, испуганно стоящие на коленях, восхищенно разевают рты. Мы обязательно победим и сделаем это эффектно, в последний момент применив все наши способности и богатство для достижения цели.


21 января, четверг.


Вчера вечером Мейнард скептически высказался о ценности статьи про арбитраж. Он скептичен относительно ценности почти любой работы и признает лишь удовольствие, которое она приносит своему творцу. Мейнард работает лишь потому, что ему нравится. И это, конечно, снова повергло бедного Л. в уныние. Сегодня утром он был очень меланхоличен, а еще ему пришлось провести целый день в Британском музее[135], что довольно скверно даже для тех, кто верит в свою работу. Я считаю, что статья будет иметь огромный успех, а его работа, если и не предотвратит войну, то уж точно поставит Л. в один ряд с выдающимися молодыми людьми, что уже само по себе хорошо. Я пошла в Лондонскую библиотеку – затхлое, прокуренное, ненавистное мне место. Там я прочла текст Гилберта Мюррея[136] о бессмертии[137], взяла книгу для Л. и вернулась домой, пропустив свой поезд и прочитав на станции «Хаммерсмит» «Послание доктору Арбетноту»[138]. Л. пришел поздно: он ездил в Хампстед и виделся с Джанет, состояние которой, кажется, без изменений вот уже несколько месяцев, но так, я думаю, и должно быть. Маргарет раздражает Эмфи своими советами, как правильно лечить отдыхом, «к которому пациентку вообще-то не принудишь». На ужин пришла Сильвия Мильман[139]. После долгих любезностей и расспросов о Китае (его она прилежно изучила в своем стремлении к развитию) мы перешли к воспоминаниям о детстве, которые меня позабавили, но, боюсь, надоели Л. Ни у кого никогда не было более скучной жизни, чем у нее, но, не имея ни капли таланта, она упорно трудилась и тянулась за Прогрессивной, т.е. за Нессой, пока не начала снимать квартиру, копить на путешествия и помогать в «Omega». Ида работает медсестрой во Франции, а Энид и Мод держат птицеферму. Декан[140], очевидно, обладал многими хорошими качествами, но энтузиазм явно не из их числа. Сильвия все сидела и болтала, пока Л. не приподнялся со стула.


22 января, пятница.


Когда этим утром Л. распахнул шторы, свет внутрь комнаты практически не проник; снаружи царила какая-то серая неразбериха – мягкий, непрерывно кружащийся снег. Он шел почти весь день, иногда переходя в дождь. Обычно Ричмонд очень красивый, здесь много зелени и солнца, благодаря которому комнаты купаются в мягком естественном свете, но сегодня все улицы в миг покрылись мерзкой коричневой жижей. И конечно же, в этом Проблемном Доме прорвало трубы, или они засорились, или протекла крыша. Как бы то ни было, в середине утра я услышала отчетливый шум воды за обшивкой стен, и с тех пор миссис Ле Грис, Лиззи и другие люди лазают по крыше. Миссис Ле Грис истерически вопит: «Ой, все будет хорошо – вы же застрахованы». Сантехник отказывается выходить из дома в такую погоду. Мы собираемся послушать фабианцев в Эссекс-холле[141]. Осмелюсь предположить, что сегодня ночью что-нибудь снова подымет нас всех из постелей. Странная выдалась зима, худшая на моей памяти и вполне подходящая для войны и всего остального. Вчера я не упомянула, что получила ответ от Томаса Харди! Он написал очень милое, свойственное его характеру письмо и был весьма польщен моим посланием. Выходит, тот мой ночной порыв был от Бога.


23 января, суббота.


Фабианцев определенно стоило послушать и тем более увидеть. Мисс Аткинсон[142] долго несла чушь о мирном урегулировании. Все ее слова я понимаю и в целом могу опровергнуть, так что это выступление, вероятно, было никудышным. Интересно наблюдать за миссис Вебб, которая сидела за столом, словно трудолюбивый паук, и непрерывно плела свою паутину (каламбур[143]!). Зал был полон серьезных, скучных дам, гордящихся тем, что дома их считают «странными», а также широконосых, бледнолицых, качающих головами молодых людей в коричневых твидовых костюмах. Все они выглядели нездоровыми, странными и немощными. Единственная стоящая речь прозвучала из уст Сквайра[144] – человека забавной наружности, одетого в ярко-синюю рубашку. Он сказал, что все звучит очень разумно и уныло. Так оно и было, однако мысль о том, что эти хилые прядильщики паутины способны хоть как-то повлиять на судьбы наций, кажется фантастической. И все же пойти туда стоило: теперь я объявила себя фабианкой. Мы пробыли в Ричмонде весь день, гуляли вверх по реке и были перепуганы внезапным сходом снега с крыши. Очень холодно и туманно. Джин[145] предложила сходить и послушать пение ДМО[146], но тепло камина после обеда оказалось более притягательным. С нами обедали Оливер[147] и Рэй[148]. Оливер, как обычно, резвый, нетерпеливый и довольно несдержанный. Рэй же успокаивающе тверда и конструктивна. Мы обсуждали войну и Марджори. «Невыносимо думать об этом. Отвратительно!» – сказал Оливер, поежившись после своего заявления о том, что М., конечно, должна жить с Джозом в качестве любовницы. Рэй говорит, что делит людей на тех, кто достаточно мил, чтобы в них влюбляться, и тех, кто нет. Марджори относится к последним. Они считают, что М. влюблена не только в Джоза, но и в драматизм ситуации. Они разделяют наши опасения, но согласны, что в ее случае лучше это, чем ничего.


24 января, воскресенье.


В середине вчерашнего ужина нам позвонила Молли[149] и спросила, могут ли они с Дезмондом[150] прийти сегодня на обед. Оливер воскликнул, что Дезмонд, как он случайно узнал, обещал пообедать с Генри Джеймсом[151]. Мы сказали Молли, и для нее это стало новостью. В итоге она пришла одна около 12:30. Мы, конечно, погрузились в сплетни Гордон-сквер. Этой зимой она сильно мучилась из-за целой серии скандалов с Клайвом, природу которых я могу себе представить, но, то ли ему стало скучно, то ли ей – противно, точно не знаю. В любом случае, как я и предполагала, после бурных ссор, длившихся почти 18 месяцев, они разорвали отношения; он оскорбляет ее, а она ругает себя за то, что вообще когда-либо слушала его. Молли понимает, что урывочное общение его не устраивает – «разговоры на вечеринке в саду», как он это называет, – и чувствует, что близость в тех кругах приводит к своего рода серости души. Поэтому она разорвала отношения и теперь увозит Дезмонда на 9 месяцев во Фрешуотер[152], чтобы экономить на жилье и писать роман. Это ее последняя попытка. Чувствуется отчаяние. Ему придется ездить в город раз в 6 недель, а ей надо ухаживать за тремя детьми и домом всего с одной служанкой. Сама она намерена больше никогда не возвращаться в этот водоворот страстей. К тому же, они поссорились с его матерью и лишились £100 в год, поэтому теперь им придется жить на £350 – с учетом еженедельных публикаций статей Дезмонда в «New Statesman». Молли была бессвязной, невнимательной и, как обычно, неуловимой, словно маленький серый мотылек среди машин. Л. поехал к матери, а я навестила Джин и обнаружила ее одетой в черный бархат, сидящей в комнате, похожей на дешевый ресторан с ярким освещением. Еще там была старая миссис Томас [мать Джин], которая беспрестанно вязала; мы поговорили о водосточных трубах и солдатах, а вечером я вернулась домой в тишину и спокойствие – слава Богу.


25 января, понедельник.


Мой день рождения. Позвольте перечислить все события. Л. поклялся ничего мне не дарить, а я, как хорошая жена, поверила ему. Однако он забрался в мою постель с маленьким свертком, в котором была красивая зеленая сумочка. А еще он принес завтрак, газету, где сообщалось о морской победе (мы затопили немецкий боевой корабль[153]), и квадратную коричневую посылку с «Аббатом»[154] внутри – прекрасное первое издание. Так что у меня было очень веселое праздничное утро, но день его превзошел. Меня бесплатно отвезли в город и угостили: сначала в кинодворце, а затем в «Buszards» [чайные комнаты]. Кажется, у меня не было праздника и угощений в честь дня рождения уже лет десять – до этого прекрасного морозного дня, бодрого и веселого, какими они и должны быть, но никогда не бывают. Кинодворец немного разочаровал, поскольку, прождав полтора часа, мы так и не попали на военные картины. Дабы наверстать упущенное, мы успели на экспресс, и я была очень счастлива, читая книгу отца о Поупе[155], весьма яркую и остроумную, – ни единого мертвого предложения в ней. Вообще не помню, когда я в последний раз так радовалась дню рождению – во всяком случае, с тех пор как была ребенком. Сидя за чаем, мы решили три вещи: во-первых, переехать в Хогарт-хаус, если получится; во-вторых, купить печатный станок; в-третьих, купить бульдога и, вероятно, назвать его Джоном. Все три идеи крайне волнительны – особенно станок. А еще мне дали пакет сладостей с собой.


26 января, вторник.


Утром Л. отправился в школу экономики, я же, как обычно, писала у камина, время от времени прерываясь из-за Лиззи, похожей на ломовую лошадь с грубой шерстью и грязными копытами. После обеда встретила Л. у ворот Кью[156], и мы прогулялись обратно в Ричмонд через сады, которые сейчас, кажется, изобилуют бутонами и луковицами, хотя ни одного ростка толком не видно. Он уже продумал свою книгу про арбитраж – таков уж мужской разум – и, насколько я вижу, готов немедленно приступить к работе, которая (предсказываю) будет иметь большой успех и даст жизнь стольким публикациям, сколько он захочет. Как сказала Молли, вздохнув: «Должно быть, здорово – иметь работающего мужа!». Думаю, куда более странно иметь неработающего. Миссис Вулф[157] и Клара[158] придут к ужину, так что мне надо идти.


27 января, среда.


Миссис Вулф и Клара приходили на ужин. Не знаю, что с ними не так, но лучше и не пытаться понять. Возможно, отчасти их голоса, отчасти манеры? Как бы то ни было, они подарили нам цветы и шоколад. Миссис В. сидела и вязала. Клара курила. Думаю, еврейки чем-то недовольны. Клара уж точно. У миссис В. разум ребенка. Ее все забавляет, но она ничего не понимает, говорит первое, что приходит в голову, постоянно капризничает – то в хорошем настроении, то в плохом. Кажется, что все люди нравятся ей одинаково, как будто они сами одинаковые. Миссис В. рассказала нам, как она ложится спать с корзиной носков под боком, чтобы с утра первым делом начать штопать.

Л. уехал в школу экономики. Я писала, а затем поехала к Джанет. Эмфи и кухарка заболели гриппом. Меня встретила старшая сестра – проницательная, разумная пожилая женщина, которая взяла все на себя. Джанет выглядела лучше и сказала, что ей лучше. Мы говорили о моем романе[159] (предсказываю, что все будут уверять меня, будто это лучшая книга, которую они когда-либо читали, а за спиной – осуждать, ибо она того заслуживает), о Шелли[160], поэтах и их безнравственности. Она сказала, что в молодости не одобрила бы отношения Шелли с женщинами, при этом старшая сестра изворачивалась и юлила, что затрудняло разговор о морали. Вернулась, дочитала Поупа и ложусь спать.


28 января, четверг.


Леонард снова отправился на обед с Веббами и заседание комитета. Я снова писала. Нужно отметить, что последние дни очень пасмурные, светлеет лишь около трех часов пополудни, прежде чем окончательно стемнеет. И все-таки эта темнота, я думаю, уже скорее весенняя, чем зимняя. Я решила поехать в Лондон и насладиться шумом Стрэнда, чего, наверное, каждому хочется после пары дней в Ричмонде. Как-то не получается воспринимать Ричмонд всерьез. Полагаю, сюда всегда приезжали для прогулок, и в этом часть его очарования, но иногда хочется серьезной жизни. Пока я одевалась, мои наручные часы упали на пол, а сидя за чаем в магазине на Стрэнде, я обнаружила, что они все еще показывают 16:30, хотя и продолжают тикать. Поэтому я отнесла их во «Frodsham»[161] на Саут-Молтон-стрит, где с большим удовольствием назвала фамилию Маккейб[162] и рассказала, что эти часы принадлежат моей семье уже более 60 лет. «Frodsham» заявляют, что они единственные настоящие часовщики в Лондоне, а все остальные – ювелиры. В автобусе я увидела красивую женщину, которая с трудом сдерживала смех, поскольку ей на колени, словно мешок с углем, свалился внушительных размеров военный, который будто щекотал ее, и чем больше она смеялась, тем милее казалась мне. Примерно раз в две недели один человек кажется мне милым, а остальных я даже не замечаю. Вернувшись домой, я застала Л. торжествующим после заседания комитета. Теперь он волен делать что хочет, а Сквайр всячески намекает, чтобы Л. редактировал для них «Синюю книгу»[163]. Ну «я же говорила». Сегодня пришла новая служанка. Громко насвистывая, Лиззи уехала со свертком из коричневой бумаги. Интересно, куда она отправилась?


29 января, пятница.


Должна ли я сказать, что «сегодня ничего не произошло», как мы обычно пишем в дневниках, когда те начинают умирать? Это было бы неправдой. День скорее похож на дерево без листьев. Если присмотреться, в нем полно красок, но силуэт какой-то голый. Мы работали, а после обеда пошли вниз по реке к тому огромному средневековому зданию, вдающемуся в воду, – думаю, это большая мельница[164]. Вернулись мы рано, чтобы Л. успел выпить чай, перед тем как отправиться в Хампстед[165]. Потом я купила нам еды и не заметила больше ничего интересного. Особым событием сегодняшнего дня для меня стал смутный дискомфорт, вызванный эксцентричностью новой служанки Мод. Когда с ней заговаривают, она замирает, стоит как вкопанная и смотрит в потолок. Она врывается в комнату, чтобы «просто посмотреть, там ли вы». Это угловатая женщина лет сорока, которая никогда долго не задерживалась на одном месте. Думаю, она живет в страхе перед чем-то. Она громыхает тарелками. Миссис Ле Грис говорит, что ее тоже сводят с ума странности Мод. Прямо сейчас она заявила, что ее отец – полковник. Бедняжка! Ее мозг, я уверена, полон иллюзий, и меня уже ничего не удивит. Вопрос лишь в том, как она умудряется существовать.


30 января, суббота.


Сегодня утром Л. пошел к канцлерам по поводу Хогарта. Теперь они говорят, что миссис Уонтнер хочет продлить аренду, но точно нам сообщат лишь в понедельник. Какая досада! У меня нюх на дома, и, если идеальный дом существует, это точно он. Днем мы поехали в Уимблдон, так как Сэвидж[166] сказал, что там сдают прекрасный дом. Уимблдон – это унылый, мрачный ветреный пригород на краю старой пустоши. А дом, о котором говорил Сэвидж, оказался виллой с улучшенной планировкой и арендной платой в £150, меблированной и с видом на стоящие возле дороги омнибусы, поэтому во всех отношениях он нам совершенно не подходит. Домой мы ехали на автобусе, и по мере приближения к Ричмонду мир становился все приятней. Конечно, это первый пригород, действительно не являющийся ответвлением Лондона, как Оксфорд или Мальборо. На улице было очень морозно, но у меня хватило ума вспомнить, что многие кондукторы автобусов сегодня стучат зубами от холода, – только удары по собственному комфорту заставляют меня, в отличие от Л., думать о других людях. Тайная навязчивая идея Мод, как мне кажется, заключается в том, что она считает себя леди. Она пытается благородно говорить о погоде, как и подобает дочери полковника, а когда приносит уголь, бормочет о том, что привыкла к частному труду. Она определенно аккуратней и лучше Лиззи. Надеюсь, ее мания не разовьется. Моя мозоль прошла. Я не могу одолеть средневековье Мишле. Л. должен просмотреть индийские «синие книги». Он задержался в Хампстеде, вернулся домой лишь в 22:15, и мы пили у камина горячий шоколад. Он прочел Джанет «Трех евреев»[167].


31 января, воскресенье.


О боже! Мы ссорились почти все утро! Оно началось прекрасно, а теперь навсегда отправилось в Гадес[168], заклейменное знаками нашего дурного настроения. Кто начал это? Кто продолжил? Одному Господу известно. Скажу лишь вот что: «Обычно я взрываюсь, а Л. тлеет». Тем не менее совершенно неожиданно мы закончили ругаться (но утро потрачено впустую), а после обеда гуляли в парке и возвращались домой через Хогарт, пытаясь убедить себя, что мы не сильно расстроимся, если не получим дом. Например, зеленого парка перед его окнами нет. После чая, поскольку никто не пришел (на этой неделе мы почти никого не видели), я начала читать «Премудрых дев»[169] и не легла спать, пока не закончила. Замечательная, на мой взгляд, книга, местами очень плохая, местами первоклассная. Думаю, это работа настоящего писателя, ведь только он способен понять, почему хорошие фрагменты так хороши, а плохие не так уж плохи. Мне кажется, что книга Л. раз в двадцать лучше «Герцога Джонса», но есть там и стенания, от которых бы даже миссис Сиджвик[170] поседела. Я получила огромное удовольствие. Мне нравится поэтический талант Л., который попусту растрачивается в «синих книгах» и разных организациях.


1 февраля, понедельник.


Сегодня утром мне нужно было пройтись по магазинам, поэтому заодно я зашла и к канцлерам. Говорят, что миссис Уонтнер ставит свои условия насчет Хогарта, поэтому «она его, вероятно, не получит». Мы снова в подвешенном состоянии. Кроме того, утром миссис Ле Грис рассказала мне о доме у Ричмонд-Грин[171] недалеко от нас – его будут сдавать в марте. Арендная плата составляет £65, а еще нужно £75 страхового взноса. После обеда мы пошли взглянуть на дом, но, поскольку это пансион[172], не смогли попасть внутрь. То, что мы увидели, было всячески изуродовано, но это хороший солидный дом, без очарования Хогарт-хауса, зато с зеленым садом вокруг. Мы поехали в Лондон: Л. в Лондонскую библиотеку, а я в «Days». Мы прогулялись по Грин-парку[173]. На Сент-Джеймс-стрит раздался жуткий взрыв: люди выбегали из клубов, останавливались и глазели по сторонам. Однако не было ни цепеллина[174], ни аэроплана – вероятно, просто лопнула большая шина[175]. Но у меня, да и у большинства людей, полагаю, есть инстинкт, из-за которого любой внезапный шум кажется взрывом, а темный объект в небе – немецким аэропланом. И всегда не верится, что кто-то мог пострадать.

В «Days» меня, как обычно, раздражала послеобеденная сутолока праздных дам, выбиравших книги. Только что позвонили канцлеры: они хотят, чтобы завтра мы встретились с владельцем Хогарта и, возможно, своим присутствием и респектабельностью перехитрили миссис Уонтнер, чьи требования их раздражают. На самом деле, сейчас уже кажется, что мы действительно получим Хогарт! Хоть бы это случилось завтра[176]. Я уверена – лучшего дома не найти.


2 февраля, вторник.


Что ж, завтра наступило, и мы определенно ближе к Хогарту, чем были. Мы мало чем занимались и ни о чем не думали весь день, надеясь получить дом.


Записи за следующие 10 дней отсутствуют. Согласно заметкам Леонарда, днем 2 февраля они ходили к канцлерам насчет Хогарт-хауса; в последующие два дня совершали послеобеденные прогулки, в пятницу ходили в Лондонскую библиотеку. В субботу утром, 6 февраля, Вулфы поехали в Рай, где остановились в гостинице Олд-Флашинг-Инн. В воскресенье утром они прогулялись до Плейдена, а после обеда – до Уинчелси. В понедельник, 8 февраля, у них также была послеобеденная прогулка, а во вторник они поехали в Гастингс[177] на обед и вернулись в Лондон, где ужинали с Сидни Уотерлоу в пабе на Флит-стрит и, встретив там Кэ Кокс[178] c Джеральдом Шоувом[179], отправились в ее комнаты (где когда-то жили сами Вулфы) в Клиффордс-Инн. В пятницу, 12 февраля, они снова отправились посмотреть Хогарт-хаус.


13 февраля, суббота.


Сегодня утром шел сильный ливень. Уверена, что, сколько бы еще лет я ни вела этот дневник, хуже зимы не найдется. Кажется, она потеряла всякий самоконтроль. Мы писали; после обеда Л. поехал в библиотеку, а я на концерт в Квинс-холл. Я столкнулась с Оливером Стрэйчи, который стоял в зале как типичный Стрэйчи, которым не нравится сидеть внутри в ожидании музыки. Несмотря на то что зал был полон, мне повезло занять очень хорошее место, и это был божественный концерт. Слушая его, я пришла к мысли (трудно не думать о других вещах), что любые описания музыки совершенно бесполезны и неприятны: зачастую они истеричны, и в них говорится то, за что людям впоследствии будет стыдно. Музыканты играли Гайдна[180], Симфонию № 8 Моцарта[181], Бранденбургские концерты[182] и Неоконченную симфонию[183]. Рискну сказать, что играли не очень хорошо, но поток мелодий был божественен. Меня поразило то, насколько же странно – находиться в этой маленькой коробке чистого великолепия посреди Лондона, где собираются и толпятся люди, выглядящие столь обыденно, но все же претендующие на необычность или стремящиеся к чему-то высокому. Напротив меня сидел Бернард Шоу[184], седовласый доброжелательный старик, а внизу, возле оркестра, был Уолтер Лэмб, сверкающий своей алебастровой лысиной, словно мраморный фонтан. Меня раздражали сидевшие рядом со мной молодой человек и его девушка, которые под музыку держались за руки, читали «Шропширского парня»[185] и рассматривали какие-то мерзкие иллюстрации. Другие люди ели шоколад и шуршали оберткой. Я зашла в туалет на станции метро и обнаружила, что в этой целомудренной нише происходит небольшая «вечеринка». Огромная собака пожилой женщины пила воду прямо из крана, пока ее дочери прихорашивались после обеда; в этой странной обстановке мы все вели себя очень дружелюбно, и я подумала: как же разумно – не иметь ложного стыда. Я встретилась с Л. в «Spikings»[186], мы выпили чаю и были очень счастливы, потом зашли в Эрлс-корт[187] позвонить его матери, но ее не оказалось дома. Нас провели в огромный зал с высоким потолком, где в полумраке на краю дивана сидела миниатюрная старушка, выглядящая крайне одинокой. Только что Л. получил из «Times» [ЛПТ] еще одну книгу об индийских путешествиях[188] и принял решение уволиться.


14 февраля, воскресенье.


Сегодня опять дождь. Я почистила серебро – простое и полезное занятие. Оно так быстро начинает снова блестеть. Пришел Филипп, и они с Л. отправились на прогулку. Он обедал с нами, и мы проговорили до 15:30. Сейчас они с Сесилом больше, чем когда-либо, отчаиваются попасть на фронт. Любые регулярные офицеры предпочтительней их. У Сесила есть автомат, так что его могут взять, и если это случится, то он почти наверняка погибнет. Бедный Филипп, как мне показалось, был сильно взволнован своими перспективами. Что он будет делать после войны? Он считает, что должен эмигрировать. Сесил хотел бы остаться в армии, но это невозможно, если у тебя нет денег, а ни у кого из них нет ни гроша. £500 в год стоят куда больше, чем красота и звание. Вероятно, он задержался у нас, желая поговорить о себе, но все-таки ему пришлось вернуться в Колчестер, где единственное сносное блюдо – устрицы. Мужчины, по его заявлению, все время шутят, и чем хуже становится, тем больше они смеются. Затем мы с Л. прогулялись вниз по реке, несмотря на ледяной ветер, который сейчас бушует снаружи, и с радостью вернулись домой к чаю, а теперь, как обычно, сидим в окружении книг, бумаги и чернил и будем так сидеть до самой ночи, но мне еще нужно зашить юбку, которая вчера разошлась надвое. Л. пишет рецензию на книгу об Индии, я же читаю последний том Мишле – превосходная и единственная сносная история. Соседи поют песню, которую они репетировали на протяжении трех месяцев, – гимн. Совершенно ясно, что я не хочу заниматься юбкой и больше мне нечего сказать.


15 февраля, понедельник.


Про это утро нечего сказать, хотя я уверена, что миссис Ле Грис – лучшая женщина с характером во всей Англии, и если она получит свой двадцатикомнатный дом в Саутгемптоне[189], то добьется огромного успеха. Стоит нам упомянуть собачье мыло, как она уже намывает Макса, который, кстати, был очень рад этому.

Днем мы оба поехали в Лондон: Л. – в библиотеку, а я – бродить по Вест-Энду, подбирая одежду. У меня одни лохмотья. Забавное занятие. К тому же, с возрастом все меньше боишься красавиц-продавщиц. Эти великолепные магазины похожи на дворцы фей. Я прошлась по «Debenham»[190], «Marshall»[191] и другим магазинам, совершая, как мне казалось, осмотрительные покупки. Продавщицы зачастую весьма очаровательны, несмотря на их змеевидные локоны черных волос. Кстати, на станции «Довер-стрит» я встретила Уолтера Лэмба – ко мне обратился джентльмен в пальто, шляпе, с тростью и зонтиком. Я так рассмеялась. Оказалось, это старина Уолти, который только что отобедал с женой ЧП и видел всех важных шишек. Его самодовольство поразительно: оно сочится отовсюду. Затем я выпила чаю и побрела в темноте на вокзал Чаринг-Кросс, придумывая фразы и случаи, о которых можно было бы написать. Полагаю, именно так люди и пропадают.

Л. пил чай на Гордон-сквер, где встретил миссис Хатчинсон[192], у которой пламенный, но уж очень дымящий темперамент. Так или иначе, Клайв одобряет нашу схему периодических изданий, а он, хоть и художник, все же понимает в бизнесе. Я купила синее платье за 10 шиллингов и 11 пенсов, в котором и сижу прямо сейчас.

## 1917

Последняя запись в предыдущем дневнике сделана 15 февраля; 17 февраля у Вирджинии была встреча с дантистом, а затем они с Леонардом отправились на Фаррингдон-стрит по поводу печатного станка. На следующий день у нее разболелась голова, и с того момента, все сильнее страдая от бессонницы и тревоги, она неумолимо погружалась в безумие. К 4 марта Леонард уже не мог сам управляться с женой, и родственники вызвали профессиональных медсестер. Леонард подписал договор аренды Хогарт-хауса 25 февраля 1915 года, а Вирджинию перевезли туда неделю спустя. На протяжении многих месяцев она была возбужденной, буйной и находилась под постоянным наблюдением. Вирджиния ополчилась на Леонарда, и два месяца он не осмеливался попадаться ей на глаза. Казалось, она никогда не придет в себя. Однако в июне состояние Вирджинии стало улучшаться, и к ноябрю всех сиделок постепенно отпустили. Чередуя пребывание в Хогарте и Эшем-хаусе, который она сняла еще до замужества, Вирджиния, постаревшая, ослабевшая и заторможенная, медленно возвращалась к нормальной жизни.

Долгое время не было и речи о том, чтобы она хоть что-то писала, а потом близкие ее ограничивали, считая, что работа усиливает возбуждение. Дневник, который она прервала в 1915 году, был забыт. Весной 1917 года Вулфы наконец-то купили печатный станок. Выпустив тем же летом свою “Публикацию № 1”, они вернулись в Эшем, где Вирджиния начала вести новый дневник, который, хотя и отличается по характеру от предыдущих и всех последующих, включен в данную книгу.

Эшемский дневник (Дневник II, см. Приложение 1) представляет собой небольшую записную книжку: даты указаны на четных левых страницах перед соответствующим текстом справа; запись каждого дня отчеркнута вертикальной линией. Эта книга оставалась в Эшеме, и Вирджиния пополняла ее во время последующих визитов.


3 августа, пятница.


Приехали в Эшем. Шли пешком из Льюиса. Впервые с воскресенья прекратился дождь. Мужчины чинят стену и крышу Эшем-хауса. Уилл[193] перекопал клумбу перед домом, оставив только георгины. В дымоходе на чердаке пчелы.


4 августа, суббота.


Все утро шел ливень. Газеты отправили в Телскомб[194], но сигнальщик[195] отдал нам «Daily News»[196]. После обеда были на почте в Саутхизе[197]. Возвращались по холмам. Очень сыро. Пшеницу прибило дождем к земле. Л. делал полки для книг.


5 августа, воскресенье.


Утро было пасмурным, но затем оно становилось все лучше и лучше, пока не превратилось в жаркий солнечный день. Была на прогулке с Л. Видели трех прелестных бабочек[198] павлиний глаз и одну перламутровку, а также голубянок, питающихся навозом. Все только вылупились[199] и порхают на холме. Огромное количество мелких цветов. Нашли грибы, в основном в полых пнях, достаточно для одного блюда. После обеда Барбара[200] и Банни[201] остались на чай и ужин.


6 августа, понедельник.


Очень хороший жаркий день (Банковский выходной[202]). Звуки оркестра в Льюисе со стороны Саут-Даунс[203]. Периодически слышны залпы. Прогулялись по холмам. Набрали много грибов. Бабочки в большом количестве. Леди-цветы подмаренника, кольника округлого, тимьяна и майорана. Видела серого ястреба, а не обычного красно-коричневого. Несколько слив на дереве. Мы начали готовить яблоки. 2 шиллинга и 9 пенсов* за дюжину яиц от миссис Эттфилд[204].

* 6 августа 1918 г. – 4 шиллинга и 6 пенсов.


7 августа, вторник.


Странный туманный день. Солнце недостаточно яркое, чтобы пробиться. После обеда ходили в Брайтон[205]. Пленные немцы, работающие в полях на холме, смеялись вместе с солдатом и проходящей мимо женщиной. Ходили на пирс. Пили чай в «Booth»[206], ужасные люди за нашим столом. На обратном пути заехали в Льюис. Вернулись из Глайнда[207] на велосипедах. Н. и Л.[208] пошли за грибами и нашли несколько штук, также спеет ежевика, только нет сахара для варенья.


8 августа, среда.


Снова туман. Ходили на почту в Саутхиз. У Л. очень болит нога. Видела, как деревянные скамьи церкви Родмелла[209] погружали на трактор-тягач, видела мужчину с крюком вместо руки. Встретила миссис Эттфилд со свертком, в котором была мертвая курица, найденная в крапиве с отрезанной (возможно, человеком) головой. Домой по холмам. Снова нашли много грибов, лучшие – в лощине. Приехала Аликс[210]; после чая – гроза с дождем, затем распогодилось.


9 августа, четверг.


За грибами с Аликс. Л. остался дома пилить дрова, так как у него болела нога. Пришел Банни и залез на крышу посмотреть пчел, не стал их трогать, оставив до осени.


10 августа, пятница.


Л. отправился в Лондон на съезд лейбористов[211]. Снова прекрасный день. Мы с Аликс ходили на холмы за ежевикой и собрали ее очень много. Слуги нашли огромные, так называемые «пластинчатые» грибы, а также «местные», как говорят Вулеры[212].


11 августа, суббота.


Были на пикнике возле Фирла[213] с Беллами и др. Проходили мимо немецких пленных, срезавших пшеницу серпами. Офицер и женщина с дневальным скакали галопом по склону. После чая пошел дождь, поэтому развели костер из дров. Генри [овчарка Беллов] следовал за нами до дома, укусил Уилла и напугал слуг.


12 августа, воскресенье.


Собирала грибы. Нога Л. все еще болит. Видела на пне большую зеленую гусеницу с тремя фиолетовыми пятнами на голове с двух сторон. Грибы старые и гнилые. Полевых шампиньонов огромное количество, но очень мало хороших. Нелли и Лотти в Чарльстоне[214].


13 августа, понедельник.


Ездили в Льюис с Аликс, она оставила нас на Хай-стрит. Врач осмотрел ногу Л. – скорее всего, это растяжение. Рынок в Льюисе[215]. Телята, завернутые в мешковину, лежали на платформе. Возвращались пешком из Глайнда. Перед ужином ходили за грибами; практически на каждой травинке спит голубянка. Набрали очень мало грибов, хотя утром видели, как пастух нес их целый мешок. Лотти предупредила, что Уилл собирается взорвать осиное гнездо после ужина, так что мы наблюдали. Сильная вонь, взрыв, рой ос. Это было проделано дважды с гнездом возле дыры в стене.


14 августа, вторник.


За грибами и ежевикой. Шампиньоны, кажется, не дают расти остальным грибам. Войдя домой, мы обнаружили Г.Л.Д.[216] Пастух предложил пакет грибов, но оказалось, что там только полевые шампиньоны, безвредные, но слишком мелкие, чтобы возиться с ними. Со стеной закончили, но не очень успешно.


15 августа, среда.


Несса, Мэйбл[217] и дети[218] пришли к чаю. Сестра говорит, что наш розовый цветок – это флокс[219], а не маттиола[220]. Безуспешно ходили по лощине, но Нелли нашла достаточно грибов на холме. Кооперативы отпускают больше сахара в одни руки, так что теперь можно делать джем. Ганн[221] берет 4 пенса за кварту [≈ 1,14 л] молока. Дункан приехал на ужин. В 10 вечера они пошли домой по склону. За чаем Квентин объелся чуть ли не до тошноты.


16 августа, четверг.


Всю вторую половину дня Л. и Г.Л.Д. [Голсуорси Лавс Дикинсон] играли в шахматы. Я ходила на почту в Саутхиз. Церковь окружена строительными лесами, а старые деревянные панели прислонены к стене, у ворот сидели каменщики. Женщина попросила меня помочь найти ее детей, купающихся в реке, они не хотели идти домой. Приехал Литтон Стрэйчи. Гуляли в лощине.


17 августа, пятница.


Все эти дни стояла очень хорошая погода: жара, голубое небо, довольно сильный ветер. Сегодня тоже. Все утро Л.С. [Литтон Стрэйчи] писал на террасе. После обеда они с Л. играли там в шахматы. Г.Л.Д. решил поехать в Гилфорд[222], поэтому мы прогулялись с ним до Беддингема[223]. Нога Л. лучше, но хуже после ходьбы. Грибов не нашли и полагаем, что из-за дождей они появились раньше времени. Дрожжей нет, так что пришлось есть пекарский хлеб, очень сухой и пресный.


18 августа, суббота.


Шли в Льюис с заключенным, посмотрели кино, купили несколько товаров. Встретила КМ[224], ее поезд сильно задержался. Купили дюжину корней лилий и несколько растений с красными листьями в одном большом горшке.


19 августа, воскресенье.


Сидела в лощине, нашла гусеницу, которую видела на днях, – она превращается в куколку. Жуткое зрелище: голова вращается туда-сюда, хвост парализован; коричневый цвет, фиолетовые пятна еле видно; будто змея в движении. Грибов нет. Прогулялась по холмам с Литтоном. Банни и мистер Гарнетт[225] пришли на ужин.


20 августа, понедельник.


После чая пошли в Фирл по холмам. Последние несколько дней летает пух чертополоха. Пастух говорит, что грибы появляются на две недели и на столько же исчезают. По-прежнему хорошая погода: все время юго-восточный ветер и достаточно сильный. Домой по полям. Очень много пшеницы приходится срезать вручную. Мужчины и женщины в 7 вечера все еще работают.

(«English Maryland»[226] 11 пенсов, «Южный Кенсингтон».)


21 августа, вторник.


Л. в Лондоне на второй конференции. Жара. После чая Литтон отправился в Чарльстон. КМ и я прогулялись. Опять летит пух. Видела, как [дирижабль] «Silver Queen» летит над холмами в Брайтон и обратно. Над домом пролетело множество аэропланов. У большинства бабочек на шее красные пятна – какие-то паразиты. Посадила красный цветок, который миссис Вулер дала Нелли, – какой-то сорт лилии.


22 августа, среда.


Л. снова поехал в Лондон на встречу с человеком из Министерства иностранных дел[227]. Опять очень жарко и ветрено. С полей летит много пуха. После обеда в одноконной повозке из «Ram» [паб в Фирле] приехала КМ и привезла сумку Литтона. Две косилки с тремя лошадьми в каждой срезают пшеницу на поле через дорогу. Косят по кругу, закончили около 5 вечера. На полях за рекой пшеницу уже убрали. Едим картошку из огорода. Сегодня был воздушный налет на Рамсгейт [город в графстве Кент].

