# По эту сторону горизонта (несколько историй о вантузе, поэзии, бадминтоне, и кое о чём другом)

Юрий О.Ш.

В сборник включены девять рассказов, и сюжеты которых, и герои в них никак, на первый взгляд, между собой не связаны. Кто-то сантехник, а кто-то поэт, один – чиновник средней руки, другой – простой охранник. Их жизнь буднична, их души прозаичны. И вроде бы всё по мелочам: лукавые мысли, пустые слова, недобрые поступки. А что такого? – мы все так живём. Так и живём, порождая своими мыслями, словами и поступками то неприглядное бытие, глядя на которое так и слышится извечный русский вопрос: «Кто виноват?» А кто виноват? – да мы сами и виноваты. На вопрос же извечно другой: «Что делать?» автор попытался хоть как-то ответить историей последней, десятой. Которая, впрочем, так, увы, и называется: «История, которой всё еще нет.

Как смогли, так и скроили

И судьбу, и жизнь вокруг,

Наспех бытие пошили

Без души и ловких рук.

Содержит нецензурную брань.

## История первая. Вантуз сантехника Городихина

<ремарка от автора

Совсем не творчеству, что «нео», это месть,

Хотя … к примеру, в свете вантуз есть –

А вантуз – он предмет беспафосный совсем,

Не выделяется особо он ничем,

Но то, когда в руках лишь говночиста,

А вот для модернового артиста

Способен вантуз быть удачным реквизитом

В спектакле современном, экстра-даровитом,

Он там не вантуз, а эффектный мем

И флейтой, и бокалом, и много кое-чем,

Регалией вновь испечённого магистра,

Да и карающим перстом министра.

P.S. Впрочем, рассказ ни на что не претендует, кроме как, на его прочтение (пафосно говоря, крик души не ради почестей и славы, а из эстетических, так сказать, побуждений, навеянных ныне песенно-популярным: «Она же некрасивая. / Сказал один мне гей … Но у неё такая жопа … В общем я её люблю! / Жопа! Жопа! Жопа! / В общем я её люблю! …[1]» ).>

Эпиграф

Один по-всякому имел любые строфы,

(Но, правда, сальности отточьем заменял),

Другой те строфы фресками на стенах рисовал.

Стенную роспись восхваляли теософы,

На фресках всех прекрасных видов сеновал

(Ведь все отточия стог сена прикрывал).

Увы и ах, прошли века

и нет стыдливости в стихах,

владеет кистью вовсе похотливая рука,

художники, в своих модерновых холстах,

совсем не озабочены юдолью,

да и в поэмах ныне скверностям раздолье.


§ … / Уж ночь какую снится мне селянка, / Босой, бредёт что по тропинке горной, / И вот она, заветная в глуши делянка, / Где дева, в тайной неге беспризорной, / Она снимает одеяния свои простые …. / А я уж там, в густых кустах кизила: / О, эти локоны волос, воистину, златые / На голову копной их сабинянка водрузила, / Бесстыдно оголяя груди – дьявола холмы …. / Пуста округа, значит, мне ласкать их: / И мысленно, взасос, и взглядом неотрывно … / Я скопище пороков истинно мужских, / Мои душа и взгляд всё мечутся надрывно … / Уж скоро ночь, кизила запах сладкий, / Канун утех – покинуть трудно, и всегда – / Я на любовь неплотскую безмерно падкий, / Оно сидит во мне – рождение холста, / Где грунт – гипс, мел, белила, смолы – / То похотливость девы ожиданьем жениха … / И кисть моя – то есть зачатие крамолы, / То акт рождения Вселенского греха. / … Проснувшемуся сантехнику Городихину далее витать в облаках, припоминая до сладчайших деталей покинутый им мгновениями назад сон, было до одури тяжко. Проснувшийся сантехник Городихин тут же зашаркал к столу и заглянул в стоявшую на нём бутылку. Выпивки в стеклотаре не обозначалось. А значит и не будет вдохновения, а, равно, и творчества. Эх, пропал … бездарно пропал для пятидесятилетнего сантехника Городихина этот выходной осенний день – на холст не ляжет обнажённой женской натуры шедевр. Вернее, на картон или бумагу – холсты Городихин не жаловал по причине хронического безденежья. И сантехник обречённо присел на стул. Но, чу – глухо хлопнула входная дверь (когда хозяин был не при деньгах, дверь его квартиры на замок не закрывалась, а вдруг …). Мгновением спустя в комнату ворвался Рифмач – средних лет дворник Микола Иванович Лузга, а именно. А Рифмачём его прозвали за умение к любому слову выдать, не мешкая, с десяток рифм (лично он, Рифмач, считал это, правда, не «божьим» даром, а лишь словесным баловством (к тому же, в большинстве виршей дворника фривольность присутствовала сверх всякой меры, а потому в газетно-журнальные редакции Микола Иванович со своими опусами даже не совался.

