Борт 147. Дневник мизантропа
Роман Грачев

© Роман Грачев, 2022

ISBN 978-5-0059-0517-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я работал в такси всего полтора месяца. За это время перевез с места на место около сотни пассажиров. И мне хватило.

Короткая и нелепая, похожая на неумелый поэтический экспромт, карьера таксиста для меня закончилась 4 января 2010 года. Это был довольно мрачный вечер, один из тех, что способствуют развитию мизантропии…

4 января 2010 года, минус 20

…Вечер, мороз. Народ продолжает гулять на рождественских каникулах, пить и запускать фейерверки, а я только что заступил на смену. Перед началом немножко потряхивает от волнения. В обычной жизни я человек довольно стеснительный, поэтому для меня каждый новый незнакомец – испытание.

Глупо? Возможно. Но мне эта глупость простительна, потому что я не профессиональный таксист. У меня, как у многих людей доброй воли, случился кризис.

Первого клиента в тот дурацкий вечер я ожидал на северо-западной окраине, в новостройках. Там жилые дома стоят на улицах, существующих лишь на картах генерального плана. Представьте: на пустыре перед старым татарским кладбищем торчит фешенебельный особняк, огороженный забором, с охраной и пафосной надписью на табличке «Улица академика Королева, 75». Где прячутся предыдущие семьдесят четыре дома, совершенно не понятно. Недалеко от «Академика Королева, 75» стоит «Академика Макеева, 84» с той же самой сомнительной родословной, а всего в сотне шагов от обоих несчастных академиков, удостоенных невиданной чести, в темном лесу воет студеный ветер, волки ходят заснеженными тропами и вылезают из могил татарского кладбища высохшие зомби, возмущенные близким соседством цивилизации.

Чертовщина всякая лезет в голову, когда ждешь клиента вечером на северо-западной окраине. Я посмотрел на дисплей телефона. Статус «На месте» начинал раздражать. Тихо урчала печка, гоняя по салону воздух с ароматом лимона, в динамиках, встроенных в дверцы автомобиля, плакало голосом Далиды радио «Ретро FM», и чтоб мне лопнуть, если это оплаченная реклама.

Вскоре появился пассажир. Толстый, с портфелем, в распахнутом пальто и без шапки (это при минус двадцати), спешил ко мне на полусогнутых. Открыл дверцу, рухнул в салон. Ни тебе «здрасьте», ни тебе «как поживаете».

– Мебельная фабрика? – уточнил я.

– Да! – радостно подтвердил толстяк.

Я навел курсор в телефоне на статус «Встретил клиента» и поехал прочь.

Поначалу ехали молча, и меня это вполне устраивало. Терпеть не могу разговаривать о пустом-порожнем с малознакомыми людьми. Причин тому две: во-первых, как уже упоминалось, я вообще с детства слыву малоразговорчивым парнем, а во-вторых, мне всегда казалось, что своей болтовней я досаждаю людям, которым хотелось бы помолчать. Воистину, поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. Жаль, не все со мной солидарны в этом вопросе, и мой нынешний пассажир как раз принадлежал к числу этих «не всех».

– Как машинка бегает? – спросил толстяк, хлопнув рукой по торпеде.

– Нормально, – отозвался я и, сунув в рот зубочистку, вперился в ночную ленту дороги.

– Не жалеете?

– Отнюдь.

Клиент умолк. Зачем-то еще погладил торпеду, подставил ладонь под дефлектор с теплым воздухом, хотел еще что-то сказать, но, взглянув на меня, прикусил язык. Наверно, у меня что-то с лицом.

Черт бы побрал этих автолюбителей. Каждый второй считает своим долгом поинтересоваться: «Как машинка?». Каждому второму кажется, что он делает мне приятное, изображая искренний интерес к состоянию авто – нестандартного авто, прямо скажем. Дело в том, что пару лет назад, когда я понял, что мои заработки позволяют выплачивать средних размеров автокредит, мне приглянулся серебристый китаец под диковинным названием «чери амулет». Не помню, в каком журнале я увидел его симпатичные черты, напоминающие одновременно и БМВ, и русскую «Волгу», но я запал на эту тачку, хотя никогда не замечал за собой священного трепета перед лошадиными силами. По мне, главное, чтобы машина ездила и чтобы я при этом не испытывал особого дискомфорта. Словом, через две-три недели с момента, как я увидел тот журнал, серебристый «амулет» уже стоял у меня во дворе, и все было при нем: гидроусилитель руля, кондиционер, подогрев передних сидений, боковые молдинги, литые диски, электроподъемники – и все это уже в базовой комплектации. Но китайское. И собранное в Калининграде. Совершенно иррациональный выбор, что тут скажешь, особенно если учесть, что впоследствии не один человек пытался мне доказать, что за те же деньги я мог купить «ланос» или «логан», не говоря уже о последних творениях ВАЗа.

Я до сих пор плачу за свой выбор тем, что каждый второй пассажир, волею судеб оказывающийся в салоне моего пепелаца, считает своим долгом осведомиться: «Как машинка бегает? Как ходовка? Не сыплется?» Они верят, что делают мне приятное.

Тот, что подсел ко мне сейчас, толстячок с розовыми щеками, пышущий здоровьем, словно только что из ванны, понял, что ничего от меня не добьется. Я знаю, как заставить их замолчать. Когда новый болтун присаживается рядом и затягивает свою волынку, я отвечаю одним простым русским словом: «Отнюдь». Допрос тут же прекращается. Человек либо понимает, что сел в машину к сраному интеллигенту, с которым бесполезно вести нормальный разговор, либо просто не знает, что означает слово «отнюдь» и как на него реагировать.

Итак, получив мой ответ, толстяк умолк. Дальше ехали в тишине. Точнее, под эстраду семидесятых годов…

Муля

Да, машинка бегает. Поскрипывает иногда, но бегает. Это она меня выбрала, а не я ее. С ней получилось как с женщиной. Если верить некоторым философам, не мы выбираем даму, а наоборот. Любому мужчине, который гордится большими яйцами, не суждено стать принцем, пока она в тебе не увидит такового. А возьмешь замуж насильно – рано или поздно пожалеешь.

Я никогда не был фанатом «железа». Я не тягал гантели и штанги в спортивном зале, не питал слабость к тренажерам, высасывающим из тебя пот и деньги, и, наконец, я не видел себя заядлым автомобилистом, чахнущим над карбюраторами, инжекторами и сайлентблоками. Первая машина мне досталась от деда-фронтовика. Синяя «копейка» 1981 года доживала последние дни в протекающем гараже, и в одно прекрасное утро отец сказал, что собирается продать ее на запчасти. Но прежде чем навсегда расстаться с семейной реликвией, нужно ее окончательно разбить, чтобы не было мучительно жалко. Почетная миссия выпала мне, потому что я как раз едва вернулся из армии и получил водительские права.

Вслед за «копейкой» была «четверка», купленная у соседа. Мы с ним пили водку в гараже под окнами, и где-то на втором литре он сказал: «Есть двадцать штук? Бери, пока я добрый». Ну я и взял, отчего ж не взять у доброго человека, когда есть двадцать штук. Через полгода я отдал машину за пятнадцать тысяч другому соседу по гаражу. Кажется, чуть живая «четверка» до сих по кочует по окрестным дворам, пугая голубей. Все-таки выносливые машины делали в Советском Союзе, царствие ему небесное.

Потом была «шестерка», более-менее крепкая и даже тюнинговая, с двигателем один и шесть, резвая и приемистая, ослепительно белого цвета, вся из себя расфуфыренная и натертая до блеска. На ней я и летал по городу несколько лет, делая карьеру шоумена. О смене марки авто начал задумываться лишь когда стабильность моих доходов перестала внушать опасения. Все решил случай. Однажды я получил заказ на проведение юбилея начальника регионального представительства столичного банка N. Точнее, начальницы. Милой женщине понравилась моя работа, и уже на следующее утро я заручился ее поддержкой при обращении в банк за автокредитом. А еще через неделю заявился в магазин дилера.

Мой «Амулет», или моя «Муля», если уж признать, что все машинки – девочки, стояла в самом углу выставочной парковки. Их там пылилось штук десять, черных и серебристых, но мой взгляд упал именно на эту. Продавец, что обслуживал меня в тот день, лениво обмахивался стопкой бумаг. Он не походил на человека, чье призвание – продавать автомобили. Наверно, он с гораздо большей эффективностью втюхивал бы алюминиевые трубы или зеленый чай. Мужчина все время смотрел сквозь меня. Он не предполагал, насколько этот день важен для меня. А может, просто умирал в духоте, от которой не спасали даже мощные вентиляторы.

Продавец что-то поискал у себя в бумагах, а потом кивнул в окно на улицу.

