Влад Волков
Задобрить

Подбросила меня до Онуфриевой пустыни одна приятная немолодая женщина на потрёпанной бордовой «Четвёрке». Весьма набожная, не зря же в Мальский Спасо-Рождественский монастырь приехала. В тускловатой малиновой косынке на голове, с заранее закупленными свечками в длинных пальцах пошла она по каким-то своим делам, к архитектурному ансамблю. Хотя монастырь, насколько мне помнится, вообще-то мужской. Ну, а я – пешком дальше, сперва вдоль озера, а потом мимо горнолыжного комплекса, в сторону деревушки со сказочным названием «Салтаново». Там по широкой лесной дороге как раз выход на наши дачные участки. Посёлок небольшой, на карте не отмечен, ну так и в соседних деревнях не сказать, что много народу нынче осталось.

Рюкзак тяжёлый сзади спину ломит. Иду неспешно дорогой средь ельников, красотами дикой природы любуюсь, давно уж в эти края не выбирался, грибки белые высматриваю. Боровики, они любят в хвойных рощах селиться. Главное, каких-нибудь волков охотящейся стаей не встретить, хотя, вроде, сейчас не сезон. Они с молодняком возятся в это время года, далеко от логовищ не суются.

Прошёл полпути, вижу, справа по колее от колёс шагает силуэт знакомый. Шапка высокая тёмная, шерстяная. Бородка до самой груди тонкая длиннющая. Плащ зелёный, куртка и штаны военно-камуфляжной расцветки. Ещё до посёлка не добрёл, а он уже тут как тут! Словно, караулит. Я б побежал на радостях, да тяжесть немалая лямками висит, плечи стиснув. Всё-таки своим ходом в такую глухомань по-старинке добираться – та ещё затея, надо б уже машиной обзаводиться. Да и немолод я уже всё ж таки.

– Митька! Никифорович! – машу ему рукой, к себе подзываю.

– Сашка! – обрадовано и он мне в ответ кричит.

Так мы и стояли, как дураки: «Митька!», «Сашка!», «Митька!», «Сашка!», пока, наконец, не двинулись навстречу, да не поравнялись, обнявшись. Десять лет не виделись, да больше, одиннадцать даже, кажется. А он ничего так, моложе меня выглядит, хотя мы почти ровесники. Он-то, Корпец, из местных. Деревенский, теперь и вовсе один из лесников Логозовской волости, здесь, в Псковской области, а я-то, как был городским, таким и остался. Сюда лишь на лето приезжал к деду, пока он жив был. Своих годков, помню, эдак с шести и до двенадцати. Потом, уже студентом, снова время от времени наведывался на отдых, пока не женился. А после вот как-то всё реже и реже… Последний раз, мы с Дмитрием более десятка лет назад виделись. Как-то так вышло, что Злата у меня, что Антон – жители «не деревенские», на природу не вытащить, ни на рыбалку, ни на шашлыки, какая уж тут дача, если не хотят.

– Как ты? Чего замёрзший такой, идём скорей в посёлок, горячительным угощу, – улыбался я.

– Ну, ты какими судьбами? – любопытствовал он, когда мы уже зашагали, – Тебя по весне как-то тут и не ждёшь, ты у нас парень летний, братишка, – усмехался он желтоватыми зубами, поглядывая своим проникновенным оливковым взором.

Конечно, мы не были братьями ни родными, ни даже двоюродными, но зато были «кровными». Такой знак большой детской дружбы, когда иголкой каждый протыкал большой палец, а потом мы соприкасались их подушечками, клялись на крови. Наверное, процедура выглядит диковатой и не безопасной, теперь-то с взрослой серьёзной колокольни, а тогда, нам лет по десять, кого что-то волновало? Какие опасности? Волки доярку загрызли, помню случай, а мы вдвоем по лесу шастали, чернику с ежевикой ели, грибов лисичек в подвёрнутые рубахи и футболки набирали, словно в короб. Никого не боялись!

– Да я, можно сказать, к тебе даже, а не просто на дачу, – отвечал я Дмитрию, – Ты же вот у нас всегда был по фольклору мастер, прям не человек, а «Бежин луг», кладезь страшилок для посиделок у костра. Русалки, водяные, домовые! – припоминал я.