§ … / Всё оспорено на свете, / Полемистов пруд пруди / О любви, деньгах, диете, / О войне и вишен цвете, / О рыбалке на рассвете, / Как над этим не шути, / Я и сам такой … почти. / … Общаться с Рифмачём Городихин очень даже любил – общение художника и поэта (при наличии литров трёх, хотя бы, разливного пива) – это … это, что внутренний раздрай самого искусства. Истина, правда, в тех спорах не рождалась, но сам процесс! – сам процесс свидетельствовал и об его, Городихина, ораторском искусстве, и об его глубинных познаний сути искусства, как такого, и в том числе, живописного. Споры случались часто, и он, Городихин, завсегда был на высоте (по его же, городихинскому мнению) …

<§ … / И повстречались два эстета, / И начался меж ними спор, / Один сторонник был багета, / Другой нахваливал рокфор[2]. / Да, спор полезен, но темнело, / Пора бы ужинать начать, / Но, к огорченью, сыродела / Не удалось им повстречать. / Не удалось и хлебопёка / Им встретить в этот поздний час, / Без материального итога / Нет в споре истины подчас. / И натощак ушли эстеты, / И каждый в сторону свою, / Хоть что-то съесть, да хоть котлеты, / Коль спор окончился в ничью. / … Вот и накануне, кстати, случился подобный диспут:

– Фу, как не эстетично, рифмовать высокопарное существительное «грудь» с плебейским глаголом «пугануть»!

– А как надо рифмовать?

– … хм, ну не «пугануть» же!

– Например?

– Да хотя бы … да хотя бы: «давануть» … без изыска, конечно, но более гармонично … что-ли!

– Ты ещё «лизнуть» скажи. Тоже мне, фанат гармонии нашёлся … Гармонию искал дотошно, художник наш, и не найдя, вопил истошно, и кисть сломав, и карандаш!

– Ты мою живопись, своими руками сто лет немытыми, не лапай!

– И что?

– Да ничего, я, по крайне мере, в натюрмортах говнецо не рисую!

– Да уж, ты кроме жоп ничего больше не рисуешь!

– Не тебе, «кино – вино», о моих художественных способностях судить. Тело человека, чтоб ты знал, для изобразительного искусства – парадигма[3] наивысшая!

– Чего-чего? Ты хоть сам понял, чего сказал?

– Да я-то понял, а вот ты … да тебе кисть-флейц дай, так ты что и сможешь, так это только батарею покрасить, и то, не факт!

– Ах так, да? Ладно, берём «батарея»: галерея – диарея – гонорея – ливрея – лотерея –дурея … хирея … хренея! Что, съел? А теперь-ка давай ты, навскидку, про кисть!

– … это ты уже сам давно со своими рифмами и одурел, и охренел. А мы, художники, мы .. мы … когда рисуешь ветвь, нужно слышать дыхание ветра[4]!

– Шибко умный, да? Художники – сапожники, Венер нагих безбожники!

– Поэты … стихоплёты, срамные … губошлёпы! Что, тоже съел! Смотри, бедолага, не подавись! …>

§ … / Когда ни славы, ни богатства – / не распускай в досаде нюни, / свершается, порою, меценатство / … пусть не зимой, но, вдруг … в июне. / …. В общем, Рифмач ворвался в комнату, а Городихин жалобно на него посмотрел. Но «поэт» тут же разочаровал, грустно помотав головой, мол, денег нет. Зато победоносно поднял вверх принесённую с собой банку с краской. Эту банку, кстати, Городихин тут же узнал – краска недавно пропала из его бытовки в тот самый момент, когда он уже намерился её продать. «Собирайся, – отчего-то радостно выкрикнул Рифмач. – Айда на улицу, член рисовать!» От чего Городихин чуть не хлопнулся со стула на пол, хотя и был с утра, что говорится: «и не нюхавшим пробки!»

§ … / Поэт, однажды, и художник, / Похмеляясь на досуге, / Занялись разгадкой сути, / Кто из них основ-положник / Арт-искусства всей округи. / На забор ссылались оба, / Из трёх букв там было слово, / Как начерчена и жопа … / Чёрт, не выделить особо / Чьё наследие – основа. / … В общем, Городихин со стула на пол не хлопнулся, но зато одномоментно впал в прострацию. Причём в прострацию человека, хоть и запойного, но на данный момент вполне трезвого. Предложение, последовавшее от Рифмача, в голове Городихина никакой логике никак не поддавалось: «Уж ладно, ежели томатовкой[5] опиться до чёртиков, то на заборе всякую жопу нарисовать – то и не грех, даже! Но, вот так вот, не с того ни сего, на трезвую голову(!) и член рисовать в общественном месте… ????»