– Вон в углу стоит отказник. Берите.

– В каком смысле отказник?

– Покупатель внес предоплату, но через два дня отказался выкупать. Мы уже почти все оформили, а он переобулся.

– Почему? Машина плохая?

Продавец, пятидесятилетний мужчина с волосами на груди, торчащими из-за расстегнутой рубашки, посмотрел на меня снизу вверх.

– Нет, отчего ж, машина хорошая. – Казалось, он сам не верил в то, что говорил. – Но покупатель перешел на другую сторону улицы.

– А-а… – Я понимающе кивнул.

На другой стороне улицы раскинулась «долина дилеров» – Тойота, Мицубиши, Нисан, сверкающие дворцы из стекла и бетона, гигантские цветовые короба и неоновые спирали. Немудрено, что продавец автосалона «Чери» квалифицировал переход потенциальных покупателей через дорогу так же, как гаишник воспринимает соблюдение водителями всех правил.

– Оформление займет немного времени, – напомнил о своем предложении мужчина. – Машина готова к продаже.

Я снова кивнул. Я тоже был почти готов. Мне уже нравилась моя «отказница», стоявшая в углу парковки. Серебристая, задумчивая, с полиэтиленовыми накидками на серых креслах. Я уже предвкушал близкое знакомство с ней. Она меня выбрала. Я даже не настаивал на тест-драйве, за что впоследствии также выслушал немало удивленных комментариев друзей, я просто подошел к машине, погладил ее спинку, заглянул в салон, вдохнул запах свежего пластика и молча улыбнулся продавцу. Лишних слов не требовалось.

Оформление заняло чуть больше времени, чем я предполагал. За пару дней банк перевел нужную сумму дилеру, я внес в кассу магазина еще немного наличных на резиновые коврики и еще какую-то мелочь, связываться с которой производитель считал ниже своего достоинства, и стал ждать. Всё время, оставшееся до получения новой машины, я насиловал «шестерку», прощаясь с ней. Я легко прощался с железками, наверно, потому что ни одна из них так и не стала мне родной. Ведь главное, что мне требовалось от транспорта, это уверенное движение по городским улицам хотя бы со скоростью шестьдесят километров в час.

Но после знакомства с Мулькой руки у меня откровенно зачесались. Когда мне в конце мая позвонили, великодушно разрешив забрать товар, я готов был бежать к салону на своих двоих. Как хорошо, что никто не видел выражения моего лица в тот день. Никто, кроме жены. А она прокомментировала увиденное так: «Не обкакайся по дороге».

Жена у меня хорошая. Но иногда хочется ее удавить.

Первые проблемы возникли уже на стоянке перед магазином. Я посмотрел на машину. Новая, сверкающая на солнце после мойки шампунем, но что-то в ней было не так. Появилось что-то лишнее, чего я раньше не заметил.

– Что это за ерунда? – спросил я у продавца. За прошедшее время энтузиазма у него в глазах не только не прибавилось, но, кажется, стало еще меньше.

– Где?

– Вот тут, над колесом? Что за Энди Уорхолл?

Мужчина присел над колесом. Он честно пытался делать вид, что удивлен, но я ему не верил.

– А, это вам подарок, – ответил продавец, поднимаясь.

– Чем я его заслужил?

– Вы у нас… юбилейный покупатель, так скажем.

И глаза – честные-честные, как у кота, нагадившего в ботинок.

Я покачал головой и сам присел к машине. Над колесной аркой красовалась длинная наклейка – языки пламени серого цвета, тянущиеся к заднему бамперу. Наверно, этот орнамент символизировал скорость и драйв. Такая же хохлома украшала и другой борт. Машину они, конечно, не уродовали, но я все-таки не просил делать мне подарки.

– Юбилейный покупатель, говорите?

– Угу, – улыбался продавец. В глазах его светилась мольба: «Не заставляйте меня это отдирать!»

– Хорошо. Давайте документы.

Продавец отправился внутрь магазина, а я взял ключи и сел в машину. Я никогда не злобствую без достаточных оснований. Во всяком случае, тогда, два года назад, я ничего подобного за собой не замечал. Пусть сейчас друзья и законная супруга видят во мне законченного мизантропа, но были времена, когда я доверял людям и не наказывал их слишком строго даже за подлости. Может, я действительно юбилейный покупатель и дилер таким образом решил сделать мне приятное? Надоест наклейка – отдеру и выброшу, хлопот всего на пять минут.

Главное – вот она, моя первая собственная иномарка! Сподобился наконец! Как говорил один из персонажей четвертого «Индианы Джонса», сколько же времени в своей жизни мы тратим на ожидание…

Я колесил по городу целый час и был вне себя от восторга. Я слушал тишину в салоне, я нащупывал пульс, искал ритм. Я подгонял машинку, подстегивал, как настоящую лошадь, и разговаривал с ней, как с живым существом. Словом, полный придурок.

Жена Катя, наверно, так и подумала, когда я подкатил к ее офису в конце рабочего дня. Она заглянула в окно автомобиля, потом, осторожно подтаскивая ноги, села в пассажирское кресло, погладила меня по щеке и сказала:

– Секса у нас, похоже, сегодня не будет.

Секс был, но не с Катериной.

Вечером я решил-таки отодрать наклейки с боков. Чем больше я думал о виноватой улыбке продавца, тем сильнее меня подстегивало желание заглянуть Мульке «под юбку». И, как говаривал классик, затаил я в душе некоторую грубость.

Припарковался у гаража недалеко от своего дома. Присел на корточки по левому борту, потянул за край. Наклейка пошла легко. Здесь все оказалось чисто и стерильно, как и полагается новой машине, а вот на правом борту на самом краешке арки над колесом зияло черное пятно размером с десятирублевую монету и с явными следами обработки абразивными материалами. Точно помню, что при первом знакомстве оно отсутствовало. Очевидно, во время предпродажной подготовки техники поцарапали мою тачку, а потом не успели зачистить и окрасить, решили скрыть наклейкой. Или вообще подсунули мне другую машину.

Юбилейный покупатель, говоришь…

В тот же вечер я позвони дилеру. Продавец сообщил мне, что мы учились в одной школе, едва ли не в одной параллели. На мое скромное замечание, что, несмотря на преклонный возраст школы, я через полгода отпраздную лишь свой тридцатый день рождения, а ему уже перевалило за полтинник, дядюшка ответил, что мы все равно земляки и должны по-человечески относиться друг к другу. Еще я узнал, что «чери амулет», мать ее, хорошая машина, что китайцы давно обогнали наш российским автопром, что за такие деньги и в такой комплектации я бы вообще ничего не купил, что в Калининграде, где собирали мой экземпляр, кроме «чери» еще делают БМВ, что земля квадратная, а свобода лучше, чем несвобода. Не узнал я лишь одного – какого черта делает это пятно на правом боку моей машины.

Зато продавец услышал много интересного о себе. Я раскрыл ему глаза. Представляете, столько лет жить и не знать, что ты мудак! Это очень серьезная проблема для многих наших сограждан. Я объяснил бы мужчине и еще что-нибудь, но связь оборвалась.

На следующий день у меня начались недельные гастроли в другом городе, а потом нужно было отвезти жену к ее маме, а потом я свалился с простудой… В общем, к концу июня я уже привык к пятнышку над задним правым колесом и даже стал считать его элементом, подчеркивающим индивидуальность. У каждой машины, как у старого зонтика Бараша, есть своя история, и история моей Мульки началась уже в салоне дилера. Почему я должен лишать себя воспоминаний? Я знаю каждую царапину и вмятину и помню обстоятельства получения каждой из них. Я не трясусь над железом, как над пипиской, поэтому железо мне служит практически исправно.

Чего не скажешь о пиписке. Жена подтвердит.

Минус 22

Холодало на глазах. Когда мы проезжали мимо отделения одного столичного банка на Комсомольском проспекте, электронное табло над его крыльцом показывало минус 20, а через десять минут на башне элеватора хлебокомбината красовалось уже другое число. Видать, градусники у всех разные, со своим индивидуальным характером – и у столичных банков, и у провинциальных хлебокомбинатов.

Толстяк по-прежнему молчал. Меня это по-прежнему устраивало. Правда, радио никак нельзя было заткнуть, потому что если его выключишь, то в тишине будет слышно, как у моей машины что-то свистит по правому борту. Неприятный металлический свист появился пару дней назад, в самые ядреные морозы, когда под новый год ударило тридцать пять. Что-то, видать, в железных кишках сначала оттаяло, а потом замерзло и до сих пор издает такие странные звуки. В сервисном центре источник не нашли. Сказали – покатайтесь недельку, послушайте, потом снова приезжайте. Ага, как будто в ваших ушах через недельку что-то изменится.