– А, ну есть немного, – смущённо отвёл взгляд своих крупных глаз, зардевшись румянцем в пухлых скулах от лёгкой улыбки тонких, оформленных колкой тёмной щетиной губ.

– Вот, пойдём, застолье устроим, расскажешь мне кое-что, а я запишу с твоих слов, – говорил я, – Реферат сыну делать помогаю, там как раз про славянские верования, про нечисть разную, сразу о тебе вспомнил! Дай, думаю, съезжу на выходные, с экспертом проконсультируюсь, – шутливо заявлял я, одарив его высокопарным эпитетом, – а в воскресенье вернусь, составим с Антоном текст, что б на высший балл получился!

– И чего ж тебе от мавок-русалок тутошних надоть? – посмеялся он скрипучим голоском.

– Да вот, читал статью одну на тему, мол, как в старину всех этих духов задабривали. Лешему, мол, нужен большой шмат чёрного хлеба, обильно солью посыпанный, – рассказывал я, шагая по лесной дороге с другом детства.

– Не «шмат», а «ломоть», – тут же поправил он, – Шмат это у сала или колбасы.

– Ну, ломоть, какая разница, – закатил я глаза, не придавая значения, вроде ж и то, и другое – просто крупный кусок. – Суть-то в чём. Писал там один человек, что всё это ерунда. Что смысла нет нечисть задабривать. Мол, она по природе отвращением к сути нашей человеческой преисполнена. И нельзя, мол, ни лешего переобуть по-человечески, причесать, постричь, в благородный вид привести. Ни Лихо Одноглазое к окулисту сводить. Пустое, мол, – заявлял ему, пересказывая, как сумел.

– Вот как, ну, а я-то причём? – шагал, чуть повернувшись ко мне Митька, поправляя завязки плаща.

– Вот, думаю, ты ж точно знаешь местные деревенские обычаи. Кто как к нечистой силе относится, кто в контакт входил, кто видел, кто слышал, кто и как боролся али задабривал. Что получалось по итогу, – пояснил я в ответ, – Про мавок лесных, про русалок речных, про лешего с анчуткой, про бабу ягу давай рассказывай.

– Ой, да Яга-то тут причём, – махнул он, – Это уж совсем не нечисть, сказочный персонаж. Бабой Ягой звали издревле повитуху в каждом селе, а та, что б дитё здоровым было, что б роженица не помирала, чаще всего ещё и знахаркой была, и обереги разные знала, и заклинания. Ну, то бишь ведьма! – отвечал давний друг, – И обряд такой был, если младенец недоношенным рожается, то сил ему придать хлеб помогал! Хлеб всему голова на Руси, помни всегда! Тестом малыша укутывали особым, только щель на лице для рта оставляли, и на лопате широкой в печь прогреваться клали, растопив не сильно, а так, как только повивальная баба яга знала. И по нескольку раз повторяли. Вот оно как! А потом Владимир пришёл, Русь крестил, идолов сжёг, кудесников да ведьм повыгонял. Они ж языческим богам молились, а не новоявленному на землю нашу. Стала баба яга каждая на околице жить, а то и вовсе в лесу от таких гонений. Но, чуть что, случись чего, лишь к ней с гостинцами. То, что в ступе она сидеть любила, ну так даже виноград ногами давят, сам знаешь. Много чего она в ней творить могла. А что детей похищала, так ведь надо ж на старости лет кому-то знания передать! Выбирала одарённую, мало кому нужную, без внимания родителей, гулявшую по опушке в одиночку или аж в лес забредшую. Ну, и уводила к себе. Да не ела, а воспитывала. Уму-разуму учила! Какие ягоды, какие травы, от каких болезней да как приготавливать. Передавала следующему поколению опыт свой. Не книжку ж ей писать с поваренной книгой зелий! – расхохотался он.

– Значит, Баба Яга – не нечисть, – заключил я, – Ну, а про духов фольклорных, что мне расскажешь? Есть али нет? Во что, Митька, народ деревень нынче верует? Сам, может, кого видал за эти годы? – разъедало меня любопытство.

– Да прав твой этот писатель, братишка, – хмыкнул лесник с недовольным видом, – Вон, русалок задабривай, не задабривай, всё равно ж утопят. Нечисть не любит незваных гостей.