– И наш художник просто офигел, увидев не гондон – а с краской банку, едрёна стать, он даже покраснел, ведь краской на заборе нарисует он вакханку … а рядом бы себя … да хрен его давно уж захирел, – не узнавая натуры Городихина, попытался осмыслить сей конфуз своим фирменным стихотворным стилем Рифмач, ставя банку с краской на стол.

– Это ж моя краска, – очнулся Городихин. – А ты её, сволочь, спёр!

– Боже, какие незавидные слова: «сволочь», «спёр». И слышу я из уст сантехника шестого разряда, а шестой разряд – это почти что интеллигентный человек, – вразвалку плюхнувшись на стул, съязвил Рифмач. – И это слышу от Городихина вместо слов благодарности за не пропитую им же, интеллигентом недоделанным, банку с краской.

– С чего бы я в благодарностях рассыпался, – сурово глянул сантехник на собеседника. – Особенно, с похмелья.

– Вот, то-то и оно, – развалился Рифмач на стуле и вовсе, уж чуть-было, не сползая по его спинке на пол. – Как говорили древние: за бутылью красного вина, пьянь не видит дальше носа, руку протяни – а там казна, только жизнь – она хитра, глаз не видит – нет и спроса.

– Вот, именно! – в нос у меня сейчас кто-то и получит! – набычился Городихин, вставая. – Попроще изъяснятся можно?

– Можно, – кротко кивнул головой Рифмач. – Рисуешь огромный член – получаешь четыреста тысяч кусков, как минимум!

– Да, ну! – опешил Городихин. – Не может быть!

– В нашем самобытно-диковинном мире возможно всё, – подтянулся на стуле Рифмач, принимая нормальную позу. – Если не веришь, у Спинозы спроси.

§ … / Россия без мыслителей, / погост что без крестов, / от разных басилевсов до всяческих шутов, / и этики блюстителей, /и грозных просветителей, / сторонников кнутов. / … старик Спиноза – охранник продуктового магазина – Бенедикт Петрович Мозговой, был для Городихина авторитетом необсуждаемым: как двадцать восемь лет назад (под самый Новый год(!) девяносто второго года) объявил тот всей шаромыжной округе: «всё, больше не пью!», так и пребывал в завязке до сих пор. Прозвали же его Спинозой по случаю тезоименитства с древним философом, плюс неординарность фамилии, плюс тридцати томное издание Большой Советской Энциклопедии, которую охранник читал запоем (клин вышибся клином, по словам Рифмача) с тех самых пор, как завязал он с выпивкой. Заветные тома бережно хранил охранник в своей небольшой квартирке деревянного барака самого, что ни есть, захолустного района местного городка. Где только можно: на подоконнике, облупившихся от ветхости полках, двух табуретах и старом без ящиков комоде. Другой подходящей для книг мебели в квартире не было. Не было даже кровати или какого дивана. А потому хозяину, если он не пребывал на дежурстве, коротать время за прочтением очередного энциклопедического тома приходилось исключительно на раскладушке[6]. (Городихин же – дело другое – проживал в служебной квартире, выделенной жилуправлением в здании каменном и трёхэтажном. Состоянием, правда, «почти что развалюха», зато жилая площадь – двухкомнатная, поскольку сантехник на то время был человеком женатым и при детях (а вот о жилье Рифмача многого и не скажешь. Снимал он угол у одной бабки, а у той бабки память не то, что куриная, а и вовсе «беспамятная» какая-то, так что арендную плату бабка «получала» регулярно, хотя Рифмач заплатил ей лишь единожды – при заселении)).

– А что? – превозмогая похмельное состояние, засобирался Городихин. – И не только спрошу, но и доказательств потребую!

– Ну-ну! –улыбнулся Рифмач, поднимаясь со стула тоже. – И грозен во хмелю был батька, но протрезвел, и пылом он потух, а протрезвила его Катька, когда в супруга кинула утюг.

– Остри-остри, да …, – запирая дверь Городихин замялся, подбирая на манер Рифмача, какую-нибудь хлёсткую созвучность слов, да ничего путного так и не придумал. – Короче, имя Катерины попрошу не трогать, она баба хоть и сволочная, но женою мне была двенадцать лет законной!

На что Рифмач лишь махнул рукой, мол, если человек образность поэтическую сразу же на себя примеряет, то поэту говорить с ним смысла нет никакого.