Словом, радио работало, и в какой-то момент наткнулись мы на выпуск новостей. Я сделал чуть погромче, чтобы узнать, нет ли свежей информации об убитом таксисте.

В декабре в городе произошел ужасный случай: таксист выехал на заявку и пропал. Девушка-диспетчер не дождалась от него доклада, стала звонить сама и не дозвонилась. Не объявлялись и клиенты. Либо они дождались машину, либо вообще не вызывали. Но дальше этих умозаключений дело не пошло, машина с человеком словно испарилась, как самолет на радаре диспетчера: вот он вроде есть, а в следующую секунду его нет, и ты покрываешься холодным потом.

Парня нашли только через два дня в овраге на окраине частного поселка возле автоматного завода. Его изуродовали почти до неузнаваемости. Машина, новенькая «вольво», разумеется, пропала с концами. За две недели следствие не продвинулось ни в какую сторону, а новости со временем перестали будоражить общественность. Однако я никак не мог забыть этот страшный случай. Дело в том, что парень работал в нашей конторе и выполнял заказ, который предстояло выполнить мне…

В свежем выпуске новостей, конечно, ничего нового не сказали, и я перестал его слушать, задумавшись о судьбе бедного таксиста.

– Вот мне всегда было интересно… – начал толстяк. Я из вежливости слегка склонил голову в его сторону.

– …какого черта они церемонятся с этими козлами?! – закончил пассажир.

Я сморщился. Лексика не очень подходила для разговора с человеком, которого видишь впервые в жизни.

– Кто с кем церемонится?

– Да с этими черножопыми, бля!

Я едва не ударил по тормозам. Будь у меня чуть меньше выдержки, мою Мулю со всем ее содержимым раздавил бы грузовик, шедший позади в весьма опасной близости.

«Вот же черт», – подумал я и коротко взглянул на пассажира. Милый толстячок с двойным подбородком, с глубокими морщинами, свидетельствующими о добродушном характере, маленькие глазки, пухленькие ручки, аккуратно одетый и приятно пахнущий, – словом, ничто в нем не выдавало махрового ксенофоба. Не помню, в каком фильме звучала фраза: «С самого начала вы мне понравились, но потом вы заговорили».

– Извините, что вы сказали? – переспросил я.

– Да вот сейчас новости были. Вы не слушали?

В его вопросе звенело негодование. Очевидно, я совершил ужасный поступок.

– Что-то случилось?

Толстяк сжал губы.

– Случилось! Двое черных с рынка опять изнасиловали нашу девчонку! Писец!

Я оцепенел. Нижняя челюсть плавно, как дверь с пневматическим доводчиком, заняла нижнее положение. По радио плакала над нелегкой судьбой паромщика Алла Борисовна, а пассажир с торжеством смотрел на меня. Он ждал ответа.

Что я мог сказать? Попытаться убедить эту тупую квадратную репу в том, что они изнасиловали девчонку не потому, что «черные», а потому что уроды, каких хватает в любом этносе? Едва ли эта гипотеза совпадет с его представлениями об устройстве мира, а если начать пропихивать ее в замученную голову силой, чего доброго, закончится всё обвинением меня в симпатиях к Америке и мировому сионизму. И хотя Америку я люблю значительно меньше, чем свою жену Катю, заканчивать смену дракой с идиотом очень не хотелось.

Толстяк же поспешил развить тему:

– Вообще, скотов надо вязать черед одного, вывозить отсюда вагонами на полигон и травить там, как тараканов, иначе они…

Ладно, сам напросился.

– Заткнись, – сказал я негромко, но твердо.

– Эмм… – Толстяк опешил.

– Я сказал – сиди молча, если хочешь доехать. Не надо срать в моей машине.

Я невозмутимо смотрел на дорогу, но внутри у меня все клокотало. Мы приближались к кольцу на мебельной фабрике, конечному пункту нашей поездки, и я был этому несказанно рад.

Толстяк стал недобро улыбаться. Его презрение к моей чистоплюйской персоне я почувствовал виском.

– Всё с вами ясно, – сказал он и полез в бумажник.

– С вами тоже, – ответил я.

Интеллигентское чистоплюйство? Пожалуй. Не стану утверждать, что оно у меня в крови. Более того, до попадания в армию я и не представлял, что вообще могу, даже с натяжкой, считать себя интеллигентом. Сержант Чумаков по прозвищу Кувалда в связке со старшим прапорщиком Дурындой (я долго не мог понять, это фамилия или прозвище) сумели объяснить, в какой капусте меня нашли и в какой канаве похоронят, если не научусь быстро и беспрекословно выполнять их приказы. Я учился как мог, постепенно утверждаясь в мысли, что на мои хрупкие плечи легла важная миссия – стать интеллигентом в первом поколении. Родители мои всю жизнь проработали на одном заводе, выпускающем неповоротливые тракторы, и одновременно вышли на пенсию. Среди братьев и сестер, теток и дядьев, дедушек, бабушек и их далеких предков самым продвинутым считался купец третьей гильдии Афанасий Селиверстов. Правда, чем он торговал, никто уже не помнил. Может, семечками на базаре.

В школе в иерархии малолетних негодяев я стабильно занимал среднее положение, но если ребята из «высших каст» в моем присутствии издевались над младшими или изгоями, я никогда не вступался и не покидал помещения, хоть и старался не принимать участия в экзекуциях. Школа воспитывала в нас чувство коллективизма: если чморить кого-то, то чморить от души и всей толпой, если бойкотировать уроки ненавистного препода, то всем классом, даже если ты категорически не разделяешь цели забастовки. Если твои товарищи жрут дерьмо – будь любезен присоединиться и не выпендриваться. Я и не выпендривался. Иногда внутри все вопило, порой на лице выступала краска стыда, но я не выпендривался.

Жизнь все поправила. Я где-то читал, что уже в пятилетнем возрасте человек складывается таким, каким он останется навсегда. Мне кажется, это не совсем так. Человек учится всю жизнь, и даже в тридцать и сорок ты не можешь ручаться, что знаешь о себе все.

Однажды я понял, что не могу слышать слово «черножопый». И совсем недавно посетила другая мысль: я способен не подать руки человеку, его произнесшему. Ну а сегодня, похоже, меня подстерегло новое открытие: я в состоянии выкинуть такого человека из машины, хотя по долгу службы должен доставить его в пункт назначения целым и невредимым.

Жалко ли мне изнасилованную девочку? Безусловно. Но стал ли от этого красномордый толстяк, приветствующий этнические чистки, менее омерзителен?

– Приехали, – произнес я, припарковавшись перед мебельным центром. Я не хотел грубить.

– Спасибо, – в тон мне ответил пассажир. Он старался не пересекаться со мной взглядом. Очевидно, что-то в его голове все же повернулось, какие-то шестеренки проскрипели, приоткрыв ранее не доступный угол зрения. Я часто замечал интересную деталь: если человек из привычной среды обитания, где чувствует себя своим, попадает в другую, незнакомую, где ему могут выговорить за ковыряние в носу или громкую отрыжку, он начинает задумываться.

Толстяк положил деньги в нишу под магнитолой. Ни о каких чаевых не могло идти и речи, он даже не протянул деньги мне в руки.

И не попрощался. С кряхтеньем выбрался из салона и вышел в ночь, хлопнув дверцей. Я еще некоторое время смотрел, как он закутывается в пальто и поднимает воротник.

Похоже, моя жена права: я становлюсь мизантропом. После таких встреч я действительно начинаю ненавидеть людей.

Я остался на стоянке «Мебельная фабрика». Выставил на телефоне статус «Свободен» и стал ждать.

Минут через пять телефон зазвонил.

– Алло, сто сорок седьмой, – пропела на московский манер, растягивая гласные, девушка-оператор. Мне очень нравился этот голос. Жаль, что я редко на него натыкаюсь.

– Да, слушаю.

– Новую заявку получили?

– Нет.

– Проверьте телефон. Вам нужно прямо сейчас к ресторану «Прага», отвезете клиентов в сауну «Водолей» на Батумской. Двести десять рублей. Я отмечаю, что вы приняли?

– Ага, давайте.

Она отключилась. Я проверил телефон и обнаружил заявку. Не люблю я эти сауны и рестораны. Наверняка в машину загрузится большая толпа пьяных и пахнущих винегретом людей. А уж если в качестве пункта назначения также фигурирует ресторан или сауна, то тут как в мультике про Дюймовочку: «Ну вот, пожрали – теперь можно и отодрать».

Настроение упало ниже некуда. Паршиво как-то началась сегодняшняя смена. Может, стоит отказаться от заказа, сославшись на неполадки в машине? Диспетчер, конечно, расстроится, но настаивать не будет.