(Л. купил мне 10 пачек сигарет; импорт остановлен.)


23 августа, четверг.


Рада побыть в одиночестве. Нога Л. вылечена. Лотти заболела от того, что ела сливы в Чарльстоне. Мы прошли по холму, собрали несколько грибов и спустились в следующую лощину в надежде найти еще, но не нашли ничего. Странно, что их много только вокруг Эшема. Туман и дождь, но в целом погода хорошая, очень ветрено. На вершине холма растет вереск, поэтому он кажется фиолетовым, никогда его там прежде не видела.


24 августа, пятница.


Ветер все сильнее. Нелли ездила в Льюис за книгой для рецензии, и ее чуть не сдуло с моста. На прогулке в лощине мы спугнули ястреба, а затем нашли голубиные перья; он унес птицу.


25 августа, суббота.


Ходила на почту в Саутхиз. Л. занимался огородом. Очередной ветреный день. Я зашла внутрь церкви, окруженной строительными лесами; пол вскрыт, скамьи убраны, кругом лестницы. Висит объявление о том, что реставрация обойдется в £227. Церковь[228] стоит там с 966 года. В башне и крыше видны дыры. Мужчины увозят пшеницу с полей. (Дерево из церкви настолько сгнило, что после него на траве осталось много трухи.)


26 августа, воскресенье.


Мы собирались устроить пикник в Фирле, но к моменту выхода из дома начался дождь, и вместо этого мы пошли на почту в Беддингем. Я оставила свой макинтош на живой изгороди, так что он провалился в кусты, и мы промокли до нитки. Весь вечер шел дождь, а, когда мы легли спать, он превратился в ливень. Это первый непогожий день за долгое время, но утро было хорошее. Шквалистый ветер последних дней сорвал листья, хотя лишь некоторые деревья начали желтеть. Множество ласточек летает над полем низко и быстро. Ветер срывает грецкие орехи, хотя они еще не дозрели; осы прогрызают дырки в сливах, так что их придется собирать. Мои часы остановились.


27 августа, понедельник.


Мы намеревались поехать в Истборн[229], чтобы, кроме всего прочего, починить мои часы, но около полудня не только подул сильный ветер, но и начался дождь. На полях полно ласточек, а ветер срывает ветки с листьями, поэтому деревья уже выглядят тонкими. Л. считает, что ласточек в лощину загнал шторм и там они чувствуют себя в безопасности. Ласточки и листья, кружащие вокруг, выглядят одинаково. Л. взял рукопись с собой, чтобы успеть на лондонский поезд в Глайнде, а затем мы прогулялись по холмам, набрали много ежевики; все кусты усыпаны ягодами, грибов мало. Однако подул ветер и начался такой дождь, что мы насквозь промокли и были вынуждены вернуться домой. После чая разожгли дрова в камине. Ягоды мы съели после ужина, а не чая. Дождь не прекращался, дверь в сад протекает.


28 августа, вторник.


Еще один ужасный день. Листья и ласточки кружат над полем, сад растрепан. Ветки упали поперек дороги, пшеничные снопы опрокинуты, проливной дождь. Слуги собирались в Брайтон, но в итоге остались дома. Они забыли заказать мясо, поэтому пришлось идти пешком в Фирл. Ветер дул нам в спины. Деревья на углу у пруда издают страшный шум, когда проходишь под ними. Но дождь прекратился, и небо над холмами просветлело. Магазины в Фирле закрылись рано. Бакалейщик занимается марками при свете лампы. Из-за бури телефон не работает. Домой шли против ветра, зато без дождя. Немецкие пленные сейчас работают на Хопера[230] и хорошо выполняют задачи, а если в 16:30 им дают чай, на чем они настаивают, тогда они работают на час дольше. В такую погоду перевозить пшеницу невозможно. Ганн приходит очень редко. Урожай, говорят, был хорошим, но теперь он испорчен. Вечером снова пошел дождь. Чтобы закончить ужин, пришлось зажечь свечи. Камин разожгли перед ужином.


29 августа, среда.


Еще один плохой день, хотя ветер и не такой шквалистый. Ласточки летают выше. В газетах пишут, что ураган прошелся по всей Англии. После обеда начался сильный дождь, а когда он прекратился, то мы отправились на почту в Саутхиз, споря об образовании. Возвращались холмами. Прекрасный вечер: во время ужина вышло яркое солнце и впервые с субботы был виден закат.


30 августа, четверг.


Несмотря на черные тучи, дождя не было, поэтому слуги поехали в Брайтон. Я гуляла в лощине, Л. косил траву в саду. Снаружи листва на деревьях внезапно стала коричневой и сморщилась, точно высушенная жарким солнцем, хотя внутри кроны листья по-прежнему зеленые. Никаких признаков осени. Голубянки потрепанные и потускневшие. Оса ужалила Л. в лодыжку. Он разворошил их улей. Барбара [Хайлз] и Ник[231] пришли на чай и ужин, который нам пришлось соорудить самим, поскольку слуги уехали. После ужина снова пошел дождь, но ветер заметно поутих.


31 августа, пятница.


Последний день августа прекрасен. Ветра почти не было, и постепенно становилось все жарче, так что чай мы пили на террасе. Л. снова косил траву, я гуляла по заливным лугам[232], а затем шла по обходной дороге, крадучись за старым Босанкетом[233]. Видела, как на вершине холма солдат и мужчина на большом вороном коне гнали стадо коров. Очень странное зрелище! Грибы, похоже, испарились. После ужина, пока еще было светло и жарко, мы занялись осиным гнездом и сожгли его дотла. Когда мы заходили домой, осы все еще роились вокруг нас. Серьезный вопрос о курице миссис Вулер, которая предлагает ее за полкроны[234]. Яйца тоже подорожали до 3 шиллингов за дюжину. Привезли сосиски.


1 сентября, суббота.


Несмотря на прекрасную лунную ночь, сегодняшнее утро было дождливым и туманным, а над полями висели черные тучи. Однако ветер настолько сильный, что после обеда тучи разошлись и дождь прекратился. Мы ходили в лощину и нашли большого зайца, а потом услышали выстрелы охотников. На самом деле они стреляли в голубей неподалеку от нас. Мы сделали круг и прошли по вершине холма. Кажется, что сейчас середина осени или даже начало зимы. Кроны деревьев ужасного свинцового цвета и как будто сморщенные, цветы потрепанные и коричневые, бабочек почти нет. Л. отправился в Льюис, чтобы встретить миссис Вулф и Б[235]., они приехали сюда в 7 вечера. Снова прекрасная ночь. Большая белая сова, похожая на чайку, летала вокруг дома и садилась на ограду. На моем участке появились грибы. Л. избавился от ос.


2 сентября, воскресенье.


Непонятная ветреная погода, ливень с утра, однако постепенно начало выглядывать солнце, и вторая половина дня была прекрасна. Гуляла с гостями по округе при сильном ветре. Видела ястребов, но больше ничего интересного. Прекрасный вечер: жарко на террасе и светло над холмами до 9 вечера. Предсказывают теплый сентябрь. Согласно газетам, в большинстве районов каждый день в августе шел дождь – худший конец лета почти за всю историю наблюдений, так что нам тут еще повезло. Герберт Вулф и М.А.[236] ушли после чая.


3 сентября, понедельник.


Идеальный день: голубое небо без облаков и нет ветра, – словно так будет всегда. Наблюдала за тем, как собака пасет овец. Над деревьями утром и вечером уже летают грачи, иногда вместе со скворцами. Миссис Вулф с Беллой пришли после обеда и взяли нас с собой в Льюис. Узнала про часы: их не починят в ближайшие 3 месяца. Сапоги подорожали до 40 шиллингов, однако в небольшом магазинчике я нашла и купила старую пару за 15 шиллингов, а потом обнаружила новую у себя в шкафу. Возвращалась на поезде, а Л. поехал на велосипеде по прямой из Глайнда через поля – очень хороший путь. Встретила Нелли, возвращавшуюся с коробкой из Кооператива, и прошлась с ней. Вечер был настолько хорош, что мы опять отправились в лощину. Издалека увидели блестящее пятно, но не смогли его отыскать, когда подошли ближе. Около Глайнда видела репейницу[237].


4 сентября, вторник.


Проснувшись, я обнаружила, что дом окутан туманом. Ночью мы видели его над лугами. Потом он рассеялся, и был прекрасный, практически безветренный день. После обеда мы пошли за яблоками: я собирала их с нижних веток, а Л. на стремянке – с верхних. В середине процесса заявились Клайв Белл и Мэри Хатчинсон, так что мне пришлось отвлечься. Они остались на чай и ужин, а затем отправились домой по холмам.


5 сентября, среда.


Еще одно чудесное утро. Я прогулялась, а Л. занимался садом. На вершине холма увидела желтушку[238] очень насыщенного окраса – впервые за долгое время. Над морем сгустились тучи, и, пока мы пили чай, пошел дождь, затем раздались громовые раскаты и сверкнула молния. Трудно отличить гром от залпов орудий. Немецкие пленные шли по полю. Сейчас они помогают на ферме. Снопы пшеницы все еще стоят нетронутыми у дороги. Слуги остались в Чарльстоне на ночь, говорят, что кроме грома была и стрельба.


6 сентября, четверг.


На почту в Саутхиз. Прекрасный день, но ничего особенного.


7 сентября, пятница.


Ходила в Льюис через Глайнд и по новой дороге через поле к станции. В магазин и обратно; ждала Пернель[239], но она так и не пришла. Очень жаркий, душный день. Прямо перед нами на тропинке извивалась длинная, около двух футов [≈ 60 см], змея.


8 сентября, суббота.


Мы ходили на вершину холма за ежевикой и легко собрали достаточно для пудинга. Весь день над землей висело облако, пока поздно вечером сквозь него странным образом не выглянуло солнце. Пришла Пернель, затем Филипп Моррелл, а когда мы садились ужинать, еще и Сидни Уотерлоу.


9 сентября, воскресенье.


Спокойный день; без голубого неба он напоминает зимний, за исключением жары. Очень тихо. После обеда устроили пикник в Фирле. Когда мы уже поели, пришла Несса с пятью детьми[240], и мы сидели вокруг деревьев. Прогулялись домой по холмам. Небо над морем красное. Деревья почти такие же голые, как зимой, но в них нет красок.


10 сентября, понедельник.


Ходили на почту в Саутхиз, но у меня заболели ноги из-за сапог, которые сильно велики, поэтому мы присели, а Л. пошел дальше. Прекрасный, довольно туманный, но безоблачный день; все еще жарко. Странно, что в живой изгороди не осталось цветов: все они завяли и пожухли после грозы. Часто раздается звук, похожий на дождь, но это листопад. Немецкие пленные складывают пшеницу на заднем дворе. Они много свистят и выдают целые мелодии, не то что наши рабочие. Налили им чай в большой коричневый кувшин.


11 сентября, вторник.


Прошла по холмам у фермы, видела двух желтушек у муравейника и еще двух, улетевших в сторону Бишопстоуна[241]. Слышала выстрелы и видела два дирижабля, маневрирующих над морем и долиной. На холмах нашла скрученник[242] и полевую горечавку[243]. Очень жаркий день, но вечером похолодало, так что мы растопили камин. Почти все ласточки улетели. Пернель уехала. Л. нашел проросший грецкий орех и посадил его в саду.


12 сентября, среда.


Я поехала в Чарльстон на велосипеде и добралась туда в 12:30. Дорога между Глайндом и Чарльстоном довольно длинная и скучная, и если ехать медленно, то это занимает около часа. После чая пришел Л., и мы поехали обратно по Бинсток-лэйн, обнаружив, вероятно, более короткий путь. Огромное солнце; холоднее и ветреней, чем раньше. Пшеницу с поля напротив уже убрали.


13 сентября, четверг.


Ветреный день. Из Саутхиза я вернулась по холмам. Из церковной башни вытащили кусок камня, внутри видна деревянная рама. Начался ливень, и после чая мы растопили камин; слуги остались в Чарльстоне, дом накрыло грозой. Пили чай на кухне и увидели старика, собиравшего яблоки в ведро. Л. крикнул: «Ты что делаешь!» – и тот убежал.


14 сентября, пятница.


Хотела поехать в Льюис, так как распогодилось, но велосипедная шина оказалась проколотой – очень досадно, но менять ее было поздно, – вместо этого Нелли отправилась к миссис Хаммонд[244] и принесла от нее много всего. Очень тепло, и температура на улице комфортная, но кажется, что хорошую погоду пришлось ждать слишком долго. Мы сходили за грибами и не нашли ничего – самый неудачный сезон. Нарезала большой гриб как сыр.


15 сентября, суббота.


Прекрасный день для веселья. Мы отправились в Истборн и сидели в Девонширском парке, наблюдая за игрой в теннис и слушая оркестр. Видели аэроплан в поле недалеко от Глайнда. Он выглядел игрушечным. Дети окружили его, пока мужчина крутил пропеллер. Пили чай со льдом, купили «Kodak»[245], вернулись домой через Льюис, где купили разные вещи. Лорд Хью Сесил[246] сошел с поезда в Глайнде в компании гвардейца. Забавно видеть его разодетым как летный офицер, совершенно седым и с тремя кожаными сумками.


16 сентября, воскресенье.


Пасмурный, но все равно хороший день. Облака слишком высоко для дождя. Прогулялись в Фирл и устроили пикник. Л. взял «Kodak» с собой в Чарльстон. Я ждала его у деревьев. Спустя какое-то время пришли Робин Мэйр[247] и Бобо М.[248] Они приехали в Талленд[249] на выходные и, к моему удивлению, уступают его бельгийцам. Л. вернулся. Несса решила, что дети перессорятся из-за «Kodak», так что его оставили дома. Над морем «Silver Queen» и полоса красного цвета, как в прошлое воскресенье. Уилл привез хорьков и поймал кролика для слуг.


17 сентября, понедельник.


Слуги уехали с Уиллом на телеге, в 10 утра пришла миссис Хаммонд. В 15:00 перевели часы на зимнее время. Порывистый ветер на протяжении всего дня. После обеда пришла телеграмма от Маккарти: Молли не может прийти, а Дезмонд будет завтра. Ходили на почту в Саутхиз и обратно по холмам, как обычно, по дороге обсуждали Арктику. Дождливо. После чая сшила чехол для кресла. Из-за зимнего времени очень темный вечер[250].


18 сентября, вторник.


Ужасно промозглый день: дождь хлестал по всей округе, а когда прекратился, то с моря пришел туман. Тем не менее мы отправились в Льюис, но на повороте у мельницы решили вернуться. Вторую половину дня провели дома в комфорте. После ужина мы сели печатать фотографии, решив, что Дезмонд не придет. Однако он все-таки приехал в 8 вечера, так что пришлось соорудить для него ужин.


19 сентября, среда.


Телеграмма с просьбой отложить пикник. Непогожий день: все время лил дождь и дул ветер. Прогулялась с Дезмондом до Родмелла, чтобы найти виски. Паб был закрыт, потом пришел трактирщик, который не мог нам ничего продать до 6 вечера. Мы задержались, рассуждая, «зачем нужна война?», и представляя, как солдаты будут бить окна, когда вернутся домой и не обнаружат пива. Встретили немецких пленных на дороге. Д. сказал: «Guten Tag»[251], – и они все ответили. Караульный промолчал. По ощущениям уже зима.


20 сентября, четверг.


Очередной серый ветреный день, хотя и почти без дождя. После обеда в течение десяти минут было голубое небо и яркое солнце. Л. купил виски в Родмелле. Собирали яблоки, и теперь они на столе. Потом мы ходили за молоком в соседний коттедж, возвращались через лощину, где нашли три гриба, а также позвоночник и лапы птицы (то ли голубя, то ли куропатки), только что съеденной ястребом. Очень ветреная звездная ночь.


21 сентября, пятница.


Прекрасный день, хотя и ветреный. Л. отравился в Льюис, чтобы подстричься. Я прогулялась по округе с Дезмондом. Мы много лежали на солнце, обсуждая общество 1870-х. По словам Д., пять дирижаблей «Silver Queen» над морем вокруг Ньюхейвена[252] высматривают подводные лодки.


22 сентября, суббота.


Еще один очень хороший день, несмотря на то что давно наступила осень. Грачи селятся на деревьях и шумят по утрам. Несколько грецких орехов созрели. Георгины полностью распустились на клумбе. Деревья настолько голые, что я могу разглядеть сквозь них почтальона, стоящего на вершине холма. В поле напротив дома лежит скошенный клевер и все еще стоит несколько снопов пшеницы. После обеда я сидела на террасе, а Л. занимался садом. После чая Дезмонд отправился в Глайнд, а мы остались у камина.


23 сентября, воскресенье.


Прекрасный день. После обеда собирали яблоки и раскладывали их на солому на чердаке. Прогулялись после чая. Внезапно сильно похолодало. Красочный и скорее зимний закат. Слишком холодно, чтобы гулять допоздна. После ужина слушали истории Дезмонда.


24 сентября, понедельник.


Дезмонд уехал в 9 утра на пролетке. Абсолютно идеальный осенний день. Льюис наполовину в тумане, который постепенно рассеивается. Ветра нет. Были в Льюисе. Я ходила пешком в Глайнд, а Л. ездил на велосипеде, чтобы купить растения. В Глайнде встретила Дункана, у которого продолжались выходные. Съела две груши. Толпа людей ждала лондонский поезд. По-видимому, мое письмо Нессе затерялось. Ходила по магазинам в Льюисе. Вернулась в Глайнд и ехала домой на велосипеде сквозь стадо на Олдерни-роуд. Коза вырвалась вперед и куда-то побежала. Великолепный закат. Мужчины работали допоздна, убирая клевер. Где-то за лесом шумит молотилка.


25 сентября, вторник.


День казался настолько прекрасным, что мы запланировали пикник в Телскомбе. Однако поднялся ветер, а солнце закрыла странная черная дымка, похожая на туман с моря, но не везде, ибо в Льюисе стояла замечательная погода. И все равно было слишком холодно для отдаленного пикника, поэтому мы отправились в долину к заброшенной ферме. Встретили женщину, которая рисовала, и попросили присмотреть за моим велосипедом. Прошли через долину и поднялись на холм. Выпили там чай. Нашли поле васильков с маками, высеянных рядами. Собрала букет и корешки, которые Л. высадил в палисаднике.


26 сентября, среда.


Довольно холодный, но хороший день. Л. собирал яблоки, одолжив у пастуха стремянку. Я ходила на почту в Саутхиз. Прошла мимо двух кадетских отрядов, каждый из которых возглавляли офицер и капеллан. Домой вернулась холмами; из интересного – только бродячая лошадь, бегущая по дороге. Наши подсолнухи уже отцвели. Группа людей вышла на охоту – стреляют метко.


27 сентября, четверг.


Прекрасный тихий день. Прогулялась по вершине холма, предварительно собрав несколько яблок в сачок для бабочек, и нашла в лощине лучшие за долгое время грибы. Пасмурный, совершенно прекрасный день. Вулеры собирали яблоки и отдали нам половину.


28 сентября, пятница.


Еще один очень тихий день, пасмурный и при этом теплый. Ездила на велосипеде в Чарльстон. Там был Роджер[253]. Прекрасные клумбы цветов. Название оранжевой лилии – монтбреция[254]? Старик вынес цветы, которые мы заказали.


29 сентября, суббота.


Л. вернулся в 3:30. Прекрасное утро, и, кажется, установилась идеальная погода. Сделала огромное количество фотографий. Рано утром над домом пролетели аэропланы, что может означать очередной налет. Ночи ясные, лунный свет. Домой возвращалась на велосипеде по полям, что на милю короче, нежели другим путем. Огромное красное солнце заходит около 6 вечера. Л. говорит, что прилетевшие грачи срывают с дерева грецкие орехи: он видел одного с орехом в клюве. Посадили японские анемоны[255] в палисаднике, на террасе и в саду позади дома. Собираемся убрать большую круглую клумбу.


30 сентября, воскресенье.


Прекрасный день. Поднялись на вершину холма и набрали в платок много грибов. Встретили Нессу и Роджера, шедших к нам в гости. Они слышали стрельбу над Лондоном и видели огни прошлой ночью. Еще один налет. Мы все ничего об этом не знали, за исключением миссис Хаммонд, слышавшей очень громкие выстрелы по пути домой. Ясные лунные ночи. Гости ушли после чая.


1 октября, понедельник.


На велосипеде – в Льюис; туда и обратно. Проехала мимо пьяного мужчины, которого полицейский вез в Льюис на его тележке с фруктами. Видела, как двое полицейских в Льюисе скрутили кричащего человека – вероятно, его увели с рынка. Закупилась. Встретила Роджера. Он обеспокоен налетами. Еще один произошел вчера между семью и восемью вечера; мы были настороже, но опять ничего не слышали и не видели. Погода по-прежнему чудесная, очень теплая и безветренная. Пришли мужчины и убрали поваленные деревья, оттащив их с помощью лошадей.


2 октября, вторник.


Еще один прекрасный день. После обеда начали делать дорожку в саду и клумбу рядом с ней. Выложили дорожку булыжниками и залили старым цементом. Это очень веселое занятие, и результат отлично смотрится из окон гостиной. К чаю пришли дети. Они шныряли по дому, а мы подарили им две оленьих головы, вызвавшие полный восторг[256]. Немного проводили их по пути назад и спустились в лощину за грибами, которые опять растут. Пришлось прилечь на землю, чтобы спрятаться от Генри [овчарка Беллов], бегающего по вершине холма. После чая стало пасмурно. Слышали стрельбу.


3 октября, среда.


Не такой уж и прекрасный день. Поднялся ветер, налетели тучи. Хотя бы налеты прекратятся. Всю вторую половину дня занимались садовой дорожкой. Посадили цветы: желтушники, маргаритки, наперстянки. Спустились в лощину после чая, когда уже почти стемнело. Пришлось отправить Уилла в Льюис за книгой. Сильный ветер. Он вернулся лишь к 10 вечера и стучал в дверь, а мы долго не открывали (по его словам).


4 октября, четверг.


Наш последний день был очень плохим в смысле погоды. Ветер и дождь, совершенно черное небо. Л. пришлось идти пешком туда-обратно в Льюис, чтобы заказать машину на завтра. Я в последний раз прогулялась по округе. Дождь прекратился, но ветер был таким сильным, что Несса и Дункан не пришли, как договаривались. Грибной сезон, очевидно, только начинается. Нашла несколько грибов на вершине холма. При спуске пришлось идти против ветра. Все грецкие орехи осыпаются. Мужчины бросали палки, чтобы сбить с дерева остатки. Не смогла заняться дорожкой. Прекрасная звездная ночь.


После трех месяцев, проведенных в Эшем-хаусе, Вулфы вернулись в Ричмонд 5 октября, где Вирджиния начала вести новый дневник (Дневник III, см. Приложение 1). Титульный лист подписан:

Хогарт-хаус

Парадайс-роуд

Ричмонд


8 октября, понедельник.


Данная попытка начать новый дневник возникла под влиянием импульса, вызванного обнаружением в ящике моего шкафа старого тома за 1915 год, все еще способного заставить нас посмеяться над Уолтером Лэмбом. Таким образом, буду следовать плану, написанному после чая, написанному неблагоразумно, и, кстати, отмечу, что Л. пообещал добавить свой текст, когда ему будет что сказать. Его скромность надо преодолевать. Сегодня мы покупали Л. одежду на осень, а мне – бумагу и ручки[257]. Для меня это был самый счастливый день, который только можно придумать. Конечно, безостановочно лил дождь. Лондон, по ощущениям, совсем не меняется и заставляет меня думать о том, каким изменчивым он казался в детстве. В магазине был покупавший сапоги мужчина, который настолько разбирался в обуви, что знал разные фасоны и способы пошива и был крайне недоволен, когда ему сказали, что его собственная пара «хорошая и крепкая». «Я ненавижу хорошие и крепкие сапоги», – огрызнулся он. Очевидно, у него особый вкус в обуви. Мы прошли через Гоф-сквер, дом доктора Джонсона[258] – прекрасное, очень ухоженное место и не такое обшарпанное, как я ожидала. Маленькая площадь, примыкающая к Чансери-лэйн[259], отдана под типографии. Это лучшая часть Лондона с визуальной точки зрения, но точно не для жизни. Неся свою рукопись[260] в «Times», я чувствовала себя настоящей писакой. Мы оставили ее у секретаря и столкнулись на платформе Ладгейт-Хилл[261] с Брюсом Ричмондом[262], сияющим безупречным джентльменом в белых перчатках. Он махнул нам шляпой и исчез. У Лиз[263] родился сын, так что наши опасения по поводу отцовства развеялись.


9 октября, вторник.


Мы испытали ужасный шок! Л. пришел таким беспричинно веселым, что я учуяла беду. Его призвали[264]. После 20 минут подавленного состояния мое настроение улучшилось, поскольку я была уверена, что, кроме неприятностей, нам нечего бояться. Но неприятности в виде недельного ожидания, комиссии в 8:30 утра в Кингстоне и визитов к Крейгу[265] и Райту за документами весьма существенны. Ужасно жалко видеть, как Л. физически трясет, так что мы растопили камин и постепенно пришли в себя, но было бы счастьем проснуться и понять, что все это лишь страшный сон.

Мы сделали пробный вариант первой страницы «Прелюдии»[266]. С новым шрифтом она выглядит замечательно. Сегодня утром привезли кучу оборудования для переплета от Эммы Воган[267], что свидетельствует о ее причудах, поскольку все выглядит замечательно, а ведь она, полагаю, никогда не занималась переплетным делом. Но в данных обстоятельствах это звучит грубо. Мы недолго прогулялись вдоль реки. Учитывая, что сегодня прекрасный и тихий вечер, вероятно, завтра я буду описывать очередной налет. Трисси[268] проводит свой выходной у нас. Я сбилась со счета, сколько людей звонило утром, – Аликс, например, которой, видимо, уже не терпится начать работать. А еще у нас на примете есть кламбер-спаниель из Уимблдона, хозяина которого забрали в армию. Кей-Шаттлворты объявили[269] о рождении мальчика словами «Его идеальный дар» – хорошее название для картины Королевской Академии художеств или романа миссис Уорд[270] и ужасный пример того, как богачи привлекают внимание к своим несчастьям.


10 октября, среда.


Ни воздушных налетов, ни последующего беспокойства за нашу страну. Кстати, лежа в ванне, Л. пришел к выводу, что он заслужил немного удачи, и, вскрывая свои письма, обнаружил чек на £12 от шведской газеты, которая, хотя и не вышла в свет, все-таки заплатила по счетам. Я же получила свои £4. Вчера поздно вечером мне сказали, что статью[271] о Генри Джеймсе по возможности нужно закончить к пятнице, поэтому пришлось повозиться с ней сегодня утром, а поскольку я скорее жалею о времени, потраченном на статьи, и все же не могу не тратить его, когда оно у меня есть, теперь я рада, что закончила и отпустила эту работу. А еще мне предложили написать статью об Англии в романах Харди и Э. Бронте[272]. Мы прогулялись вниз по реке, через парк и вернулись к чаю пораньше. Прямо сейчас Л. занимается созданием клуба «1917»[273]. Я сижу у камина, и у нас есть перспектива прихода КМ на ужин, за которым предстоит обсудить много деликатных вещей. Мы заметили, насколько медленнее здесь желтеют и опадают листья, по сравнению с Эшемом. Кажется, что сейчас вполне бы мог быть август, если бы не разбросанные повсюду желуди, наводящие на мысль о таинственном распоряжении, заставляющем их погибать, или о том, что все мы в дубовом лесу.


11 октября, четверг.


Вчерашний ужин прошел на ура: все деликатные темы мы обсудили. Хотелось бы нам с Л., чтобы первой ассоциацией с КМ не была вонючая африканская циветта, вышедшая прогуляться по улицам города. Честно говоря, я немного шокирована ее на первый взгляд заурядностью, жесткостью и дешевизной. Однако, когда это впечатление отступает, она оказывается настолько умной и непостижимой, что ее дружба с лихвой все компенсирует. Мое выражение «целомудренный и нечестивый»[274] Марри[275] преувеличил до такой степени, что по каким-то личным соображениям внезапно решил завязать с Гарсингтоном. Мы обсуждали Генри Джеймса, и КМ, как мне показалось, освещала нам этот путь. За ней пришла работница производства боеприпасов по имени Лесли Мур[276] – еще одна из тех женщин, что ходят по грани приличия и, разумеется, обитают в «преисподней», – довольно жизнерадостная, с бледной кожей, не привязанная к тому или иному месту. Сегодня бедняге Л. пришлось обойти всех докторов и разные комитеты, а также посетить Сквайра. Л. заново освидетельствуют. Он весит всего 9/6[277]. Я купила себе перчатки на зиму, получила справочник в Лондонской библиотеке и встретилась с Л. в «Spikings» за чаем. Небеса благословили нас, послав экспресс, на котором мы быстро вернулись домой. Очень приятно быть здесь, у нашего камина, хотя пришлось самим растопить его и приготовить ужин, поскольку у слуг выходной.


14 октября, воскресенье.


Нужно совершить ужасное признание: признаки смерти, похоже, начали появляться и в этом дневнике. Но у меня есть оправдание. Нам позвонили Беллы и предложили поужинать в Сохо, что, к сожалению, вызвало ожесточенную дискуссию. Пришлось отложить поездку в Кингстон: ночь была сырой, а Л. не хотел ехать, – короче говоря, все старые аргументы[278] разожгли новый спор. Итак, мы отправились на ужин с тоской в душе, нашли нужное место[279] позади театра, провели вечер с Роджером, Ниной Хэмнетт[280], Саксоном[281] и Барбарой и вообще устроили вечеринку, которая вполне могла бы фигурировать в романах Уэллса[282]. Но мне понравилось, а Л. – образец самообладания. Замечания Клайва в основном подчеркивали, что он находится в центре всех событий, но не так агрессивно, как обычно. Несса нашла гувернантку[283], ниспосланную ей, очевидно, Богом. А что произошло в субботу? Этот день был полностью истрачен на военных. Мы снова в безопасности и, как говорят, теперь уже навсегда. Наше появление разрешило все вопросы; пройдя пешком через Кингстон, мы оказались у врача около полудня, а к половине первого все было кончено. Я ждала Л. на большой площади, окруженной казармами, и мне это немного напомнило Кембридж: всюду ходят мужчины в форме, спускаются по одним лестницам, поднимаются по другим, – вот только гравий и никакой травы. Неприятное ощущение контроля и бессмысленной решимости. Большая борзая, символ военного достоинства, разгуливала, я полагаю, сама по себе. Л. был сильно оскорблен тем, что доктора за ширмой назвали его «парнем со старческим тремором». К счастью, по пути в Ричмонд эти впечатления постепенно рассеялись. Герберт пришел на чай вместе с псом Тинкером, крепким, активным и смелым зверем бело-коричневого окраса с огромными светящимися глазами, он немного напоминал мне Доминика Спринг-Райса[284]. Мы повели пса на прогулку, но только его отпускаешь, как он начинает прыгать через заборы, бросаться в открытые двери и вести себя словно дух в поисках чего-то, что потеряно навсегда. Вряд ли мы с ним управимся. Выпускать ли мне мэнкса[285], подаренного нам на этой неделе? Л. в Хампстеде. На ужин придут Аликс и Лилиан Харрис.


15 октября, понедельник.


Главным фактом сегодняшнего дня я считаю раскрытие и развитие характера Тинкера, сделанные в правильном направлении. Пса долго выгуливали у реки, по улицам и в парке; дух его велик, но практически подконтролен. Он дважды плюхался в реку и выныривал, безудержно носился за черным пуделем и исследовал садовые калитки, которые, похоже, его завораживают. Это человеческий пес, и от других собак он почти отстранен. Вчера вечером Аликс и Лилиан вели себя как обычно, за исключением того, что у Лилиан на макушке была темная повязка (слуховая чашка), и слышала она почти идеально. Более скромного и приветливого, но в то же время сведущего и решительного человека не существует. Несмотря на природную консервативность, она остается верной либеральным принципам – довольно удачное сочетание. Кроме того, Лилиан всегда полагается на свой мозг и посему разумна в любых вопросах, кроме искусства. Аликс же создает атмосферу сдержанного безумия, прочного и глубокого, но давящего, как в угольном погребе. Однако мы заметили, что она очень хочет взяться за работу у нас и придет учиться уже завтра. Мэнкс сидит на коленях у Л. Тинкер время от времени поглядывает на кота.


16 октября, вторник.


Как странно, что судьба умудряется запихивать деньги в сытую глотку и морить голодом, когда у нас ничего нет! Вот мы заработали £270, кажется, в «Bah Lias», а сегодня утром они написали, что «Mitchells» платят 4 шиллинга с фунта, что принесет нам еще £120[286]. Два года назад у нас были ужасные долги, и пришлось все продать, чтобы расплатиться. Мы с Л. ежемесячно получаем большие или по крайней мере существенные чеки за свои обзоры. После обеда мы всерьез занялись работой на печатном станке; Аликс пришла вовремя, получила необходимые инструкции и осталась сидеть на своем высоком табурете, пока мы отправились гулять с Тинкером, который прыгнул с парапета в лодку, накрытую брезентом, провалился сквозь него и вылез обратно, не пострадав, но сильно удивившись. Вернувшись, мы застали Переру[287], как обычно, в слипе[288] и с бриллиантовыми инициалами на галстуке; по правде говоря, у бедного маленького негодяя цвета красного дерева не так уж и много тем для беседы. Характер губернатора и грехи Министерства по делам колоний – вот его темы; всегда одни и те же истории, суждения и неизменное сходство с обезьянкой в клетке, учтивой снаружи и непостижимой внутри. Он поставил меня в неловкое положение, протянув сверток с кружевом и сказав: «Сувенир с Цейлона, миссис Вулф», – скорее взятка, но выбора не было и пришлось взять. Когда они ушли наверх, Аликс торжественно и неторопливо объяснила, что ей скучно, а еще ее беспокоит двухчасовое сочинительство, и она хочет бросить это занятие. Своего рода болезненный анализ ценностей и мотивов в сочетании с тупой ленью привел ее к этому решению и, я думаю, приведет ко многим другим. У нее хорошие мозги, но недостаточно жизненных сил для поддержания их работоспособности. Идея Аликс тяготила ее, но я заверила, что не стоит и переживать об этом.


17 октября, среда.


Сегодня днем я ходила на выставку в «Heal»[289], а Л. провел утро на кооперативном собрании[290]. Сначала я простояла у стойки в «Mudie’s»[291], пока тучная вдова выбирала себе 10 романов, принимая их из рук работника, словно ручная собачка, и попутно оговаривая, что ей не нужна вульгарность или сплошные описания, а хочется побольше событий в сюжете. Компаньонка советовала «Южный ветер»[292], расхваленный критиками, – только умные разговоры и Италия. «Но я не выношу разговоров! Мне нужны чувства», – ответила вдова и вцепилась в еще один кусок сладких чувств, явно не касающихся войны или пьяниц. «Думаю, мне надо сократить абонемент до восьми книг», – заметила она и потащилась со своими десятью томами в Уокинг[293], я полагаю.

Оттолин была сама не своя: плотный черный бархат, застегнутый на все пуговицы, шляпа, похожая на пляжный зонтик, атласный воротник, жемчуг, тени на глазах и рыжевато-золотистые волосы. Излишне говорить, что картины никто толком и не смотрел. Там был Олдос Хаксли[294], бесконечно высокий и худой, с непрозрачным белым глазом. Симпатичный юноша. Мы ходили взад-вперед по галерее и обсуждали его тетю, миссис Хамфри Уорд, чья загадочность все сильнее, а обаяние, остроумие и темперамент характеризуют ее как женщину, полную знаний и юмора, не говоря уже о книгах. Отчасти это подтверждает история с Арнольдом[295], который довел их до банкротства четыре года назад, а она спасла всю семью, круглосуточно работая своим пером. Мы пили чай с Роджером. Я чувствовала сильное напряжение: Оттолин была вялой и отстраненно женственной, что всегда угнетает. Казалось, у обоих до сих пор перед глазами стоит их ссора[296]. Я прогулялась с ней под ливнем до Оксфорд-стрит[297], а она без особого радушия купила мне алые гвоздики.