§ … / «Гении искусства уж давным-давно, увы, почили, / Новых не надо, уж больно длинна дорога к славе, / Помнится, один том «Дон Кихота» аж пятнадцать лет строчили! / Всё дарование ныне – оно в арт-новом творящем составе: / Абстракционизм, кубизм, чучело козы, что запихали в автошину, / Кучка изрезанных презервативов и морда коровы в дерьмовой оправе, / И унитаз, что насажен на двухметровую ржавую пружину – / Нет гению места в безумно-модерном-дерьмовом анклаве, / Где сиська – Олимп, п…а[7] же – есть нимб!» (Лузга М.И.) … старик Спиноза, к счастью, оказался дома. Даже стучать не пришлось, дощатая, ещё советских времён дверь с таким же единственным древним замком, была приоткрыта. На вошедших в квартиру просителей Бенедикт Петрович внимания не обратил ни малейшего. Ни сразу, ни потом. Городихин даже набрался смелости и достаточно громко кашлянул.

Ноль внимания. Хозяин, как всегда, лёжа на раскладушке, уткнулся напрочь в очередной энциклопедический том.

– Зови-не зови их, а ангелы где? Молись-не молись, а всё безответно, и пусть в небеса душу тянут заветно, но нету тропинки в пустотной среде! – не то чтобы уж совсем ни в склад и ни в лад подал голос Рифмач – намёк в его словах был, и даже не один: к тебе, падла, люди пришли, а у тебя к ним ноль внимания; люди к тебе пришли не просто так, а по зову своих, пусть сословием и невысоких, но всё же душ; пришли во стремлении к созидательному процессу, можно сказать, процессу эпохальному, и для большой ясности добавил исключительно прозой. – Мы, между прочим, в своих жизнях нетленные следы жаждем оставить … это к сведению некоего чванливого мудрилы!

Опус Рифмач заставил хозяина квартиры обратить на гостей самое пристальное внимание. Внимание, правда, весьма своеобразное. Полистав находивший в руках бордового цвета том и найдя соответствующую на своё разумение статью, Спиноза назидательно изрёк (сильно запинаясь, правда, читая непривычные научные термины): «Следы жизни, проявления жизнедеятельности вымерших организмов. Одни палеонтологи относят к Следы жизни только следы в узком смысле слова, оставленные животными при передвижении по земле или по дну водоёма, а также различные ходы и норы в рыхлом осадке, в скальном грунте и раковинах моллюсков. Другие распространяют понятие Следы жизни и на различные свидетельства физиологических функций организмов: размножения (яйца птиц, икра рыб), питания (остатки пищи в желудке, желудочные камни, экскременты) и т. д., а также на следы повреждений и болезней, постройки и т. п. Следы жизни встречаются в отложениях всех геологических систем начиная с докембрия. По Следы жизни можно узнать о существовании в геологическом прошлом организмов, от которых ничего, кроме Следы жизни, не сохранилось; Следы жизни дают также представление об образе жизни вымерших животных. Раздел биологии, изучающий Следы жизни в узком смысле слова, называется ихнологией (или палеоихнологией); комплексы Следы жизни, находимые в отложениях, называемых ихноценозам и (или палеоихноценозами)».

– Да мы, Бенедикт Петрович, в общем-то не о том, не о следах нетленных, – восприняв слова Спинозы на полном серьёзе, Городихин явно стушевался, но цель визита сумел всё же, краснея и покрываясь испариной, как-то пояснить. – Мы о главной сути теперешнего, современного, слышь, искусства пришли узнать … и расценках на него … искусства, то есть … модернового, стало быть, знать хотелось бы тоже …

Чего-чего? – удивленный Спиноза отложил энциклопедический фолиант и присел на раскладушку.

– Тут некоторые люди …, – Городихин с трудом ткнул пальцем в Рифмача. – Утверждают, что за нарисованный на мосту фаллос некая, по части современного искусства комиссия, отвалила премию аж в четыреста тысяч рублей.

– Да было, таки, в некоем селении Санкт-Петербург такое дело летом две тысяча десятого года, – к большому удовлетворению Рифмача подтвердил Бенедикт Петрович.

И к большому удивлению, Городихина, поскольку Большая Советская Энциклопедия была издана гораздо раньше, и заметка о данном случае в ней не могла иметься априори. А Спиноза, кроме «БСЭ», ничего другого принципиально не читал, радио давно не слушал, да и телевизор он последний раз смотрел двадцать пятого декабря девяносто первого года. Ровно в том момент, когда красный советский флаг на флагштоке кремля сменил бело-синий-красный российский стяг, отнёс Бенедикт Петрович телевизор и вовсе на свалку.

– А я что говорил, – гордо выпятил грудь Рифмач. – О, музы, мне скорее кисть вручайте, готов я фаллос начертать с Олимп, и на меня вы, боги, не серчайте – за сорок тысяч штук хоть из говна состряпаю я нимб.