Я покрутил телефон в руке, пошлепал губами. Нет, отказываться не стану, двести десять рублей плюс чаевые на дороге не валяются. Может, попадутся интеллигентные культурные ребята. Такие тоже иногда ездят по ночам из ресторана в сауну и наоборот.

Я воткнул первую передачу и тронулся.

Поехал навстречу своей судьбе…

Отнюдь

Да, интеллигентные люди тоже пьют и закусывают. Со мной случалось однажды нечто похожее: ночь, баня, культурная публика. Только не рассказывайте об этом Кате. Не хочу видеть ее саркастическую ухмылку…

Произошло это незадолго до нового года, на католическое рождество. Я ждал клиентов возле маленькой сауны, расположенной в цокольном этаже жилой пятиэтажки. Вроде и не откровенный бордель, но едва ли это было и место, где люди лишь тщательно намываются, отпаривают косточки после трудового дня. Скорее всего, что-то среднее. Я сидел и гадал, кого подбросит нелегкая на этот раз. Воображение рисовало молодых и приятных женщин, хорошо проведших время. С ними интереснее всего, у них прекрасное настроение, они всю дорогу делятся впечатлениями, а ты только успевай записывать. Они пахнут сладко, аромат свежести и здоровья наполняет салон, и ты уже не считаешь свой брак кабалой, которую нельзя разорвать. Ощущения эти продолжаются недолго – лишь до того момента, как девушки, расплатившись, покидают машину, оставив шлейф воспоминаний и несбывшихся надежд, – но ты все-таки успеваешь почувствовать, что жизнь бурлит прямо у тебя под носом.

Однако не реже на голову сваливаются и прекрасно отдохнувшие мужчины, и вот они уже разительно отличаются от представительниц нежного пола. Конечно, я тоже мужчина и сам никогда не считал себя образцом для подражания, но пьяных гамадрилов, ввалившихся в салон моей Мули, ставил на самую низшую ступень эволюции.

В тот вечер их оказалось трое. Двое держались на ногах самостоятельно, а третий, самый интеллигентный на вид (очки, меховая шапка и дорогой портфель) балансировал на грани отказа навигационного оборудования.

– Нам по трем адресам, – доложил самый трезвый, усаживаясь на переднее сиденье.

– Да, я в курсе.

– Очень хорошо.

С некоторой опаской я отметил, что самый пьяный человек, вот-вот готовый вырубиться, сел прямо позади меня. Я еще не очень понимал свои ощущения, но точно знал, что мне это не нравилось.

Ехали почему-то молча. Очевидно, вечер у ребят прошел не очень гладко. Тот, что сидел у меня за спиной, не подавал признаков жизни, двое других упорно не желали разговаривать, будто разругались. Удивляться тут нечему, я неоднократно становился и свидетелем, и участником разборок пьяных гамадрилов. Мне, по большому счету, наплевать, что у них там стряслось. Молчат – мне же легче.

Я включил радио. Начиналась полночная дискотека.

– Не надо, – произнесло существо, сидящее у меня за спиной. Мы ехали по узкой улочке от сауны к одной из центральных магистралей, и я не мог обернуться, чтобы посмотреть на парня.

– Молчи, разговорчивый ты наш, – буркнул в ответ самый трезвый пассажир. Я понял, что ребята уже достаточно долго нянчатся со своим пьяным другом. Я им искренне сочувствовал.

– Командир, – обратился ко мне трезвый, – сейчас забросим домой меня, потом едем на Барбюса, забрасываем второго, а вот третий…

У меня болезненно сжалось сердце. Я понял, что везти третьего, «отключенного от сети», мне придется в одиночестве.

– …третьего надо закинуть на Академика Сахарова. Вот в таком порядке. Нормально?

– Угу.

Неписанное правило гласит: если в салон погрузили растение, ты имеешь право отказаться от заявки. Решай сам. Проблема в том, что в случае положительного решения всю ответственность за субъекта ты берешь на себя. Знакомые таксисты, проработавшие значительно дольше меня, рассказывали: иногда пассажир засыпал на переднем сиденье и его приходилось будить, щекоча ноздри или подмышки; иногда пассажир вываливался из салона, забыв закрыть дверцу. Было много и других, менее кровавых, но столь же неприятных случаев.

Меня Господь до сих пор миловал, укрепляя и без того запредельную веру в свою исключительность, но вот Он, кажется, спохватился, решил исправить досадное недоразумение. Пьяный интеллигент, сидящий позади меня, явно требовался в эвакуаторе.

Отказаться от заявки я уже не мог. Мы подъехали к первому адресу.

– Спасибо, командир, – сказал трезвый.

Деньги искали всем миром, по полтинникам и десяткам. Даже у отключенного товарища выцарапали последнюю тридцатку. Собрали нужную сумму, сунули мятую пачку мне в руки.

– Довезешь всех?

Я кивнул. Разве у меня есть выбор?

Дальше снова ехали молча. Полночная дискотека по радио уже не радовала. Я хотел поскорее оказаться дома, рядом со своей тепленькой и мягонькой Катюхой. Я сомневался, что меня сегодня хватит на серьезные нежности, но уткнуться носом в грудку, кокетливо выглядывающую из комбинации, я не откажусь ни за какие чаевые пьяных банщиков. Хорошо, что последний адрес оказался по дороге к дому.

Выгрузил на Барбюса второго пассажира. Хоть он и молчал всю дорогу, на прощание решил сделать мне приятное:

– Хорошая машинка, старик. Китайцы молодцы… Как она, ничего? Не сыпется?

Я держал себя в руках.

Третий банщик долго не подавал признаков жизни, если не считать таковыми вялое шуршание куртки и едва различимые всхлипы. Дважды парень, выныривая из нирваны, звал то ли маму, то ли сестренку. Однажды протянул ко мне руки, и я вздрогнул, едва не ударив по газам. Затем пассажир снова впадал в забытье. В какой-то момент тишина за спиной стала меня напрягать. Она казалось неестественной, как затишье перед грозой. Я осторожно обернулся. Мужик прислонился к дверце и как будто задремал. Я нажал на кнопку в дверце, приведя все четыре замка в нижнее положение. Ну его к черту, еще вывалится на ходу, отскребай потом с асфальта.

Как выяснилось через пять минут, я совершил серьезную ошибку.

Мы выехали на плотину, подпиравшую городское водохранилище. Слева до самого горизонта простиралась серая мгла с россыпью огней на дальнем берегу. Справа, в низине, раскинулся элитный коттеджный поселок. Впереди нас ожидало кольцо на посту ГИБДД, поворот к спальным районам и выезд на финишную прямую. Сброшу этого пьяного идиота – и скорее к теплой грудинке!

Я скосил взгляд влево, на спящее водохранилище. Я скучал по лету. Каждый июнь я уезжал на озеро – от семьи, друзей и противной работы. С чего бы работа моя была противная, если после шести часов дуракаваляния и трепотни языком я имел на руках столько же денег, сколько продавец в отделе кисломолочных продуктов получал за неделю? А вот противная, и ничего с этим не поделаешь. В конце каждого изнурительного сезона я понимаю, что устал, что мне больше нечего сказать людям и нечем их зацепить. Пусты закрома. Я обязательно выкраиваю три-четыре дня, уезжаю на свою любимую базу отдыха, отключаю телефон и валяюсь на понтонах, глядя в синее небо до ослепления. Жена, наверно, думает, что я бросаю ее ради любовницы, с которой в уютном гнездышке в ста километрах от города могу творить все что захочется. Хоть она и не говорит это напрямую, но она наверняка об этом думает. Однако правда состоит в том, что там, на природе, мне действительно ничего не хочется – ни секса, ни любовниц, ни жены, ни работы. Даже выпивки! Просто лежу, вдыхаю воздух, слушаю шум волн и…

Очень неприятный звук раздался за спиной. К сожалению, я не мог обернуться, потому что впереди за поворотом показался пост. Виляние по дороге на глазах у скучающего мента грозило неприятностями.

Звук повторился. Какой-то утробный рык смертельно раненого животного. Я даже сделал радио потише, чтобы попытаться его идентифицировать. И даже в тот момент я ничего не заподозрил!

Мы выехали на короткий отрезок, где следовало сбросить скорость до сорока километров. Я с тревогой прислушивался. За спиной словно зарождался смерч. Кажется, пассажир пытался открыть дверцу. «Вот обалдуй, – подумал я, – вывалится ведь на дорогу, что мне потом его жена скажет? Хорошо, что я его запер!»

У поста я притормозил. На внутренней стороне дорожного кольца стоял инспектор в салатовой куртке и с жезлом. Он не сводил с меня глаз. В тот момент я еще не понял почему, мне казалось, что ему просто скучно. Но когда я уже собрался выехать с кольца, на заднем пассажирском сиденье раздался взрыв.