18 октября, четверг.


Л. был на своей конференции до 5 вечера, а телефон беспрестанно звонил (так мне казалось, пока я пыталась прижать миссис Мэйнелл[298] к стенке в своем обзоре). Какая же скучная жизнь без него! Даже неугомонный нрав Тинкера не помог. Правую руку сводит судорогой, когда держишь его на поводке. На воле он хаотичный, но в целом послушный*. Я пила чай на кухне, а Л. вернулся, когда я его уже допивала. Мы сидим в окружении котят и собак, которые теперь находятся на грани каких-то подозрительных отношений. Мы ждем в гости Кэ[299].

* Это, надо уточнить, относится к Тинкеру, а не к Л.


19 октября, пятница.


Мы думали, что мягкость натуры Кэ торжествует над бюрократией, угрожавшей лишить ее всего очарования. Но нет, офисная работа – это не бассейн, в котором можно провести всю жизнь. Она жалуется на выпадение волос, которые, однако, показались мне гораздо более мягкими и шелковистыми, чем прежде. Она осталась на ночь, а утром спустилась вниз с кожаным чемоданчиком в руках, чтобы успеть на ранний поезд. Я получила письмо от Нессы касательно слуг и поэтому днем отправилась к миссис Хант – в таинственное здание[300] со множеством стеклянных коридоров, ведущих в помещение, отведенное под стирку и глажку голубых и розовых передников, по крайней мере так это выглядело. Свободных горничных не оказалось. Умело подгадав поезда, я добралась до Эолиан-холла[301], где заплатила шиллинг и послушала очень длинный и красивый октет Шуберта[302]. На выходе я увидела седую женщину с растрепанными волосами и без шляпы – Аликс, и мы пошли на чай в «Spikings». У нее есть своего рода независимость и отсутствие переживаний по поводу внешности, которыми я восхищаюсь. Но, пока мы гуляли вверх-вниз по Дувр-стрит, она, казалось, уже была готова сорвать привычную завесу юмора и сплетен и обнажить свое замогильное отчаяние. Бедняжка!

– Куда ты сейчас, Аликс?

– Понятия не имею.

– Звучит мрачно! Разве ты не ждешь с нетерпением завтрашних одиннадцати часов утра?

– Я лишь хочу, чтобы они не наступали, вот и все!

И я оставила ее, бесцельную, одинокую и без шляпы, бродить по Пикадилли.


20 октября, суббота.


К счастью, или, можно сказать, к несчастью для Аликс, она не бродила по Пикадилли всю ночь, иначе огромная бомба, вспахавшая тротуар у «Swan & Edgar», вырыла бы ей могилу[303]. Примерно в 21:30 мы услышали два тихих, отдаленных, но отчетливых удара, затем третий, от которого задрожали стекла, а потом – тишина. Оказывается, прилетал цеппелин: он незримо висел над городом час или два и улетел. Больше мы ничего не знаем.

Выйдя на прогулку, мы столкнулись с гладким и прилизанным, провинциального вида мужчиной, нашим Уолтером [Лэмбом], посланным Небесами для воскрешения этой книги, я думаю. Он привязался на несколько часов: гулял с нами, напросился на чай, а прояви мы чуть больше интереса, который неуклонно ослабевал, остался бы и на ужин. Все разговоры сводились к лорду Кентербери[304], миссис Сакстон-Нобл[305] и Королевской Академии художеств, а каждая история подчеркивала его собственный успех, манеры или материальное процветание. О короле, однако, сплетничали мало. Он предпочитает королеву[306] и сумасшедшую принцессу Викторию, которая врывается в комнату и заявляет, что собирается жить в его доме. Цвет лица у Уолтера как у восковой фигуры, а голова гладкая, словно яйцо. Его литературный вкус и стиль ничуть не изменились, хотя он больше не писатель и вообще не кто иной, как секретарь президента[307], которому Лэмб кажется сыном-нахлебником. К нам Уолтер относится отчасти дружелюбно, отчасти настороженно. Он связал свою судьбу с ортодоксами, но не может решиться полностью оставить другую жизнь.


21 октября, воскресенье.


Литтон пришел на обед, а Голди – на ужин, так что мы проговорили 6 или 7 часов подряд. Гуляли вдоль реки и по парку. Литтон в хорошем настроении: он только что закончил писать книгу[308] в 100 тысяч слов, хотя теперь делает вид, что ее не получится опубликовать. Он намеревается покинуть Лондон и «вечно» жить в деревне. Прямо сейчас Саксон и Оливер смотрят дома в Беркшире[309]. Кажется, это хорошо, когда друзья экспериментируют. Бедняга Голди, очевидно, уже староват для таких вещей. Будь я злой, то сказала бы, что он уже достиг стадии законченного болтуна. Его длинная и умело рассказанная история смогла развлечь великосветских гостей за столом, а после ужина говорил Леонард. У пожилых людей не хватает сил для отстраненности. Эта война, кажется, полностью овладела Голди, не оставив ничего другого. Она на самом деле выглядел исхудавшим и потрепанным, но был бесконечно добрым, обаятельным и преданным, – каждая унция жизненной силы используется по делу: нет времени экспериментировать, быть может, недостаточно любопытства, но есть в нем предельная доброта и сочувствие, которые у молодых людей обычно граничат с влюбленностью. В «Manchester Guardian»[310] ему предложили поехать в Россию, но он сомневается, что получит паспорт.


22 октября, понедельник.


Близится полнолуние, а вечерние поезда постоянно набиты людьми, покидающими Лондон[311]. Сегодня утром мы увидели дыру от взрыва на Пикадилли. Движение было остановлено, а народ медленно обходил это место, в сравнении с которым рабочие, что его заделывали, выглядели крошечными. Все окна «Swan & Edgar» закрыты мешковиной или досками, видны выглядывающие продавщицы, но не товары, хотя говорят, что «дела в универмаге идут как обычно». Окна разбиты хаотично: некоторые с этой стороны, некоторые с той, а другие и вовсе целы. Однако наша Лондонская библиотека невредима: мы нашли нужные книги, простояли в метро всю дорогу до Хаммерсмита и только что вошли домой. Берт[312] ранен, а Нелли поехала к Лиз. Она считает это не только своим долгом, но и правом – демонстрировать, как слуги нынешнего поколения улучшают свое положение.


23 октября, вторник.


Нужно признаться, что я нашла здесь еще одну описку, но, если не относиться к этому с юмором, я начну ненавидеть дневник, поэтому его единственным шансом на жизнь является мое безропотное принятие ошибок. Я помню, что мы гуляли и печатали, а к чаю пришла Маргарет [Ллевелин Дэвис]. Какие же блеклые эти пожилые женщины! И Маргарет, в частности, быстро теряет блеск своей красоты: к сожалению, кожа грубая и бледная, как у жабы. На этот раз мы полностью захвачены революцией[313] в Кооперативе, фигурами мистера Кинга[314] и мистера Мэя[315], а также новыми возможностями. Время от времени я получаю пощечину, напоминающую о моем крайне незначительном положении в этом мире, и тогда я впадаю в депрессию, начинаю копаться в своих недостатках, но дело в том, что вокруг меня неправильная атмосфера. Думаю, Л. чувствует то же самое по отношению к Гордон-сквер. Потом меня поразила забота, с которой пожилые и внимательные люди относятся друг к другу: «Нужно возвращаться, а то Лилиан будет беспокоиться». А еще у них постоянно возникает усталость или простуда, возможно, отчасти это связано с безбрачием, отчасти с ощущением, будто мир вращается вокруг них, что весьма естественно для Маргарет. Но, несмотря на уязвленное самолюбие, ее доброта и отвага, разумеется, всегда покоряли меня.


24 октября, среда.


Л. отправился на какое-то дурацкое собрание[316], но еще он собирается отнести выбранный нами образец бумаги мистеру Байлзу[317], которого как-то раз встретил на выходе из редакции «New Statesman». Я немного попечатала, а затем поехала к Джанет. Со временем, конечно, начинаешь радоваться сырости и ветру, поскольку они защищают от воздушных налетов, а ужасный озноб от них уже прошел. Так что сегодня я почти не ворчала из-за сильного дождя и холодной, мрачной, нечеловеческой, первобытной погоды. Как же радостно бывать у Кейсов: такой там радушный прием, такое предвкушение китайского или индийского чая, яиц, свежего хлеба и масла, еще и верхнюю одежду высушат! Эмфи, как всегда, энергична, разговорчива и непоследовательна; она говорила о том, как прошел ее день, о слуховом аппарате, о сахаре и меде – все это звучало свежо, разумно и, очевидно, являлось плодом опыта, который не озлобил и не состарил Эмфи, но и не развил у нее существенных способностей к концентрации. Она удалилась писать свои заметки, а после чая (ее любимое занятие) мы с Джанет разговаривали, и, как обычно, все прошло хорошо. Они переживали, что я опоздаю на свой поезд, и отправили меня на Финчли-роуд[318], где пришлось ждать целых 15 минут. Ехала в компании матери и трех ее сыновей, которые заставили всех пожилых джентльменов смутиться и в то же время с искренним умилением наблюдать из-за своих газет за их поцелуями и кривляньем.


25 октября, четверг.


В силу регулярных обстоятельств[319] мне пришлось провести весь день в лежачем положении. Однако это время скрашивает стоящая на наклонной подставке печатная машинка, за которой я работаю в своей кровати. Мы сделали пробный оттиск двух страниц на бумаге нужного размера, и результат очень хорош. У нас будет мягкая бумага с желтым оттенком. Пришло меланхоличное письмо от Оттолин, в котором она жалуется на возраст и уродство, на усталость от Лондона и чувство, что она никому не нужна, – все это правда, я полагаю, поэтому мы приняли ее приглашение; с моей стороны это скорее жалость, хотя и симпатия сохраняется. С нами обедали Саксон и Барбара. Мы сдаем Эшем-хаус этой группировке: Ник и Саксон будут вращаться вокруг Барбары, которая краснеет, но сияет в свете их восхищения, будучи очень изящной, милой и по-матерински теплой. В ее присутствии Саксон, как обычно, нежен и, конечно, неразговорчив, а еще он урчит словно закипающий чайник. Поскольку она говорит лишь простые и понятные вещи, мы с Л. были немного сонными, но договорились, что она займется печатью, когда Ник вернется (во Францию). В понедельник я еду с Саксоном в Эшем.


26 октября, пятница.


Ночью либо холодно, либо сыро, либо ветрено, так что мы крепко спим, хотя уже почти полная луна. Мы столкнулись с проблемой корма для Тинкера. Характер пса делает его требовательным гостем. Сегодня мы пошли искать ветеринара и обнаружили, что он занимает часть большого красного дома позади нашего. Мы заглянули в комнату, накрытую к чаю, а скатерть на столе светилась словно бриллиант; вошла девушка, и краем глаза я заметила зал, вымощенный черно-белой плиткой, – очевидно, это прекрасный дом, разделенный теперь на несколько частей. Только что вернулась Нелли, и опять начался привычный смех. Мы дали Лотти 5 шиллингов за то, что она так хорошо справилась в одиночку.


27 октября, суббота.


Сегодня днем мы как раз собирались в казармы Кингстона за военным билетом Л., освобождающим его от воинской службы, когда зазвонил телефон. На том конце я услышала непривычный и, очевидно, довольно нервный голос Клайва, который спрашивал, можно ли с нами поужинать. Похоже, трещины будут заделаны очень быстро[320]. Мы прогулялись через парк, не смогли получить документы, пили чай в Кингстоне и, наконец, купили мне наручные часы за 15 шиллингов – круглый, яркий и полезный механизм, на который я постоянно смотрю и понимаю, что он действительно экономит время. Мы вернулись поздно, пришел Клайв и был, на мой взгляд, очень веселым и весьма разговорчивым; он завел много зайцев и ловко за ними гоняется, если те убегают, а еще он достаточно безобидно и умеренно хвалил сам себя. Клайв так бодр и по-прежнему умен, что мне нравится проводить с ним вечера. В придачу и Л. был весьма добродушен и учтив. Мы сплетничали, прыгая с темы на тему: персонажи, французские книги, интриги[321] Мэнсфилд и т.д. Клайв был одет в свой стандартный костюм каштанового цвета, волосы зачесаны назад, чтобы скрыть лысину, а брюки натянуты не так высоко, как обычно, – словом, он был на высоте. Адриан получил предписание врачей больше не заниматься земельными работами[322].


28 октября, воскресенье.


По-прежнему никаких налетов: видимо, легкий вечерний туман удерживает врага от нападений, хотя ночью все еще достаточно светло из-за очень яркой луны. Те, кто на этой неделе покинули Лондон, должно быть чувствуют себя немного глупо. Идеальный октябрьский день: солнце светит сквозь оставшиеся на деревьях красные листья. Дабы провести побольше времени в обществе Л., я решила пойти с ним в Стейнс[323]. Мы прогулялись от Шеппертона[324] через Лалхем[325] в Стейнс вдоль реки – плоская и очень тихая местность, постепенно превращающаяся в город. Розовые кресла были расставлены вокруг переполненного, но не роскошного чайного столика: множество маленьких тарелочек, крошечных ножей. Гостям предложили угощаться самостоятельно. Там был испытывающий некоторые трудности мистер Лок, а вскоре появились Алиса, Флора, Клара и Сильвия[326] – возникло жуткое ощущение, будто вся Хай-стрит Кенсингтона ввалилась в комнату. Нормальность происходящего произвела на меня впечатление: ничего прекрасного, ничего определенного, – как странно, что природа в изобилии создала именно такие типажи. Затем служанка объявила: «Мистер Стерджен[327]», – и Флора выбежала из комнаты с криком «Иду!». Все сказали: «Ох! Ах! Как здорово!» – так театрально, словно вся эта сцена была частью спектакля. Мы ушли после второго акта; Тинкер сорвался с поводка и убежал, но вернулся. Теперь мы дома; очень холодно; к нам заглянул Герберт [Вулф], и вот мы сидим у огня – поскорей бы уже воскресенье следующей недели.


На следующий день Вирджиния отправилась вместе с Саксоном в Эшем, после чего поехала в Чарльстон и вернулась домой в Хогарт-хаус в пятницу. Две следующие записи сделаны в Эшемском дневнике (Дневник II), а потом Вирджиния возвращается к Дневнику III.


29 октября, понедельник.


Приехала с Саксоном. В Льюисе очень темно, ни одного огонька; миссис Эттфилд сказала, что не ждала нас так поздно. Сад в полной темноте; ничего не видно; всю ночь дул ветер.


30 октября, вторник.


C тех пор как мы уехали, в деревне мало что изменилось; грачи и чайки летают над полем, половина которого распахана. Утро выдалось дождливым, но потом распогодилось, и мы пошли к Килликам[328] за молоком. Листва деревьев вдоль дороги окрасилась в лимонно-желтый цвет, но почти не облетела. Рано утром над деревьями кружат грачи. Яиц очень мало; сливочное масло в Льюисе в дефиците. Молоко у Килликов по 7 пенсов за кварту [≈ 1,14 л]. Подсолнухи пожухли, сад неухоженный и сухой. Уилл [Эттфилд?] ничего не сделал.


2 ноября, пятница.


Уже почти «воскресенье следующей недели», хотя и не совсем, – вообще-то даже не близко, так как прямо сейчас Л. читает лекцию в Беркенхеде[329], а потом еще целую ночь, полагаю, будет ехать домой ко мне[330]. Я нахожу невозможным чтение после поездки по железной дороге; не могу открыть Данте[331] или думать о нем без содрогания – отчасти из-за огромного количества газет. Лотти принесла мне все скопившиеся выпуски «Times». Я чувствую себя так, словно много двигалась и продолжаю двигаться, лишь бы поддерживать жизнь. Я имею в виду, что поездки в Эшем и Чарльстон скорее отвлекали меня от мыслей о том, насколько странно и одиноко я себя чувствую. Одиноко не в прямом смысле, конечно. Сначала я провела 2 дня с Саксоном – много разговоров, усиленных его повышенной теплотой близости. Он все еще удивляется собственным ощущениям: вынимает их, смотрит, как они сочетаются, хочет убедиться в их качестве. Конечно, качество очень высокое. Единственный минус в том, что недостаток мужественности в каком-то смысле и украшает и принижает его. Рискну предположить, что это влияние не очень заметной, невыдающейся натуры Барбары. Но, конечно, Саксон по-своему изыскан: такой чистый, мудрый, добрый и чувствительный. Самое любопытное, что он не способен принимать решения и инстинктивно избегает риска, стремясь к бездействию и неподвижности. Когда нужно заказать такси или уголь, он нерешителен как семидесятилетняя старая дева. В интеллектуальном же плане Саксон достаточно самоуверен, но дотошен. Он влюблен и в то же время доволен тем, что Барбара выходит замуж за Ника.

В Чарльстоне появилась новая гувернантка, мисс Эдвардс, очень симпатичная, довольно резкая, не слишком воспитанная или образованная молодая женщина, которая, надо полагать, привыкла покорять своими огромными глазами, белокурыми волосами, прямыми темными бровями, а теперь чувствует себя не в своей тарелке – там, где ее привлекательность не имеет значения. Некому строить глазки – кроме Банни, который сохраняет невозмутимость. Но она воспитывает Джулиана, контролирует его, а ее французский, очевидно, звучит гораздо естественней английского. Я хотела спросить, что она думает по этому поводу. Вчера весь день шел дождь, поэтому я никуда не выходила; утром писала об Аксакове[332], а после обеда сидела в студии. Дункан рисовал стол, а Несса копировала Джотто[333]. Я выдала все свои обрывки сплетен. По сути своей они великие, эти художники: очень мало самосознания, а там, где у меня колючки и выступы, в их разуме – широкие и гладкие пространства. Тем не менее, на мой взгляд, мало кто обладает более сильной хваткой и напором, чем Несса. Лишь двое маленьких и очень активных мальчиков держат ее в напряжении. Мне нравится то ощущение целостной природы в действии, которое она создает. Я имею в виду, что в работе Несса очень практична и профессиональна, в отличие от Дункана и Банни, которые в каком-то смысле, конечно, любители. Полагаю, это влияние детей и ответственности, но я всегда помню, что в ней сильна любовь к фактам. Сегодня утром ко мне в комнату пришел Джулиан, сразу же свернулся калачиком на кровати и продолжил читать книгу с изображением райской птицы. Он сказал, что прочел «Историю» Гардинера[334] около пятидесяти раз. Ему не понравились короли, потому что они скучные, но интересен Ньюкасл[335]. Насколько я поняла, история Ирландии надоела Джулиану своей бесформенностью, а еще он не мог понять, почему в Американской революции[336] не было правой стороны, и это его раздражало. Джулиан считает, что если бы мы уступили в вопросе налогов, то добились бы цели без их ведома, как это случилось с другими нашими колониями. Квентин позвал его на урок, иначе бы он еще долго говорил. Испытываешь настоящий шок, обнаруживая, что ребенок наследует эти старые головоломки и рассуждает о них. Как жаль, что для каждого следующего поколения не может быть новой истории, и до чего ж странно передавать старье новым мозгам! Осмелюсь предположить, что однажды он будет много работать. Это признак старости, когда начинаешь интересоваться молодым поколением и видишь в нем большую добродетель?

Но я была рада приехать домой и почувствовать, что моя настоящая жизнь вернулась – жизнь с Л., я имею в виду. Одиночество – не совсем верное слово; кажется, что личность человека эхом разносится по всему пространству, когда рядом нет того, кто может вместить в себя эти вибрации. Написано не очень вразумительно, но и само чувство странное, словно брак – это завершение игры музыкальных инструментов, и звук одного-единственного проникает в душу, точно скрипка, лишенная своего оркестра или фортепиано. Скучная сырая ночь, так что я буду спать. В наше отсутствие, разумеется, произошел налет.


3 – 5 ноября, суббота – понедельник.


На самом деле налета не случилось, но с учетом состояния наших нервов (то есть нервов Лотти и Нелли) отключение электричества было воспринято как знак, и, когда это произошло, я, стоя на кухонной лестнице, вдруг поняла, что именно отключение света в будущем станет для нас сигналом. Однако, открыв входную дверь, я услышала обычный шум и голоса жителей пригорода, возвращавшихся домой, а затем мою уверенность подкрепил вернувшийся свет. Мы легли в постель и уснули. Я проснулась без пяти минут семь утра, прислушалась, но ничего не услышала и уже была готова распрощаться со всеми своими ожиданиями, когда поняла, что за дверью стоит Л. Он прокрался в дом словно мышь и уже позавтракал. Мы проговорили так долго, как только смогли: темы перетекали одна в другую, внезапные паузы и всплески, – божественное удовольствие от восстановления нашей гармонии. Л. ехал домой всю ночь. Наиболее пикантным для меня стал его рассказ о спорах, расспросах и экспериментах. Миссис Экхард[337] втягивала Л. в обсуждение всевозможных тем, пока он подрезал ее деревья. Его ладони до сих пор черные от сажи манчестерской коры. Мы гуляли у реки и довольно рано легли спать. Отрицая свою усталость, Л. провалился в сон и спал, пока его не разбудили.

В воскресенье я закончила с Аксаковым; преимущество писательства в том, что оно превращает выходной день в будний, несмотря на рев военной музыки и церковных колоколов, почти всегда начинающийся около 11 часов утра, – шум, на который другие люди не имеют права. Поскольку был прекрасный день, мы прогулялись вдоль реки и через парк, вновь встретив нашего Уолтера в компании мужчины, похожего на школьного учителя. В нижней части парка, где растут кедры, оленей не было. К чаю пришел Перера, и я оставила его наедине с Л., опасаясь получить еще какие-нибудь кружева. Однако я полагаю, что, благодаря успеху цейлонского бизнеса[338], Л. теперь грозят золотые часы. «Daily News»[339] в трех разных местах разразилась негодованием.

Сегодня мы были в Лондоне, только что вернулись и сидим в ожидании ужина. Предвкушая интересные события и остроумие автора, я потратила 8 пенсов на журнал с любовными письмами миссис Асквит[340], а они оказались такими же плоскими, слабыми, вульгарными и безграмотными, как если бы их написала миссис Глин[341], – есть что-то высокомерное, словно она снисходила до писанины. Мы, как обычно, пошли в Лондонскую библиотеку, а на выходе столкнулись с мрачной дамой без шляпы, секретаршей Л. – Аликс[342]. Она шла искать факты, которые глаз Л. обычно находит гораздо быстрее. Мы заметили, что дыра на Пикадилли почти заделана, но стекол в окнах универмага по-прежнему нет. Леонард пошел в издательство «Williams & Norgate» по поводу своей книги и задержался там настолько, что, сидя в чайных комнатах Клиффордс-Инн, я успела основательно возненавидеть миссис Асквит. Разговор был жарким: Л. обвинили в подлости только из-за того, что он предложил свою книгу Беллам (с подачи Маргарет[343]). Возможно, удастся договориться, но их человек – некомпетентное и глупое существо, которое никогда не уступит и продолжит качать права. В метро за верхний поручень держался Малкольм Макнатен[344], седой, элегантный и с виду явно преуспевающий.


6 ноября, вторник.


Печальный факт заключается в том, что на текущий момент, 5:30 вечера, Тинкер пропал. Его выпустили в сад, он прокрался в соседний дом и, по-видимому, обнаружив открытую калитку, сбежал. Пропажу заметили после обеда. Л. безуспешно искал его по округе. Мы сели на автобус до Кингстона и в последний, будем надеяться, раз посетили призывной пункт. После ожидания в уже знакомой комнате с двумя деревянными лавками, висящим полотенцем и серым пальто цвета хаки Л. выдали бумагу, в которой сказано, что он «полностью и перманентно освобожден от военной службы». За продажу такого документа, вероятно, можно выручить £500. Мы были очень расстроены пропажей спаниеля, который нам так понравился, и сообщили в полицейский участок. Их огромная доброта и здравый смысл произвели большое впечатление. После подачи заявления они позвонили в Кью, и сержант полиции сказал: «Премного вам благодарен, сэр». Как грустно снова искать потерянного пса. После истории с Тимом[345] даже мне трудно сохранять оптимизм.


10 ноября, суббота.


Еще одним печальным фактом является то, что я пропустила несколько дней: среду и четверг – из-за поздних возвращений домой, а пятницу – из-за мрачного настроения и серьезных споров с Л., явно не способствующих писательству. Однако нужно разобраться с разгулом, хотя я и не признаю, что именно он стал причиной нашего уныния. Несса не спала, а я провела день в Блумсбери. Сначала отнесла свои часы мастеру на Поланд-стрит[346], и он сказал, что их нужно только почистить; потом пошла в «Omega», где в полутьме Роджер водил трех болтливых француженок по выставке и, как обычно, делал вид, будто французские манеры и язык вызывают у него особый восторг. Картины мерцали в полумраке; особенно меня впечатлил Гертлер[347]; работы Ванессы тоже очень хорошие, а у Дункана, как мне показалось, они милы и лишь претендуют на красоту. Фейт[348] нервничала и тряслась, пытаясь заставить меня посмотреть ее показ платьев, ведь это был день частных просмотров. Мы пили чай в швейной комнате, ходили взад-вперед, поедая сухой пирог, пока Мэйбл пришивала подкладку в углу, а Роджер писал письма на коленке. Потом появилась Несса, и мы ушли; по дороге домой я купила пальто абрикосового цвета. Пила чай на Гордон-сквер; меня постоянно озадачивает обновленное соглашение, из-за которого там нет гостиной[349]. Несса обдумывает какую-то новую схему образования[350]: 6 мальчиков, репетитор и гувернантка – все это она планирует на следующее лето. Мисс Эдвардс стала регулярно встречаться с солдатами на холмах, и, боюсь, ее сил на воспитание детей не хватит. Это была прелюдия к вечеринке на Гордон-сквер 46, куда я отправилась в сырость и слякоть ради двух часов жизни, которые, впрочем, принесли удовольствие. Обычные гости и привычное ощущение пребывания в знакомой, но возбуждающей атмосфере, где все люди, о которых мы привыкли думать, были во плоти. На полу сидело множество лохматых молодых женщин в янтаре и изумрудах. Молли, Ванесса и я являлись воплощением почтенной зрелости. Оливер казался нашим дружелюбным и веселым дядюшкой. Рэй походила на бабушку, очень властную, упитанную и авторитетную. Большую часть времени я провела с Оливером, а когда часы пробили десять, то встала и ушла – пример добродетели, если таковая существует. Потом нас накрыло уныние. Л. был раздражительным, удрученным и холодным. Мы легли спать. Я проснулась с ощущением провала и усталости. Это состояние накатывало на меня волнами целый день. Мы гуляли по берегу реки на холодном ветру и под серым небом. Оба согласились, что жизнь без иллюзий – отвратительная штука. Иллюзии не хотели возвращаться, но все же вернулись в 8:30 вечера, когда мы сидели у камина, и после наших веселых кривляний день подошел к концу.

Сегодняшний день был очень радостным, несмотря на худшее сочетание стихий, которое только можно представить: лютый холод, грозовое небо и дождь. Л. ходил в приют для пропавших собак, но безуспешно. Мы развесили объявления, однако надежда почти иссякла. Уже два дня нет писем.


11 ноября, воскресенье.


Воскресенье, очевидно, становится для нас тем же, чем оно было для наших отцов, – временем бурной светской жизни, и, поскольку исконно это скучный священный день, замысел не так уж плох. Но я все равно не знаю, чем можно оправдать наш обед у Веббов.


[Текст ЛВ] Я опрометчиво дал согласие иногда писать здесь страничку-другую, и теперь В. призывает меня сдержать слово, а, поскольку это отвлечет меня от чтения речей Джозефа Чемберлена[351], я не вижу причин отказываться. Мы ходили на обед к Веббам, а еще там были мистер и миссис Тоуни[352]. Ранее я уже встречался с ней, но не с ее мужем. До их прихода Веббы сказали нам, что он идеалист. Теперь, познакомившись, я могу только добавить, что он идеалист с черными зубами. Один из худших обедов с Веббами, на котором мы были. Вирджиния сидела между мистером В. и Т., а я – между их женами. Миссис В. почти сразу начала говорить о Комитете по реконструкции[353], в котором она состоит. Она болтала без умолку, и каждое десятое слово было «комитет». Ей, очевидно удалось изобрести комитеты по делам младенцев, лунатиков, больных, инвалидов и мертвецов, но ее план или Вселенная явно не будут завершены, пока она не придумает комитеты для трудоспособных и безработных. Однако она не теряет надежд. Тем временем Вирджиния сидела в одном углу, а я в другом, и мы оба погрузились в молчание, пока миссис Т. занималась бессмысленными расспросами Веббов о женщине со сломанным бедром из лазарета профсоюза Уолтемстоу. Сразу после обеда мы сбежали и поехали на автобусе от Вестминстера в Хаммерсмит, очень холодном, но освежающем после всех этих комитетов.


Л. был знаком с ними; вернувшись домой, мы обнаружили в гостиной много людей: Розалинду с Арнольдом Т.[354] и Кэ Кокс. Розалинда – маленькая, бледная, с темными глазами и копной волос, спокойная и решительная с виду женщина – мне понравилась, чего не могу столь же уверенно сказать о ее муже. Он показался мне гораздо более заурядным и простым, чем о нем привыкли думать. Однако мы оживленно беседовали об искусстве и литературе, а еще я заметила, что Розалинда задумывается, когда с ней говорят, – хороший знак. Насколько можно судить, она так сильно подкована в литературе, что уже почти считается специалистом. Я имею в виду, что если узнать ее поближе, то можно обнаружить некую тщательно выстроенную теорию, объединяющие все ее чувства к литературе. Например, ей не нравится «Король Лир»[355]. Но (или, скорее, поэтому) она показалась мне весьма выдающейся личностью, во всяком случае, по сравнению с умниками из Блумсбери. И пока мы сидели в полумраке с шерстяными пледами, я все гадала, того же ли она сорта. Время от времени мне казалось, будто полуаристократическое происхождение породило в ней некий старомодный этикет. Ее взгляды на правильное отношение к кухаркам и гувернанткам, несомненно, благопристойны. Наверное, это связано с разницей между образованием Оксфорда и Кембриджа. Странно думать о том, насколько же сильно повлияла эта разница на чей-то разум, даже на мой собственный, полагаю, хотя я там никогда не училась и по своей природе критически отношусь к данным учреждениям. А вот с Арнольдом, как мне показалось, нелегко разговаривать напрямую.


12 ноября, понедельник.


Сегодня, как обычно по понедельникам, Лондон. Мы пошли в «Omega», и, пока осматривались внутри, вошел Роджер, что немного смутило меня, отчасти из-за его собственных представленных там картин, а также потому, что я не люблю говорить об искусстве в его присутствии. Однако он занялся росписью стола и исчез. Потом мы отправились на Гордон-сквер, чтобы забрать мой зонтик, две фотографии и заколку для волос, оставленные там, и кто же мог открыть дверь, как не Клайв? Он пригласил нас войти; в одном из больших кресел сидела Мэри Хатчинсон – жалкая полусонная женщина, на мой взгляд. Она всегда выглядит очень подавленной и покорной. Я выкурила полсигареты с золотистым фильтром и выслушала несколько гарсингтонских сплетен. КМ разорвала отношения с Оттолин в письме, написав: «Ты больше не будешь изображать Графиню перед моей кухаркой», – или что-то в этом роде. Вскоре мы ушли; я отправилась в «Mudie’s», а потом купила «Главную заметку»[356], чтобы тщательней изучить Р.Т.; Л. встречался с Эдгаром ради таинственного интервью[357]. Я вернулась домой со своей книгой, которая после Тургенева[358] уже не кажется виртуозным произведением, а если не заострить свое внимание на некоторых моментах, то повествование вообще представляется отрывочным и пустым. Л. в суфражистской организации, а я наблюдаю за тем, как 3 огненных шара раскаляются докрасна.


13 ноября, вторник.


Хочу снова пожаловаться на то, что люди мне не пишут. Я им не пишу, но они-то чего? И книга из «Times» не пришла, чему я, впрочем, даже рада, поскольку хочу заняться романом[359]. На днях Л. начал свою книгу и уже написал две главы. Он трудится как одна из тех косилок, за которыми я наблюдала из окон Эшема, круг за кругом, без спешки и отдыха, пока, наконец, последний маленький квадрат пшеницы в середине поля не будет скошен, – и все готово. Сегодня днем мы уже начали печатать. Нашим первым важным открытием стало то, что пружины неровные, а шарики разные по весу. Мы, вернее Л., более-менее исправили это и напечатали 300 копий первой страницы[360], но, несмотря на в целом очень хорошие результаты, хотелось бы иметь еще один станок. Очень холодный день и, можно сказать, уже начало зимы: на деревьях практически не осталось листьев и резко повеяло морозом. Комната после чая – это, безусловно, маленький участок света посреди глубокой тьмы. Л. готовит лекцию, которую он прочтет в Хаммерсмите, а я буду председательствовать в Женской гильдии[361].


14 ноября, среда.


Л. прочел свою лекцию, а я председательствовала в Гильдии. Меня всегда озадачивало, зачем туда приходят женщины, если только им не нравится сидеть на чужих стульях, не в своих комнатах, без газа, света и с другими женщинами. Видимо, они не обращают на это внимания; никто из них не мог сказать и слова, за исключением миссис Лэнгстон. Сегодня вечером миссис Аллан – румяная, ясноглазая, проницательная, но не очень просвещенная женщина – целый час выступала на Конгрессе[362]. Ее речь можно считать докладом, хотя и не слишком интересным. Когда мы обе закончили выступать, вопросов не последовало, и она перешла к еде, но говорила не о продовольствии в стране, а об ужине и чае, которые подают в Торки[363]. На эту тему она рассуждала свободно и даже страстно в течение 15 минут. Пороки импортеров и преимущества самоконтроля были подробно проиллюстрированы примерами. Л. вернулся около 22:30 после гораздо более успешного вечера в СДК, где среди слушателей были солдаты и индус. Слуги поехали навестить Берта в больнице Эпсома[364], Л. безрезультатно сходил в собачий приют, а мы наконец прогулялись до Кью и заметили, что огромные каштановые деревья стали голыми и черными как чугун. Дюжина мужчин ловили рыбу в тихой воде под шлюзом – радостный признак несокрушимой стабильности. Мы зашли к одному небольшому печатнику, у которого есть два станка и один пресс на продажу, и проговорили с ним около получаса. Трудно принять решение, но, вероятно, мы купим один станок и на время откажемся от тех усовершенствований, который Риддел [неизвестный печатник] считает необходимыми, но, по-видимому, не может обеспечить[365]. К тому же, эти станки в рабочем состоянии и стоят всего £14 или £15.

И снова день без писем.


15 ноября, четверг.


Еще один день без писем, если не считать выговора от ЛПТ за то, что я сказала или не сказала про поэзию Арнольда[366] о природе[367]. На этот раз меня тянет ответить им, что бессмысленно и бесполезно, но уж очень хочется выразить протест против потока оксфордского высокомерия. Весьма успешно мы отпечатали еще одну страницу, что заняло у нас все время до чая, а затем в полумраке отправились к мелкому печатнику, который вот-вот должен прийти и осмотреть помещение для нашего станка. Ему помогает маленький мальчик ростом с Джулиана. Подвал этого печатника вчера затопило из-за женской бани по соседству. Он очень точен в своих выражениях – возможно, это результат окололитературной профессии.


19 ноября, понедельник.