– Ничего не выйдет! – махнул рукой Спиноза.

– Что, одной банки краски не хватит? – простодушно обеспокоился Городихин.

– Эпатажа уже не будет, как не старайся, – отрицательно качнул головой Бенедикт Петрович.

– Что, совсем? – поник Рифмач.

– Во-первых, – пояснил «Спиноза». – Некая арт-группа нарисовала фаллос именно на разводном мосту. Во-вторых, изображение рисовалось лишь в самом начале разъединении створ, на всё про всё двадцать три секунды, стало быть. И вот потом, когда мост развели, на одном из пролётов фаллос размером шестьдесят пять метров, что натурально встал прям напротив здания Управления ФСБ Санкт-Петербурга … Но это всё фигня, за фаллосы премии не дают – хоть член себе на лбу нарисуй, или хоть где!

– А за что же их, премии, тогда дают? – всё никак не мог успокоиться Рифмач.

– Определяющим нынче, в так называемом «искусстве,» является даже не текстура – фаллос, или ещё какая-нибудь хрень – а концепция, проще говоря идея.

– И какую же идею воплотили те питерские бесстыдники.

– Да очень, в общем-то, простую: «Член в плену у КГБ».

– Да я таких идей нарожаю тысячу, – обрадовался Рифмач. – «Пьяный фаллос забыл код подъездного домофона», например, или: «Похмельный член в шесть утра у закрытых дверей вино-водочного магазина».

– И опять промашка! – отчего-то радостно констатировал Спиноза.

– Да что такое? – возмутился Городихин. – Сейчас-то, почему?

– Согласно всеобщего закона социума, – от души рассмеялся Бенедикт Петрович (можно сказать, впервые с декабря девяносто первого года). – Кто первый с печи слез, того и валенки.

– Какие-такие ещё валенки? – набычился Городихин.

– А вот такие: обыкновенные войлочные катанки, – вновь улыбнулся Спиноза, но спустя секунду добавил уже на полном серьёзе. – «Чёрный квадрат» и обезьяну можно выучить намалевать, но шедевром это не будет. Шедевр, это картина Малевича – поскольку Казимир Северинович сотворил его первым.

– Пошли от сюда, – уже уставший стоять Городихин потянул Рифмача к выходу. – Прока всё равно никакого нет.

– Прок обязательно будет, если посвятить себя искусству, а не всяким бесстыдствам. – назидательно продолжил Спиноза, поднявшись со скрипучей раскладушки и раскрыв один из энциклопедических томов, лежащих на подоконнике: «Искусство, одна из форм общественного сознания, составная часть духовной культуры человечества, специфический род практически-духовного освоения мира. В этом плане к искусству относят группу разновидностей человеческой деятельности – живопись, музыку, театр, художественную литературу (которую иногда выделяют особо – сравни выражение "литература и искусство") и тому подобное, объединяемых потому, что они являются специфическими – художественно-образными – формами воспроизведения действительности. В более широком значении слово "Искусство" относят к любой форме практической деятельности, когда она совершается умело, мастерски, искусно не только в технологическом, но и в эстетическом смысле».

– Философу заоблачное, а сантехнику завсегда мирское, – теперь уже Рифмач подтолкнул друга к входной двери. – Зри в корень: двадцать три секунды и сорок тысяч штук в кармане: вот это я понимаю: и умело, и мастерски, и без всякого, на то, особого эстетичного смысла.

– Моё дело маленькое, – вновь растянулся на раскладушку Спиноза. – Меня спросили – я ответил, а если ответ мой кому не по нраву, то, брат, извини – пестуй всякую чушь, ежели ума своего уж совсем нет.

– Да, уж, – загрустил Городихин на выходе. – Что умело фаллос нарисуй, что член супер искусно, а номинантами на большие «бабки» в этой области «живописания» нам уже не быть. Опоздали мы, брат, опоздали. Некий новый эстетический смысл надо искать, в нечто другом.

– На свете задниц много очень, и в каждой пятой – геморрой, – как всегда, на свой лад озвучил проблему Рифмач. – А ведь шедевр – он одиночен … проктолог только врач, а не герой!

– Вот именно, – кивнул Городихин. – Такой Вселенский смысл найти, чтобы наша идея этих членов, жюри так называемого по части премий в современном искусстве, аж до самых задниц пробрала бы[8].

С тем друзья наши и вернулись назад, в квартиру Городихина.