– Бээээ!!!…

…и меня окатило ароматным фонтаном.

Нога ударила по тормозам. Машина с возмущенным визгом уперлась в бордюр.

– Бля!!!

Наверно, мой вопль слышал не только гаишник, но и лешие в лесу на западном берегу водохранилища. И им стало страшно.

Мой пассажир испугался тоже. Его одолел второй приступ. В коротком перерыве он успел выдавить:

– Откройте дверь… пожалуйста…

Он сказал волшебное слово, я не смог отказать.

Замки щелкнули, задняя дверь распахнулась, впустив в салон морозный воздух и свежесть, которых так не хватало теперь, когда спинка моего кресла, капюшон пуховика и частично мои волосы вкусили плоды чужого праздника.

Пассажир, высунув корпус из машины, продолжать блевать. Теперь уже практически под ноги инспектору. Как бы ни было мне паршиво, как бы самого ни скручивали спазмы отвращения, я не мог удержаться от хохота. Более сюрреалистичной картины мне видеть еще не доводилось.

Полночь. Пост ГИБДД. Перед служителем закона энергично блюет пассажир такси. «Вот вам, сволочи! – как бы кричит он, наслаждаясь безнаказанностью. – Получите! За все ваши прегрешения, за все ваши несправедливые штрафы и вымогательство! За бесконечные очереди на получение документов, за изматывающее ожидание вашего приезда после ДТП… за всё! Бэээээ!!!»…

Инспектор наблюдал акцию гражданского протеста с титаническим спокойствием. Лишь раз он покачал головой – когда пассажир, наконец, закончил. Я с трепетом ждал вердикта. На какое-то мгновение забылось даже то, что я сам попал под обстрел.

Гаишник шмыгнул носом, передернул плечами, ежась от холода, осторожно, словно боясь услышать отказ, спросил:

– В трубочку подышим?

Мента звали Старш-нан-Ымзин. Как-то так, я разобрал лишь окончания его звания и фамилии. Служивые люди представляются с той же тщательностью, с какой врачи выписывают рецепты; видимо, этому их учат специально. Это оказался довольно добродушный и гостеприимный парень. Он пригласил нас обоих в маленькую комнатку на посту, дал мокрую тряпку, чтобы я оттер куртку и хотя бы часть салона. Парню откровенно было скучно здесь, его напарник, живущий недалеко, отпросился домой на ужин и, кажется, вместе с ужином решил прихватить пару часов сна. Перед тем как проявить человеколюбие, Ымзин все-таки внимательно изучил документы – мои и пьяного товарища, – а потом предложил подышать в трубочку. Дело в том, что я по эстетическим соображениям не вожу «шашки» на крыше своего авто, доказать принадлежность к такси и приверженность трезвому образу жизни оказалось нечем. К счастью, показаниям трубочки парень поверил.

Я осмотрел салон в более спокойной обстановке, подсвечивая его фонариком мобильного телефона, и обнаружил, что ущерб не столь велик. Можно снять с заднего диванчика накидку, постирать ее дома, а по креслам пройтись тряпочкой со специальной химией. Сложнее будет с пазами и щелями в полу, куда забились ошметки обработанных салатов. Пусть уж автомойку с пылесосом оплачивает этот кретин. Я уже решил, что у подъезда обязательно вытрясу из пассажира всю душу и деньги.

На прощание Ымзин предложил выпить чаю. Я отказался. Вместе с инспектором мы усадили блевуна на заднее сиденье. Пассажир принял участь с покорностью истинного интеллигента: если бы менту пришло в голову дать ему по одной щеке, он любезно подставил бы вторую. Кстати, очень многим кажется, что нас, интеллигентов, отличает от нормальных людей главным образом немая готовность получать по морде. Категорически не согласен.

До дома клиента мы ехали еще минут пять. Я самостоятельно искал нужный адрес в новостройках. Блевун уже не реагировал ни на что. Если бы я решил сдать его тело на органы, он бы не моргнул глазом. Остановив машину перед крайним подъездом указанного в заявке дома, я обернулся назад и осмотрел бесчувственное тело. Запах блевотины въелся в салон. Придется завтра купить пакет ароматизаторов, иначе долго не смогу таксовать.

– Эй, – тихо сказал я.

Мужчина не хрюкнул. Голова мирно покоилась на груди.

– Э, блин! – повторил я чуть громче.

Тот же результат.

А ведь действительно можно было увезти и сдать тело на органы. Я однозначно спас парню жизнь.

Но кошелек его я спасать не намерен.

– Э, господин хороший!!! – Я тряхнул его как следует за воротник. Голова взлетела вверх. – Уже приехали!

Он открыл глаза, осмотрелся, вздохнул. Мучительно долго вспоминал, что с ним приключилось в пути. Вспомнил.

И – чтоб мне лопнуть на месте! – по-настоящему смутился. Но промолчал, подлец.

– С тебя пятьсот рублей!

Он всхлипнул и с мольбой уставился на меня.

– За шшш… шшто?

– Не за что, а зачем! На дезактивацию салона!

Конечно, мужчина ничего не понял. Мне показалось, что он сейчас заплачет, и в какой-то момент стало его жалко. Я представлял себе, какие нравственные страдания ожидают его завтра утром, какой атмосферный столб будет давить на него и как будет давить жена, с которой не сравнится никакая атмосфера.

– Ты и до квартиры не дойдешь, поди, – с сочувствием пробормотал я.

Я не ожидал ответа, но тут мой интеллигентный пассажир меня обезоружил. Он медленно почесал нос свободной рукой и улыбнулся:

– Отнюдь…

Надо ли говорить, что я его простил?

Минус 24

Воспоминания, воспоминания. Интеллигенция, рабочий класс, люмпены, прослойки, военные, менты, чиновники… Только работая в такси можно оценить всю степень деградации населения. Каждый день рядом с тобой, в твоей собственной машине, не абстрактные цифры статистики, не обезличенные социальные группы или виртуальные персоны, о которых ты читал в журналах, а живые сограждане разных возрастов, полов и уровня состоятельности. И каждый второй – пьян, у каждого третьего семейные проблемы, каждый четвертый норовит сказать тебе «ты» и хлопнуть по плечу, хотя видит тебя впервые. Да, кстати, и каждый пятый хочет сделать тебе приятное, похвалив машину…

К ресторану «Прага» я подкатил уже в десять. Нашел место на парковке, отбил статус «На месте». Выключать двигатель не стал. Чувствовал, скоро будет серьезный мороз – тридцать пять к полуночи долбанет точно. Я, пока ехал на этот адрес, на перекрестке открыл дверцу и попытался выплюнуть жвачку, но она, сволочь, зацепилась за подбородок, прилипла и тут же превратилась в кусочек льда.

Представьте, что будет, если регулярно мочиться на свежем воздухе на таком морозе? Никогда сам не проверял и не испытываю желания. Я видел, как это пытались делать другие. В армии довелось нести службу в карауле в лютый колотун. Вышки у нас были благоустроенные, с печками, с прекрасным обзором, но пока дойдешь до вышки из караульного помещения, околеешь. Однажды я в должности разводящего вел на пост молодого бойца. Приспичило парня по маленькому, а температура в тамошних нижегородских лесах сползла ниже некуда – сопля замерзала на лету. В свободную смену парнишка высосал пару литров чая. В общем, с моего великодушного разрешения пристроился он у ограды (через которую, кстати, было пропущено три тысячи гребаных вольт; вот тоже получилась бы хохма, попади он струёй на проволоку), и как затянул… Слышу я на второй минуте этого «волеизъявления» слабое мышиное попискивание. Оборачиваюсь – мальчик чуть не плачет. Думаю: «Елки-палки, еще один, без году неделю отслуживший, к маме запросился, понаехали тут». Он поворачивается ко мне, и я вижу, что у него пальцы к концу примерзли, а в глазах – утрата веры в будущее.

«Я его не чувствую, товарищ сержант, я его не чувствую»…

…Затрещал телефон. Я посмотрел на дисплей, беззвучно выругался. Звонил оператор. Если ты стоишь на адресе, ждешь клиента, а тебе звонит оператор, то можешь точно предсказать, что вызов отменен. Не допили, паразиты, недоели, а ты мерзни и жги личный бензин.

– Алло, сто сорок седьмой? – прозвучал мужской голос, довольно грубый и бесцеремонный.

– Да, слушаю.

– У тебя заявка на десять-пятнадцать, обрати внимание.