Мелкий печатник пришел, когда мы доделывали последнюю страницу, и пробыл у нас около часа, пока Лотти не позвонила в колокольчик с целью, оставшейся непонятной для него, как человека, который скорее всего не дает у себя обеды. Мы внесли аванс в £10 и получили за них резак, а также оговорили поставку печатного станка к 14 января. Проблема таких людей – их словесный поток: личные истории они рассказывают очень подробно; полагаю, это некая форма хороших манер. В пятницу мы ходили на концерт[368] и, когда заиграла английская часть, вышли в переулок с сомнительной репутацией, примыкающий к задней части Бонд-стрит[369], – он напомнил мне место для азартных игр лакеев великих людей из романа Теккерея[370]. Пила чай в «Spikings» с некоторыми представителями высшего класса, напоминавшими домашних псов, которым грозит холодный душ. Они говорили о нехватке автомобилей. Я купила пару чулок и вернулась домой.

Чулки были частью подготовки к Гарсингтону. Из этого приключения мы вернулись 2 часа назад. Трудно передать полное впечатление, за исключением того, что оно мало чем отличалось от моих ожиданий. Люди, разбросанные по комнате цвета сургуча: Олдос Хаксли, играющий с большими круглыми дисками из слоновой кости и зеленого мрамора – шашки; Бретт[371] в брюках; Филипп [Моррелл], облаченный в лучшую кожу; Оттолин, как обычно в бархате и жемчугах, – и два мопса. Литтон развалился в огромном кресле. Слишком много безделушек для настоящей красоты, слишком много запахов, шелка и горячего воздуха, которым тяжело дышать. Все воскресенье гости толпами ходили из одной комнаты в другую: из гостиной в столовую, из столовой в спальню Оттолин. Иногда это ощущение ослабевало, но все же день тянулся очень долго. Утром мы принимали Фредегонду[372], а затем после чая я провела примерно час у камина с Оттолин. Выйдя на прогулку, мы столкнулись с автомобилем, полным пестрых и не располагающих к себе молодых людей, одного из которых я забыла, но он там точно был, так как я насчитала четверых. Наиболее заметный из них Эван Морган[373] – маленькое рыжее недоразумение с клювом вместо носа и без подбородка, в целом напоминающее хилого бентамского[374] петуха, бегающего под ногами. Однако он, очевидно, самым тщательным образом подготовлен к тому, чтобы стать поэтом и эксцентриком, судя по безответственному блеску его речи, несдержанности и одежде, которая, должно быть, скопирована с известнейшего портрета Шелли. Но он был невинен как цыпленок и столь же глуп, что остальное не имело значения. В целом Оттолин мне понравилась больше, чем тому способствовали ее друзья. Ее энергичность казалась достоинством, а в частной беседе пустословие уступило место явным вспышкам проницательности. Ужас происходящего в Гарсингтоне, конечно, велик, но стороннему наблюдателю очевидно, что Оттолин с Филиппом в своем поместье предлагают хорошие условия[375], которые люди принимают не очень-то благодарно. Однако разобраться, кто виноват в сложившейся ситуации, не под силу человеческому разуму: они довели себя интригами и настолько запутали отношения, что едва ли здраво оценивают друг друга. В таких условиях, я думаю, Оттолин заслуживает некоторой похвалы за то, что держит свой корабль на полном ходу, и у нее это явно получается. В Гарсингтоне нам было весьма комфортно: очень много еды и обрывки разговоров, сшитые в целый ковер. Строго поговорив с Филиппом, Л. заставил его прийти сегодня в парламент. Он слабый, дружелюбный и очень терпеливый человек, который делает все, что может, и видит лучшее в людях, которые по природе своей ему не нравятся. Мы поехали домой через Оксфорд (там я купила две записные книжки, а Л. – трубку, мы пили кофе и посмотрели колледжи), Рединг[376], где мы пообедали, Илинг[377], откуда уже вернулись в Ричмонд. Едва мы оказались дома, появилась Аликс, которая только что ушла, но я пропустила большую часть встречи, чувствуя необходимость принять ванну.


22 ноября, четверг.


Я так много хвасталась этим дневником и очарованием наполнения его из неиссякаемого источника событий в Гарсингтоне, что мне стыдно пропускать некоторые дни, но все же его единственный, как я выяснила, шанс на существование – это дожидаться подходящего настроения автора. Кстати, Оттолин тоже ведет дневник, посвященный, однако, ее «внутренней жизни», и это заставило меня задуматься о том, что у меня такой жизни нет[378]. Впрочем, она зачитала отрывок, который был посвящен мне, поэтому реальность там тоже имеется. Во вторник Л. был в издательстве «Williams & Norgate», где ему предложили публикацию книги по цене 2 шиллинга и 6 пенсов за штуку, что заслуживает внимания. Очевидно, они крайне заинтересованы и не могут скрыть этого, несмотря на желание навязать жесткие условия. Кажется, я закончила с последней набранной для печати страницей. Как бы то ни было, в среду пришла Барбара, чтобы начать работу, и тут же станок полностью вышел из строя, один ролик разболтался и был поврежден, а поскольку у нас иссяк запас букв “k”, то она смогла набрать лишь 4 строчки[379]. Однако Барбара сделала это быстро и без ошибок, что вселяет надежду. Она приехала на велосипеде из Уимблдона; маленькая коротко стриженная голова, яркие щеки и блестящий жилет придают ей сходство с какой-то бойкой птичкой, но я не уверена, что эта очень выразительная внешность кажется мне действительно интересной. Своим видом Барбара как будто постоянно говорит: «Теперь все палубы отмыты и готовы к действиям», – а действий все нет.

Я ужинала у Роджера[380] и встретила Клайва. Мы сидели за низким квадратным столиком, накрытым цветным платком, и ели из тарелок, в каждой из которых были бобы или салатные листья – вкусная еда для разнообразия. Мы выпили вина и закончили мягким белым сыром, который ели с сахаром. Затем, совершая великолепный обзорный полет над известными личностями, мы обсуждали литературу и эстетику.

«Знаешь, Клайв, я немного больше понял о том, что является существенным для любого искусства: видишь ли, все искусство репрезентативно. Ты произносишь слово “дерево” и представляешь дерево. Очень хорошо. Теперь у каждого слова есть аура. Поэзия объединяет разные ауры в последовательность». Какой-то такой был разговор. Я сказала, что можно и, конечно, нужно писать фразами, а не отдельными словами, но это не сильно помогло. Роджер спросил, что лежит в основе моего писательства – структура или текстура. Для меня структура связана с сюжетом, поэтому я выбрала второе. Затем мы обсудили значение структуры и текстуры в живописи и письме. Потом говорили о Шекспире[381], и Роджер сказал, что Джотто будоражит его не меньше. Это все продолжалось до тех пор, пока я не заставила себя уйти ровно в 10 вечера. А еще мы обсуждали китайскую поэзию, и Клайв заявил, что данная культура слишком далека, чтобы быть нам понятной. Роджер сравнивал поэзию с живописью. Мне очень понравилось (я имею в виду разговор). Многое, разумеется, звучало совершенно расплывчато, и не следует воспринимать сказанное всерьез, но сама атмосфера навевает мысли, идеи, но, вместо того чтобы юлить и разглагольствовать, можно говорить о них прямо, и быть понятым, и даже не соглашаться. Старый Роджер мрачно смотрит не на нашу жизнь, а на будущее всего мира, но мне кажется, я уловила влияние Троттера[382] и стада и оттого не поверила его словам. Но когда я вышла на Шарлотт-стрит, где неделю или две назад произошло убийство[383], увидела кишащую на дороге толпу и услышала, как женщины оскорбляют друг друга, а на шум сбегаются люди, – вся эта мерзость заставила меня задуматься о вероятной правоте Роджера.

Сегодня был совершенно теплый и очень спокойный день, а после печати очередной страницы у нас как раз осталось время прогуляться до реки и увидеть, как все вокруг идеально отражается в воде. У красной крыши одного дома в ее отражении было собственное маленькое красное облачко, а огни, зажженные на мосту, образовали длинные желтые полосы. Очень безмятежно – словно самое сердце зимы.


23 ноября, пятница.


Л. поехал в Лондон с роликами от станка, а я собиралась в Кью. По дороге меня осенило, что нужно все решать четко. Каждый должен принимать решения. Для начала я определилась, что если в Кью сегодня шестипенсовый день[384], то я не стану колебаться и не пойду внутрь. Это был именно такой день, поэтому я незамедлительно развернулась и пошла домой пешком. Конечно, решение принесло чувство покоя, хотя я склонна думать, что была неправа. Теплый и безветренный день, а небо по-настоящему голубое. Я пересчитала свои куски сахара (31), но тут вошел Саксон и взял один; он не спал и поэтому разбирал вещи в кабинете. Я собиралась почитать проповеди Брука[385], но не смогла, а Саксону нечего было рассказать. Мы обсудили ревность из тщеславия и ревность из любви. Он невосприимчив к обеим. Мне свойственна лишь одна из них, возможно, из-за отсутствия поводов. Л. вернулся после встречи со Сквайром, чья незначительность скорее отнимает блеск у рецензий. Потом пришла Барбара, которая хотела принять ванну, и Саксон последовал за ней. Затем пришел Клайв, и мы болтали – по большей части вдвоем – до 22:30, когда он ушел, одетый, словно джентльмен из Ньюмаркета[386], в невероятно толстое пальто. Я нахожу его энергичность отдохновением. Нет нужды искать темы для разговоров: Клайв постоянно переключается с одной на другую. Он оскорблял Оттолин, но говорил начистоту. Обсуждали леди Мэри Монтегю[387], а за книгу рецензий[388] издательство предложило Клайву £40. В последнее время он превратился скорее в рассказчика, но есть в нем и нечто интеллектуальное, возможно, сохранившееся от стандартов кембриджского образования. Он не дурак, хотя его манеры время от времени дают все основания думать именно так; вечное стремление блистать и быть «в курсе» – это тщеславие. Его долгий телефонный разговор с Мэри Хатчинсон прервал нашу беседу. Клайв стал великим автором интимных писем. Он делает бизнес на том, что знаком с кучей людей или, во всяком случае, с их делами, но мне это нравится.


24 ноября, суббота.


Эту субботу по обычным причинам я провела в лежачем положении – в этом размякшем состоянии, позволяющем восстановиться и перераспределить обязанности. Барбара принесла новые ролики для станка. Она пообедала, осталась на чай и ушла лишь недавно, что, я надеюсь, не войдет у нее в привычку.


26 ноября, понедельник.


Я не люблю воскресенье, и лучше всего сделать его рабочим днем; разгадывать мысли Брука под звуки церковных колоколов – вполне подходящее занятие. Кстати, ночью был такой ветер, что утром молочник сообщил о крупной аварии на дороге, но, выйдя на улицу, ничего подобного мы не обнаружили: ни следов, ни пятен крови, ни клочка одежды. Хорошая погода периодически сменялась дождем; постоянно дул сильный холодный ветер. Мы поехали в Кью, где увидели огненно-красный куст почти вишневого, но более насыщенного, морозно-красного цвета, а еще чаек, взлетавших и устремлявшихся за кусками мяса; их стаю внезапно разогнали три очень элегантных светло-серых журавля. Мы также зашли в теплицу с орхидеями, где в тропической жаре живут эти зловещие рептилии, которые даже сейчас, в холода, предстают во всей своей пятнисто-полосатой красоте. Они всегда вызывают у меня желание ввести их в роман. Л. поехал в Хампстед и вернулся, когда я пила чай на кухне в компании нашего мэнкса. Л. виделся с Маргарет, обсуждал с ней работу и, я полагаю, свою книгу. Хотела бы я иметь такой же широкий кругозор.

Я сегодня ездила в Лондон со своей рукописью[389], а Л. был у Харрисона[390].

(Эта запись каким-то образом прервалась, но, насколько я помню, Л. встретил Дезмонда в Лондонской библиотеке; вместе они искали слово на букву “f” в словаре сленга, но были удивлены и опечалены, обнаружив на нужной странице жирные следы пальцев сотрудников. Моя вторая половина дня была, по сравнению с этим, целомудренной, хотя я вряд ли горжусь тем, что совершенно сбилась с пути в поисках площади Принтинг-хаус[391] и попала в лабиринт маленьких полуосвещенных, очень оживленных и деловых улиц, которые я бы хотела исследовать. Самое сердце журналистики именно там, а вдоль дороги стоят тележки, чтобы в них можно было сбрасывать тюки газет. Любезный человек в форме что-то сказал про склад и направил меня, наконец, к «Times», хотя я все равно умудрилась потеряться. Наверное, это было именно так, поскольку помню, как быстро шла в неправильном направлении, но становилось все темнее и темнее, пока я не поняла свою ошибку и не вернулась назад. Этим воспоминаниям уже неделя.)


3 декабря, понедельник.


Невозможно вспомнить события целой недели сразу, что, признаюсь, было бы моей обязанностью, претендуй я на точность. В какой-то день я ходила к дантисту, а Барбара провела у нас 3 дня, и это привело к катастрофическим последствиям, поскольку, проверив ее работу, мы обнаружили столько ошибок, что пришлось заново набирать текст. Я ожидала от Барбары не ума, но хотя бы скорости и точности хорошей рукодельницы. Это раздражало. В субботу Л. читал лекцию в Хампстеде[392]. Удивительно, какой отпечаток накладывает Хампстед даже на обычное собрание тридцати человек: ухоженных, благопристойных, бескомпромиссных и благородных пожилых леди и джентльменов; молодых людей в коричневых костюмах и с серьезными взглядами на жизнь; безвкусных женщин и узкоплечих мужчин – все они, сидящие у камина в ярком свете и окружении книг, конечно, заранее согласны с тем, что говорят. Старый доктор Кларк[393] наизусть цитировал положения международных соглашений по порядку; Гобсон был проницателен, рассудителен и любезен; пришла замечательно выглядящая Джанет. Однако потом нам пришлось мчаться на метро на Лестер-сквер[394], чтобы поужинать с Барбарой и молодой женщиной по имени Джи[395]. Затем мы ходили на «Фигаро»[396] в «Old Vic»[397]. Это было совершенно прекрасно, романтично и остроумно; переходы от одной красоты к другой – совершенство музыки и оперы.

В воскресенье мы узнали[398] о гибели Сесила и ранении Филиппа [Вулфов].

Днем, когда Л. вернулся из Стейнса, мы гуляли вдоль реки и подошли к старому дуплистому вязу, в труху которого, как мы догадались, кто-то воткнул спичку. Подул ветер, и вскоре разгорелось пламя. Собралась толпа. Первый пожилой джентльмен говорил настолько уверенно, что я ему поверила. Он заявил: так всегда избавляются от старых деревьев; нечему удивляться; это не случайность и не злой умысел – и с явно самодовольным видом пошел дальше. Второй пожилой джентльмен сомневался, но в итоге согласился с нашим мнением, что никто не станет сжигать дерево на общественной дороге в воскресенье. Тем временем оно горело довольно красиво, но мы все же сообщили в полицию, ведь огонь мог перекинуться через кусты и на другие деревья. Леонард очень сильно простудился – ужасная неприятность.

Сегодня он остался дома и набрал 21 строку. Я ходила к Харрисону, в «Mudie’s», в «Times» со статьей о миссис Дрю[399] и только что вернулась обратно. Морозная ночь; звезды отполированы до блеска и светятся куда ярче, чем улицы. Я снова сбилась с пути, но, поскольку никто не знает, где находится площадь Принтинг-хаус, каждый может там заплутать. Я достала 2-й том «Воспоминаний» лорда Морли[400] – действительно солидная книга, похожая на те, что покупал отец, и такого же уродливого красного цвета. Как-то вечером, когда мы сидели у камина, к нам заглянул Уолтер Лэмб; полагаю, мой всепоглощающий снобизм немного сбил с него спесь.


5 декабря, среда.


Наша ученица довольно сильно давит на нас. С одной стороны, мне всегда стыдно испытывать эти чувства в ее присутствии, но она скорее мешает нашему комфорту. Возможно, дело в молодости или в том, что она в определенном смысле отшлифована так сильно, что в ней не осталось глубины. С другой стороны, она милая и внимательная, и с ней можно быть открытой. Настоящая проблема – это качество работы. Сегодняшний день Л. провел в тщетных попытках печати хотя бы с одной из набранных ею страниц, которые никак не закрывались[401]. Поскольку одну из двух страниц пришлось полностью набирать заново, ее работа сводится к нулю или даже меньше, учитывая потраченное время Л. Опять выдался холодный день. Наша единственная вылазка случилась уже после наступления темноты – в типографию, чтобы одолжить перевернутые запятые. Вчера Л. навещал Филиппа в Фишмонгерс-холле[402]. Я расположилась в одной комнате, а Барбара в другой. Дни, проведенные в помещении, не богаты событиями и пролетают, не успеешь и глазом моргнуть, поэтому в 9 часов вечера, как сейчас, кажется, что рабочий день только начался. Возможно, это результат беспрепятственного перехода от одного занятия к другому. Л. читает «Жизнь Дилька[403]»; его беспокоит блоха на спине. Я дошла до середины «Чистилища»[404], но нахожу его жестоким – полагаю, это скорее из-за смысла, чем из-за стиля написания. Нам пришли новые стихи Харди[405], но мы одолжили их Филиппу.


6 декабря, четверг.


Когда я вчера вечером писала, что день только начинается, то еще не знала, насколько же была права. Мысли наши, казалось, далеки от воздушных налетов; мрачная ночь; луна показалась лишь часов в одиннадцать. Однако в пять утра меня разбудил Л., и я мгновенно ощутила выстрелы, словно все органы чувств включились, полностью готовые. Мы схватили одежду, одеяла, часы и фонарик, а залпы звучали все ближе, пока мы спускались по лестнице, чтобы, закутавшись в одеяла, усесться вместе со слугами на древний черный сундук в кухонном коридоре. Сказав, что она себя плохо чувствует, Лотти присоединилась ко всеобщему шушуканью, шуткам и обсуждению, которые практически заглушили выстрелы. Стреляли очень быстро и, очевидно, в сторону Барнса[406]. Постепенно звуки становились все более отдаленными и, наконец, прекратились, после чего мы вернулись обратно в постели. Через десять минут стало ясно, что оставаться нельзя: стреляют по Кью. Мы снова вскочили и на этот раз суетились куда больше, так как помню, что я забыла часы и чулки, а мой плащ тащился по полу. Слуги были внешне спокойны и даже веселы. На самом деле человек говорит сквозь шум скорее от скуки и того, что вообще приходится разговаривать в 5 утра, чем по другим причинам. В какой-то момент залпы были настолько громкими, что перед взрывом мы слышали свист летящего снаряда. Одно окно, кажется, даже задребезжало. Потом тишина. Нам сварили какао, и мы снова легли. Когда привыкаешь прислушиваться к звукам, некоторое время потом не можешь отключиться. Так было и в начале седьмого, когда из конюшен выкатывались телеги, гудели автомобили, а затем раздавались протяжные призрачные свистки, которые, полагаю, созывали бельгийских рабочих на завод боеприпасов. Наконец, вдалеке послышались горны; Л. к этому времени уже спал, но исполнительные бойскауты прошли по нашей дороге и разбудили его; меня же поразило, насколько сентиментальными были соображения касательно этих звуков и как тысячи пожилых дам в тот момент возносили свои благодарственные молитвы, испытывая при виде его (бойскаута с маленькими ангельскими крыльями) радостное ликованье. Потом я легла спать, но слуги сидели высунув головы из окна на мороз, такой что иней белел на крышах, до тех пор, пока не прекратился звук горна, после чего они вернулись на кухню и были там до завтрака. Логика происходящего не укладывается в голове.

Сегодня мы занимались печатью и обсуждали налет, в котором, согласно купленному мной выпуску «Star»[407], участвовали 25 бомбардировщиков «Gotha»[408], атаковавших пятью эскадрильями, и два из них были сбиты. Совершенно тихий прекрасный зимний день, поэтому завтра утром около 5:30, возможно…


7 декабря, пятница.


Однако налета не случилось, и, поскольку луна убывает, на месяц мы в безопасности. К счастью, сегодня ученицы нет, поэтому есть ощущение праздника. Нам пришлось довольно четко объяснить Барбаре: после этой работы другая скорее всего ей не светит. Она отказывается от денег за прошлую неделю, так что не придерешься. Милее людей нет, но все-таки у нее душа озера, а не моря. Или же мы слишком романтичны и требовательны в своих ожиданиях? Как бы то ни было, нет ничего более интересного, чем живой человек: он всегда меняется, сопротивляется и показывает результаты вопреки прогнозам – это относится и к Барбаре, не самой изменчивой или одаренной женщине своего типа. Несса решала вопрос с гувернанткой (вместо мисс Эдвардс, придирчивой охотницы за мужчинами, предложили миссис Бреретон[409]), поэтому я провела остаток дня в одном из великолепных мягких кресел на Гордон-сквер. Люблю возникающее у меня там ощущение пространства и его глубокой структуры. Я просидела в одиночестве 20 минут, читая книгу о детях и сексуальности. Когда вернулась Несса и мы пили чай, выяснилось, что Клайв с Мэри [Хатчинсон] все это время были дома; потом пришел Нортон[410]. Привычный круг людей. Как обычно, вечеринка мне понравилась: так много жизни, новейшей информации, подлинного интереса ко всем видам искусства и людям. Ожидаю, что Л. со мной не согласится. Я же сужу по тому, насколько сильно оживился мой мозг и все мысли освободились. М.Х. не столько открывала рот, сколько создавала атмосферу немой симпатии. Нортон мне тоже нравится – особенно этот интеллект, накопленный и предназначенный для высших целей, что делает его критику всегда беспристрастной. Клайв заводил свои обычные разговоры, расточая восхищение и внимание Нессе, что не вызывает у меня прежней ревности, когда колебания этого маятника уносили с собой большую часть моего счастья или по крайней мере спокойствия. Мейнард говорит, что Бонар Лоу[411] одурачил правительство, страна полностью на стороне Ланздауна[412], а власти не в состоянии придерживаться своих заявлений. Эта информация от лорда Рединга[413]. Иногда мне кажется, что в политике нет никаких секретов и обо всем можно догадаться из газет. Нессе нужно было зайти к Роджеру, и я пошла с ней, купив по дороге колбасы и сыра для званого ужина. Роджер становится одним из самых успешных художников современности, пишущим совершенно точные и очень неприятные портреты.

Сегодня (в субботу) мы отправились в Твикенхэм[414], где Л. сел на поезд до Стейнса. Вернувшись домой, я обнаружила Марни[415]. Сейчас 18:30, и она только ушла, поэтому если я не заполню следующие 10 страниц семейными сплетнями и подробностями всех сортов, то уж точно не из-за их отсутствия. Позвольте записать некоторые слова Марни, если я, конечно, смогу их вспомнить, ибо все они стремительно превращаются в пепел и улетают.


Флоренс Бишоп[416], вышедшая замуж за военно-морского врача, живет в квартире на Эрлс-корт-роуд[417], подает к чаю джем «Tiptree»[418], выглядит отлично, но очень бедна из-за финансовых неудач старика Бишопа, а ее муж, пожилой человек, нынче ухаживает за ранеными солдатами в поездах. У нас уже давно нет масла, а иногда мы не можем достать и хороший маргарин, но я не хочу иметь дело с Баркером, особенно после того пожара[419]. Вчера ночью позади нашего дома сгорел сарай Райта, и весь уголь там пропал зря. Прошлой зимой он у нас внезапно закончился. Тогда тоже была суббота, и я ходила по магазинам, выпрашивая хоть ведерко угля, и кого же я могла встретить в Найтсбридже[420], как не Китти Макс[421]. И она сказала: «О, я дам тебе угля, у меня два полных погреба». И конечно, тем же днем она приехала на такси с полным мешком, который нас спас, но я не видела ее с того самого дня. Она выглядит так солидно и ни на год не постарела, хотя ей должно быть 50. Ну мне 55, Жабе 43, но мы забываем о возрасте других людей, и я не чувствую себя старой. Ты выглядишь на 25, а Несса, полагаю, как всегда, прекрасна. (Далее последовали истории про Нессу, Клайва, Дункана, Адриана и нас самих.)

Боже мой, как мы все разбрелись! Отчасти, конечно, из-за войны, хотя я по-прежнему встречаю старых друзей, например мисс Харрис, которая рисует и, знаешь ли, очень неплохо, но она не хочет ничего показывать, так как считает себя любителем, а сейчас вообще сильно занята военной работой. Еще я вижусь с Хильдой Лайтбоди[422], хотя она целыми днями делает шины из папье-маше[423]. Ее муж имел серьезную инвалидность, а теперь она вдова. Иногда я вижусь с Аделиной[424], которая на зиму переехала с Герви в Гастингс. Они не собирались там оставаться, но решили ради разнообразия пожить у моря, да и Миллисент[425] живет недалеко. Ты ведь знаешь, что мальчик Миллисент погиб, а Вирджиния доит коров у лорда Рэлея[426] в Эссексе? Она предпочитает лошадей, но их там нет, поэтому радуется коровам. Да, Миллисент все еще живет в Гастингсе, хотя ей это не по душе, а Веру нравится, потому что там море и у них много знакомых. Прошлой зимой Миллисент устроила серию танцев для молодежи, но я уверена, что ее не тянуло танцевать; также она поддерживает музыкальный фестиваль и не хочет заниматься военной работой. Августа всегда любила [графство] Кент, и теперь у них там есть дом с маленьким садом, а Боб иногда работает у соседа, – так они и живут теперь, когда все дети разъехались по миру[427]. Ох, ужасно, как быстро они растут! Галфорд уже совсем большой, имеет склонность к поэзии, но я рада отметить и его исключительную практичность; Джанет очень похожа на Мадж; хотела бы я, чтобы и Мадж писала[428]. Возможно, тогда она стала бы счастливее, хотя я не уверена, что Мадж вообще когда-нибудь сможет быть по-настоящему счастлива, но это замечательная работа, и я уверена, что Уильям ей многим обязан. Я столько не сплетничала уже много лет. Кузина Мия мертва, и тетя Мэри погибла. М-да уж. Очень печально, но осмелюсь сказать, что это лучше затяжной болезни! Герберт во всех газетах, но Леттис совсем не нравится Лондон, а ему нравится, и она периодически возвращается в Шеффилд[429] передохнуть[430]. Во время налетов мы спускаемся на нижний этаж и сидим у Уэйлсов[431]. Им стоило рассказать нам о горнах. Впервые услышав их, я подумала, что это немцы, а потом вышла на площадку и встретила женщину в вечернем наряде, хотя было два часа ночи, и она сказала мне… и т.д. и т.п.


9 декабря, воскресенье.


Печальная запись… Правда в том, что, если мы не заняты печатью и, следовательно, здесь нет Барбары, мы ездим по делам в Лондон, возвращаемся поздно, и у меня нет желания браться за перо. В воскресенье на чай зашел Литтон. Я была одна, поскольку Л. уехал к Маргарет, и получила огромное удовольствие от встречи. Он один из самых гибких наших друзей – я не имею в виду страсть, мастерство или оригинальность, – но его разум кажется крайне восприимчивым и отнюдь не выхолощенным какими-либо формальностями и предрассудками. Конечно, он наделен великим даром самовыражения, который никогда, на мой взгляд, не проявлялся в письменной форме, но в некоторых отношениях делает его самым отзывчивым и понимающим другом, с которым можно поговорить. Более того, он стал (или просто сильнее раскрылся) удивительно мягким, кротким и внимательным, а если добавить к этому особый склад ума, его остроумие и бесконечный интеллект – не рассудок, а именно интеллект, – то такого человека никто не заменит. С ним возможна близость, практически не достижимая с другими людьми, ибо, кроме общих вкусов, мне нравятся и, кажется, понятны его чувства – даже самые причудливые, например по отношению к Кэррингтон[432]. Между прочим, о ней он говорил очень откровенно, не лестно, но и не злобно.

– Эта женщина не даст мне покоя, – заметил он. – Рискну заявить, что она и писать мне не позволит.

– Оттолин сказала, что в конце концов ты на ней женишься.

– Боже! Даже думать об этом чересчур. Я знаю, что никогда не женюсь.

– А если она тебя любит?

– Что ж, тогда она должна использовать свой шанс.

– Мне кажется, я иногда ревную…

– К ней? Немыслимо…

– Я тебе нравлюсь больше, не так ли?

Он ответил утвердительно, и мы рассмеялись, отметив наше общее желание иметь близкого корреспондента для фиксации таких вот разговоров, но возможно ли это? Стоит попробовать? Вероятно.

Он принес нам своего «Гордона»[433], а на следующий день собирался отнести книгу в издательство «Chatto & Windus»[434].


10 декабря, понедельник.


Сегодня у Л. была череда встреч, между которыми он ходил на обед к Филиппу. Я металась по комнате в тревоге, пока в 20:30 не услышала, что Л. вернулся. Мой день был почти нормальным: ходила в «Mudie’s», пила чай в «A.B.C.»[435], читая о жизни Годье-Бжески[436], потом отправилась домой. Влажный и спокойный туманный день.


11 декабря, вторник.


Мучения с нашей ученицей. В целом ее работа улучшилась, так что мы с Л. выскользнули на полчаса перед чаем насладиться коричневато-красным закатом зимнего дня. Прекрасный вид чистого неба и голых деревьев; парочка старых грачей гнездится на верхних ветках. Вернувшись к чаю, мы обнаружили Переру, пришедшего на приватную беседу. Признаюсь, с Барбарой мне было чрезвычайно скучно. Она выдает сведения в неизменном виде, какими получила их сама, вплоть до мельчайших подробностей о гувернантках и домах, где они работают. И у нее не возникает сомнений в собственной адекватности: все очень мило, честно и разумно – что может быть не так? Ее натура действительно кажется безупречным, бездушным и непроницаемым куском мрамора. Время шло, и она опоздала на поезд, ждала следующий до 18:10; мы собирались ужинать в семь, и остаток моего вечера прошел в единственном ощущении, какое испытываешь, стоя под струей воды. Мое оправдание подобного чудачества в том, что сегодня я председательствовала в Гильдии. Докладчик не явился, и мы убирали со стола в девять после долгого чтения писем и обсуждения их, когда сбылась негласная примета: докладчица все же пришла. Миссис Мур из [района] Кенсал-Грин – женщина из среднего класса, одетая в бархат, вульгарная и болтливая. Она говорила о пропаганде целых 20 минут – больше слов, чем смысла. К злорадству миссис Лэнгстон, она даже не могла объяснить смысл своих высказываний и была ужасно возмущена, когда я продемонстрировала широту собственных знаний. Но я восхитилась тем, как она завелась, увидев, что всем не терпится разойтись. Женщины сказали, что ее речь была великолепна: плавно перетекающие друг в друга предложения производят на них впечатление.


12 декабря, среда.


Сегодняшнее утро испорчено слезами и жалобами Лотти, считающей свою работу слишком тяжелой. В конце концов она потребовала повышение зарплаты, которое они с Нелли якобы запросто могут получить в другом месте. Я вышла из себя и велела ей в таком случае паковать вещи. Подошла Нелли в примирительном настроении, сожалея о вспышке Лотти, хотя и указывая на трудности, связанные с бесконечной уборкой нашей неопрятной типографии. Она намеревалась попросить прибавку в феврале – теперь зарплату повысили всем. Конечно, мы собирались доплачивать на еду, но в итоге просто пришлось. Мы были очень дружелюбны, ведь трудностей с деньгами нет, однако насмешки Л. показались мне неприятными. Я поручила Нелли выяснить истинную причину этого хамства, если таковая существует, и она ушла. Немного попечатав, я прогулялась у реки.


13 декабря, четверг.


Тщательно подготовившись, я ограничила сцену примирения с Лотти пятнадцатью минутами ровно в одиннадцать. Она рыдала, раскаивалась, взяла все свои слова назад и рассказала мне, как ее вспыльчивость постоянно приводила к ссорам у Фрая. Поведение Лотти было вызвано чрезмерной работой, и чем больше к нам приходило гостей, чем больше беспорядка мы устраивали, тем сильнее ей это нравилось. Она умоляла никому не рассказывать, чмокнула меня и ушла, будто наказанный ребенок, оставив в душе смесь жалости и, полагаю, самодовольства. У бедных нет ни шансов, ни манер, ни самоконтроля, чтобы себя защитить; у нас монополия на все благородные чувства. (Осмелюсь заявить, что это не совсем так, но близко к правде. «Бедность разлагает», как писал Гиссинг[437].) Барбара простудилась и, к моему облегчению, не пришла. Вернее, она приходила после обеда, чтобы занести письмо от Нессы, которая приглашает ее на месяц в качестве гувернантки, пока ждет миссис Бреретон. Барбара была настолько рассудительна, что я раскаялась. Конечно, она исключительно честна с нами и взяла на себя обязательства по печати (тут погас свет), что само по себе заслуживает доверия, поэтому на ее обещания, думаю, можно полностью положиться. Она ушла сразу после чая, чтобы провести одно из тех любопытных собраний Ника, Оливера, Саксона и Кэррингтон в их загородном доме. Работа по меблировке, разумеется, легла на Кэррингтон, но Барбара много помогает и ведет бухгалтерию, которая, заверила я, кончится тем, что все деньги уйдут на вещи, за которые ей никогда не заплатят.


14 декабря, пятница.


Сегодня мы навестили Филиппа в Фишмонгерс-холле. Это довольно странное место, расположенное всего в нескольких футах от Лондонского моста: помпезный холл с портье и гигантский камин прямо за ним; немецкое ружье; перила, задрапированные пурпурной тканью в складках, будто для королевского визита; флаг Нельсона[438] в стеклянном футляре; гипсовый Дик Уиттингтон[439] в алькове; разветвленная лестница, ведущая в большую галерею, разделенную теперь на кабинки. Две или три медсестры занимались шитьем снаружи. Филипп уже на ногах; мы обнаружили его сидящим в кресле у открытого окна, где он смотрел на шумную улицу и реку. Я заметила объявление, предупреждающее пациентов не бросать наружу окурки, так как они могут поджечь легковоспламеняющиеся тюки на пристани. Как по мне, Филипп выглядел хорошо, хотя в нем чувствовалась та же рассеянность, что бывает у Ника. Полагаю, Филипп постоянно спит и потому ощущает себя оторванным от реальности. Могу представить, насколько он озадачен тем, что не чувствует большего. В разговорах о брате он все еще говорит «мы» и «наши». Я думала, Филипп должен смотреть на свое возвращение с чем-то вроде надежды. Однако он говорил очень легко и весело о лошадях, литературе и т.д. Другой мужчина – здоровенный офицер кавалерии – читал свою книгу в дальнем углу; полагаю, он не привык читать. Медсестры казались очень добрыми. На мой взгляд, в воздухе витало ощущение бессмысленности ломания с последующей починкой всех этих людей. Мы пригласили Филиппа в Эшем, когда его выпишут и он сможет ходить.

Вернувшись домой, мы застали Сидни Уотерлоу, уже сидящим в кресле у камина. Он был в очень хорошем настроении и произнес «Я» с каким-то трепетом гордости; на самом деле он постоянно занимался мирными переговорами в Париже[440], с тех пор как мы познакомились. Будучи застенчивым и неуверенным в себе, Сидни получает огромное удовольствие от своих побед; в его тоне слышен тот же трепет робкого самодовольства, когда он говорит о детях [о сыне и дочери]. Я смеялась по поводу нашей последней ссоры. Он хорошенько обдумал все еще раз, как будто это имело значение, и был крайне доволен тем, что тучи рассеялись. Саксон пришел на ужин слишком поздно. Я положила ему еды, и он пожаловался мне на невероятный эгоизм Аликс, которая не может сама собрать свои вещи, а теперь ждет Кэррингтон. Саксон считает это любовью, а я – имитацией влюбленности. Она переняла это у Джеймса[441], а теперь видит то же самое в Саксоне и, полагаю, чувствует свое превосходство. Сидни остался на ночь, а Саксон задержался до одиннадцати. Он пытался заговорить лишь трижды и то довольно педантично, в своей старой манере, которую он в последнее время совсем забросил.


15 декабря, суббота.