§ … / Дела поэта трудные: / все ожидают откровений, / а у натужных вдохновений / настолько рифмы скудные, / что строфы все беспутные. / … Перво-наперво Городихин обследовал прихожую, потом прошёл в комнату, заглядывая и под стол, и в сервант, а затем исследовал и шкаф на кухне – в шкафу, в серванте, как под столом, так и в прихожей ситуация была «патовой» – то есть, нигде никакой выпивки не было и вовсе. Рифмачу, с одной стороны было, легче – похмельем он в этот час не страдал, но со стороны другой, именно в себе он ожидал прихода той космической идеи, что проберёт неких-всяких членов комиссий «до самых задниц». А иначе, какой же из тебя поэт? Поэт, он на то и поэт: «чтоб всякий тайный всполох смысла, его в момент строфой изгрызла». Но не было, чёрт возьми, в Миколе Ивановиче уж боле получаса никаких великих строф, хоть тресни.

– Однако, без вдохновения никаких проблесков творческого сознания сегодня не будет … уж, точно! – печально констатировал Рифмач, присев за стол в комнате и задумчиво вперившись в окно. – Когда художник без холста, а наш поэт без музы, вот и случаются тогда в их жизнях вдруг конфузы.

Сентенция Рифмача безответно повисла в воздухе, Городихин её не услышал. Он самозабвенно «орудовал» в поисках, ну, хоть какой-то выпивки на кухне.

– Дано, что свыше, так тому и быть, мечты все разные – досужий небу спам, вот и суди, что в жизни остаётся нам – по фатуму течению только плыть, – «отстегал» себя за изрядно затянувшуюся креативную бездарность Рифмач: и, о чудо, боковым зрением он тут же узрел стоящую на столе банку с краской.

– Да нет же, тяжба с судьбой ещё не окончена, ведь в моих руках воистину «проходная пешка»! – обрадованный Микола, роняя стул, схватил банку и бросился к выходу.

– Ты это куда? – выглянул из кухни Городихин на шум в комнате.

– С небес придёт к нам вдохновение с тобой, – прокричал Рифмач, выскакивая на лестничную площадку. – Ведь колер не иначе, как ярко-голубой!

§ … / Быть ангелом – нелёгкая работа, / беду укараулить очень тяжело, / гораздо легче, коль твоя забота / смириться с тем, что уж произошло. /… Оставшись один Городихин вновь обошёл квартиру, ещё раз тщательно осматривая все углы – а вдруг?! «Вдруг» не случился, да и не мог он случится, поскольку сколько водки накануне не возьми, а на утро всё равно ничего не останется. Универсальный закон природы номер два, так сказать (закон номер «раз» – это о бутерброде, падающим маслом вниз (тот же закон, но с литером «А» – о падающей в самый неподходящий момент из рук любой еды: не поваляешь, как говорится, не поешь[9]!) А ведь похмельный синдром – явление жутко коварное. В очередь главную, для души – это когда душа с похмелья безумствует без всякой видимой на то причины. А от психоза души и до ипохондрии всего лишь один шаг. Когда костлявая рука тоски душу «за горло» берёт, любой творческой личности хуже этого ничего на свете нет. Вот и Городихин, поджидая Рифмача, не нашёл ничего лучшего, как в руки листок бумаги взять и карандаш. Решил воплотить космическую суть графического искусства без всякого там вдохновения, мол, не отходя от «кассы». Да не тут-то было, всё графитовые линии и штрихи, сведённые карандашом Городихина в единую композицию, образовали очередную нижнюю часть обнажённого женского тела. И перечёркнутый крест на крест лист, лист скомканный и порванный полетел на пол. От судьбы, падла, не уйти – ну, никак[10]. Поскольку, предначертано было Городихину лицезреть дамские седалища ещё сызмальства – рядом с деревянным бараком, где в одной их квартир имел «счастье» проживать Митя Городихин, общественная уборная стояла. А в задней стенке той уборной, если некий «заветный» сучок отколупать, то получалась небольшая дырочка. Небольшая, то, небольшая, но если какая баба свои панталоны снимет, то ягодицы дамские вот они – и полуслепой любую, даже самую тощую жопень, в полной мере разглядит. А мальчик Митя близорукостью сроду не страдал. Плюс мальчик Митя имел неплохие способности «порно-творчески» держать в руке карандаш (за что его собственный зад был, иной раз, почти весь от отцовского ремня лиловым). И как прав, всё ж таки, Спиноза (некоторые высокопарные энциклопедические об искусстве слова, правда, опуская[11]): «Искусство, одна из форм сознания, составная часть культуры человечества, специфический род освоения мира. В этом плане к искусству относят группу разновидностей человеческой деятельности, объединяемых потому, что они являются специфическими – художественно-образными – формами воспроизведения действительности …»

§ … / Поэтов разных тьма, поэтому усердствуют иные, / К примеру, дворника сметает снег метла, / Поэты все душевно-нервно-«и по-всякому» больные, / И только дворник доброхотствует с утра. / … «Нам гениальность ныне даже не светила, ведь самый чёрный у Малевича квадрат, – громогласно ввалился Рифмач, остановившись посреди комнаты, аккурат, на мятых клочках недавнего творения Городихина. – Но, слава богу, что бутыль обычного этила любой из взоров очернит гораздо более, чем в сотни крат!