Ну вот, он мне «тыкает». Либо пытается показать свое превосходство, либо подчеркивает, что все люди братья, в том числе и мы с ним. Ни тот, ни другой вариант меня не устраивает, но, как добродушный малый, я не даю волю чувствам. Хватит с меня на сегодня конфликтов.

– Хорошо, вас понял.

Я отключился, не прощаясь. Черт с вами, пятнадцать минут подожду, тем более что Мулька с такой заботой и нежностью обогревает задницу, что вообще не хочется работать. Стоял бы и стоял…

Чужая свадьба

Как меня угораздило в такси?

А куда прикажете? На лопату?

Фиг вам!

Но и обратно на сцену я тоже не вернусь, хоть и звали. Спрос есть, заказчики интересуются: «А где, простите, Кириллов? В Москву подался? Нам бы его на Новый год заказать до пяти утра…». Но я еще долго не смогу взять в руки микрофон. Если смогу вообще. Нет у меня ни в голове, ни в душе, ни в сердце больше ничего, что я хотел бы сообщить людям. Написать на бумаге – пожалуйста. Буркнуть по телефону, спрятав лицо в куртке – легко. Но нести свое сердце в руке, как официант элитного ресторана несет клиенту дефлопе на золотом блюде, меня уже вряд ли заставишь. Что-то сломалось.

«Ой, сейчас заплачу», сказала бы Катюха. Она у меня хорошая, и я об этом уже говорил, но на кончике ее языка – смертельный яд. Как у многих хороших жен. Яда немного, но достаточно и капли, чтобы твои крылья обвисли подобно мокрым трусам на веревке. Не знаю, откуда у любимых жен такой талант – коротким и едва заметным хуком отправить в нокдаун, либо тихонько, как бы между делом, ущипнуть за ляжку, а потом отскочить в сторону с воплем «А-а, убивают!»

Словом, истинные причины своей внутренней эмиграции я скрываю, а Кате рассказал, что просто мне нужно время на подготовку новой программы. Шутки и приемы мои стары, известны уже половине города и вовсю цитируются конкурентами, и случается так, что я прихожу вроде бы на новую для себя аудиторию, а выгляжу со своими же собственными находками как дешевый плагиатор, как массовик-затейник, едва окончивший институт культуры. «Мне надо отдохнуть и подумать, мне надо вдохнуть свежего воздуха, инвестировать в себя», – сказал я жене и поехал колесить по ночным дорогам на своей трудолюбивой Муле. Езда на машине очищает голову (хотя одновременно и ускоряет появление геморроя).

А фамилия Кириллов, ребята, совсем недавно неплохо звучала в узких профессиональных кругах. Со мной договаривались за три-четыре месяца до знаменательного события, будь то празднование юбилея города на площадке перед ликероводочным заводом или свадьба рядового труженика нефтяной промышленности. Я не разменивался по мелочам, работал лишь для тех, кто понимает толк в настоящем празднике. «А теперь давайте похлопаем и позовем Деда Мороза!» – это не ко мне, это, пожалуйста, открывайте газету «Из рук в руки» и ведите пальчиком по объявлениям «Тамада. Недорого».

Я никогда не позволял называть себя «тамадой». За это я могу сразу разорвать отношения с заказчиком даже после получения аванса. Тамада – это обслуживающий персонал, почти официант с тем лишь отличием, что к столу вместо семги и ананасов в шампанском он подает прошлогоднюю шутку и нехитрый пафос.

Я был Ведущим. Я делал Шоу. Я работал четыре или пять раз в месяц, не больше, а все остальное время позволял себе ходить по дому в шелковом халате, цитировать Екклесиаста за ужином и оттопыривать мизинцы, снимая трусы. И оставьте ваши остроумные замечания насчет марки моего авто! Я уже рассказывал, что это иррациональный выбор.

Что же случилось, спросите вы? Почему молодой и талантливый сукин сын, давно позабывший, что такое рабочий день в офисе с девяти до пяти, практически с вершины провинциального шоу-бизнеса скатился так низко? Где логика сюжета? Где мотивация персонажа?

Зря вы так. Все бывает в этой жизни. Если уж один бывший советский шпион, выброшенный за ненадобностью из страны пребывания обратно на родину, мог в ожидании чуда «бомбить» вечерами на питерских улицах, то почему это не может делать ведущий развлекательных программ Виктор Кириллов в уездном городе N? Не вижу никаких оснований мне не верить. Но охотно расскажу, как со мной приключилась эта метаморфоза, а вы уж сами решайте, прав я был или нет, когда променял американский беспроводной микрофон «Шур» на баранку китайского «Амулета».

Как-то наклюнулась обыденная свадьба, одна из тех, что не оставляют в моей душе никакого отклика. Обычный ресторан на одной из центральных улиц с окнами на Администрацию, около сотни гостей, цветы, шампанское, неприлично длинный лимузин и невзрачные жених и невеста. Да-да, невзрачные. Друг для друга, для друзей и родных они красивее всех на свете, «невеста затмевает всех своим великолепием, а жених – вылитый Бандерас»… и прочие слюни и сопли, но только ведущему свадебных церемоний моего стажа и опыта доподлинно известно, что ничего интересного новая парочка собой не представляет, что выглядят они как цирковые собачки, на которых пришли поглазеть полторы сотни зрителей, что ни черта фантастического их в семейной жизни не ожидает, и пожелания гостей, озвученные в ближайшие три часа (остальное время гости будут лежать в тарелках, под столами и хватать ведущего за пуговицу, чтобы поговорить «за жизнь»), – все пожелания так и останутся пожеланиями, сказка закончится через пару недель после бракосочетания. Таких через мои руки прошло уже несколько десятков, и я действительно смог запомнить лишь нескольких виновников торжества, когда невесты оказались по-настоящему ярки и интересны, а женихи носили на лицах печать интеллекта.

(Вы спросите, как же тогда прошла твоя собственная свадьба? Хороший вопрос, и я вам на него отвечу немедленно: а никак! Не было свадьбы, мы с Катюхой не расписаны. И пока не собираемся).

В общем, обычная церемония. Я традиционно принял пару пива для куража. Гости сидели за длинным П-образным столом. Сияющий от счастья серенький жених внес на руках свою невзрачную невесту, прикрытую фатой усадил ее за стол. До мероприятия я с ними не встречался – программу заказывала мама жениха, крупная и напористая женщина из районной администрации. Не знаю, какую должность она там занимала, но явно не вязала носки на вахте.

Обычно моя программа начинается с проникновенного и трогательного первого тоста. Я вхожу во внутреннее пространство буквы «П» с бокалом шампанского в одной руке и микрофоном в другой, подхожу почти вплотную к молодоженам, продолжая говорить текст, стреляю глазками, подпуская легкую слезу, а потом выпиваю бокал, разворачиваюсь и ухожу к звукорежиссеру, оставляя гостей наедине с их невзрачными героями, выпивкой и холодными закусками. Минут десять на изучение толпы у меня есть.

Но в тот вечер все с самого начала пошло не так.

Врать не стану, неровности случались и раньше. Бывало, начнешь за здравие, потом толпа нажрется водки и ты уже ничего с ней не можешь сделать – им нужны танцы, перетягивание каната, бег в мешках и конкурсы «Засунь себе куда-нибудь горлышко бутылки». А бывает, наоборот, в первые полчаса нет контакта с аудиторией, но после большой танцевальной паузы они разогреваются и падают в мои жесткие объятия.

В тот вечер все накрылось с самой первой секунды, едва я раскрыл рот. Да, я всего лишь раскрыл его, посмотрел на невесту и тут же закрыл.

Оксана?!

Оксана

Это было довольно давно, но кажется, что на прошлой неделе. Некоторые вещи откладываются в сознании, чтобы однажды всплыть в свежем блеске.

Оксана была прекрасна в своем практически незаметном купальнике с тонкой вертикальной ниточкой на попе и тремя лоскутками полупрозрачной ткани спереди. Точнее, прекрасны были мои представления о ней, потому что о человеческих качествах данной особы я еще ничего не знал. Она вела себя скромно, была молчалива, трогательна, а минималистский купальный костюм выполнял всю остальную работу. Мы, кстати, как раз и познакомились на пляже. Это случилось много лет назад, еще до моей встречи с Катей.