Холодный, но солнечный день. Кажется, у нас давненько не было выходного. Сегодня никакой печати. Мы отправились на прогулку по старому маршруту: через парк, по аллее и обратно вдоль реки, которая быстро разлилась и отрезала путь, заставив нас ползти по перилам, чтобы добраться до суши. Улицы похожи на кембриджские: люди идут прямо посередине. Отчасти из-за очередей в «Lipton’s»[442]. Удержаться на тротуаре довольно трудно, и автобусы норовят тебя задеть. Вернулись домой и устроили большое чаепитие только для нас двоих. Тьма бумаг и газет. Конечно же, Перера пришел проконсультироваться по поводу одного документа, и они все еще сидят в комнате Л.


17 декабря, понедельник.


Кажется, я уже упоминала, что понедельник – день похода по магазинам, но, пока не забыла, хочу рассказать о вчерашнем вечере с Молли Маккарти и Уолтером Лэмбом. Вот как было дело. Уолт предложил нам на время свои карты Норфолка. Решив, что являться за ними без приглашения немного грубо, мы попросили принести их, после чего осознали невыносимость перспективы встречи с ним. Но кого еще позвать в последний момент? Семейство Стрэйчи опустело из-за Тидмарша[443]. Сквайр обручился. В итоге небеса смилостивились, и я вспомнила о Молли. Глухота, кажется, придает ей, подобно заиканию, некую пикантность. Она…


В четверг 20 декабря Вулфы отправились в Эшем на Рождество. Вирджиния сделала одну краткую запись (Рождество, 1917) в Эшемском дневнике (Дневник II), а по возвращении в Хогарт-хаус 3 января 1918 года написала более подробный отчет о праздниках (Дневник III).


Рождество, 1917


Молока не было ни у Ганна, ни у Килликов. Купили немного у Боттена[444] – 7 пенсов за кварту. Пришлось довольствоваться «Nestle & Ideal Milk»[445]. Яйца по 5 пенсов за штуку. Пришлось купить яичный порошок. Индейка стоит 2,5 шиллинга за фунт, так что мы не стали ее брать. Купили у миссис Эттфилд курицу за 6 шиллингов. Смогли достать 4 фунта сахара через Кооператив. Само Рождество было чудесным; морозным, но спокойным. Из-за тумана и холода на дорогу ушло часов пять. Лиз и двое ее детей приехали сюда на Рождество и останутся до Нового года. Кэ Кокс приезжала на выходные.

Джулиан и Квентин. Два очень непогожих дня, но сегодня (3 января) погода хорошая, трава покрыта инеем, небо голубое и безоблачное. Деревья, конечно, совсем голые, лишь изредка на них падает мягкий свет. Молотилка по пути в Фирл. Читала Гюго[446]; «Отелло»; написала две рецензии; заезжали Клайв и Мейнард. Провела ночь в Чарльстоне. Ездила за медом в Льюис – шиллинг за фунт.


3 января 1918 года, четверг.


Я забыла, кто именно вошел в тот момент, но у меня есть оправдание, ведь уже четверг, 3 января 1918 года, и мы только вернулись из Эшема. Зато помню, что последние дни были полны людей. Я начала рассказывать про Уолтера и Молли. Она отправила свой роман в «Chatto & Windus», назвав его «Оркестр на причале» или «Кольцевая ограда» [447]. Последнее, по-моему, скука. Наряженный Уолтер Лэмб вел себя несколько подозрительно при появлении королевской семьи, а еще он не стал бы снова стрелять в тех кроликов, чтобы развлечь меня. Потом у нас в гостях была Кэ, которая подумывает об отставке, а следующим вечером приезжал Боб[448], чьи карманы набиты георгианской поэзией[449], с разговорами о книгах, вопросами о нашей цене на печать и продажах; посреди беседы ворвалась Нелли, чтобы сообщить о сигнале тревоги. Поэтому половину ужина мы провели в подвале, а Боб так тараторил, что к выстрелам приходилось прислушиваться у окна, хотя они были достаточно громкими. Помню, как он налегал на большую тарелку с пудингом из сала, а Л. сидел на деревянном ящике в нише для угля, читая газету, и нашел там одну из моих красных ручек. Отбой тревоги прозвучал около десяти вечера; налет не удался, хотя Барбара и Саксон пострадали сильнее, чем мы в Хампстеде.

Следующим вечером мы отправились на ужин в клуб «1917», где было много еды и 200 человек, сидящих за длинными столами[450]. Официанты, стучавшие распашными дверьми, так хорошо имитировали выстрелы, что к нам заходили разные должностные лица и предупреждали о налете. Джоз Веджвуд произнес речь. Я заметила, что бедняжка Марджори [Стрэйчи] слушала его опустив глаза в пол. Она приехала из Дарлингтона [Дарем] и, несчастная, была одета в муслин с красными розами и низким вырезом, хотя все остальные пришли в рабочей одежде и меховых накидках. Я попалась в сети Сильвии Уитэм, которая устроила мне допрос по поводу романов ее мужа, и, отчаянно пытаясь не раскрыть свое истинное мнение, я притворилась, будто никогда не читала «Вольфганга»[451]. Иронично, что из всех наших друзей по соседству именно на нее упала бомба, чему она даже не удивилась. Теперь Сильвия взялась за литературу и начала переводить Флобера[452] – замечательный пример того, как человек, не обладающий никакими талантами, паразитирует на одаренных людях.

На следующий день мы поехали в Эшем, и это была худшая наша поездка за всю историю – 5 часов, проведенных в основном снаружи «Клэпхем-Джанкшен»[453] в тумане и на лютом морозе. Движение постоянно останавливалось. Помню, как мы выехали на машине и обнаружили, что дороги занесло снегом, но было очень приятно добраться до гостиной, если не считать отсутствие молока.

Рождество выдалось одним из самых холодных и прекрасных. К нашему облегчению, мы провели его вдвоем: Рэй заболела, Кэ и Несса с детьми приехали только к концу недели. По обыкновению, к нам заходили Мейнард и Клайв, а я, как всегда, не смогла добраться до Чарльстона, что, впрочем, компенсировалось неспособностью Нессы приехать в Эшем. Я провела у них ночь и получила удовольствие, преодолев бестолковую преграду в виде бедного Банни, который в какой-то момент отправился в постель без участия Нессы, которая часто укладывает его спать, как она говорит, без особых на то причин. Дункан вернулся из Лондона со сплетнями для нас – в основном об Аликс, которая на вечеринке во время пьесы сломала перегородку и уронила сигареты, поэтому им пришлось попросить ее уйти[454]. Но больше всего мне нравится в Эшеме то, что там я читаю книги. Это просто божественное удовольствие – приходить с прогулки, пить чай у камина, а потом читать и читать, например «Отелло»[455]! Да что угодно – не имеет значения! Сознание так странно проясняется, что страница раскрывается в своем истинном значении и словно светится перед глазами: она видится по-настоящему целостной, а не судорожно читается кусками и урывками, как это часто бывает в Лондоне. Деревья там тонкие и голые; бурые после жатвы холмы и склоны вчера проглядывали сквозь туман, который теперь не осязаем, поскольку исчезают только мертвые детали, тогда как живые становятся все больше и больше, а еще были видны костры. Одиночные спортсмены стреляли уток и куликов на болотах. Окна к утру всегда замерзали и были шершавыми от наледи. Куропатки прилетали и садились в поле – безжизненные комочки, почти полностью, наверное, окоченевшие от холода.

В Чарльстоне привычка вести дневник ожила. В новогоднюю ночь Банни засиделся допоздна, а Дункан вернулся с бухгалтерской книгой, купленной на улице Лэмбс Кондуит[456]. Печально, что мы не осмеливаемся доверить друг другу чтение своих книг – словно совесть, они спрятаны в самых секретных ящиках. Клайв, кстати, оживил Рождество небольшим сборником стихов[457] – проза его фантастически щегольская, а вот стихи очень красивые и легкие, на мой взгляд (я имею в виду, что Л. не вполне согласен). Он умеет «строить из себя маленькую сову»[458] очень эффектно. Как бы то ни было, я предпочту Клайва последним георгианским потугам с синей обложкой в этом году и нелепым Сквайром внутри[459].

Итак, мы подошли к концу года, но даже попытаться подвести его итоги мне не под силу, как, впрочем, и бросить в последний раз свой взгляд на вечернюю газету с новостями из России[460]. Она только что пришла и привлекла внимание Л., который отмечает:

«Очень интересное положение вещей…».

«И что же будет дальше?»

«Никто не может этого предсказать».


Конец

## 1918

Описав события последних двух недель 1917 года в длинной записи от 3 января 1918 года в конце Дневника III, Вирджиния теперь начинает новую тетрадь (Дневник IV, см. Приложение 1), которую она будет вести до июля. Титульный лист подписан:


Хогарт-хаус

Парадайс-роуд

Ричмонд


4 января, пятница.


Не стоит ждать особых событий от первой же страницы новой книги, но они есть, поэтому обозначу три факта разной степени важности: успех клуба «1917», разговоры о мире и поломка моих очков в черепаховой оправе. Разговоры о мире (в конце концов, самый важный пункт) вспыхивают раз в три месяца, вызывая некий трепет надежды, потом затихают и снова раздуваются. Во что все это выльется, не хочется и гадать, ибо есть какое-то суеверие насчет предсказаний, однако нельзя не чувствовать, как что-то надвигается и грядет, – просыпаешься и видишь скрытый ропот в каждой газете. Залог успеха «1917» – в совместном чаепитии. Там мы встретили Аликс, устроившуюся по привычке у камина, в компании юных революционеров, одного офицера и двух демократических чиновников болезненного вида. Комнаты светлые и менее формальные, чем обычно, – видны следы «Omega». До Клуба я прошлась по обычному маршруту: была в «Partridge & Cooper»[461], прогулялась через Линкольнc-Инн-Филдс[462] в «Mudie’s». Л. провел вторую половину дня в Комитетах[463]. Только что звонила Маргарет и хотела проконсультироваться с ним по поводу нескольких мирных акций, в которых она участвует. Говорила с Аликс о книгах, которые она могла бы написать:

– Человек несчастен без работы.

– Ох, совершенно несчастен, – эхом отозвалась Аликс, бросив взгляд в сторону Джеймса, я полагаю. – Нет надежды написать что-то стоящее, ведь я вижу вещи такими, какие они есть.


5 января, суббота.


Мы отправились в Хэмптон-корт[464] впервые, кажется, с тех пор как катались там на коньках. Мы прошли через Буши-парк[465], и табун лошадей воспользовался возможностью перебежать с одной стороны на другую. Позолоченная статуя[466] окружена льдом, поверх которого был дюйм воды, и я пробила корку своим зонтиком. Клумбы в парке одинаково голые, за исключением одного желтого и розового цветков, полагаю, примул. Рядом стояли мешки, которые, по мнению Л., могли служить инвентарем для гимнастических упражнений миссис Крейтон[467]. Мы заглянули в ее окна и, как обычно, не увидели ничего, кроме огромных пергаментных фолиантов, думаю, итальянской истории. Мы прошли по возвышенному берегу под деревьями к реке и сели на одну из полукруглых пустых деревянных скамеек. Было холодно, но безветренно. Потом поехали на трамвае в Кингстон и пили чай в «Atkinsons», где больше одной булочки в руки не отпускают. Сейчас на всем экономят. Большинство мясных лавок закрыты, а та, которая работает, оккупирована толпой. Нельзя купить ни шоколад, ни ириски, а цветы стоят так дорого, что вместо них я собираю листья. На большинство продуктов у нас талоны. Лишь витрины магазинов тканей изобилуют товарами. В других же выставлены консервные банки или картонные коробки, несомненно, пустые. (Это попытка писать в лаконичном историческом стиле.) Внезапно начинаешь замечать войну повсюду. Полагаю, где-то на фермах Нортумбрии[468] или Корнуолла[469] еще сохранились нетронутые очаги роскоши, но в целом у всех столы довольно пустые. Газеты, однако, процветают, и за 6 пенсов мы получаем достаточно бумаги для розжига на несколько недель. Человек по имени Ричардсон разрабатывает сложнейший математический метод голосования в окопах[470].


6 января, суббота.


Чертовски сырой день. Я оставила Л. на станции, так как он собирался ехать в Хампстед, чтобы ответить на вопросы Маргарет. Дома пила чай в одиночестве. Аликс и Фредегонда пришли на ужин. Покрутившись вокруг Клайва, Барбары, Гарсингтона и т.д., разговор остановился на теме совести: социальные обязанности и Толстой[471]. Джеральд [Шоув], читая на днях Толстого, решил отказаться от табака, но теперь утверждает, что заповеди автора касались более распутных людей, поэтому ему курить можно. Он всерьез подумывает открыть питомник после войны и угрожает отказаться от своего капитала.

– Какой с этого толк? – спросил Л. – Хуже ничего не придумать. Мы не хотим, чтобы люди жили на 30 шиллингов в неделю.

– Психологически это может оказаться необходимым для уничтожения капитализма, – заметила я.

– Я не согласна, – сказала Аликс. – И кому же он отдаст свои деньги?

– В идеальном государстве каждый получал бы £300 в год, – сказал Л.

– Пожалуйста, дайте мне хоть один довод, который я смогу запомнить и передать Джеральду, – взмолилась Фредегонда.

Теперь я и не помню, что это был за довод.

– Он ужасно совестлив, – продолжила она. – Съев огромный рождественский ужин, они с братом затребовали консервированные фрукты, а когда прикончили и их, то были несчастны. “Мы вели себя как свиньи! Мы скоты!” – кричали они и были оба несчастны.

Л. привел нам множество причин, почему мы должны сохранить то, что имеем, и делать хорошую работу бесплатно. Однако я по-прежнему чувствую, что мой огонь слишком велик для одного человека. Я одна из тех, кому психологический барьер владения капиталом мешает. Аликс представляла позицию некой прочной и прагматичной экономики, которой она набралась от Стрэйчи. После этого долгого спора им пора было уходить.


7 января, понедельник.


Сегодня ездили в Лондон: Л. отнес мою статью про Джекса[472] в «Times», а я была в «Spiller»[473] по поводу очков – новая пара обойдется в £2,2. После этого мы встретились в Лондонской библиотеке и отправились на чай в Клуб, где Аликс практически играла роль хозяйки, а женщина курила свою трубку в углу. Пришел Литтон, и я допила с ним чай. Он торгуется с «Chatto & Windus» по поводу своей книги. «Когда спрашивают, нравится ли мне Тидмарш, я отвечаю, что он меня устраивает», – довольно загадочно сказал он. Его нежное отношение к юным дамам: Фредегонде, Фейт [Хендерсон] и Аликс – весьма заметно. Я сказала, что он слишком много пишет по образцу Маколея[474]. «Вижу, тебе не очень понравился “Гордон[475]”», – ответил Литтон.

Он был совершенно невозмутим, самодоволен и разве что не сиял. Шастающие туда-сюда люди мешали разговору. Главная тема – приближение мира, но вечерние газеты ставят его под сомнение.


8 января, вторник.


В качестве признака времени отмечу, что Фредегонде, которая хочет провести несколько месяцев в Лондоне, ее практичные друзья советуют жить в гостинице, утверждая, что иначе будет трудно достать еду, даже если она найдет служанку и комнату у друзей. Поэтому Фредегонда снимает номер в отеле «Thackeray»[476].

Сегодня в памяти всплыли некоторые фрагменты, которые я запишу за неимением ничего более интересного. Как-то я ходила в бюро найма вместо Нессы и заметила, что у женщины на столе лежало 6 или 7 ручек, но все они, кроме одной, оказались непригодными: перья прилипли к держателю чернильной корочкой. Однажды вечером прошлым летом, выходя из автобуса, я заметила оставленный на сиденье пакет с рыбой и отдала его женщине впереди. Она поблагодарила меня и с ухмылкой сказала: «Я просто не привыкла носить сумки». Сумка, очевидно, была признаком снижения уровня жизни. Есть, конечно, и другие воспоминания, которые при попытке записать хоть что-то улетучиваются из головы. Странно, с учетом их банальности, как эти маленькие сценки всплывают снова и снова в разные моменты: вспоминаются, проигрываются и исчезают. Странно и то, как человек опирается на окружающие предметы. Вчера я не могла вспомнить, оставила ли книгу в своей комнате. А потом заметила, как двигаю очки, и поняла, что сняла их перед тем, как отложить книгу, и, конечно, она лежала там же. Я бы многое отдала, чтобы хоть немного разбираться в психологии. Это была одна из тем для книги, которую я предложила написать Аликс, но «что толку, если не можешь сделать это действительно хорошо?». Сегодня были у печатника [у Макдермотта], который хладнокровно заявил, что станок к 14 января не приедет, поскольку он не может найти перевозчика. Какое нахальство, ведь он взял аванс в £10 и знает, насколько срочно нам нужен станок. Хотя этих чопорных полуживых и перегруженных работой маленьких существ нельзя воспринимать всерьез. Они не придают того же значения обещаниям, пусть даже письменным и заверенным печатью, что и мы. Люди донимают его мелкими заказами, говорит он, и времени нет даже на то, чтобы требовать оплату. Впервые за несколько недель или месяцев я провела всю вторую половину дня за покупками. В моем кошельке скопились медяки, и пакеты висели на каждом пальце. Магазины переполнены людьми; покупатели толкаются; ходить туда – худшая обязанность, особенно когда там столько народу.


9 января, среда.


Клуб «1917» – это что-то вроде приманки, ведь условия для чаепития в нем лучше, чем в других заведениях, поэтому, зайдя за новыми очками, я сразу же отправилась на Джеррард-стрит. В Клубе я обнаружила Фредегонду и Фейт, а также внушительный круг кембриджской молодежи, включая молодого человека[477] с копной волос, написавшего пьесу, которая была у него с собой, а также курящую трубку девушку и еще пару человек. Меня позабавило повторение некоторых сцен из собственного прошлого: явное волнение, ощущение того, что я являюсь последним и лучшим (хотя внешне и не самым прекрасным) творением Бога, и впервые в истории мне есть что сказать, – а еще были юноши, столь прекрасные в глазах девушек, и девушки, столь желанные в глазах юношей, хотя мне, сидевшей по-старушечьи в кресле, все это было не особо заметно. Велись такие разговоры:

– Ах, но вы же читали его пьесу? Одобряете?

– Безусловно, да.

– И вам нравится ее трактовка?

– О, безмерно!

Затем другая, менее привилегированная, девушка наклоняется вперед и говорит:

– А можно мне посмотреть?

– Конечно, – отвечает юноша и достает, к ее восторгу, рукопись из ящика для корреспонденции.

– Я представляю публику. Эдит такая нетрадиционная.

Однако потом меня позвали пить чай в дальний конец комнаты; вошел Литтон в компании лорда Морли, обзор работ которого он делает для Л.[478] Мы все еще пытались подслушивать разговоры кембриджского молодняка, и Литтон, приняв наконец-то мой вызов, примкнул к их вечеринке, которая к тому времени разрослась за счет нескольких высоколобых и с зачесанными назад волосами молодых людей, скрывавшихся от полиции.

Затем я немного поболтала с Фейт наедине. По ее словам, Ник испытывает сильные страдания от их треугольника «Саксон-Барбара-Ник». Его претензии игнорируются, а Барбара предпочитает Саксона и, похоже, стыдится интеллектуальности Ника. Она не хочет брать его к блумсберийским друзьям. Думаю, «Блумсбери» получит еще один труп на своем счету, ибо достижения бедняжки Б. не могут обеспечить ей там надежную опору, а брак с Ником, на мой взгляд, представляет куда большую ценность, нежели расчетливая и лишь отчасти реальная привязанность к Саксону. Я объяснила свою позицию, с которой согласились и Фейт, и Фредегонда. Я по-доброму пыталась убедить Барбару, что в Нике есть нечто большее, чем кажется. Ее снобизм раздражал, хотя он и естественен. На улице с меня свалились серые панталоны. Такое однажды случилось с Эмми Фишер[479], и она укутала в них голодную бродячую собаку. Фредегонда проводила меня до вокзала Чаринг-Кросс. Чувствую себя похожей на нее в каком-то фундаментальном смысле.


10 января, четверг.


Из-за внезапной оттепели у нас вчера лопнули трубы. От резкого мороза мы избавились за час или два, и в доме стало теплее. Лотти и Нелли предприняли разумные действия, но мы все равно остались без ванны. После обеда трубы починили, и мы отправились к печатнику. Л. не терял самообладания. Мелкий Макдермотт утверждает, что по устному соглашению он гарантировал станок, только если его смогут доставить. Такой он снисходительный, упрямый и бестолковый, что повлиять на него не вышло. По правде говоря, он считает нас дилетантами, к которым не стоит относиться всерьез. Нужно все обдумать.


11 января, пятница.


Еще один малоподвижный день, который, однако, нужно вписать, поскольку лорды приняли закон об избирательном праве[480]. Я не чувствую себя более значимой, разве что чуть-чуть. Это как рыцарство – может произвести впечатление на тех, кого презираешь. Но, разумеется, есть и другие плюсы. Л. на обеде с Кэ и сербом, а я настроилась и теперь смогу легко закончить страницу после обеда. Л. приехал; мы прогулялись у реки и вернулись к чаю с множеством книг (наконец-то «Жизнь Китса[481]»).


12 января, суббота.


Теперь, когда началась печать (уже страница 18), писать особо не о чем, хотя день кажется полным событий и похож на сменяющие друг друга кусочки головоломки. У нас все еще нет ванны, из-за чего приходится терпеть и другие суровые ограничения. Сегодня мы сможем получить лишь один небольшой кусок говядины, которого должно хватить на неделю. И нет никакого жира: ни маргарина, ни ореховой пасты. Мы ограничены фунтом масла в неделю; яйца стоят по 5 пенсов за штуку, а курица – от 10 до 15 шиллингов. На прошлой неделе миссис Лэнгстон приготовила воскресный ужин из сосисок, хлеба и топленого жира. «Такого ужина у нас не было уже лет 5, а до этого – 20».

После печати мы позволили себе небольшую прогулку и видели почти точную копию Тинкера, кроме носа, но все же каждая собака производит незабываемое впечатление. Надежда на мир снова рухнула; политика опять расползлась в разные стороны, насколько можно судить.


14 января, понедельник.


В субботу мы позвали Саксона на ужин. У него полный упадок сил, и говорить с ним невозможно, но я догадалась, что он скорбит о неизбежной слабости человечества: мечты о любви и торжестве дружбы над ревностью, полагаю, уничтожены последними событиями, после чего он оказался в положении, отвратительном для столь порядочного и чувствительного человека. Друзей Саксона такие последствия тоже не вдохновляют. Даже его жесты вымучены. Он никуда не ходит и ни с кем не видится. Я помню следующую часть разговора:

– Ты с кем-нибудь встречался, Саксон?

– Я закончил третий том Антологии[482].

Он принес две книги с подборкой итальянской литературы, очень ловко и аккуратно написав в них мое имя; играл в шахматы с Леонардом, был разгромлен, что не прибавило ему настроения, и ушел, обремененный тайнами этого непостижимого мира.

В воскресенье на чай пришел Клайв, но не успел он расположиться, как приехали Шоувы, и следующие пару часов мы сплетничали. Когда c Клайвом видишься слишком часто, его способы поддержания успеха и блеска становятся довольно очевидными. Мы все обсуждали клуб «1917», на что он разразился тирадой: «Я был среди тех надменных людей, которые принципиально не вступают в клубы, когда их просят, но теперь, конечно, я все понял и готов согласиться», – а правда в том, что Клайв всегда мечтал присоединиться, но был отвергнут Л. и другими. Это, осмелюсь предположить, касается и многих других его историй, если бы только их кто-то знал. Однако никто не в курсе, а результаты деятельности Клайва внушительны независимо от того, как именно они достигнуты. Но, поскольку он согласился одолжить свою печатную машинку для Эшема, не мне его судить. Внешне Клайв напоминает увядшую красавицу: легкий румянец, прядь желтых волос, алые губы. Мы в основном говорили о гипнозе, который «Блумсбери» оказывает на молодое поколение. Немного повеселились над образом «школьного учителя» Клайва в Тидмарше. Фредегонда и Джеральд тоже были там, когда после чая учитель с учеником удалились, но вошла она (Кэррингтон) за книгой лорда Маколея, а позже попросила просветить ее насчет какого-то анекдота о Руссо[483]. «Это, моя дорогая, ты узнаешь, когда подрастешь», – по-отечески сказал Литтон. Она отвела Ф. в сторону и рассказала ей о некоторых трудностях, связанных с Барбарой и Ником. «Ник усердно читает», – сказала она, будто это его как-то обнадеживает. Все они «усердно читают». На днях Саксон спросил Мейнарда, считает ли он Петрония подходящим чтением для юной леди, которой нравится Апулей[484]. Но наедине с собой юные леди, конечно, не любят Апулея. Это материал для комедии. Я и правда вижу, как прямо сейчас в кругу наших друзей зреют сюжеты многих комедий. Есть комедии Аликс и Банни, Джеймса и незнакомки, а также трагикомедия двух какаду[485]. После ухода Клайва Ф. и Д. остались на ужин и чувствовали себя более непринужденно. Ф. рассказала нам о первой брачной ночи А., исполненной ею из почтительного желания набраться опыта, который, однако, включал в себя столько автобиографии Б., панегириков его отца, я уверена, и перепевов малых литературных светил того времени, что она, думаю, дорого поплатилась. Но «в целом я чувствую себя лучше, отчасти благодаря Банни». У Ф. огромный талант к пародии. Она изображала Карин, которая врывается поздно ночью и спрашивает: «У вас есть что-нибудь перекусить для Кэррингтон?» – а потом начинает рыться в их кладовой. Карин хлопает себя по бедру и восклицает: «Мы устроим веселую поездку, будем шутить», – а еще как-то ночью она разрыдалась, решив, что Мейнард и остальные не хотят ее видеть. Фактически, власть, которую «Блумсбери» осуществляет над здравомыслящими и безумными людьми, кажется достаточной, чтобы вскружить голову даже самым стойким. К счастью, я сама из «Блумсбери» и потому невосприимчива, но не сказать, что я совсем не понимаю, о чем они говорят. Из этого гипноза трудно выйти, потому что для него есть некоторые предпосылки. Но, как ни странно, главным источником волшебного духа, похоже, является Мейнард. Говорила с Джеральдом о капитале. Он утверждает, будто собирается расстаться со своим капиталом, но я полагаю, что у него всегда найдутся какие-нибудь сомнения, с которыми можно поиграться в качестве интеллектуального упражнения.


18 января, пятница.


Опять пропущено несколько дней – отчасти из-за того, что я отправила длинное письмо Нессе[486], где исчерпывающе рассказала о вещах, о которых должна была написать здесь. Но дневник мне нравится больше писем. Возможно, стоит писать романы только для нас двоих. Однако я могу вспомнить несколько событий: во вторник на ужин приходили Тойнби [Арнольд и Розалинда] и Кот.[487]; в тот день нам читала леди Стрэйчи – по большей части мне, так как Л. опаздывал. Она читала маски[488] Бена Джонсона[489], короткие, поэтому между ними леди Стрэйчи прерывалась, чтобы немного поболтать, и вечер прошел легче, чем раньше, – мне понравилось. Она рассказывала, как в школе читала все подряд и до сих пор может вспомнить любую книгу по ассоциации с местом. В 18 лет отец разрешил ей прочесть «Тома Джонса»[490], полагаю, при условии, что она сохранит это в тайне. «Одним из многих» разочарований в ее жизни, сказала она, было то, что Литтон не смог получить стипендию. «Ну, его следующая книга точно не разочарует», – ответила я. Однако она считает, будто Арнольды с этим не согласятся[491]. Ее гордость за Литтона и желание видеть его известным писателем так очевидны. Я предположила, что она хорошо относится к Тидмаршу, но, поскольку она застыла и притворилась, будто не знает, о чем речь, полагаю, по этому поводу имеет место семейный скандал. В самом деле, легко заметить, что, сталкиваясь с настоящим, она чувствует себя не в своей тарелке, проявляет консерватизм, очень нервничает и считает, что все разрушено. Но, окунаясь в прошлое, она подобных чувств не испытывает и с величайшим оживлением делится историями о прекрасных мертвых Пэттлах и Далримплах: рассказывает, как старик Пэттл выстрелил из танка и тем самым убил свою жену, которая думала, что он воскрес из мертвых, и как матросы выжали из него все соки во время плавания в Англию; каким очаровательным был Дал и при этом недостаточно хорошим человеком, чтобы выходить за него замуж; каким красивым и добрым был доктор Джексон…[492] На самом деле, она, кажется, разделила свою жизнь на две части: яркую захватывающую романтическую пьесу и плутание по серым скучным улицам, от которых уже нечего ждать. Глаза ее ввалились, зубы выпали, а слух почти пропал, но стоит заговорить о прошлом или о литературе, как в ней снова вспыхивает жизнь. Хотя литература тоже должна быть из прошлого. Она прочла нам чванливое патриотическое стихотворение «Старый путь», воскликнув, насколько оно прекрасно, и сказала, что, пока у нас есть поэт Хопвуд[493], нет причин жаловаться. Ее патриотизм пережил все остальное. Еще остались семейные чувства и некоторые воспоминания о давно минувших днях, например: «Полагаю, ты не помнишь, как однажды встретила меня в автобусе, когда тебе было лет 10 или 11? Ты и Ванесса ехали с мамой». У нее семейный дар фантазировать. Она принесла две маленькие коробочки пастилок, завернутые в обрывки цветной бумаги, сохранившейся от каталогов магазина тканей. Она мало читает и пишет, раскладывает пасьянсы в одиночестве и, полагаю, размышляет о своем прошлом. По ее словам, это было лучшее время для жизни. Во-первых, она помнит Индию до Восстания[494]. «Они были прекрасными людьми, эти служащие Компании. Ваш Принцеп был одним из лучших. Представь мой ужас, когда на днях я пошла взглянуть на фотографии Дели и обнаружила, что они назвали пирс Принцепа пирсом Принцев!»[495]. Но разговоры об избирательном праве женщин ее мало волнуют[496].

Из этого древнего мира мы вернулись в мир более молодой, чем наш собственный, если судить по датам. Но духовно Тойнби не очень молоды, хотя удивительно, что их взгляды на политику совпадают с нашими (которые все еще считаются молодыми и передовыми!). Я опрометчиво приняла это как должное, и Арнольд превзошел меня в антинационализме[497], антипатриотизме[498] и антимилитаризме[499]. В перерывах Котелянский выступал с официальным обращением из России на ломаном английском. О нем можно сказать много хорошего: он чем-то похож на русских литераторов и начинает объяснять свою душу без предисловий. Он объяснил душу Кэтрин [Мэнсфилд], но совсем не в ее пользу. Ложь и притворство КМ для него чересчур, и он не видит в ней ничего, кроме мелкого писательского таланта. Не уверена, нравится ли мне последнее заявление, но выглядит так, будто я записала его именно по этой причине. Его политические взгляды очень оригинальны: он считает, что Россия недостаточно цивилизована, чтобы извлечь выгоду из революции, но здесь, в Англии, она бы принесла огромную пользу, потому что у нас даже в самых бедных домах есть ковры и газ. Россия его почти не интересует, он не собирается туда возвращаться, предсказывает гражданскую войну весной, и ничего хорошего она ему точно не принесет. В 1905 году они уже жгли дома и резали дворян. У Розалинды, безусловно, есть свои достоинства. Она мне нравится больше Арнольда, который, однако, совершенствуется. Он, очевидно, безобиден и чувствует себя в своей стихии при обсуждении Оксфорда, о котором, однако, не может сказать ничего хорошего. Тойнби устали от Оксфорда и не собираются туда возвращаться. Арнольд и вовсе считает, что молодые люди могут жить там только в качестве студентов. Он был знаком со всеми аристократическими героями, которые нынче убиты и прославлены: с Гренфеллами[500], Листером[501], Шоу-Стюартом[502], Асквитом[503], – и ненавидел их. По некой причине они, должно быть, считали его бледным маленьким зверьком. Но Арнольд описал их ссоры, наглость, хорошо соображающие мозги, постоянно обеспечивавшие им стипендии, их издевательства и то, что они постоянно приносили стулья на колесиках в часовню, полную крыс, и не допускали никого в свое общество, так что в конце концов они были почти полностью подавлены колонистами, ненавидящими их в ответ. Практически сюжет романа миссис Уорд.

В среду, 16-го числа, я пошла в библиотеку и встретила Л., вернувшегося из Министерства по делам колоний, где он был в составе депутации, с которой дурно обошелся их секретарь[504]. Затем мы пошли в Клуб, где, конечно же, встретили Аликс и Фредегонду. Эти двое прилагают болезненные усилия для организации совместного проживания, но ни одна из них не может проявить решимость, хотя ясно, что Аликс стремится, насколько вообще способна, к компромиссу. Она ездила в Сидмут[505], где ее тетя лежит парализованная и обреченная вскоре умереть. У нее подрагивает веко и шевелится одна губа, но, по мнению врачей, мыслей и чувств у пациентки больше нет. Это не сделало Аликс более или менее мрачной, хотя она, полагаю, считает подобное ниже своего благопристойного здравого смысла. Когда я уходила, Ф. позвала меня и умоляла решить за нее, должна ли она рассказать Аликс, что Джеральд против их совместного проживания, или увиливать. Я всегда говорю, что людям с короткими волосами надо говорить правду. Сегодня утром (в субботу) я узнала, что у них есть предложение насчет дома Эмбер[506], которое, на мой взгляд, стоит принять, несмотря на возражения Джеральда.

В четверг, пятницу и субботу мы упорно работали, чтобы подготовить 8 страниц для печати у Макдермотта. Постоянный холод и мрак, переходящий то в дождь, то в снег. Это самый адский месяц года. Кажется, что мы застыли в грязи. В четверг вечером с нами обедал Райт[507] – любезный и благовидный, но многословный человек, обращающийся за поддержкой к Л. в каждом вопросе и отказывающийся от своих взглядов, как только они начинают противоречить друг другу. Они с Л. пошли навестить Раунтри[508]. У меня есть свои домыслы, но углубляться в них я сейчас не могу.


21 января, понедельник.


В субботу вечером нам нужно было «посмотреть» на Ника; Барбара тоже пришла. Конечно, смотреть там особо не на что, но он настолько непритязателен, что его показ, можно сказать, прошел удовлетворительно. К тому же, у Ника приятный ирландский голос и скромные, очень незатейливые манеры, которые делают его присутствие в доме сносным. Я склонна думать, будто Барбара просто наблюдала за тем, чего мы от него добьемся. По большей части он говорил о своем магазине и устройстве пулемета Льюиса[509]. В Вулидже продовольственные бунты и забастовки, а гвардейцы получили приказ о готовности отправиться туда в любой момент и открыть огонь по людям, что их собственные вулиджские полки отказались бы сделать[510]. Он все воспринимает более серьезно. На следующее утро мы долго беседовали об ирландском характере. Он восхищается Сингом[511] и утверждает, будто слышал, как ирландцы говорят в его стиле. Они лежат на земле, болтают и не играют в игры. Они глубоко религиозны (корень всех зол в Ирландии, говорит он) и умирают счастливыми только в присутствии священника и никак иначе. Их матери постоянно пишут, чтобы узнать, были ли у сыновей пышные похороны и стоит ли крест, – для них это большой источник утешения. Я полагаю, что мягкий, серьезный и довольно тоскливый нрав, который угадывается в Нике, является ирландским, поверх чего, не в обиду ему, есть признаки глубокого восхищения великой группой «Блумсбери», ее культурой и проблемами. Например, Ник сожалеет о пропасти между тем, что он называет взглядами квакеров[512] и взглядами художников, утверждая, что после войны среди молодежи будут преобладать первые. Книги он тоже цитирует всерьез. Однако Ник уехал в Хампстед, а Л. отправился в Джипси-Хилл[513] на обед с Уотерлоу, и бог знает, что его на это сподвигло, если не шахматы. Литтон пришел к чаю, остался на ужин, и около 10 часов вечера у нас обоих было чувство пересохших губ и иссякшей бодрости, как это обычно бывает после многочасовых разговоров. Но с Литтоном крайне легко и приятно. Среди прочего, он дал нам удивительный отчет о Британском сексуальном обществе[514], которое собирается в Хампстеде. Звучит, будто речь идет о людях третьего пола, и аудитория, похоже, выглядела именно так. Тем не менее они были удивительно откровенны: 50 человек обоего пола и разных возрастов без стыда обсуждали такие темы, как деформация пениса декана Свифта[515]; пользуются ли кошки туалетом; онанизм; инцест. Инцест между родителем и ребенком, не осознаваемый обоими, был их главной темой, навеянной Фрейдом[516]. Я подумываю вступить в этот клуб. Прискорбно, что цивилизация в первую очередь обсуждает карликов, калек и асексуальных людей. И только в Хампстеде им помогают. Литтон периодически выкрикивал слово «пенис» – его вклад в открытость дискуссии. Мы также обсудили будущее мира, наше сильное желание того, чтобы профессии больше не существовали, Китса, старость, гипнотизм «Блумсбери» – множество тем. Л. победил Сидни своим шахматным мастерством. Уотерлоу покидают Джипси-Хилл.