Городихин, уныло сидя возле стола, даже не повернул головы. Тяжёлая дума: «Вот именно, задница – есть специфический род моего освоения мира!», – сковала голову Городихина до полного отсутствия её в какую-либо сторону оборачиваемости. Вертлявая же голова Рифмач, в отличии от аналогичной части тела друга, обладала всевозможными свободами, в том числе и смекалисто-поэтическими, а потому только глянув на остатки городихинской «живописи» Микола Иванович всё понял (ведь, как Городихин не «буйствовал», а сюжетная линия на бумажных обрывках всё же угадывалась).

– Кризис творчества нелестен, он творцу, что та же клеть, – ободряюще продекламировал Рифмач, доставая из карманов две пол-литровые бутылки мутного самогона. – Но творец во клеть невместен, коль сумел он захмелеть.

Городихин встрепенулся … аж, весь.

– Где достал?

– Где, как не в преисподней, всего за полчаса можно надыбать литр самогона, – горделиво оскалился Рифмач, и тут же притворно опечалился. – Правда, банка с краской того … тю-тю она, в общем.

– Да и хрен с ней, – махнул рукой Городихин, и воодушевлённо схватился за обе бутылки сразу. – Ах, вы мои красавицы!

– Да уж намного пригляднее всяких там жопенций, – поддакнул Рифмач, подсаживаясь к столу.

§ … / Акстись, мой друг, / ведь для полёта в небеса должны быть крылья у тебя – / они не вырастаю вдруг, / должна взрастить их окрылённая душа, / на что порой и отведён всей жизни круг! / … Первая бутылка была выпита быстро, радостно, без закуски и почти молча. В моменты услаждения и плоти, и души всяческие разговоры – почти что, святотатство. Лишь самые краткие фразеологизмы витали в те минуты над столом: «Между первой и второй – перерывчик небольшой!», «Пить врастяжку – жить внатяжку!», «Третья стопка – лишь души растопка, а вот следующий заход – это к жизни переход!» ….

Вторая же бутылка разливалась по стаканам уже не спеша, по-прежнему, правда, без всякой закуски, но зато под всякие умные речи.

– «Песня» истинная наша всё же будет спета, – нетвердой рукой Городихин поднял стакан и икнул, и заставил влить всё его мутное содержимое в себя без малейшего остатка. – Три буквы некая сволота уже использовала на полную катушку, но тридцать букв в родные азбуке нам всё ж осталось.

– Не согласен, – Рифмач поднял указательный палец и поводил им из стороны в стороны. – Ежели вернуться к исконным русским корням, то букв для нас с тобой останется не тридцать, а тридцать одна.

– Это, как? – ещё более нетвёрдой рукой разлил Городихин из бутылки по стаканам очередные порции самогона.

– Ять, куда словесности былые реформаторы хреновы дели эту чудную для души человека русского букву «Ять», – грозно вопросил Рифмач.

– Вот то-то и оно, – кивнул головой Городихин. – Покой придёт лишь только с «Ять», наш долг её колоссом изваять.

– А я смотрю, ты у нас не только художник, но и поэт! – осоловевшим взором посмотрел Рифмач на друга с удивлением.

– И художник, и поэт, и ваятель, и.., – подбоченившись, Городихин глубоко вдохнул, а спустя секунд десять бесплодно выдохнул – рифмованная строка из него так и не вышла.

– В общем … всем искусствам … настоятель, – задумчиво пробормотал Рифмач, и тут же срифмовал возражение. – Нам с тобой колоссом «Ять» ни за что не обуять …

– Почему, – вдруг обиделся Городихин, и в знак протеста таким нелестным словам даже отодвинул от себя стакан, хотя вторая бутылка была выпита ими лишь наполовину.

– А кто ваять-то её будет, – Рифмач подпёр уж было падающую на грудь голову рукой. – И самое главное из чего, из того, прошу прощения, говна, что ты своим вантузом из унитазов по всему дому отсо … пардон, откачаешь.

Городихин, как на истинный творец, моментально впал в меланхолию.

– Ты чего захандрил? – даже находясь в заметном подпитии, Рифмач проявил себя заботливым другом. – Обелиска не будет для «Ять», что ж, будем дальше размышлять!

Городихин лишь саркастично ухмыльнулся:

– Ага! – особенно, когда вантузом дерьмо в унитазе пробиваешь мыслится даже очень хорошо!