Солнце к тому моменту опустилось за верхушки деревьев, оставляя городской пляж в тени. Пустые шезлонги беспорядочно стояли на песке, старый шашлычник азиатской наружности загружал последнюю партию углей в мангал, славянская сосисочница закрывала трейлер. Но полтора десятка человек еще резвились в воде и столько же топтались вокруг разложенных покрывал. Я позволил незнакомой девушке позвонить домой, протянув свой телефон. Сам я при этом остался стоять рядом на случай, если миловидная девчушка окажется воровкой. Я украдкой разглядывал ее потрясающие формы и слушал невинный монолог:

– Мам, я не одна… ну что опять?… сколько можно, я уже не маленькая (на вид девушке, кстати, едва ли минуло двадцать) … я с подружкой, ты ее знаешь… с Иркой из соседнего дома… нет, никаких парней нет (девушка мельком взглянула на меня) … мы еще посидим, обсохнем и я поеду… что?.. поймаем такси, в конце концов, ничего страшного, тут их много стоит на парковке… такси, мама, ТАК-СИ! Это такая машина, у нее на крыше шашечки желтенькие… да, конечно, там работают сексуальные маньяки… (голос девушки звучал крайне устало, было понятно, что она давно и безуспешно ведет с матерью войну за независимость) … мам, перестань, ты же понимаешь прекрасно, что я шучу… всё, хватит меня накручивать, я звоню с чужого телефона и его хозяин стоит рядом и все слышит… мне неудобно, в конце концов (тут я сделал шаг в сторону и отвернулся, хотя с таким же успехом мог написать у себя на лбу, что слышал каждое слово) … Всё, не могу больше говорить, буду через час-полтора… ложись спать… Что?… ложись спать, говорю, всё, пока!…

Она протянула телефон, прикрыв рукой грудь, словно только что вспомнила о своей вызывающей наготе.

– Извините…

– Ерунда.

– Сколько с меня?

– Я вас умоляю, девушка…

– Спасибо. – Она смущалась.

Дальше случилось странное. Ни она, ни я почему-то не предпринимали попыток расстаться, хотя обычно отношения хозяина телефона и случайного прохожего, попросившего им воспользоваться, в этом месте заканчиваются. Я делал вид, что никак не могу заблокировать клавиатуру, а девушка левой рукой поглаживала правое плечо и смотрела на меня снизу вверх.

– Вот такие у нас мамы… – наконец произнесла она.

– Понимаю, – сказал я и дальше начал безбожно врать. – У меня было примерно то же самое, только не с матерью, а с отцом. Несколько лет потратил, чтобы доказать свою самостоятельность.

Она улыбнулась.

– Удачно?

– Как видите, я до позднего вечера задерживаюсь на пляже в полном одиночестве.

Она опустила взгляд. Я мысленно умолял ее: «Опусти руку, сладенькая, дай поглядеть на твои мячики!»

– А я маме наврала.

– В смысле?

– Подружка уехала десять минут назад.

– Вы остались одна?

– Ага. – Тут девушка, видимо, вспомнила, что беседует с незнакомцем, облаченным лишь в купальные плавки, и ничто в его облике и поведении, даже в любезном разрешении позвонить, не отменяло потенциальной опасности. Все маньяки милы и обходительны.

– Я пойду, – сказала она, – спасибо еще раз.

Она сделал пару неуверенных движений, собираясь повернуться ко мне спиной, но, кажется, сочла, что лишь подольет масла в огонь, если подставит моему взору обнаженные ягодицы. Чтобы не смущать ее, я пошел с ней рядом к пляжу (мы беседовали на краю автопарковки, в стороне от песчаной линии).

– Я тоже собираюсь домой, – как можно более небрежно говорил я. – Могу подбросить. Лимузин не обещаю, но «шестерка» на ходу и почти не гремит.

– Ой… не знаю…

Девушка сопротивлялась недолго. Выяснилось, что денег на такси у нее не хватит, с Иркой они поссорились, и та бросила подругу одну на пляже почти без копейки. Транспорт в этой части города ждать приходилось долго, в машину ее посадят разве что за минет. Словом, альтернативы у Оксаны не было.

Я отвез ее домой на другой конец города, высадил у подъезда. Мы обменялись телефонами (в обычной жизни я человек стеснительный, вы помните, но в тот вечер проявил неожиданную для себя прыть), но встречались потом всего трижды. И ни разу не занимались любовью! Мы разговаривали, гуляли по городу и ели мороженое. Несколько месяцев переписывались по электронной почте. Я пару раз спасал ее от плохого настроения и разделял с ней радость редких удач. Потом она куда-то пропала, а я не стал ее искать, потому что к тому моменту встретил Катю.

До сих пор задаю себе вопрос: что это было? Любовь? Дружба? Увлечение?

«То ли девушка, то ли виденье» – это про Оксану. В какой-то потайной части моего сердца она жила до сих пор, о ее существовании не знал никто, в том числе моя нынешняя гражданская жена. В человеческом сердце может много чего поместиться, и ты не всегда знаешь, зачем оно там и как долго пролежит. Оно просто есть.

И вот – свадьба…

…Я понимаю, что не могу выдавить ни слова. На меня устремлены десятки глаз, в зале висит тишина, все ждут, что я буду говорить молодым нечто удивительно трогательное. Но я молчу. Бокал с шампанским дрожит в руке.

Нет, конечно, это не Оксана, боже упаси! Я знаю, что жизнь не перешутишь, что она гораздо изощреннее и веселее любого литературного сюжета, но такая шутка была бы довольно пошловатой. Мне почудилось. И линия губ другая, и глаза, и подбородок, да и сама невеста вела себя как человек, который видит меня впервые в жизни… однако даже мимолетное сходство с Оксаной, «девушкой из сердца», выбило меня из колеи.

Именно эти секунды замешательства практически поставили крест на моей карьере продажного клоуна.

– Э, тамада, блин, начинай уже! – крикнул кто-то с мест, находящихся у меня за спиной. Это стало последней каплей.

Я, конечно, не развалился, как студент института культуры, но и бразды правления из моих вспотевших рук ускользнули. Первый тост звучал убого – что-то об общем пути, взаимопонимании и «самом важном дне в вашей жизни» («бээээ!» – сказал бы мой недавний интеллигентный пассажир). А хотите знать, как мог бы звучать тост, не приключись со мной эта метаморфоза?

Вот примерный текст оригинала:

«Добрый день, дорогие! Наконец-то… наконец-то все самое тяжелое позади – подбор платьев и ресторана, утверждение меню, выпуск тиража пригласительных билетов, изнурительные переговоры с ведущим (тут гости вместе с молодоженами обычно ухмыляются). И вот осталось всего ничего – высидеть до конца этого вечера, съесть все салаты и выпить шампанское, чтобы потом исчезнуть, остаться наедине в темной комнате при свечах и попытаться ответить себе и друг другу на незаданный вопрос: что же такое мы сотворили? И зачем?

А однозначного ответа нет. Ответов – множество. Кто-то вступает в брак затем, чтобы в старости было кому стакан воды подать, пусть даже и пить не захочется; кто-то старательно создает «ячейку общества», в которой будет комфортно расти и взрослеть маленьким гражданам великой страны; кому-то замужество кажется единственным логичным продолжением любовной истории. Но лично мне больше всего нравится такая трактовка: «Нам нужен свидетель нашей жизни».

Ваши жизни пересеклись. Вы теперь друг для друга и свидетели, и соучастники. И у вас все только начинается. Счастья вам!»

С небольшими изменениями текст этот кочевал с церемонии на церемонию. Я, разумеется, читал его наизусть, проникновенно, чувственно, используя все подвижные мышцы лица, и не было случая, чтобы вослед не раздавались аплодисменты.

Но в тот вечер меня переклинило. Не берусь дословно привести прозвучавший тост. Точно скажу, что такие сентенции в изобилии можно услышать в плохих мелодрамах или поздравлениях близких родственников молодоженов: «Уступайте друг другу (бэээ!), любите друг друга вечно (дважды бэээ!), и пусть земля будет вам ковром из одуванчиков (бурное и продолжительное бэээ!)»

Звукорежиссер Саша, с которым я постоянно работал, смотрел на меня раскрыв рот и даже не пытался комментировать, настолько был ошарашен.

– Не смотри так, – буркнул я, прежде чем присосаться к третьему бокалу шампанского, – что-то у меня глюкануло сегодня.

– Соберешься? – спросил Саша с робкой надеждой.

– Попытаюсь. Иначе придется валить прямо сейчас и без гонорара.

– Я возражаю, ваша честь.

– Сам не хочу, что ты…

Но я так и не собрался. Виной тому и шампанское, и мое удрученное состояние. Я смотрел на невесту и вспоминал Оксану, которая вполне могла «стать моей судьбой». Хорошая была девушка, милая, симпатичная, за те недолгие месяцы так и не успевшая ничем отвратить от себя. Постепенно Оксана из моих воспоминаний заняла место во главе стола рядом с женихом, я перенес живший в сердце образ на эту малознакомую мне дамочку и начал злиться. Мне казалось, что все женщины, которые мне интересны и симпатичны, должны восторгаться лишь мной и вожделеть лишь меня, у них не может быть ни друзей, ни ухажеров, ни тем более мужей! Как она смеет выходить замуж, почему она смотрит с такой любовью на эту гориллу с волосами на груди, когда я, такой талантливый и симпатичный сукин сын, стою здесь, прямо перед ней?! Овца тупорылая!