Сегодня, в понедельник, я поехала к Харрисону лечить свой сломанный зуб, а Л. в Стейнс. Филипп вернулся с вновь открывшейся раной из-за отсутствия ухода в Фоуи[517].

Тут меня прервали прямо перед описанием Лондона в часы заката солнца и восхода луны. Я ехала на втором этаже автобуса от Оксфорд-стрит на вокзал Виктория[518] и наблюдала, как пассажиры любуются этим зрелищем с тем же чувством интереса и немым вниманием, как в бельэтаже перед каким-нибудь театрализованным представлением. Весенняя ночь, голубое небо с дымкой над домами. Магазины все еще были освещены, но не фонарями, так что всюду висели полосы света. На Бонд-стрит я не сразу поняла, почему в конце улицы горит большая люстра, но оказалось, что это несколько витрин, выходящих на дорогу, с огнями на разных уровнях. На углу Гайд-парка[519] луч прожектора пробивался через синеву – часть спектакля на сцене, где было изумительно тихо. Меня поразила нежность этой сцены на фоне сумеречного Лондона. Дома величественно возвышались. Время от времени при появлении луны кто-нибудь отмечал возможность воздушного налета. Однако этого не произошло; ближе к ночи налетели облака.


23 января, среда.


Я вижу, что вчера забыла о дневнике, но день прошел без происшествий. Л. уехал на встречу, оставив Барбару управлять печатным станком, а я пошла прогуляться одна вдоль реки к Марбл-Хилл[520]. Мне придется взять назад свои слова про самый адский месяц года. Есть проблески рая, настолько нежного и теплого, что окно на лестнице было открыто, а я сидела у реки, наблюдая, как на воду спускают лодку, и ожидала увидеть чуть ли не почки на ивах. Вода в реке очень высокая, стремительная и желтая, что свидетельствует о половодье выше по течению. Говорят, прошел сильный дождь. Осмелюсь предположить, что это правда, но культура жизни в Лондоне такова, что со всеми пожарами, электрическим светом, подземным метро и зонтиками я действительно не уверена, обращает ли кто-нибудь внимание на погоду. Однако мы выглядываем на улицу перед сном и видим луну, очень четкую, словно отполированную, и почти полную, часов до девяти или около того, а затем, будто Господь перевернулся во сне на другой бок и случайно нажал кнопку, опускается облачная завеса, мы зеваем и крепко спим. Вчера вечером, напоив Барбару чаем, за которым теряется удовольствие от всего дня, хотя бедняжка не может вести себя лучше, а будь она еще и одаренной, ее бы точно все активно ненавидели, мы рано поужинали и провели собрание Гильдии. Выступал мистер Адамс [неизвестный], уровень которого, увы, не очень высок. Даже зная свой предмет, как в случае Адамса, ораторы не могут доходчиво объяснить его необразованным людям. Вряд ли более трех человек в зале поняли, что речь идет о кооперативах и политике. Он начал с середины и зачитывал убогие фразы из резолюций Конгресса, произнося всякие термины, например «автономный», но я не думаю, что кто-то его понял. Как обычно, Л. и я были единственными, кто говорил, за исключением миссис Лэнгстон, но едва зашел разговор о еде, как одна из женщин нарушила молчание. Она хотела бы открыть пекарню. Все они получили хлеб в конце дня и какое-то время болтали одновременно, рассказывая о том, как плохо с ними обращаются, и о своих соседях. Странно флегматичные эти женщины в большинстве своем; они сидели и наблюдали за происходящим с каким-то пассивным удовольствием и видом бледно-серых морских анемонов[521], прилипших к скалам. Но все же у них дети и домашние дела – множество оправданий, если задуматься.

Разговор о морских анемонах напомнил мне о заключении договора с Д.Г. Лоуренсом[522] на его дом в Зенноре[523]. Сейчас кажется, будто это очень далеко и невозможно, но достаточно заманчиво, чтобы заставить меня думать о море и утесах несколько раз в день.

Сегодня, в среду, Б. не пришла, и мы сами занимались печатью. Л. сделал большую часть работы, а я совершила две небольшие вылазки в Ричмонд: сначала – выяснить, как правильно пишется «Mynah»[524]; потом – купить новый аккумулятор, который обошелся в шиллинг и три пенса. Два моих предыдущих погибли, а долгожитель Л., этот старый злобный негодяй, до сих пор работает и горит как искра от звезды. Думаю, разумно иметь свой собственный на случай налетов, хотя три торговца в Ричмонде уверены, что их больше не будет. В булочных теперь почти ничего нет, кроме маленьких тарелочек с пресным печеньем, кусками простого торта[525] и маленькими булочками без слив. Если вы увидите сливу, это точно муляж для декора, ведь настоящих нет. Все перемены подкрались незаметно. Кажется, еще в прошлом году у нас были замороженные торты?! Немыслимо!


24 января, четверг.


Последний день моего 35-летия. С трепетом пишешь о годах, которые последуют дальше: все в тени сорока. Еще один весенний день; утром я обхожусь без огня. Единственный минус – его затухание и ощущение, будто находишься в уютной пещере, когда за окном темно и сыро. Снаружи все бледно-серое. Я отправилась в Лондонскую библиотеку, чтобы взять пригоршню рассказов о сверхъестественном, встретила сэра Генри Ньюболта[526], стройного седого проныру, но лично мы не знакомы. Затем я обошла все магазины на Чаринг-Кросс-роуд в поисках писем Китса, но их нигде не оказалось. Потом отправилась в Клуб, где застала Литтона в одиночестве, и, не испытывая особого желания разговаривать, мы бок о бок читали газеты. Пришла Фредегонда, но, немного посмеявшись над ее телефонным сообщением, я уехала. Она, Аликс и Кэррингтон вместе решили, что я их критикую, и, не выдержав этого, позвонили с требованием опровержения, которое я дам только в том случае, если они изложат свои жалобы в письменной форме. Дамы говорят, что я их угнетаю, и единственное объяснение этому – то, что я садистка. Звучит, как первая стадия развития червей. Барбара, однако, пропускает всю критику мимо ушей. Сегодня Л. отпечатал в типографии 4 страницы и вернулся домой только в 6 вечера – результаты неудовлетворительны из-за некомпетентности печатника.


25 января, пятница.


День рождения. Сегодня утром Л. вложил мне в руку прекрасный нож из коровьего рога. Нелли связала для меня пару красных носков, которые завязываются вокруг лодыжки и, таким образом, очень подходят к моему утреннему настроению. Еще одно событие заставило меня лежать неподвижно. Пришла Барбара, и мы вместе «разобрали» 4 страницы[527], а Л. отпечатал в типографии другие 4 – в общем, прекрасный рабочий день. Такими темпами рассказ КМ будет закончен через 5 недель. Мы подумываем сделать небольшую книгу с гравюрами по дереву, либо после этого рассказа, либо параллельно – на маленьком станке. Наш сегодняшний ужин стал мелкомасштабной жертвой долга. Никогда еще мы не были так готовы провести вечер в одиночестве, с книгами для чтения и ощущением того, что на этой неделе состоялось уже достаточно разговоров, но довольно рано, до 19:30, пришли Клара [Вулф] и Уитэмы [Сильвия и Джон], которых мы позвали с целью нивелировать друг друга без лишних затрат. Тщательно продуманный литературный стиль Уитэма – верный показатель его ума. Он такой, каким, по мнению писателя-самоучки, должен быть гений, при этом настолько непритязательный и простой, что это скорее забавляет, чем отталкивает. Его страсть к писательству – это страсть дилетанта или, вернее, того, кто учился по учебникам. Увидев новый роман Кэннана[528], он сказал: «Ах да, Кэннан… Он ведь очень слаб в построении сюжета, не так ли?». И в том же духе – обо всем остальном. Он сообщил мне, что его книги имеют свойство «кричать», и, поинтересовавшись судьбой моей художественной прозы, которую хвалят в профессиональных кругах, с большим энтузиазмом перечислил все романы, которые у него готовы, или почти готовы, или только нуждаются в «формулировке» – процесс, который он применяет в конце. Джон начинает с синопсиса, что занимает 3 месяца, но я не слушала всю его тираду. Скоро они переедут в Девоншир[529], где сразу после окончания войны (даже она не помешала ему добавить в свой список новую книгу) он собирается усердно работать, писать по утрам, читать и гулять все свободное время. Так что в течение следующих пяти лет мы можем ожидать около двадцати книг Уитэма. Рассказав нам все это, он переключился на спиритизм: их домовладелец – толстый бледный солиситор[530] лет пятидесяти, который питается хлебом и маргарином, целыми днями лежит на диване в Девоншире и общается с духами. Одно время Уитэм тоже баловался мистицизмом, и заставлял столы двигаться, и слышал шепот призраков, и верил во все такое, но слишком боялся последствий для себя, чтобы заниматься подобным всерьез. Я сочла это проявлением слабости и думаю, что у него не все в порядке с головой, принимая во внимание разговоры о написании романов. Сильвия ерзала на стуле, будучи весьма довольной тем прекрасным, по ее мнению, впечатлением, которое он производил, и в своей педантичной манере соглашалась с наиболее революционными идеями, поэтому они казались сплетнями хорошей экономки о цене бекона. Молчание Клары, по-моему, демонстрировало ее подчиненное положение в семье. Полагаю, человек, неспособный заставить себя что-либо чувствовать, всегда несчастен и безутешен. Она осталась на ночь.

# Примечания

1

Лили, простодушная девушка из Сассекса, имевшая внебрачного ребенка, была горничной у Вулфов в Эшем-хаусе в 1914 году, а затем ушла работать к миссис Халлетт. Она вернулась к Вулфам, когда те переехали в Хогарт-хаус в марте 1915 года, но добровольно и с раскаянием уволилась через несколько недель, после того как была застигнута врасплох c солдатом на кухне. Подробнее см. в книге ЛВ-III.

2

Хелен Марджери Уотерлоу (1883–1973) – вторая жена сэра Сидни Уотерлоу. Они снимали дом Вулфов (Эшем-хаус) с октября 1914 по июль 1915 г.

3

Ричмондское отделение розничных магазинов Кооперативного общества.

4

Судно «Formidable» было затоплено в Ла-Манше торпедой немецкой подводной лодки ранним утром нового года; порядка шестисот человек погибло.

5

Домовладелица, у которой Вулфы снимали меблированные комнаты по адресу Грин 17 в Ричмонде с октября 1914 по март 1915 г.

6

Здесь и далее Л. или ЛВ – Леонард Вулф (1880–1969) – английский политический теоретик, писатель, издатель, муж Вирджинии Вулф (здесь и далее В. или ВВ).

7

«Народные сказки Цейлона» – объемный сборник сказок, собранных и переведенных Генри Паркером, английским инженером на колониальном Цейлоне в викторианскую эпоху. Рецензия ЛВ вышла в Литературном приложении к «Times» (здесь и далее ЛПТ), еженедельном литературно-критическом журнале Великобритании, от 7 января 1915 года.

8

Неизвестное художественное произведение.

9

«Гай Мэннеринг, или Астролог» – исторический роман Вальтера Скотта.

10

Темза течет от устья до шлюза в Теддингтоне, находящегося выше Ричмонда; сочетание весеннего таяния снега и сильных ливней может привести к наводнению.

11

София Фаррелл (1861–1942) – кухарка Стивенов и родственных семей с 1880-x.

12

Дом по адресу Гайд-парк-гейт 22 в Кенсингтоне – место рождения ВВ и семейное поместье Стивенов вплоть до смерти их отца, сэра Лесли Стивена, в 1904 году.

13

Концертный зал в центре Лондона, построенный в 1893 году, действовал до 1941 года, когда был разрушен в результате бомбардировки немцами. По традиции концерт, который упоминает ВВ, открылся государственным гимном. Затем последовал гимн, исполненный под руководством дирижера сэра Генри Вуда, «О Боже, сила наша», а также произведения Баха, Генделя, Бетховена и Вагнера.

14

Флора Вулф (1886–1975) – младшая из трех сестер ЛВ.

15

Дункан Грант (1885–1978) – шотландский художник, член группы «Блумсбери». Будучи единственным ребенком майора Бартла Гранта, сестрой которого была леди Стрэйчи, большую часть детства и юности Дункан провел в семье Стрэйчи. Когда ВВ и ее брат Адриан жили на Фицрой-сквер, Дункан стал их соседом, а в 1911 году – жильцом их дома на Брунсвик-сквер. Несмотря на свою гомосексуальность, перед Первой мировой войной Дункан сошелся с сестрой ВВ, Ванессой Белл, которая родила от него дочь Анжелику. Дункан с Ванессой оставались компаньонами вплоть до ее смерти в 1961 году. В своем письме Дункану ВВ сожалеет, что его не было на том концерте (см. ВВ-П-II, № 717).

16

Ежедневная газета в Великобритании, выходящая в печать с 1785 года.

17

Саксон Арнольд Сидни-Тёрнер (1880–1962) – член группы «Блумсбери», госслужащий, друг ВВ и ЛВ. Подробнее см. 14 октября 1917 г.

18

Сидни Филипп Перигал Уотерлоу (1878–1944) – выпускник Итона и Тринити-колледжа Кембриджа. В 1900 году он поступил на дипломатическую службу и работал в Вашингтоне. В 1905 году Сидни ушел в отставку, но с началом войны был временно принят на работу в Министерство иностранных дел, где служил дипломатом, послом в Греции с 1933 по 1939 г. ВВ познакомилась с ним через Клайва Белла, вероятно, в 1910 году. В 1911 году после распада своего первого брака, Сидни безуспешно сделал предложение ВВ.

19

Филипп Сидни Вулф (1889–1965) – младший из пяти братьев ЛВ, вместе с Сесилом, следующим по возрасту, они служили в Королевском гусарском полку. Филипп был ранен, а его брат убит одним и тем же снарядом в битве при Камбре в ноябре 1917 года. Он мечтал быть художником, но после войны стал управляющим в поместье Джеймса де Ротшильда.

20

Город и одноименный район в английском графстве Эссекс.

21

Ванесса (Несса) Белл (1879–1961) – художница и дизайнер, старшая сестра ВВ и наиболее важный (после ЛВ) человек в ее жизни. В 1907 году она вышла замуж за Клайва Белла и родила ему двоих детей. Еще до начала Первой мировой войны Ванесса ушла от мужа и жила с гомосексуальным художником Дунканом Грантом и его любовником Дэвидом Гарнеттом, поддерживая дружеские отношения с Клайвом. В 1918 году Ванесса родила от Дункана дочь Анжелику, ставшую впоследствии женой Дэвида.

22

В пер. с нем.: «домохозяйка».

23

Old Deer Park (букв. «Старый олений парк») – открытая территория в Ричмонде. Большая часть парка в настоящее время сдается в аренду под спортивные площадки, особенно для регби и гольфа. Несмотря на название, олени в парке давно не водятся.

24

Сухопутная дорога вдоль берега реки или канала, предназначенная для буксирования людьми (бурлаками) или лошадьми судов на канате.

25

Пригород на юго-западе Лондона.

26

Утром 1 января 1915 года местный поезд в Илфорде графства Эссекс был разрезан надвое экспрессом из Клактона. Десять человек погибли и около тридцати были ранены.

27

Территория на северо-западе Камдена, где находится самый большой лондонский парк – Хампстед-Хит. В наше время Хампстед – один из самых дорогих районов Лондона.

28

Кооперативная женская гильдия, основанная в 1883 году.

29

Джон Ллевелин Дэвис (1826–1916) – английский проповедник и богослов, враг бедности и неравенства, сторонник кооперативного и женского движений. Какое-то время он обучал отца ВВ, Лесли Стивена, прежде чем тот поступил в Кембридж. Последние 8 лет своей жизни он жил с дочерью Маргарет в Хампстеде.

30

Маргарет Кэролайн Ллевелин Дэвис (1861–1944) – генеральный секретарь Кооперативной женской гильдии с 1899 по 1921 г.

31

Обычное название деловой улицы любого населенного пункта, особенно в Англии.

32

Имеется в виду, что миссис Уотерлоу переписывалась с ЛВ, а ВВ – с ее мужем.

33

Лилиан Харрис (1866–1949) – подруга и компаньонка Маргарет Ллевелин Дэвис, помощница секретаря Кооперативной женской гильдии с 1901 по 1921 г.

34

Джанет Элизабет Кейс (1863–1937) – историк античности, преподавательница греческого языка и защитница прав женщин, пацифистка. С 1902 года Джанет в течение нескольких лет преподавала греческий язык ВВ и стала ее близкой подругой. В некрологе для «Times» ВВ позже опишет Джанет как «благородную Афину, разрушившую традицию, согласно которой только мужчины могли играть в греческих пьесах».

35

Артур Клайв Хьюард Белл (1881–1964) – английский писатель, философ искусства, арт-критик, связанный с формализмом и группой «Блумсбери». В 1907 году он женился на Ванессе Стивен и, как зять, играл заметную роль в жизни ВВ, будучи в разное время то ухажером, то ее литературным доверенным лицом. В Тринити-колледже Кембриджа он близко дружил с братом ВВ, Тоби Стивеном.

36

Одно из четырех юридических учреждений (судебных иннов) Лондона, представляющее собой традиционную форму организации адвокатского сообщества Англии и Уэльса и объединяющее барристеров и судей. Чтобы получить право на адвокатскую деятельность, юрист обязан принадлежать к одному из иннов. Иногда в этих поместьях частным лицам сдавали жилые помещения.

37

Улица лондонского района Блумсбери, где расположено множество юридических и научных учреждений.

38

Район в центре Лондона.

39

Гордон-сквер 46 в Блумсбери, куда Стивены переехали после смерти отца в 1904 году. С 1907 года в доме по этому адресу проживали Ванесса и Клайв Белл.

40

Сестры Адила (1886–1962) и Джелли (1893–1966) Д’Араньи – английские скрипачки, внучатые племянницы известного австро-венгерского скрипача и композитора еврейского происхождения – Йозефа Иоахима.

41

Жюль Мишле (1798–1874) – французский историк и публицист, представитель романтической историографии, автор глубоко субъективных трактатов об истории и обществе. Автор термина «Ренессанс». В декабре 1914 года ВВ попросила Клайва Белла привезти ей первые два тома «Истории Франции» (см. ВВ-П-II, № 713).

42

Роман Ф.М. Достоевского «Идиот» в переводе Констанс Гарнетт, подписанный «В от Л», сейчас находится в государственной библиотеке штата Вашингтон, США.

43

Закон о переводных векселях (1882) – парламентский акт Соединенного Королевства. По сути, это письменное распоряжение от одной стороны к другой на выплату (ей или третьей стороне) указанной суммы по требованию или в установленную дату.

44

Приют для воспитания и содержания незащищенных и брошенных детей, основанный в 1739 году в Лондоне филантропом Томасом Корамом, считается первой в мире благотворительной организацией, которая владела большим количеством недвижимости, включая дом по адресу Брунсвик-сквер 38, где ВВ жила в 1911–1912 гг. Мистер Чабб, инспектор больницы, выступал также в качестве агента по недвижимости.

45

Дизайнерский магазин при мастерской, основанный в 1913 году Роджером Фраем, членом группы «Блумсбери», с целью обеспечения источником дохода молодых художников.

46

Брат ВВ Адриан Стивен занимал комнаты первого этажа в доме по адресу Брунсвик-сквер 38 в 1911 году и вместе с Дунканом Грантом украсил гостиную изображениями обнаженных теннисистов в натуральную величину.

47

Джон Бакен Спенс – некогда главврач сумасшедшего дома в Коломбо.

48

Крупнейший город и неофициальная фактическая столица Шри-Ланки (Цейлона).

49

Площадь в лондонском районе Блумсбери.

50

Евфимия Кейс – младшая сестра Джанет.

51

Томас Харди (1840–1928) – английский писатель и поэт поздней викторианской эпохи.

52

Сборник писем под названием «Письма женщин-рабочих» был выпущен в 1915 году для Кооперативной женской гильдии в рамках ее кампании за национальную программу материнства и ухода за младенцами.

53

Джон Аткинсон Гобсон (1858–1940) – английский экономист, гуманист и публицист, сторонник Союза демократического контроля и избирательных прав женщин и Лиги Наций.

54

Агенты по недвижимости Ричмонда, действовавшие от имени владельца Хогарт-хауса, который Вулфы надеялись арендовать.

55

Алиса Изабелла Поллок (1876–1953) – единственная дочь выдающегося юриста сэра Фредерика Поллока, первая жена Сидни Уотерлоу. Они развелись в 1912 году, и Алиса вышла замуж за Орландо Уильямса, клерка Палаты общин.

56

Кингстон-апон-Халл – город и унитарная единица в Англии. Расстояние между Ричмондом и Кингстоном составляет около двух километров.

57

Город на северо-востоке Испании.

58

Устаревшее название людей с умственной отсталостью средней степени.

59

Город в графстве Уилтшир в Англии на реке Кеннет.

60

В январе 1915 года компанию «J. Lyons & Co» (английская сеть ресторанов, производитель продуктов питания и гостиничный конгломерат) вызвали в суд за поставку в учебные войска непригодной говядины; 5 марта того же года компанию признали виновной и оштрафовали на максимальную сумму в £50.

61

Крупный пригородный город в западном Лондоне.

62

Уильям Вайамар Воган (1865–1938) – двоюродный брат ВВ по материнской линии, магистр Веллингтонского колледжа, а затем директор школы Рагби. В качестве президента Ассоциации современного языка он выступал на конференции образовательных ассоциаций, и в газете цитировали его речь.

63

Сэр Уолтер (Уолт) Ренджли Мейтланд Лэмб (1882–1968) – сокурсник ЛВ и Клайва Белла в Тринити-колледже Кембриджа, преподаватель классики, писатель и переводчик. В 1911 году Лэмб делал предложение ВВ. В 1913 году он стал секретарем президента Королевской Академии художеств; эта должность и позволила ему развить свои таланты придворного. Он жил в Кью, недалеко от Вулфов в Ричмонде.

64

Георг V (1865–1936) – король Великобритании и Ирландии с 6 мая 1910 года.

65

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) – один из самых популярных поэтов-эдвардианцев, профессор латыни в Кембридже с 1911 по 1936 г.

66

Район Лондона к северо-востоку от Ричмонда, место расположения Королевских ботанических садов, которые в настоящее время являются объектом Всемирного наследия, включая дворец Кью.

67

Королевская Академия художеств – наиболее влиятельная и авторитетная ассоциация художников Великобритании, основанная в 1768 году.

68

Виктория Великобританская (1868–1935) – член королевской семьи, дочь короля Эдуарда VII и Александры Датской, любимая сестра короля Георга V.

69

Фанни Берни (1752–1840) – английская писательница, чьи «Дневники и письма» рассказывают о домашней жизни королевских особ при дворе Георга III (1738–1820) и королевы Шарлотты (1744–1818), при которой она была второй хранительницей гардероба.

70

Марджори (Гамбо) Стрэйчи (1882–1969) – учительница и писательница, младшая из пяти сестер Литтона.

71

Исторический роман Вальтера Скотта о национальном герое Шотландии Робе Рое.

72

Нерадивая горничная миссис Ле Грис.

73

Клиффорд Дайс Шарп (1883–1935) – первый редактор журнала «New Statesman» с 1913 по 1931 г. О встрече см. в книге ЛВ-III.

74

Английский политический и культурный журнал, издаваемый в Лондоне с 1913 года.

75

Статья ЛВ «Дипломатическая служба» вышла 16 января 1915 года.

76

Библиотека, располагавшаяся в районе Мэйфэйр по адресу Маунт-стрит 90.

77

Самая большая в мире платная библиотека, выдающая книги по абонементу. Сэр Лесли Стивен, отец ВВ, сменил Альфреда Теннисона на посту ее президента в 1892 году.

78

Сесил Натан Сидни Вулф (1887–1917) – четвертый из пяти братьев ЛВ. По окончании Тринити-колледжа Кембриджа он стал офицером Королевского гусарского полка в начале войны и был убит в битве при Камбре.

79

Адвокат, имеющий право выступать в высших судах.

80

Мэри Луиза Фишер (1841–1916) – сестра матери ВВ.

81

Герви Фишер (1873–1921) – седьмой из одиннадцати детей Мэри Фишер. Личность его девушки неизвестна, однако в 1912 году он женился на некой Августине Луизе Перре.

82

Виверры, или циветы, – род хищных млекопитающих Африки и Азии.

83

Джон Мейнард Кейнс, 1-й барон Кейнс (1883–1946) – английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории.

84

Вид городского общественного транспорта, характерный для второй половины XIX века и представляющий собой многоместную повозку на конной тяге. Омнибус являлся предшественником автобуса, поскольку со временем лошадей заменили мотором.

85

Зигфрид – героев германско-скандинавской мифологии и эпоса, герой «Песни о Нибелунгах». Одним из его подвигов была победа над драконом. Вероятно, ВВ имеет в виду оперу «Зигфрид», которую периодически ставили в театре Ковент-Гарден.

86

Адриан Лесли Стивен (1883–1948) – младший брат ВВ, с которым она жила (не очень гармонично) по адресу Фицрой-сквер 29 после замужества Ванессы. В Тринити-колледже Кембриджа (1902–1905) он получил степень в области права и истории, но оставался без профессии или призвания до тех пор, пока пять лет спустя после его женитьбы в 1914 году на Карин Костелло они оба не занялись медициной (см. 18 июня 1919 г.). Он был убежденным пацифистом и активно участвовал в работе организации «Братство против призыва». После введения воинской повинности в 1916 году во время Первой мировой войны Адриан, как и многие другие члены группы «Блумсбери», стал отказником по соображениям совести и вместе с женой был направлен на земельные работы. Позже Адриан и Карин заинтересовались работами Зигмунда Фрейда и стали одними из первых английских психоаналитиков.

87

Фабианское общество, фабианство или фабианский социализм – философско-экономическое течение реформистского и социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. 14 января в своей новой штаб-квартире по адресу Тотилл-стрит 25, Вестминстер, Фабианский исследовательский отдел собрался во главе с Джорджем Бернардом Шоу, чтобы послушать выступление доктора Ф. Лоусона Додда об организации медицинской профессии.

88

Изысканно оформленный кинотеатр, построенный в период расцвета кинематографа.

89

Энни Чарт, кухарка Вулфов в Эшем-хаусе, работала на Уотерлоу, пока они снимали этот дом. Энни и Лили вернулись на работу к Вулфам, когда те в марте переехали в Хогарт-хаус.

90

Район на северо-западе Лондона.

91

Сидни Джеймс Вебб (1859–1947) и его жена Беатриса (1858–1943) – социальные реформаторы, столпы Фабианского общества, основатели Лондонской школы экономики и еженедельника «New Statesman».

92

Город в Англии, административный центр графства Восточный Сассекс.

93

Хогарт-хаус был половиной здания, построенного около 1720 года как единая резиденция; другая половина называлась Саффилд-хаус (см. ЛВ-IV).

94

Армейский резерв, или Территориальная армия, – действующий добровольческий резерв британской армии.

95

Имелся в виду лондонский Колизей – наиболее вместительный театр Вест-Энда для проведения оперных и балетных спектаклей.

96

Вероятно, речь идет о семьях актеров, которые господствовали на английской сцене в течение многих десятилетий. Также в 1871 году англо-ирландский писатель Перси Фицджеральд выпустил книгу о некоторых членах этого клана под названием «Кемблы».

97

Альфред Теннисон (1809–1892) – писатель, любимый поэт королевы Виктории.

98

Неизвестное художественное произведение, над которым работала ВВ. Возможно, это то же самое, что и «История бедной Эффи» (см. 2 января 1915 г.).

99

Джеймс Мэтью Барри (1860–1937) – шотландский драматург и романист, автор цикла сказочных произведений о Питере Пэне. Его короткая пьеса «День» представляет собой рассуждение о том, нужно ли объявлять войну. В ней 4 действующих персонажа: Император Германии, канцлер, офицер и Дух Культуры.

100

Пьеса малоизвестного писателя Фреда Роу «Портовый грузчик Билл».

101

Пьеса малоизвестного писателя Лео Тревора.

102

Ревю (от фр. Revue – обозрение) – одна из разновидностей музыкального театра или тип многоактных зрелищных театральных развлечений, в которых сочетаются музыка, танцы и скетчи. В данном случае патриотическое ревю состояло из отрывков морских песен, произведений Эдуарда Элгара (английский композитор) и национальных гимнов в исполнении Артуро Спицци.

103

Эдвард Грей, 1-й виконт Фаллодона (1862–1933) – либеральный государственный деятель и первое лицо британской внешней политики во время Первой мировой войны.

104

Часть выступления труппы восточных артистов «Ko-Ten-Ichi».

105

Альберт Герберт Сидни Вулф (1879–1950) – старший брат ЛВ, биржевой брокер.

106

«Мелодиями» были: Бранденбургский концерт № 4 соль мажор Баха, симфония ре минор Сезара Франка и три части Испанской симфонии Эдуарда Лало.

107

Джозайя Клемент Веджвуд, 1-й барон Веджвуд (1872–1943) – либеральный и лейбористский политик, ЧП с 1906 по 1942 г. В 1894 году он женился на своей двоюродной сестре Этель Кейт Боуэн (1869–1952), которая родила семь детей и ушла от него в 1913 году. Поскольку для развода в то время требовалась виновная сторона, он согласился взять ответственность на себя и был признан виновным в супружеской измене, уходе от семьи и детей. Это вызвало критику со стороны прессы и духовенства. Еще больше критики прозвучало после того, как развод был оформлен (по окончании войны) и он рассказал, что уход из семьи был формальностью, а супружеская измена – инсценировкой. В мае 1915 года он был тяжело ранен в Галлиполийском сражении и впоследствии награжден орденом «За выдающиеся заслуги».

108

Филипп Эдвард Моррелл (1870–1943) – либеральный политик, ЧП с 1906 по 1918 г. В 1902 году он женился на леди Оттолин Вайолет Энн Кавендиш-Бентинк.

109

Леди Оттолин Вайолет Энн Моррелл (1873–1938) – сводная сестра 6-го герцога Портлендского, аристократка, сыгравшая важную роль в английской литературной жизни начала XX века, одна из центральных фигур в группе «Блумсбери». Она была известной покровительницей художников и писателей, а также хозяйкой, принимавшей гостей в доме 44 по Бедфорд-сквер (Блумсбери), а с июня 1915 года – в поместье Гарсингтон, которое стало убежищем для многих отказников от военной службы по соображениям совести после вступления в силу закона о воинской повинности в начале 1916 года.

110

Джейн Мария Стрэйчи (1840–1928) – суфражистка и писательница, жена генерал-лейтенанта, сэра Ричарда Стрэйчи (1817–1908). У них было 13 детей, 10 из которых дожили до совершеннолетия, включая Оливера, Литтона и Марджори. В 1928 году ВВ написала эссе-некролог, где подробно описала вклад леди Стрэйчи в женское движение.

111

Коттедж в деревне Локридж графства Уилтшир, арендованный Литтоном Стрэйчи у его кембриджского товарища Эдварда Хилтона Янга.

112

В декабре 1911 года Сидни Уотерлоу, разошедшийся, но еще не разведенный со своей первой женой, признался в любви ВВ, на что она ответила мягким отказом.

113

См. ВВ-П-II, № 719.

114

Стихотворение (1914) «Шрекхорн» с эпиграфом «С мыслями о Лесли Стивене».

115

Эта брошюра, предложенная Сидни Веббом в качестве отчета для комитета Фабианского общества, переросла в книгу ЛВ «Международное правительство» (1916), использованную британским правительством в предложениях по созданию Лиги Наций (см. ЛВ-III).

116

«История бедной Эффи», которую ВВ упоминала ранее (см. 2 января 1915 г.).

117

Джайлс Литтон Стрэйчи (1880–1932) – писатель, биограф и литературный критик.

118

Сэр Лесли Стивен (1832–1904) – историк, писатель, критик, отец ВВ.

119

Вальтер Скотт (1771–1832) – шотландский прозаик, поэт, историк, адвокат.

120

Фанни Кембл (1809–1893) – английская актриса и писательница, опубликовавшая пять автобиографических работ. Неизвестно, какую именно книгу читала ВВ.

121

Шуточная поэма Александра Поупа (1688–1744) – крупнейшего английского поэта.

122

К тому моменту в ЛПТ уже вышли эссе ВВ о леди Эстер Стэнхоуп (20 января 1910 г.), о герцогине Ньюкасла (1 февраля 1911 г.), а позже (1926) она напишет и о миссис Камерон.

123

Джордж Грот (1794–1871) – английский историк античности и политический деятель, автор знаменитого 12-томного издания «История Греции».

124

Леди Эстер Стэнхоуп (1776–1839) – английская светская львица, путешественница по Ближнему Востоку, археолог. Она принимала участие в восстании против ливанского правителя и некоторое время управляла рядом повстанческих территорий.

125

Сара Маргарет Фуллер Оссоли (1810–1850) – американская журналистка, писательница, критик, борец за права женщин, яркий представитель американского трансцендентализма. Она вышла замуж за итальянского маркиза и вместе с ним поддерживала Джузеппе Мадзини и революционеров. Маргарет, ее муж и сын погибли при кораблекрушении.

126

Маргарет Кавендиш (1623–1673) – английская писательница, супруга герцога Ньюкасла из рода Кавендишей. Она писала эксцентричные стихи, прозу, драмы, философские сочинения, эссе. Среди ее работал выделяется роман «Пылающий мир» (1666), героиня которого через Северный полюс попадает в параллельный мир, населенный разумными животными.

127

Джулия Маргарет Камерон (1815–1879) – двоюродная бабушка ВВ, первопроходец-фотограф викторианской эпохи.

128

Лондонская школа экономики и политических наук, основанная в 1895 году с целью «улучшения общества» Сидни и Беатрисой Вебб.

129

Исторический район Лондона, где расположен Вестминстерский дворец.

130

Одна из небольших улиц района Вестминстер.

131

Район западного Лондона.

132

Или «Эссе о критике» – одна из первых крупных поэм Александра Поупа.

133

Английская газета, выходившая с 1865 по 1923 г. и поглощенная «Evening Standard».

134

Карин Стивен, урожденная Костелло (1889–1952), – выпускница Ньюнэм-колледжа Кембриджа, психолог и психоаналитик. Она вышла замуж за Адриана Стивена в октябре 1914 года. Карин страдала от глухоты и маниакальной депрессии.

135

Британский музей – главный историко-археологический музей Великобритании и один из крупнейших музеев в мире.

136

Гилберт Мюррей (1866–1957) – филолог-классик, переводчик, публицист.

137

Скорее всего, речь идет о книге «Четыре этапа греческой религии» (1913).

138

Сатира в стихах, написанная Александром Поупом его другу Джону Арбетноту, врачу.

139

Сильвия Уитэм (1878–1957), урожденная Мильман, а также ее сестры Ида, Энид и Мод, внучки декана собора Святого Павла, с самого детства были друзьями Стивенов.

140

Генри Харт Мильман (1791–1868) – английский историк и церковник, декан собора Святого Павла с 1849 года и до самой смерти, дед упомянутых женщин.

141

Фабианское общество в тот день проводило встречу для обсуждения «условий мира» в здании Эссекс-холла, недалеко от Стрэнда (центральная улица Лондона).

142

Мэйбл Палмер (1876–1958), также известная как Мэйбл Аткинсон, – суфражистка, журналистка и лектор, активный член Фабианского общества. После замужества она эмигрировала в Южную Африку.

143

Имеется в виду созвучие фамилии «Webb» (Вебб) и слова «web» (паутина).

144

Сэр Джон Коллингс Сквайр (1884–1958) – писатель и поэт, наиболее известный как редактор лондонского литературного журнала «London Mercury» в послевоенный период, а также рецензент издания «New Statesman», активный член Фабианского общества.

145

Мисс Джин Томас – владелица дома для нервно- и душевнобольных в Кембридж-парке, где ВВ бывала не раз в качестве пациентки (в 1910, 1912–1913 гг.). ВВ знала Джин не только в профессиональном плане, но и как преданную подругу.

146

Добровольческий медицинский отряд – вспомогательная медслужба вооруженных сил.

147

Оливер Стрэйчи (1874–1960) – госслужащий, работавший шифровальщиком в Министерстве иностранных дел, брат Литтона.

148

Рэй Стрэйчи (1887–1940) – феминистка, политик, математик, инженер и писательница, неутомимый борец за права женщин, старшая сестра Карин и вторая жена Оливера.

149

Мэри (Молли) Маккарти (1882–1953) – писательница, член группы «Блумсбери», жена Дезмонда Маккарти, племянница (по браку) леди Энн Теккерей Ричи.

150

Сэр Чарльз Отто Дезмонд Маккарти (1877–1952) – писатель и выдающийся литературный критик своего времени. Он знал семью Стивен еще до смерти сэра Лесли, а в 1906 году ВВ была на его с Мэри свадьбе.

151

Генри Джеймс (1843–1916) – американский писатель, постоянно живший в Англии почти 40 лет и за год до смерти принявший британское подданство.

152

Энн Теккерей Ричи сдавала свой коттедж в деревне Фрешуотер на острове Уайт (Англия) семье Маккарти, у которых были хронические финансовые трудности.

153

Немецкий броненосный крейсер «Blücher» был затоплен, а «Seydlitz» поврежден в сражении у Доггер-банки 24 января 1915 года. Британский крейсер «Lion» тоже пострадал.

154

Исторический роман Вальтера Скотта.

155

Лесли Стивен написал биографию Александра Поупа для серии «Английские литераторы», а эссе «Поуп как моралист» включено в переиздание его книги «Часы в библиотеке».

156

Королевские ботанические сады Кью – комплекс ботанических садов и оранжерей в юго-западной части Лондона между Ричмондом и районом Кью.

157

Урожденная Мари де Джонг (1850–1939) – мать ЛВ.

158

Клара Вулф (1885–1934) – вторая из трех сестер ЛВ.

159

Роман «По морю прочь» был принят Джеральдом Даквортом в апреле 1913 года. Публикацию отложили, вероятно, из-за нервного срыва ВВ. Во время описываемых событий роман находился на стадии корректуры и был в итоге опубликован 26 марта 1915 года.

160

Перси Биш Шелли (1792–1822) – английский писатель, поэт и эссеист, муж Мэри Шелли.

161

Чарльз Фродшем (1810–1871) – выдающийся английский часовщик, основавший фирму «Charles Frodsham & Co. Ltd», которая остается самой долгоживущей и непрерывно торгующей хронометрами компанией. Их офис находился на Саут-Молтон-стрит в Мэйфэйре.

162

Маккейбы – известные лондонские часовщики в период с 1778 по 1883 г.

163

Первые выпуски «New Statesman» (по инициативе Сидни и Беатрисы Вебб) каждые пять или около того недель сопровождались приложением («Синяя книга»), где перечислялись, обобщались и рассматривались все правительственные публикации. Во время войны частота его появления уменьшалась, и, судя по всему, выпуск от 17 января 1917 года был последним. ЛВ внес большой вклад в эти приложения. Термин «синяя книга» означает альманах или подборку статистики и информации. Он восходит к XV веку, когда большие синие бархатистые книги использовались для ведения учета парламентом Англии.

164

Предположительно, мельница Кидда рядом с церковью Айлворта, построенная в XVIII веке и разрушенная во время Второй мировой войны.

165

ЛВ отправился на встречу с Джанет Кейс, а затем с Маргарет Ллевелин Дэвис и Лилиан Харрис в Кооперативной женской гильдии.

166

Джордж Генри Сэвидж (1842–1921) – выдающийся английский врач, специализировавшийся на лечении психических болезней. В течение многих лет он был другом семьи Стивен и их медицинским консультантом, особенно по проблемам ВВ.

167

Рассказы ЛВ «Три еврея» и ВВ «Пятно на стене» были выпущены ими в качестве первой самостоятельной публикации летом 1917 года.

168

Подземное царство (ад, преисподняя) в древнегреческой мифологии.

169

Второй роман ЛВ «Премудрые девы». Законченный годом ранее, он был опубликован лишь в октябре 1914 года из-за возражений издателя Эдварда Арнольда по поводу некоторых отрывков. В целом книга состоит из несимпатичных героев, прообразами которых стали сами ЛВ и ВВ, их семьи и друзья. Вероятно, именно по этой причине, а также из-за состояния здоровья ВВ до сих пор не читала эту книгу.

170

Этель Сиджвик – малоизвестная писательница, автор романа «Герцог Джонс» (1914).

171

Парковая зона отдыха недалеко от центра Ричмонда.

172

Дом, в котором разные квартиранты арендуют одну или более комнат одновременно.

173

Один из королевских парков Вестминстера, представляющий собой своего рода перемычку между Гайд-парком (к северо-западу) и Сент-Джеймсским парком (к востоку).

174

Немецкие дирижабли, названные цепеллинами в честь изобретателя.

175

Этот момент похож на сцену в начале романа ВВ «Миссис Дэллоуэй».

176

25 февраля 1915 года ЛВ подписал договор аренды (£50 в год) Хогарт-хауса на 5 лет.

177

Рай, Плейден, Уинчелси и Гастингс – небольшие года и деревни в Восточном Сассексе.

178

Кэтрин (Кэ) Лэрд Кокс (1887–1938) – дочь биржевого брокера, фабианка и выпускница Кембриджа, подруга ВВ и член группы «Блумсбери», жена Уильяма Арнольд-Форстера.

179

Джеральд Фрэнк Шоув (1887–1947) – экономист, выпускник Кембриджа.

180

Франц Йозеф Гайдн (1732–1809) – австрийский композитор.

181

Вольфганг Амадей Моцарт (1756–1791) – выдающийся австрийский композитор.

182

Цикл из шести оркестровых концертов Иоганна Себастьяна Баха.

183

«Неоконченная симфония» си минор (при издании был присвоен № 8) – одно из самых знаменитых произведений австрийского композитора Франца Шуберта.

184

Джордж Бернард Шоу (1856–1950) – выдающийся ирландский драматург и романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925).

185

Сборник поэзии английского поэта Альфреда Эдварда Хаусмана.

186

Чайные комнаты, находившиеся по адресу Дувр-стрит 45.

187

Вероятно, имеется в виду здание вокзала на одноименной станции метро.

188

Рецензия ЛВ на книгу «В странах солнца. Заметки и воспоминания о путешествии по Востоку» принца Вильгельма Шведского (1884–1965), второго сына короля Густава V, вышла в ЛПТ от 18 февраля 1915 года.

189

Город и унитарная единица графства Хэмпшир в Англии.

190

Универмаг «Debenham & Freebody», некогда находившийся на улице Уигмор-стрит.

191

Универмаг «Marshall & Snelgrove», некогда находившийся на улице Оксфорд-стрит.

192

Мэри Барнс Хатчинсон (1889–1977) – писательница, светская львица, модель и член группы «Блумсбери». Ее мать была кузиной Литтона Стрэйчи. В 1910 году Мэри вышла замуж за Сент-Джона Хатчинсона. Согласно некоторым сведениям, в течение многих лет она была самым важным человеком в жизни Клайва Белла.

193

Уилл (Эттфилд?) – местный разнорабочий у Вулфов.

194

Гражданский приход и избирательный округ в Восточном Сассексе.

195

Сигнальщиком на станции «Саутхиз и Родмелл» был Томас Парджитер, лейбористский кандидат от Льюиса на выборах «хаки» (любые национальные выборы, на которые сильно влияют военные или послевоенные настроения) 1917 года. Именно его фамилию ВВ использовала в качестве первоначального названия для своей работы, которая впоследствии стала романом «Годы» (1937). Главные герои книги – семья Парджитер.

196

Ежедневная и радикальная английская газета, существовавшая с 1846 по 1930 г.

197

Небольшая деревня и гражданский приход в Восточном Сассексе.

198

Четверо детей Лесли Стивена, вдохновленные единоутробным братом Джорджем Даквортом, были ярыми коллекционерами жуков или бабочек.

199

Имеется в виду превращение гусениц в бабочек, которые вылупляются из кокона.

200

Барбара Хайлз (1891–1984) – художница, связанная с членами группы «Блумсбери». Будучи очень красивой и добродушной, она привлекла внимание Саксона Сидни-Тёрнера, и ВВ надеялась, что они поженятся.

201

Дэвид (Банни) Гарнетт (1892–1981) – английский писатель и издатель, изначально учившийся на натуралиста. Он служил во Франции в квакерском отряде помощи, в 1917 году они с Дунканом Грантом жили на ферме Чарльстон и, будучи пацифистами, вместо военной службы работали на ферме Ньюхаус, занимаясь пчеловодством. Дэвид был дважды женат, в том числе на дочери Ванессы Белл, Анжелике.

202

Любой государственный праздник в Великобритании и странах Содружества.

203

Возвышенность, одна из четырех областей отложений мела в Южной Англии.

204

Миссис Эттфилд жила в одном из коттеджей, ныне снесенных, недалеко от Эшем-хауса, за которым она ухаживала, периодически помогая Вулфам по хозяйству.

205

Город на южном побережье Англии в Восточном Сассексе.

206

Поставщик провизии и кондитерская в Брайтоне.

207

Деревня в округе Льюис в Восточном Сассексе.

208

Нелли Боксолл и ее подруга Лотти Хоуп пришли по рекомендации Роджера Фрая и начали работать у Вулфов кухаркой и горничной соответственно 1 февраля 1916 года.

209

Небольшая деревня и гражданский округ недалеко от Льюиса.

210

Аликс Саргант-Флоренс (1892–1973) – английский психоаналитик американского происхождения и вместе со своим мужем переводчица на английский язык полного собрания сочинений Фрейда. ВВ познакомилась с ней 21 июня 1916 года, когда Джеймс Стрэйчи привел ее на ужин в Хогарт-хаус.

211

ЛВ и другие члены Лейбористской партии пытались организовать международную конференцию в Стокгольме для обсуждения социалистических целей мира, но им это не удалось, поскольку делегатам отказали в получении паспортов.

212

Семья Вулер жила в коттедже у Эшем-хауса.

213

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

214

Ферма Чарльстон – загородный дом Ванессы Белл и Дункана Гранта в деревне Фирл, место сбора группы «Блумсбери». В настоящее время дом является музеем.

215

Понедельник был и до сих пор остается базарным днем в Льюисе.

216

Голсуорси (Голди) Лавс Дикинсон (1862–1932) – английский политолог и философ, преподаватель, писатель. Во время войны он активно работал над созданием Лиги Наций.

217

Мэйбл Селвуд (1893–1989) – няня в семье Белл.

218

Джулиан Хьюард Белл (1908–1937) – поэт, сын Клайва и Ванессы Белл, погибший во время гражданской войны в Испании. Квентин Клодиан Стивен Белл (1910–1996) – историк искусства и писатель, младший брат Джулиана.

219

Род красивоцветущих травянистых растений семейства Синюховые.

220

Левкой, или Маттиола, – род травянистых растений семейства Крестоцветные.

221

Фрэнк Ганн – управляющий на ферме миссис Д.Д. Хопер, владевшей Эшем-хаусом.

222

Город в Юго-Восточной Англии, административный центр графства Суррей.

223

Деревня и гражданский приход в округе Льюис в Восточном Сассексе.

224

Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923) – английская писательница родом из Новой Зеландии. Вероятно, она познакомилась с Вулфами в конце 1916 года, а в августе 1917 года они готовились печатать и публиковать ее рассказ «Прелюдия». Умерла от туберкулеза.

225

Эдвард Уильям Гарнетт (1868–1937) – писатель, редактор и критик, муж Констанс, переводчицы русской классики, отец Банни.

226

Марка сигарет стоимостью 11 пенсов за 20 штук, вероятно, рекомендованная Кэтрин Мэнсфилд, которая жила недалеко от станции метро «Южный Кенсингтон».

227

ЛВ ездил на заседание комитета Лиги Наций с Г.Л. Дикинсоном и Д.Д. Мэллоном, а позже встретился с Элвином Паркером из Министерства иностранных дел, вероятно, для обсуждения конференции в Стокгольме (см. 10 августа 1917 г.).

228

Небольшая нормандская церковь саксонского происхождения в Саутхизе (одна из трех) с каменными стенами и круглой башней.

229

Город в Восточном Сассексе на побережье Ла-Манша.

230

Мистер Д.Д. Хопер из Рагби, чья жена унаследовала Эшем-хаус и прилегающие к нему фермерские земли, которыми управлял мистер Ганн с соседней фермы Итфорд.

231

Николас (Ник) Бьюшамп Бэгенал (1891–1973) – выпускник Кингс-колледжа Кембриджа. По окончании учебы он поступил на службу в Саффолкский полк и в 1916 году перевелся в Ирландскую гвардию. Ник был влюблен в Барбару, с которой познакомился через свояченицу, в чьем доме он проживал в начале войны.

232

Луга, расположенные в пойме реки и заливаемые водой в половодье.

233

Сэр Фредерик Альберт Босанкет (1837–1932) – королевский адвокат, арендатор фермы «Cobbe Place», вокруг которой гуляла ВВ.

234

В начале XX века это 2 шиллинга и 6 пенсов.

235

Белла Сидни Вулф (1877–1960) – старшая сестра ЛВ, вдова после смерти в июне 1916 года своего первого мужа – ботаника и генетика Р.Х. Лока. Она участвовала в издании детского журнала «Little Folks» и была автором нескольких книг. В 1921 году Белла вышла замуж за сэра Томаса Сауторна, английского колониального служащего, с которым ЛВ жил в одном бунгало во время своей первой поездки на Цейлон в 1905 году.

236

В тот день Герберт Вулф приехал с двоюродным братом Мартином Абрахамсоном, англо-датским инженером-электриком и директором фирмы. Его мать была сестрой миссис Вулф.

237

Репейница, или чертополоховка, – дневная бабочка из семейства Нимфалиды.

238

Желтушка шафрановая – дневная бабочка из семейства Белянки.

239

Джоан Пернель Стрэйчи (1876–1951) – четвертая из пяти сестер Литтона, языковед, преподавательница французского языка, директриса Ньюнэм-колледжа Кембриджа.

240

Джулиан, Квентин и трое детей Дезмонда и Молли Маккарти, гостивших в Чарльстоне.

241

Деревня и гражданский приход в графстве Уилтшир.

242

Род многолетних травянистых растений семейства Орхидные.

243

Вид двудольных растений семейства Горечавковые.

244

Вероятно, миссис Хаммонд с фермы Итфорд неподалеку. Хаммонд – весьма распространенная фамилия в Сассексе.

245

Фотоаппарат американской фирмы «Kodak», основанной в 1881 году.

246

Лорд Хью Сесил (1869–1956) – пятый и младший сын 3-го маркиза Солсбери, консервативный политик. В то время он был ЧП от консерваторов в Оксфорде. В 1915 году Хью Сесил вступил в Королевский летный корпус и, несмотря на свой возраст, сумел получить крылья пилота (значок авиатора) при условии, что он больше никогда не будет совершать самостоятельных полетов.

247

Роберт (Робин) Джон Грот Мэйр (1869–1947) – госслужащий, выпускник Кингс-колледжа Кембриджа, помощник секретаря Министерства образования.

248

Беатриса (Бобо) Майнерцхаген (1885–1971) – племянница Беатрисы Вебб, жена Робина.

249

Мэйры взяли на себя аренду дома Литтл-Талленд-хаус в Фирле после того, как Вирджиния переехала из него в Эшем-хаус.

250

Летнее время (переход на летнее время), по которому в летние месяцы время на один час опережало среднее время по Гринвичу (GMT), было введено в мае 1916 года в качестве временной (теперь постоянной) меры на период войны. В 1917 году часы были переведены на гринвичское время в ночь с 16 на 17 сентября.

251

В пер. c нем.: «добрый день».

252

Портовый город в Восточном Сассексе.

253

Роджер Элиот Фрай (1866–1934) – художник и арт-критик, введший в обиход понятие постимпрессионизма. Он получил диплом с отличием по естественным наукам в Кингс-колледже Кембриджа, а потом оставил науку ради изучения искусства. В 1896 году Роджер женился, но у его супруги развилось психическое расстройство, и в 1910 году ее отправили в лечебницу, где она жила до конца своих дней. В том же году произошло знакомство Роджера с Ванессой и Клайвом Беллом, переросшее в тесную дружбу. Они и их окружение стали горячими поклонниками усилий Фрая по распространению постимпрессионизма в Лондоне и открытию в 1913 году мастерской «Omega». Он влюбился в Ванессу, но их какое-то время взаимная любовь переросла в дружбу на всю жизнь. Книга ВВ «Роджер Фрай: биография» вышла в 1940 году.

254

Крокосмия, или монтбреция, – луковичное растение из семейства ирисовых.

255

Ветреница хубэйская, или Анемона хупейская, – осеннецветущий вид многолетних цветковых растений семейства Лютиковые.

256

Джулиан и Квентин вернулись с этими черепами оленей (трофеи ЛВ с Цейлона) домой и повесили их в своей детской на чердаке. Похожий образ есть в романе ВВ «На маяк», где в комнате у детей на стене висит череп вепря.

257

В своем дневнике ЛВ записал: «Ездили на Риджент-стрит с В., чтобы купить шляпу и прочее».

258

Дом-музей в Лондоне (Гоф-сквер 17, Флит-стрит) английского писателя и лексикографа Сэмюэла Джонсона, где он жил с 1748 по 1759 г. и написал «Словарь английского языка».

259

Улица с односторонним движением в лондонском Сити.

260

Скорее всего, рецензия ВВ (под названием «Малый Достоевский») на книгу Ф.М. Достоевского «Игрок и другие рассказы» в переводе Констанс Гарнетт, вышедшая в ЛПТ от 11 октября 1917 года.

261

Железнодорожная станция в лондонском Сити, действовавшая с 1865 по 1929 г.

262

Сэр Брюс Литтелтон Ричмонд (1871–1964) – журналист, редактор ЛПТ с его основания в 1902 году и до выхода на пенсию 35 лет спустя. В молодости ВВ восхищалась его женой, Еленой Элизабет Рэтбоун.

263

Сестра кухарки ВВ Нелли Боксолл. Муж Лиз (Берт) был солдатом.

264

Ранее ЛВ призывали на военную службу, от которой он был освобожден 30 июня 1916 года на основании писем доктора Мориса Райта, подтвердившего, что ЛВ страдает «наследственным нервным тремором», и доктора Мориса Крейга, согласно которому призыв ЛВ может нанести большой вред нестабильному состоянию его жены. Оба врача предоставили дополнительные письма о том, что ЛВ не годен к военной службе.

265

Сэр Морис Крейг (1866–1935) – английский врач и пионер в лечении психических заболеваний; психиатр ВВ в течение двадцати двух лет, а также будущего короля Эдуарда VIII.

266

Рассказ Кэтрин Мэнсфилд «Прелюдия» был вторым заказом для издательства «Hogarth Press», но в итоге стал его третьей публикацией. Производство заняло 9 месяцев.

267

Эмма («Жаба») Воган (1874–1960) – младший ребенок Аделины, тети ВВ, и Генри Хелфорда Вогана. Она изучала музыку в Дрездене, а в 1917 году занималась оказанием помощи немецким военнопленным. В 1901 году они с ВВ лишь планировали вместе учиться переплетному делу; ВВ занималась им всю жизнь, но не очень преуспела.

268

Трисси Селвуд, сестра Мэйбл Селвуд, работала кухаркой у Ванессы Белл в Чарльстоне и была очень дружна с прислугой ВВ.

269

О сыне, родившемся уже после смерти своего отца, капитана Лоуренса Кей-Шаттлворта (1887–1917), было объявлено в «Times» от 9 октября 1917 года. Упомянутый сын – капитан Рональд Орландо Лоуренс Кей-Шаттлворт (1917–1942) – также погиб на войне.

270

Мэри Августа Уорд (1851–1920) – успешная английская писательница, подписывавшая свои произведения как миссис Хамфри Уорд.

271

Рецензия ВВ (под названием «Генри Джеймс: старый порядок») на книгу Генри Джеймса «Середина жизни» (незаконченная автобиография) вышла в ЛПТ от 18 октября 1917 года.

272

Эмили Джейн Бронте (1818–1848) – английская писательница и поэтесса, средняя из трех сестер Бронте, автор романа «Грозовой перевал», а также ряда стихотворений.

273

Клуб «1917», названный в честь февральской революции в России, был основан для периодических встреч людей, поддерживающих идеи мира и демократии. Вскоре в него вошли непопулярные радикальные политики и интеллектуалы. Помещения клуба находились на Джеррард-стрит в лондонском районе Сохо.

274

Отношения ВВ и КМ не ограничивались исключительно профессиональной конкуренцией, но также носили и романтический характер. Не в силах до конца понять свои сексуальные чувства к Мэнсфилд, ВВ назвала их «целомудренными и нечестивыми».

275

Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – второй муж Кэтрин Мэнсфилд, писатель, журналист, редактор, литературный критик, светило в том мире литературной журналистики и пропаганды, который ВВ назвала «преисподней». Он писал критические статьи для разных изданий, в том числе для ЛПТ, основал и редактировал литературный журнал «Rhythm» вместе с КМ, на которой женился в 1918 году. Они с КМ были постоянными гостями Филиппа и Оттолин Моррелл в Гарсингтоне.

276

Ида Констанс Бейкер (1888–1978) – сокурсница Кэтлин Мэнсфилд Бичем в Квинс-колледже и с тех пор ее преданная подруга. Кэтрин Мэнсфилд и Лесли Мур – имена, которые они выбрали себе еще в школе и использовали в качестве псевдонимов. Лесли Мур происходила из обычной семьи среднего класса, в 1916 году она устроилась на военную работу в качестве слесаря-инструментальщика на аэропланном заводе.

277

Вес приведен в стоунах – британской единице измерения массы, равной 14 фунтам или 6,35 кг. Таким образом, вес ЛВ (9 стоунов и 6 фунтов) составлял примерно 60 кг.

278

Старые аргументы касались тоски ВВ по светской жизни и беспокойства ЛВ о ее перенапряжении, а также излишнем возбуждении. Его медицинский осмотр в казармах Кингстона из-за званого ужина пришлось перенести на один день.

279

Местом был ресторан «Gustave», некогда располагавшийся по адресу Грик-стрит 39, за театром «Palace» в лондонском районе Вестминстер.

280

Нина Хэмнетт (1890–1956) – уэльская художница, писательница и скульптор. Она работала у Роджера Фрая в мастерской «Omega».

281

Саксон Арнольд Сидни-Тёрнер (1880–1962) – член группы «Блумсбери», госслужащий, друг ВВ и ЛВ. Будучи всю жизнь поклонником оперы, особенно Вагнера, он сопровождал ВВ и ее брата Адриана в Маркграфский театр Байройта (в Германии) в 1909 году (см. КБ-I). По окончании Кембриджа он поступил на госслужбу и до выхода на пенсию работал в Казначействе. Саксон был влюблен в Барбару Хайлз. Его своеобразный и эксцентричный характер описан в книге ЛВ-I, а ВВ написала о нем эссе (неопубликованное) под названием «Один из наших великих людей».

282

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) – английский писатель и публицист, представитель критического реализма.

283

Мисс Ева Эдвардс начала работать гувернанткой Джулиана и Квентина Беллов 22 октября. Впоследствии оказалось, что ее кандидатура не подходит.

284

Доминик Спринг-Райс (1889–1940) – выпускник Итона и Кембриджа, чьи связи позволили ему войти в социальный круг Стивенов и Даквортов, когда те жили в Кенсингтоне.

285

Мэнская кошка или Мэнкс – порода кошек, возникшая на острове Мэн. Их отличительной особенностью является полное или частичное отсутствие хвоста.

286

Эти финансовые заметки не расшифрованы.

287

Эдвард Уолтер Перера (1875–1953) – цейлонский барристер, политик и борец за свободу. Вместе с Д.Б. Джаятилакой (1868–1944), барристером и впоследствии премьер-министром Цейлона, они находились в Англии в качестве делегатов от сингальцев (основной народ Шри-Ланки) и пытались добиться от правительства расследования репрессивных мер, принятых против населения после серьезной вспышки беспорядков в 1915 году. ЛВ сотрудничал с ними и помогал в подготовке документов (см. ЛВ-III).

288

Своего рода нижняя часть жилета, обеспечивающая белую окантовку его ворота. Единоутробные братья ВВ, Дакворты, носили слипы днем, как и Уолтер Лэмб.

289

ВВ посетила «Выставку работ нового направления в искусстве», организованную Роджером Фраем в галерее «Mansard» компании «Heal & Son Ltd» (английская мебельная компания) по адресу Тотнэм-корт-роуд 196 и проходившую с 8 по 26 октября 1917 года.

290

После отказа Ллойда Джорджа встретиться с представителями движения, в Централ-холле Вестминстера было проведено экстренное собрание кооперативного союза, чтобы добиться права голоса в продовольственной политике правительства в период дефицита.

291

Библиотека «Mudie’s Select Library», располагавшаяся по адресу Нью-Оксфорд-стрит 30 рядом с Британским музеем. Вероятно, ВВ переадресовала туда свой заказ, сделанный в библиотеке «Days», в которую она записалась в 1915 году.

292

Роман (1917) английского прозаика Джорджа Нормана Дугласа (1868–1952).

293

Город в графстве Суррей.

294

Олдос Леонард Хаксли (1894–1963) – английский писатель, новеллист и философ, автор романа-антиутопии «О дивный новый мир». На тот момент он опубликовал лишь несколько стихов и один небольшой сборник поэзии. Его белый глаз – последствие приступа хронического заболевания глаза (поверхностного точечного кератита) в 1911 году, из-за чего Олдос был непригоден к военной службе. Впоследствии он полностью ослеп на один глаз и на протяжении нескольких лет почти ничего не видел вторым.

295

Мать Олдоса Джулия была сестрой миссис Хамфри Уорд, чей единственный сын Арнольд (1876–1951) после блестящей карьеры, приведшей его в парламент, пристрастился к азартным играм и испытывал серьезные финансовые трудности.

296

Обстоятельства этой болезненной ссоры не до конца ясны, однако она произошла в то же время (май 1911 года), когда Роджер Фрай и Ванесса Белл влюбились друг в друга. До этого момента Роджер и Оттолин были очень близки, но потом он обвинил ее в распространении слухов о его якобы влюбленности в нее, что она категорически отрицала. Обостренное восприятие Роджера в данном вопросе, вероятно, было вызвано его вновь вспыхнувшей любовью к Ванессе и ее ревнивым подтруниванием. С тех пор отношения между Оттолин и Роджером оставались вежливыми, но холодными.

297

Улица в районе Вестминстер.

298

Элис Мэйнелл (1847–1922) – английская писательница, поэтесса, редактор, суфражистка. Рецензия ВВ на книгу «Сердца противоречий», сборник критических эссе, вышла в ЛПТ от 25 октября 1917 года.

299

Кэтрин (Кэ) Лэрд Кокс (1887–1938) – выпускница Кембриджа, где она попала в круг Руперта Брука (1887–1915), английского поэта, с которым у нее были сложные эмоциональные взаимоотношения. Кэтрин познакомилась с ВВ в 1911 году и оказалась надежным другом в период ее болезни. В 1915 году она организовала лагеря для сербских беженцев на Корсике, а в 1917 году временно работала директором в статистическом отделе военной торговли.

300

Агентство по найму прислуги, располагавшееся по адресу Хай-стрит 88 (Вестминстер).

301

Концертный зал, расположенный по адресу Нью-Бонд-стрит 136.

302

Франц Петер Шуберт (1797–1828) – австрийский композитор, один из основоположников романтизма в музыке. ВВ слушала октет фа мажор.

303

Во время налета немецкие дирижабли не могли найти нужные им цели из-за тумана, а 50-килограммовая бомба, упавшая на универмаг «Swan & Edgar», была сброшена наугад.

304

Генри Фредерик Уолпол Меннерс-Саттон, 5-й виконт Кентербери (1879–1918) в 1914 году унаследовал от своего отца титул и обширные владения в Норфолке.

305

Миссис Сакстон-Нобл, урожденная Селия Брюнель Джеймс (1871–1961), была женой богатого директора оружейных фирм, известной хозяйкой и меценаткой.

306

Мария Текская (1867–1953) – супруга короля Георга V, мать королей Эдуарда VIII и Георга VI, бабушка королевы Елизаветы II.

307

Эдвард Джон Пойнтер (1836–1919) – английский художник, президент Королевской Академии художеств с 1896 года и до самой смерти.

308

Книга «Именитые викторианцы» была опубликована издательством «Chatto & Windus» 9 мая 1918 года.

309

Саксон Сидни-Тёрнер и Оливер Стрэйчи, среди прочих друзей, снимали и содержали загородный дом, в котором Литтон, все еще сильно зависящий от матери, мог бы жить и работать в более благоприятных условиях. Беркшир – историческое и церемониальное графство на юге Англии, в долине реки Темзы.

310

Ежедневная леволиберальная газета в Великобритании, основанная в Манчестере в 1882 году. В 1959 году она сменила название на «Guardian» и выходит по сей день.

311

Вражеские бомбардировки обычно случались ночью при чистом небе и яркой луне.

312

Муж Лиз, сестры Нелли Боксолл.

313

В 1917 году после бурных дебатов Кооперативный конгресс отказался от своего традиционного нейтралитета в политике и решил добиваться прямого представительства в национальных и местных органах власти.

314

Вероятно, имеется в виду ЧП от либералов Джозеф Кинг (1860–1943).

315

Генри Джон Мэй (1867–1939) – английский активист кооперативного движения, секретарь созданного в то время Комитета по парламентскому представительству и первый кандидат в депутаты от Кооператива.

316

На этом собрании ЛВ был членом редакционной коллегии небольшого ежемесячного журнала «War & Peace», который пропагандировал идеалы Нормана Эйнджелла (1872–1967) – журналиста, писателя, общественного и политического деятеля, лауреата Нобелевской премии мира (1933), – изложенные в его книге «Великое заблуждение» (1910).

317

Р.Б. Байлз – главный редактор «New Statesman» с 1914 года и до своей смерти в 1920 году. В тот день ЛВ обращался к нему за советами в связи с проблемами печати в «Hogarth Press», а затем пил чай с мистером Перерой в Национальном либеральном клубе.

318

Станция лондонского метро в административном районе Камден.

319

ВВ проводила первый день менструации в постели; трудно сказать, было ли это продиктовано необходимостью, советом врача или же обычаем того времени.

320

Мейнард Кейнс пригласил Клайва Белла на чай с ВВ в Хогарт-хаусе (его первый визит) 28 июля 1917 года. Они сплетничали о КМ. Клайв был уверен, что ВВ передала их слова Кэтрин, ужинавшей с Вулфами следующим вечером, и посему чувствовал некоторую обиду.

321

Клайв Белл, будучи пацифистом, в то время номинально числился рабочим на ферме в Гарсингтоне, где основной продукцией были «интриги». Вероятно, речь идет о вышеупомянутой истории с Кэтрин Мэнсфилд.

322

Адриан Стивен, отказавшийся от военной службы по соображениям совести, был вынужден работать на ферме. Рост Адриана составлял около 195 см, а сам он не отличался крепким телосложением, поэтому тяжелый труд перегружал его сердце.

323

Мать ЛВ и другие члены его семьи жили в городе Стейнс-апон-Темза (графство Суррей).

324

Город в графстве Суррей на берегу Темзы.

325

Деревня на Темзе.

326

Сестра ЛВ Белла была вдовой Роберта Лока, а мистер Лок, «испытывающий некоторые трудности», – ее свекор. Флора и Клара – другие сестры ЛВ; Алиса и Сильвия – его свояченицы.

327

Джордж Стерджен – школьный учитель, одноклассник Филиппа (брата ЛВ), ухаживавший за Флорой.

328

Мистер и миссис Уильям Киллик жили на ферме Корт-хаус в Беддингеме.

329

Город в графстве Мерсисайд.

330

29 октября ЛВ отправился читать лекции о международном правительстве ряду кооперативных обществ в графствах Ланкашир и Чешир. Он вернулся ночным поездом Ливерпуль-Юстон 2 ноября (см. ЛВ-III).

331

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, мыслитель, богослов, один из основоположников литературного итальянского языка, автор «Божественной комедии».

332

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) – русский писатель, критик, мемуарист, автор книг о рыбалке, охоте и собирании бабочек. Рецензия ВВ на его книгу «Русский школьник» («Воспоминания» в русском варианте) вышла в ЛПТ от 8 ноября 1917 года.

333

Джотто ди Бондоне (1266–1337) – итальянский художник и архитектор.

334

Сэмюэл Росон Гардинер (1829–1902) – английский историк, редактор и педагог. Имеется в виду его «Студенческая история Англии с древнейших времен до 1885 года», потрепанное издание которой перешло от ВВ к ее племянникам.

335

История города и крепости Ньюкасл-апон-Тайн насчитывает более 2000 лет.

336

Война за независимость США (1775–1783) – война Великобритании и лоялистов против революционеров 13 британских колоний, провозгласивших в ходе этой войны свою независимость от Великобритании как самостоятельное союзное государство в 1776 году.

337

Теща Сидни Уотерлоу, у которой в Манчестере останавливался Леонард (см. ЛВ-III).

338

См. 16 октября 1917 г.

339

Наиболее радикальная газета начала XX века. В том выпуске заявили, что «за всю историю британского колониального управления более ужасных обвинений Англии еще не предъявляли».

340

Эмма Маргарет (Марго) Асквит (1864–1945) – английская светская львица, писательница, вторая жена Герберта Генри Асквита, премьер-министра Великобритании (1908–1916). Как женщина недисциплинированного ума, необузданной откровенности, большой жизненной силы и ярких эмоций, она была обузой для политики, но оказывала стимулирующее влияние на общество.

341

Элинор Глин (1864–1943) – английская писательница, сценаристка и журналистка, успешный автор многих любовных романов.

342

Аликс Саргант-Флоренс помогала ЛВ с исследованиями для доклада, который в итоге стал его книгой «Империя и торговля в Африке».

343

ЛВ получил задание написать книгу о кооперативном движении. Она должна была выйти в ноябре, но издательство «Williams & Norgate» отложило публикацию до окончания войны. Маргарет Ллевелин Дэвис предложила ЛВ обратиться в «George Bell & Sons». В итоге она была опубликована под названием «Кооператив и будущее промышленности» издательством «Allen & Unwin» в январе 1919 года (см. ЛВ-III).

344

Сэр Малкольм Мартин Макнатен (1869–1955) – королевский адвокат, политик и судья. В 1899 году он женился на Антонии Мэри Бут, чья семья близко дружила с семьей ВВ.

345

У ВВ пропал старый пес Тим в воскресенье 22 апреля 1917 года (см. ВВ-П-II, № 829).

346

Улица в квартале Сохо (Вестминстер) в Лондоне.

347

Марк Гертлер (1891–1939) – английский художник. Ему покровительствовала Оттолин Моррелл, которая и ввела его в круг «Блумсбери». Он послужил прообразом нескольких персонажей книг Олдоса Хаксли. Выдающиеся способности и жизнерадостность привели Гертлера в школу изящных искусств Слейд, где он влюбился в Дору Кэррингтон.