Эмоции бурлили во мне, как суп на плите, клокотали и требовали немедленного выхода. И шоу не клеилось.

Я наскоро провел пару каких-то убогих конкурсов, потея словно в сауне и ловя себя на мысли, что каждые несколько минут жадно всматриваюсь в циферблат часов. Я подгонял стрелку, я умолял ее бежать так быстро, как она бежала во время моего первого секса с Катюхой. Но фальшивые «Омега» словно умерли. Полчаса, час, полтора часа… я сходил с ума, и чтобы хоть как-то подсластить пилюлю, беспрестанно хлебал шампанское, купленное на собственные деньги в баре.

Немудрено, что к середине вечера я нахлестался, как денщик его превосходительства, и «наказы жениху и невесте» уже читал так, будто переводил с русского на китайский:

– Молодым прочтем чичас… ик!… буде ас мас наставлять… (твою мать! хотелось крикнуть в рифму) … жемих, жему люби…

Ну и так далее.

Во время одной из танцевальных пауз я быстро выскочил на улицу, спрятался за углом. Попытался делать дыхательную гимнастику, несколько раз присел, держась одной рукой за грязную кирпичную стену с похабными надписями. Разумеется, ничего не помогало. Если перефразировать Гоголя, шампанское в больших количествах – вещь нестерпимая.

В зал ресторана я возвращался под тяжелыми взглядами куривших гостей, как провинившийся солдат под шпицрутенами. Даже в таком состоянии я понимал, что надолго меня не хватит и вечер можно считать провальным.

Так и вышло. Следующие полчаса прошли как в тумане. Я видел свет, образы, слышал звуки и голоса, чувствовал, как губы мои шевелятся, выплевывая в толпу постмодернистские лозунги. Я отчетливо видел стоявшую на колонке бутылку то ли виски, то ли горилки, чувствовал, что время от времени прикладываюсь к ней, переливая содержимое в маленькую пузатую стопку, кем-то заботливо приставленную к бутылке. Потом смутно припоминал свадебный торт, попытки его разрезать и распродать по частям. Кажется, на меня ближе к концу программы уже мало кто обращал внимание – «болтается тут какой-то козел… тамада, мать его», – но хотя бы не били, за что им большое спасибо. Помню немые взгляды звукорежиссера Сашки, помню падение в туалете и струю блевотины, украсившую кафельную плитку в коридоре; помню букет невесты, летящий в никуда под пошлую песенку Ирины Аллегровой. Вся вечерняя дискотека проскочила по моим ушам безумной лирической какофонией: от «Свадьба пела и плясала», через «Два кольца» и до «Мы желаем счастья вам!» – весь этот коктейль неоправданных надежд и немотивированного счастья смешался в моей утробе с горилкой и салатом и снова выплеснулся на кафель туалета. Кажется, после этого кто-то держал меня за шиворот, пытался трясти и говорить обидные вещи…

Проснулся я утром за заднем сиденье Мульки. Машина стояла там же, где я ее и припарковал накануне, у гаражей позади ресторана. Солнце слепило глаза, птички радостно пели над ухом, где-то шумел трамваями воскресный город. В общем, жизнь продолжалась.

Но мне хотелось умереть.

Беглый осмотр содержимого карманов и сумки показал: либо мне не заплатили, либо ограбили, пока я спал. Второй вариант выглядел предпочтительнее, потому что отказ платить за работу означал мое полное и безоговорочное фиаско. Если мне не заплатили, значит я ухитрился испортить милым людям «самый светлый день в их жизни, который никогда не повторится». Черный яд цинизма тогда еще не проник в глубины моей души, и молодых людей мне действительно было жаль. Я надеялся, что они все-таки скоро разведутся и забудут «праздник» как страшный сон.

А может, меня все-таки обчистили?

Увы, я ошибался.

Я позвонил Сашке. Выслушал подробности окончания вечера: как он собирал весь мой реквизит, пока я сидел с опущенной головой на колченогом стуле возле колонки, как потом грузил в машину, пытаясь отвезти домой, как я упирался и вынудил, наконец, оставить его в покое и бросить в собственной тачке под присмотром охранников ресторана. Не без иронии раскрыв мне глаза на мою стремительную деградацию, Саша хладнокровно добил:

– Они отказались с тобой рассчитываться.

– Тебе-то отдали пятерку?

– Да, все в порядке. Старик, мне жаль.

– Угу.

Саша не стал меня лечить. Если он сказал, что ему жаль, значит, так оно и было. Но мне от его жалости не стало легче.

Слухи о моем «триумфе» пошли уже на следующий день. Во вторник у меня слетели два заказа. Как узнали заказчики, я не имел ни малейшего понятия, но они поспешили найти мне замену. Оставшийся один заказ я снял сам. Я понял, что не смогу больше выйти к публике. Даже на площадь в День города.

В тяжелом молчании я катался вечерами по улицам, пытаясь понять, что со мной произошло. Я заливал полный бак бензина и катался, катался, катался – по ночному городу, по окраинам, по загородной трассе. Рокот двигателя и шорох шин постепенно успокаивали меня.

Вариантов ответа оказалось не так много: я переутомился; я вступил в полосу творческого кризиса, которая поджидает всех, кто работает не руками… либо я просто придурок, который никогда не любил людей.

Третий вариант ввергал меня в еще большее уныние.

Жене я сказал, что работаю с партнерами. Катюха у меня девочка хорошая и совсем не дура, как могло бы показаться на первый взгляд, и она знала, что никаких партнеров, с которыми я способен пропадать целыми днями, у меня отродясь не бывало. К счастью, она не стала комментировать и даже не ругалась, если я за полночь падал на диван в гостиной и храпел до звона хрусталя. Но я понимал, что ее ангельского терпения может не хватить.

Скоро я осознал, что для автомобильно-богемной жизни у меня не хватает средств. Деньги, заработанные на корпоративах, юбилеях и дискотеках, стремительно таяли, а я не знал, что мне делать дальше. От физического труда я отвык, к девятичасовому рабочему дню так и не приучился. Вместо того чтобы обзванивать друзей и «партнеров» на предмет совместных коммерческих проектов, не связанных с шоу-бизнесом, я продолжал жечь бензин в топке уязвленного самолюбия.

Когда паника ледяными щупальцами уже подбиралась к горлу, мне случилось подвезти пассажира. Точнее, пассажирку. На дороге голосовала девушка, симпатичная, миниатюрная, не внушающая опасений. Она пообещала мне двести рублей. Я любезно разрешил присесть на заднее сиденье, повез по указанному адресу. А по дороге рассматривал ее глаза, потому что только они и попадали в зеркало обзора.

Глаза незнакомки… Глубокие, внимательные… И ресницы – хлоп, хлоп. Ты не слышишь голоса, не знаешь характера и повадок, не представляешь, какова эта девушка в постели. Только видишь глаза. Они очаровывают тебя и провоцируют аварию.

Я привез безмолвную девушку по адресу. Она молча протянула мне двести рублей, слегка коснувшись рукой плеча. Я онемел. Клянусь, в тот момент я сам готов был заплатить ей, чтобы она прокатилась со мной еще куда-нибудь. Ее глаза, которые я видел в маленьком прямоугольнике зеркала, – как сама Любовь…

В тот же день мне попался на дороге еще один голосующий. Мужчина лет сорока с большой сумкой попросил добросить до автовокзала.

На автовокзале я посадил в машину бабушку с внуком. По дороге взял стоящего на обочине юношу бледного с папкой для бумаг.

К концу дня в нише под магнитолой лежало девятьсот рублей. Деньги появились из воздуха. Чтобы их заработать, мне не требовалось ни улыбаться через силу, ни заставлять прыгать в мешках, ни убеждать людей в возможности вечной любви. Я просто крутил руль и нажимал на педали, что делал почти автоматически много лет, разгружая мозги.

Я понял: это именно то, что мне сейчас нужно…

Минус 25

Стою у ресторана «Прага», ожидаю клиентов, которых должен довезти до сауны «Водолей». Читаю книжку. Любую свободную минуту я теперь использую для чтения. Когда-то мне требовалось слишком много: выгнать всех из дома, создать тишину и провалиться в толстый кирпич страниц на пятьсот и часов на пять. Это была неслыханная роскошь, позволить себе которую могли только бездельники вроде меня. Сейчас я понимаю, что годы идут и время постоянно дорожает, поэтому если появляются свободные пятнадцать минут – вынимаю книжку и глотаю по одной странице, как горячий кофе.