348

Фейт Марион Джейн Хендерсон (1889–1979) – старшая сестра Николаса Бэгенала, выпускница Ньюнэм-колледжа Кембриджа, жена экономиста Хьюберта Хендерсона. Осенью 1917 года она временно помогала с пошивом одежды в мастерской «Omega».

349

В 1916 году аренда дома 46 по Гордон-сквер перешла от Клайва Белла к Мейнарду Кейнсу; там поселились несколько их друзей, вынужденных жить в Лондоне во время войны, а Клайв Белл оставил для себя и Ванессы лишь одну комнату.

350

См. ВВ-П-II, № 926.

351

Джозеф Чемберлен (1836–1914) – английский фабрикант, один из самых успешных и влиятельных политиков викторианской Англии. Речь идет о книге «Речи мистера Чемберлена» (1914) в двух томах.

352

Ричард Генри Тоуни (1880–1962) – английский экономический историк, христианский социалист и поборник обучения взрослых, член лейбористкой партии, представитель фабианства. После тяжелого ранения в 1916 году он был уволен из армии и возобновил свою деятельность в Образовательной ассоциации рабочих, а позже стал ее президентом. Его жена Аннет Джинни Беверидж (1881–1958) работала инспектором фабрик в Министерстве внутренних дел.

353

Министерство реконструкции было создано в августе 1917 года (расформировано в 1919 г.) для консультирования по проблемам, возникающим в связи с войной и ее будущим окончанием. Министром был врач и политик Кристофер Эддисон (1869–1951), а в число четырнадцати членов Комитета по реконструкции входила миссис Вебб. Его подкомитеты занимались изучением почти всех аспектов британской жизни.

354

Арнольд Джозеф Тойнби (1889–1975) – английский историк, социолог, философ истории и культуролог, работавший тогда в правительственном департаменте. В 1913 году он женился на Розалинде (1890–1967), дочери профессора Гилберта Мюррея.

355

Пьеса Уильяма Шекспира о короле Лире и его дочерях (1608).

356

Роман Розалинды Тойнби, опубликованный в 1910-м и переизданный в 1913 году.

357

Согласно записям ЛВ, он встречался со своим братом Гарольдом, а не Эдгаром, после чего отправился на заседание Исполнительного комитета Общества Лиги Наций.

358

Иван Сергеевич Тургенев (1818–1883) – русский писатель-реалист, поэт, публицист, драматург, прозаик, переводчик.

359

Это первое упоминание следующего романа ВВ «День и ночь».

360

Они печатали «Прелюдию» Кэтрин Мэнсфилд.

361

В тот вечер ЛВ должен был читать лекцию в Хаммерсмитском отделении Союза демократического контроля (СДК) – организации, созданной в сентябре 1914 года для объединения оппозиции, информирования о войне и достижения мира путем переговоров. Почти весь 1917 год ВВ председательствовала на ежемесячных собраниях Кооперативной женской гильдии, проходивших в Хогарт-хаусе, и в ее обязанности входил подбор докладчиков, которых она находила как среди своих друзей, так и в штаб-квартире гильдии. Этот пост ВВ занимала в течение четырех лет.

362

Ежегодный конгресс гильдии. Миссис Аллан была докладчиком, присланным из штаб-квартиры. Миссис Лэнгстон, похоже, являлась самым видным и ответственным членом Ричмондского отделения.

363

Курортный город на южном побережье Англии в графстве Девон.

364

Город в графстве Суррей.

365

Печатником был мистер Макдермотт, владелец небольшого независимого предприятия «Prompt Press», находившегося по соседству на Дюк-стрит в Ричмонде. ЛВ обратился к нему за техническим советом (см. ЛВ-III). Личность Риддела не идентифицирована.

366

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт и культуролог, один из наиболее авторитетных литературоведов и эссеистов викторианского периода.

367

Рецензия ВВ на книгу Эдварда Томаса «Литературный паломник в Англии» вышла под названием «Flumina Amem Silvasque» (в пер. с лат.: «Позвольте мне любить леса и реки») в ЛПТ от 11 октября 1917 года. Согласившись с автором, что Мэтью Арнольд был «поэтом сада и возделанной земли», ВВ написала: «Если взглянуть на поэзию Арнольда с высоты птичьего полета, то посреди залитой лунным светом лужайки на кедровом дереве можно разглядеть печального, а не страстного соловья, поющего о горестях человечества». Это мнение было горячо отвергнуто несколькими редакторами.

368

Концерт проходил в Эолиан-холле на Бонд-стрит. Затем ВВ одна пила чай в «Spikings», поскольку ЛВ встречался с Перерой и Джаятилакой в Национальном либеральном клубе.

369

С XVIII века это улица элитных бутиков и магазинов в лондонском районе Мэйфэйр.

370

Уильям Мейкпис Теккерей (1811–1863) – английский писатель-сатирик, мастер реалистического романа.

371

Дороти Эжени Бретт (1883–1977) – англо-американская художница, закончившая школу изящных искусств Слейд, где ее близкими друзьями были Дора Кэррингтон и Марк Гертлер. В 1917 году она почти постоянно жила в Гарсингтоне.

372

Фредегонда Сесили Шоув (1889–1949) – английская поэтесса, дочь кузины ВВ Флоренс Фишер и историка Ф.У. Мейтланда, биографа Лесли Стивена. Она получила образование в Кембридже и в 1915 году вышла замуж за Джеральда Фрэнка Шоува, который, будучи отказником по соображениям совести, получил работу на ферме Филиппа Моррелла.

373

Эван Фредерик Морган, 2-й виконт Тредегар (1893–1949) – валлийский поэт и писатель, которого Олдос Хаксли описал как «поэта, художника, музыканта, аристократа и миллионера». В то время он был неоплачиваемым секретарем парламентского секретаря министра труда.

374

Бентамка – декоративная карликовая порода домашних кур.

375

Имеется в виду, что они покровительствовали и предоставляли убежище творческим людям, отказникам от военной службы по соображениям совести.

376

Город в графстве Беркшир.

377

Лондонский боро Илинг во внешнем Лондоне.

378

«Когда мы говорили о ведении дневников, я сказала, что мой наполнен мыслями и борьбой моей внутренней жизни. Она вытаращила глаза от удивления» (из книги «Оттолин в Гарсингтоне. Мемуары леди Оттолин Моррелл, 1915–1918» под редакцией Роберта Гаторна-Харди, 1974 г.).

379

Барбара Хайлз вызвалась заменить Аликс Саргант-Флоренс в качества подмастерья в «Hogarth Press». Она должна была работать три дня в неделю, получая обед, чай, оплату проезда и минимальную долю прибыли.

380

Когда Роджер Фрай жил в Лондоне, он занимал студию по адресу Фицрой-стрит 21.

381

Уильям Шекспир (1564–1616) – поэт и драматург, который считается величайшим поэтом Англии и одним из лучших драматургов мира.

382

Уилфред Баттен Льюис Троттер (1872–1939) – английский хирург, пионер нейрохирургии, также известный своими исследованиями в области социальной психологии. Его работа «Стадное чувство в мире и на войне» (1916) послужила основой для статьи ЛВ в «New Statesman» от 8 июля 1916 года.

383

3 ноября 1917 года на Риджент-стрит в Блумсбери были найдены изуродованные останки бельгийки, завернутые в мешковину. Ее убийство с последующим расчленением произошло в подвале дома 101 по Шарлотт-стрит. Луи Вуазен, французский мясник, был осужден и повешен 2 марта 1918 года.

384

Вход в Королевские ботанические сады Кью стоил шесть пенсов по вторникам и пятницам, а в остальные дни – лишь один пенс.

385

Стопфорд Огастес Брук (1832–1916) – ирландский церковник, королевский капеллан, богослов и литератор. Он опубликовал несколько томов проповедей.

386

Рыночный город в районе Форест-Хит графства Саффолк.

387

Мэри Уортли-Монтегю (1689–1762) – английская писательница и путешественница. Известна научно ценными «Турецкими письмами» – первым произведением светской женщины о мусульманском Востоке. Она впервые привезла в Европу раннюю технику прививания оспы (вариоляция).

388

Издательство «Chatto & Windus» опубликовало сборник рецензий и статей Клайва Белла «Халтурщики» в мае 1918 года.

389

Рецензия ВВ (под названием «Стопфорд Брук») на книгу Л.П. Джекса «Жизнь и письма Стопфорда Брука» вышла в ЛПТ от 29 ноября 1917 года.

390

ЛВ ходил к дантисту, вероятно, Эдварду Харрисону.

391

Площадь Принтинг-хаус – двор в лондонском Сити, названный так по бывшему офису Королевского печатника. В течение многих лет там находилась редакция газеты «Times», пока не переехала на Грэйс-Инн-роуд. В настоящее время площадь полностью перестроена.

392

ЛВ читал лекцию в Хампстедском отделении СДК (см. 14 ноября 1917 г.).

393

Гэвин Браун Кларк (1846–1930) – трезвенник, пацифист, интернационалист, сторонних трудовых и сельскохозяйственных реформ, ЧП с 1885 по 1900 г.

394

Пешеходная площадь, находящаяся в Вест-Энде и известная своими театрами.

395

Джорджина Бэгенал – младшая сестра Фейт Хендерсон и Николаса Бэгенала.

396

Опера Моцарта по одноименной пьесе Бомарше.

397

Театр в Лондоне, расположенный к юго-востоку от станции Ватерлоо.

398

Подробнее см. в книге ЛВ-III.

399

Мэри Гладстон (1847–1927) – писательница, третья дочь премьер-министра Англии Уильяма Гладстона. Она вышла замуж за преподобного Гарри Дрю в 1886 году. Рецензия ВВ (под названием «Дочь мистера Гладстона») на книгу «Некоторые письма Хавардена, 1878–1913» – сборник писем, адресованных Мэри, – вышла в ЛПТ от 6 декабря 1917 года.

400

Джон Морли, 1-й виконт Морли (1838–1923) – административный деятель, историк, либерал, редактор, близкий друг Лесли Стивена. Его мемуары в двух томах вышли в 1917 году.

401

Шрифт для печати устанавливался буква за буквой и строка за строкой в специальные пазы железной рамки, которую нужно было плотно закрыть, прежде чем наносить краску.

402

Великолепный зал, здание которого прилегает к Лондонскому мосту, штаб-квартира одной из самых богатых и старейших ливрейных компаний. В то время Фишмонгерс-холл использовали под военный госпиталь.

403

Чарльз Вентворт Дильк (1843–1911) – английский политический деятель. Его двухтомная биография, написанная Стивеном Гвинном и Гертрудой Таквелл, вышла в 1917 году.

404

Вторая часть «Божественный комедии» Данте Алигьери. У ВВ был отцовский экземпляр этой книги в переводе Чарльза Элиота Нортона. Поскольку она всерьез занялась итальянским гораздо позже, вероятнее всего, ВВ читала именно английский перевод.

405

Сборник Томаса Харди «Моменты предвидения и другие стихи» вышел в 1917 году.

406

Район в лондонском боро Ричмонд-апон-Темза.

407

Лондонская вечерняя газета, издававшаяся с 1788 по 1960 г.

408

Серия тяжелых бомбардировщиков времен Первой мировой войны.

409

Предложение исходило от Роджера Фрая: миссис Бреретон ухаживала за его женой, пока ту не поместили в психиатрическую лечебницу. Разойдясь со своим мужем-священником, миссис Бреретон и ее дочь Энн перебрались в Чарльстон 11 января 1918 года.

410

Генри (Гарри) Тертиус Джеймс Нортон (1886–1937) – математик, выпускник Тринити-колледжа Кембриджа. Он снимал комнаты в доме 46 по Гордон-сквер и был безответно влюблен в Ванессу.

411

Эндрю Бонар Лоу (1858–1923) – 54-й премьер-министр Великобритании канадского происхождения, лидер Консервативной партии в 1916–1921 и 1922–1923 гг., канцлер Казначейства и лидер Палаты общин в коалиционном правительстве Ллойда Джорджа. Он навязал коллегам собственную политику финансирования войны – меры, которые на деле оказались удивительно эффективными.

412

Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, 5-й маркиз Ланздаун (1845–1927) – государственный деятель, лидер Консервативной партии в Палате лордов, автор так называемого «Письма Ланздауна», опубликованного в «Daily Telegraph» от 29 ноября 1917 года; он выступил за прекращение военных действий как стимула к заключению мира путем переговоров, за что его обвинили в нелояльности к союзникам.

413

Руфус Дэниел Айзекс, 1-й маркиз Рединг (1860–1935) – английский юрист и государственный деятель. В то время он был верховным комиссаром Великобритании по финансам в США и Канаде. Мейнард Кейнс в качестве чиновника Казначейства сопровождал его в Америку и Париж.

414

Западное предместье Лондона в боро Ричмонд-апон-Темза.

415

Маргарет (Марни) Воган (1862–1929) – вторая дочь Аделины, тети ВВ, и Генри Хелфорда Вогана, сестра Эммы. Она занималась благотворительностью в пользу лондонских бедняков. ВВ написала отчет о встрече с Марни в письме Ванессе Белл (см. ВВ-П-II, № 894), в основном пересказывая то, что записала в дневнике.

416

Бишопы были давними друзьями Воганов и Стивенов.

417

Крупное шоссе, проходящее в лондонских районах Кенсингтон и Челси.

418

«Wilkin & Sons Ltd» – производитель варенья, мармеладов и прочих продуктов. Компания основана в 1885 году и известна своим брендом фруктовых консервов «Tiptree».

419

В ночь на 3 ноября 1912 года на верхнем этаже магазина Джона Баркера в Кенсингтоне, где спали 20 работниц, произошел пожар, в результате которого погибло 5 человек. В ходе расследования выяснилось, что рекомендации пожарной инспекции, сделанные годом ранее, не были выполнены из-за их дороговизны.

420

Жилой и торговый район в центре Лондона.

421

Кэтрин (Китти) Лашингтон (1867–1922). Ее родители были близкими друзьями семьи ВВ. В 1890 году она вышла замуж за Леопольда Макса (1864–1932) – политического писателя, владельца и редактора консервативной газеты «National Review». Позднее ВВ писала, что Китти в какой-то степени послужила прообразом для миссис Дэллоуэй.

422

Личности мисс Харрис и Хильды Лайтбоди не установлены.

423

Легко поддающаяся формовке масса, получаемая из смеси волокнистых материалов (бумаги, картона) с клеящими веществами, крахмалом, гипсом и т.д. Во время Первой мировой войны медсестры и волонтеры делали медицинские шины и бандажи из папье-маше.

424

Одна из одиннадцати кузин ВВ и Марни со стороны Фишеров, Аделина (1870–1951) была замужем за известным композитором Ральфом Воганом-Уильямсом (1872–1958), но после смерти матери в 1916 году она посвятила себя заботе о своем выдающемся, но неуравновешенном и неполноценным брате Герви.

425

Миллисент Воган (1866–1961) – одна из младших сестер Марни. Она вышла замуж в 1895 году за Вера Ишема (1862–1941), который в 1903 году сменил своего отца на посту 11-го баронета. Их старший сын Джон Вер Ишем (1895–1916), лейтенант драгунской гвардии, погиб при исполнении. Их единственная дочь Вирджиния (1898–1983) работала в поместье Терлинг-Плейс в графстве Эссекс.

426

Джон Уильям Стретт, 3-й барон Рэлей (1842–1919), более известный как лорд Рэлей, – английский физик и механик, лауреат Нобелевской премии по физике (1904).

427

Брак старшей сестры Марни, Августы, с Робертом (Бобом) Крофтом не радовал ее родственников. Боб не справился с ролью фермера и отчасти зависел от своего шурина, Вера Ишема. В семье было трое детей.

428

Маргарет (Мадж) Воган (1869–1925) – третья дочь писателя Джона Эддингтона Саймондса (1840–1893). В 1898 году она вышла замуж за брата Марни, Уильяма Вогана. Джанет и Галфорд – их старшие дети.

429

Город в графстве Саут-Йоркшир.

430

Мария (Мия) Макнамара, урожденная Бэйли, – двоюродная сестра матерей ВВ и Марни, а также их тети Мэри Фишер, которую в 75 лет насмерть сбила машина 24 августа 1916 года. Ее старший сын Герберт Альберт Лоуренс Фишер (1865–1940), историк, педагог и либеральный политик, в 1914 году стал проректором Шеффилдского университета. Однако в конце 1916 года премьер-министр назначил его министром образования; эту должность он занимал вплоть до роспуска коалиционного правительства в октябре 1922 года. В 1899 году Герберт женился на Леттис (1875–1956) – старшей дочери сэра Кортни Илберта (1814–1924), клерка Палаты общин. Леттис была экономистом, историком, а также она основала Национальный совет по делам одиноких матерей и их детей.

431

Марни и Эмма Воган жили вместе по адресу Кенсингтон-сквер 9; первую квартиру на нижнем этаже занимал преподобный Ф.Х. Уэйлс.

432

Дора де Хоутон Кэррингтон (1893–1932) – английская художница и феминистка. До войны она училась в школе изящных искусств Слейд вместе с Барбарой Бэгенал, Дороти Бретт и Марком Гертлером, страстно любившим Кэррингтон и впавшим в отчаяние из-за ее холодности и (непостижимой для него) преданности Литтону Стрэйчи. В 1917 году Кэррингтон поселилась с Литтоном в Милл-хаусе в Тидмарше, где выступала в роли хозяйки и экономки дома Литтона, а он был кем-то вроде гения-наставника и отзывчивого друга. После войны эта «семья» расширилась за счет Ральфа Партриджа, любившего Кэррингтон и привлекавшего своей мужественностью Литтона. После смерти от рака желудка в 1932 году Литтон оставил Кэррингтон внушительное наследство, но через два месяца она покончила с собой.

433

«Конец генерала Гордона» – последняя из четырех частей книги Литтона Стрэйчи «Именитые викторианцы».

434

Независимое издательство, существовавшее в Лондоне с 1855 по 1987 г., когда оно было куплено американской компанией «Random House».

435

Популярная сеть чайных комнат компании «Aerated Bread Company» (A.B.C.).

436

Анри Годье-Бжеска (1891–1915) – французский скульптор, который, прожив несколько лет в Лондоне, ушел добровольцем во французскую армию и был убит в июне 1915 года. Книга Эзры Паунда «Годье-Бжеска: мемуары» была опубликована в 1917 году.

437

Джордж Роберт Гиссинг (1857–1903) – английский писатель, крупный представитель натуралистического жанра, опубликовавший 23 романа в период с 1880 по 1903 г. Приведенная цитата – из его книги «Новая Граб-стрит».

438

Горацио Нельсон (1758–1805) – командующий британским флотом.

439

Ричард Уиттингтон (1354–1423) – средневековый купец, ставший прототипом известного персонажа английских легенд, сказок и пантомимы – Дика Уиттингтона.

440

Сидни Уотерлоу вернулся в Министерство иностранных дел на временной основе и должен был восстановиться в должности в 1920 году.

441

Джеймс Бомонт Стрэйчи (1887–1967) – младший из десяти детей сэра Ричарда и леди Стрэйчи, психоаналитик и (вместе со своей женой Аликс) переводчик Зигмунда Фрейда на английский язык. По окончании Тринити-колледжа Кембриджа в 1909 году он стал секретарем своего двоюродного брата Джона Сент-Лоу Стрэйчи (1860–1927), редактора журнала «Spectator», но был уволен в 1915 году за пацифистские взгляды. Год спустя он стал отказником по соображениям совести.

442

Сеть продуктовых магазинов.

443

Деревня в Западном Беркшире, куда переехал Литтон Стрэйчи.

444

Джаспер Боттен – фермер из Родмелла.

445

По-видимому, сгущенное молоко швейцарской фирмы «Nestle».

446

Виктор Мари Гюго (1802–1885) – французский писатель, поэт, прозаик и драматург.

447

Первый роман Молли Маккарти «Причал и оркестр» был опубликован издательством «Chatto & Windus» в 1918 году.

448

Роберт (Боб) Калверли Тревельян (1872–1951) – английский поэт и переводчик.

449

Серия антологий, в которой представлены произведения английской поэтической школы, сформировавшейся в первые годы правления короля Георга V.

450

Ужин членов клуба состоялся после общего собрания в среду, 19 декабря 1917 года.

451

В 1916 году Сильвия Мильман вышла замуж за писателя Джона Миллса Уитэма (1883–1956). Его мрачный роман «Вольфганг» был опубликован в начале 1917 года. Кроме того, они с мужем занимались переводами с французского языка.

452

Гюстав Флобер (1821–1880) – французский прозаик-реалист, один из крупнейших европейских писателей XIX века, наиболее известный своим романом «Госпожа Бовари».

453

Крупная железнодорожная станция и транспортный узел в лондонском боро Уондсуэрт.

454

Вероятно, речь идет о рождественской вечеринке в доме 46 по Гордон-сквер, на которой Марджори Стрэйчи представила свою версию комедии австрийского драматурга Артура Шницлера «Хоровод».

455

Трагедийная пьеса Уильяма Шекспира.

456

Улица в лондонском районе Блумсбери.

457

«Семье и друзьям» – 28-страничная брошюра в мягком переплете, выпущенная издательством «Pelican Press» в октябре 1917 года и содержавшая 13 стихотворений, одно из которых, датированное 1909 годом, называлось «К А.В.С. [Аделине Вирджинии Стивен] с книгой». В декабре 1921 года этот сборник Клайва Белла был переиздан с четырьмя дополнительными стихотворениями издательством «Hogarth Press».

458

Выражение «строить из себя сову», довольно часто используемое ВВ, по-видимому, означает «показать себя», «выступить».

459

Очередная книга данной серии, «Георгианская поэзия 1916–1917», под редакцией Эдварда Марша была выпущена издательством «Poetry Bookshop» в ноябре 1917 года. В этом томе было всего три стихотворения Джона Сквайра.

460

Газета «Star» от 3 января вышла с заголовком «Возвращение в Брест-Литовск» на передовице. Придя к власти в ноябре 1917 года, правительство Советской России предприняло шаги по инициации переговоров «о справедливом и демократическом мире без аннексий и контрибуций», и 3 декабря их предварительное общение с Центральными Державами (Четверной союз – военно-политический блок европейских государств, противостоявших Антанте) в Брест-Литовске привело к затишью и прекращению огня, продлившимся с 15 декабря по 14 января. Официальные переговоры начались 22 декабря, а неделю спустя русские приостановили конференцию под предлогом обеспечения включения в нее держав Антанты в надежде и ожидании, что восстания рабочих по всей Европе укрепят их позиции в переговорах, но в этом они ошиблись. Русские вернулись в Брест-Литовск 9 января и в итоге подписали унизительный мирный договор (Брестский мир) 3 марта 1918 года.

461

Крупный магазин канцтоваров, располагавшийся на перекрестке Флит-стрит и Чансери-лэйн. Тетради для дневников ВВ, вероятно, были куплены именно там.

462

Площадь-парк на границе лондонских районов Вестминстер и Камден.

463

Согласно записям ЛВ, он ходил на заседание редакционного комитета журнала «War & Peace», который ему предстояло редактировать в том же месяце (см. 24 октября 1917 г. и 18 января 1918 г.).

464

Имеется в виду каток недалеко от дворцово-паркового ансамбля Хэмптон-корт, расположенного на левом берегу Темзы в боро Ричмонд-апон-Темза. Согласно записям ЛВ, до этого они с ВВ катались на коньках в Хэмптон-корте 8 и 9 февраля 1917 г.

465

Второй по величине Королевский парк Лондона, на севере Хэмптон-корта.

466

На подходе к дворцу Хэмптон-корт находится большой круглый бассейн для рыбы, в центре которого возвышается декоративный фонтан с позолоченной бронзовой статуей древнеримской богини Дианы времен короля Карла II (1630–1685).

467

Луиза Крейтон (1850–1936) – английская писательница, автор книг на исторические и социально-политические темы, активистка, борец за права женщин и увеличение их представительства в Англиканской церкви. После смерти ее мужа Манделля Крейтона, епископа Лондонского, в 1901 году Луизе оказали благосклонность и позволили жить во дворце Хэмптон-корт. Крейтоны были знакомы с родителями ВВ.

468

Королевство Нортумбрия – одно из семи королевств так называемой англосаксонской гептархии, возникшее на севере Британии и существовавшее примерно до середины IX века. В настоящее время это синоним Северо-Восточной Англии, включающей в себя исторические районы графств Нортумберленд и Дарем.

469

Графство на юго-западе Англии.

470

Личность Ричардсона и его деятельность не установлены.

471

Лев Николаевич Толстой (1828–1910) – известный русский писатель и мыслитель.

472

Лоуренс Пирсолл Джекс (1860–1955) – педагог, философ и министр. Рецензия ВВ «Философия в художественной литературе» на его книги вышла в ЛПТ от 10 января 1918 года.

473

«George Spiller Ltd» – изготовители очков и другой оптики.

474

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – английский государственный деятель, историк, поэт и прозаик викторианской эпохи.

475

Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – знаменитый английский генерал. Имеется в виду посвященная Гордону глава книги Литтона Стрэйчи «Именитые викторианцы».

476

Это была гостиница, где не продавались спиртные напитки, на Грейт-Рассел-стрит в районе Блумсбери, напротив Британского музея.

477

Из письма ВВ к Ванессе от 17 января (см. ВВ-П-II, № 903) можно узнать, что молодым человеком был Ланселот Томас Хогбен.

478

Рецензия Литтона Стрэйчи на двухтомник «Воспоминаний» (1917) Джона Морли вышла в февральском номере «War & Peace» 1918 года. ЛВ временно исполнял обязанности редактора этого журнала. Позднее рецензия вошла в книгу Литтона «Персонажи и комментарии» (1933).

479

Эммелин Моррис (1868–1941), урожденная Фишер, была четвертой из одиннадцати кузин ВВ со стороны Фишеров. Стивены считали, что любовь к животным у девочек этой семьи доходила чуть ли не до идиотизма.

480

Закон о народном представительстве 1918 года, согласно которому женщины старше тридцати лет получили право голоса.

481

Джон Китс (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков. Книга сэра Сидни Колвина «Джон Китс, его жизнь и поэзия, его друзья, критики, и после славы» вышла в ноябре 1917 года.

482

Греческая Антология – собрание 6000 коротких элегий, эпиграмм и т.д., написанных более чем тремя сотнями авторов в период 700 до н.э.–1000 н.э.

483

Жан-Жак Руссо (1712–1778) – франко-швейцарский философ, писатель и мыслитель.

484

Если юной леди нравились работы Апулея (124–170), автора знаменитого романа «Золотой осел», то ей бы наверняка пришелся по душе и Петроний (14–66), написавший «Сатирикон», ибо у них много общего. Однако из-за таких предпочтений в некоторых кругах ее бы не сочли за леди.

485

Вероятно, имеются в виду Мэри Хатчинсон и Клайв Белл, который как раз носил прозвище «какаду».

486

См. ВВ-П-II, № 903.

487

Самуил Соломонович Котелянский (1880–1955) – переводчик, издатель и литературовед. Будучи евреем, он приехал в Англию по гранту Киевского университета в 1910 году и больше в Российскую империю/СССР не возвращался. Друг Кэтрин Мэнсфилд.

488

Английский музыкально-драматургический жанр.

489

Бенджамин Джонсон (1572–1637) – английский поэт, драматург и теоретик драмы.

490

«История Тома Джонса, найденыша» – роман Генри Филдинга, опубликованный в 1749 году, – едва ли мог считаться подходящим чтением для юной леди в 1850-х.

491

Томас Арнольд (1795–1842), английский педагог и специалист по античности, реформатор образовательной системы, отец поэта Мэтью Арнольда и прадед Олдоса Хаксли, был третьим из четырех субъектов книги Литтона «Именитые викторианцы». Арнольды в лице внучки Томаса, миссис Хамфри Уорд, выступали против книги (см. 12 июля 1918 г.).

492

«Старик Пэттл» – это Джеймс Пэттл (1775–1845), отец семерых дочерей, четвертая из которых вышла замуж за доктора Джона Джексона (1804–1887) и была бабушкой ВВ. Его младшая дочь вышла замуж за сэра Джона Уоррендера Далримпла (Дал). Подробнее о семье Пэттл можно прочесть в книге «Джулия Маргарет Камерон» Брайана Хилла, который исследует различные неправдоподобные истории, связанные с трупом «старого Пэттла».

493

Рональд Артур Хопвуд (1868–1949) – английский военно-морской офицер и поэт. Его стихотворение «Старый путь» впервые было напечатано в «Times» от 16 сентября 1916 года и вошло в книгу «Старый путь и другие поэмы», выпущенную Джоном Мюрреем в том же году. Морские стихи Хопвуда были переизданы в 1951 году с предисловием Альфреда Нойеса, согласно которому они «написаны о чем-то, что проще всего называть душой Англии».

494

Индийское народное восстание (1857–1859) – восстание индийских солдат против колониальной политики англичан. В итоге оно было подавлено, Ост-Индская компания ликвидирована, а Индия перешла под прямую юрисдикцию Короны.

495

Третья из семи дочерей прадеда ВВ Джеймса Пэттла вышла замуж за Генри Тоби Принцепа (1793–1878), многие члены семьи которого были служащими Британской Ост-Индской компании, а после восстания в 1858 году – чиновниками Индийской гражданской службы. Не совсем понятно, какие фотографии Дели имела в виду леди Стрэйчи в записи ВВ. Пирс (или Гхат) Принцепа находится в Калькутте; в первые годы постройки его использовали для посадки и высадки британских королевских делегаций.

496

При этом леди Стрэйчи была одной из первых сторонниц суфражизма.

497

Скорее всего, ВВ имеет в виду безнационализм – политико-культурную доктрину, целями которой являются исчезновение всех стран и создание единого общепланетарного государства, единой системы мирового хозяйства и рациональное использование всех ресурсов, унификация всех систем мер и весов и т.д.

498

Идеологическое течение, построенное на критике патриотизма.

499

Учение и политическое движение, обращенное против милитаризма. Не путать с пацифизмом, отвергающим любое насилие. Антимилитаризм признает право на самооборону, как индивидуальную, так и классовую, но выступает против монопольного права государства на насилие, империализма, национализма и ксенофобии, воинской повинности и т.д.

500

Джулиан (1888–1915) и Джеральд (1890–1915) – сыновья Уильяма Генри Гренфелла, 1-го барона Десборо (1855–1945), убиты в бою.

501

Чарльз Альфред Листер (1887–1915) – сын Томаса Листера, 4-го барона Риблсдейла.

502

Патрик Хьюстон Шоу-Стюарт (1888–1917) – ученый и поэт эдвардианской эпохи, выпускник Итона и Баллиол-колледжа Оксфорда, погибший на службе в качестве командира батальона британской Королевской военно-морской дивизии.

503

Рэймонд Герберт Асквит (1878–1916) – выдающийся оксфордский ученый, барристер и старший сын Герберта Генри Асквита (1852–1928), который на момент гибели сына пребывал в должности 52-го премьер-министра Великобритании.

504

16 января парламентский заместитель госсекретаря Министерства по делам колоний отклонил требование депутации, представителем которой был ЛВ. Депутация настаивала на проведении расследования методов, использованных для подавления общественных беспорядков на Цейлоне в 1915 году.

505

Город и община в графстве Девон.

506

Эмбер Ривз (1887–1981) – английская феминистка, выдающаяся выпускница Ньюнэм-колледжа и основательница кембриджского Фабианского общества. После романа c Гербертом Уэллсом в 1909 году она вышла замуж за Риверса Бланко Уайта, а в 1917 году уже имела трех детей и работала в Министерстве вооружения. Речь идет о ее доме в Хампстеде по адресу Дауншир-Хилл 44, который она, вероятно, сдавала.

507

Гарольд Райт (1883–1934) – либеральный политический журналист, выпускник Пембрук-колледжа, президент Кембриджского союза (крупнейший студенческий дискуссионный клуб), редактор литературных журналов «Granta» и «War & Peace».

508

Арнольд Стивенсон Раунтри (1872–1951) – либеральный ЧП от Йорка и директор издательства «Westminster Press», которое выпускало «Nation» и другие либеральные газеты.

509

Британский ручной пулемет времен Первой мировой войны.

510

В Восточном Лондоне произошли беспорядки, когда нехватка маргарина вынудила домохозяек осадить местные продовольственные магазины. Министр продовольственного контроля, 1-й виконт Рондда (1856–1918), 25 февраля ввел нормирование (продажу по карточкам) основных продуктов питания, включая сахар.

511

Джон Миллингтон Синг (1871–1909) – ирландский поэт и драматург, один из крупнейших деятелей национального возрождения Ирландии.

512

Квакеры – изначально протестантское христианское движение, возникшее в годы Английской революции (середина XVII века) в Англии и Уэльсе.

513

Холмистый район в Южном Лондоне.

514

Британское общество по изучению сексуальной психологии, основанное в 1913 году с целью продвижения радикальной программы в области сексуальных реформ, апеллировало к трудам таких выдающихся ученых и философов, как Эдвард Карпентер и Генри Эллис. Это общество было особенно озабочено проблемой гомосексуальности и боролось с юридической дискриминацией гомосексуализма. В обществе также состояли известные писатели: Огастес Саммерс, Бернард Шоу и др.

515

Джонатан Свифт (1667–1745) – англо-ирландский писатель-сатирик, публицист, философ, поэт и общественный деятель, священник, декан собора Святого Патрика.

516

Зигмунд Фрейд (1856–1939) – выдающийся австрийский психолог, психоаналитик, психиатр и невролог. Его идеи и работы начали приобретать известность в Англии до войны. ЛВ прочел «Толкование сновидений» и написал рецензию на «Психопатологию обыденной жизни» в 1914 году.

517

Портовый город и гражданский приход в устье реки Фоуи на юге графства Корнуолл.

518

Железнодорожный вокзал в Лондоне, второй по загруженности после Ватерлоо.

519

Королевский парк в центре Лондона, традиционное место политических митингов, празднеств и гуляний.

520

Марбл-Хилл-хаус – палладианская вилла, построенная королем Георгом II для его любовницы Генриетты Говард, графини Саффолк, в 1725 году. Дом с парком находится на противоположном берегу Темзы вверх по реке от Ричмонда.

521

Отряд морских стрекающих из класса коралловых полипов.

522

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) – один из ключевых английских писателей начала XX века. Его наиболее известный роман «Любовник леди Чаттерлей» был долгое время запрещен из-за непристойности.

523

Деревня и гражданский приход в графстве Корнуолл. В октябре 1917 года Лоуренсы получили приказ армии покинуть Корнуолл, где они 18 месяцев жили в небольшом коттедже, арендованном у капитана Шорта всего за £5 в год. Предложение о том, чтобы Вулфы взяли на себя аренду этого дома и двух соседних, исходило от Котелянского. В тот раз ничего не вышло, но через год данный вопрос возник вновь, когда Вулфам пришлось покинуть Эшем-хаус (см. 22 марта 1919 г.).

524

В пер. с англ.: «майна» – птица семейства скворцовых.

525

Скорее всего, имеется в виду бисквит без масла.

526

Сэр Генри Джон Ньюболт (1862–1938) – английский барристер, поэт, писатель и историк. Служил в Адмиралтействе и Министерстве иностранных дел. Его жена была из Даквортов, и ВВ, вероятно, знала Ньюболта со времен жизни на Гайд-парк-гейт.

527

Имеется в виду, что они вынули буквы (шрифт) из уже набранных форм для печати и разложили их по коробкам для повторного использования в будущем.

528

Гилберт Эрик Кэннан (1884–1955) – английский писатель и драматург. Кэннан дружил с Д.Г. Лоуренсом, Д.М. Марри и Марком Гертлером, о ранней жизни которого был его роман «Мендель» (1916). Однако его «новым романом» скорее всего был «Гипсовый дом» (1917).

529

Графство в Юго-Западной Англии.

530

Адвокаты в Великобритании, готовящие дела для барристеров и выступающие исключительно в судах низшей инстанции.