– Да вы, батенька, просто гений! – хмельной Рифмач, едва не упав, соскочил со стула. – Ведь вантуз – он и есть искусства туз!

– Что, будем ваять? – наконец-то оживился Городихин.

– Будем «инасталилировать», – инсталлировать, то есть, хотел сказать Рифмач, да заплетающейся язык подвёл.

– Куда вантуз подвесим, что ли? На какой фонарный столб или ещё куда? – тоже встал, и тоже пошатываясь Городихин.

– «Инна …сталили…», – махнув рукой на мудрёное слово, Рифмач продолжил куда проще. – Ты вот, кто? – сантехник. А у сантехника смысл жизни какой? очистить мир от дерьма. Так тебе и карты в руки – покажи, что жизнь прожита не зря! А конпозицыю нашу назовём так: «Очищение внутренних органов от скверны».

– Я себе в задницу вантуз засовывать не буду! – решительно заявил Городихин, скрещивая на груди руки.

– Я сказал не про задницу, а про внутренние органы, – Рифмач подошёл к Городихину, расцепив тому руки.

– А какие тогда внутренние органы мы будем очищать? – заинтриговано поинтересовался Городихин.

– А те внутренние органы, что у нас в соседнем дворе обитают! – доверительно шепнул Рифмач на ухо Городихину, а потом долгим победоносным взглядом хмельных очей посмотрел на сотоварища.

Пока Городихин находился в замешательстве, Рифмач прошествовал в туалет, выходя из него с вантузом в руке.

– Хотя бы гуашь у нашего ваятеля найдётся? – поинтересовался Рифмач у Городихина, который всё ещё пребывал в сильном замешательстве.

Что бы хоть как-то взбодрится, Городихин вернулся к столу и плеснул себе в стакан немного самогона, на один глоток – не больше. Пить он долго не решался, внутри отчаянно мутило. Наконец, уловив момент некоего внутреннего «просветления» не без труда, но всё ж таки осилил уже ставшее для него почти непотребным пойло … и тут же ринулся в туалет, и понятное дело, совсем не за гуашью.

§ … / Судьба решается творца, / какие, к чёрту, сантименты, / наглее будь ты наглеца, / коль на кону аплодисменты. / … Пока Городихин терзался нутром над унитазом, Рифмач занялся поисками красок. Любых. Лишь бы два цвета должны быть в обязательном порядке – белый и чёрный – ведь именно такого окраса полицейский жезл[12]. В квартире Городихина Рифмач нашел много чего к художественному промыслу относящегося. Особенно преобладали рисунки обнажённых женских натур: со всех ракурсов и во всех позах, весьма непристойных, порой. Впрочем, некая непристойность Рифмачу очень даже понравились. И Рифмач, отчего-то воровато оглянувшись по сторонам (а чего оглядываться – Городихин-то известно, где) в совсем интимной части рисунка кончиком ножа аккуратно небольшую прорезь сделал. И посмотрел рисунок на просвет, восхищённо цокнув языком – вот оно! – сопряжение искусства и мирского бытия. Но кто оценит, кто? истинное овеществление нарисованного на бумаге, пусть и всего лишь одной из многочисленных на ней графических частностей (хотя, что во всяком творении любого художника есть частность, а что есть суть – вопрос, можно сказать, метафизический) … Другое дело, что и рисунок этот, и другие городихинские творения обладали одним, но очень существенным недостатком – они были рисованы стандартным (читай, тёмно-серым) грифельным карандашом. А Рифмачу нужны были краски, но никакого «колера»: гуаши, акварели, фломастеров, мелков … да хотя бы пластилина, на худой конец, упорно не находилось. И Рифмач: «Чтоб ты не был куркулём, мол, гуашь – презрена, я б твой торс слепил углём, от «дупла» до хрена!», – даже психанул от такой в квартире Городихина цветовых ресурсов неблагополучия. Впрочем, голь на выдумка хитра, особенно, если «голь» – это два мотка изоленты: белая и чёрная. И когда Городихину, наконец-то, полегчало и он, покинув свою «вчувствоприводящую» обитель, заявился в комнату с отчаянным желанием завалиться спать, его шкирка была тут же ухвачена Рифмачом.

– Жили мы в Одессе, фраера известные – я, и Мойши тесть … а в Одессе-маме, ночью, при тумане, тёмных мест не счесть, – блатным дискантом пропел Рифмач, вручая Городихину некий «вантуз-жезл». – При таком раскладе, мы не на квадрате[13], мы выходим смело, действуя умело, где дороги узкие, а витрины тусклые; кошельки и кольца отбираем сразу, барышень не щупаем – (тесть словил заразу) – со старух горбатых доли не берём; так вот мы и жили, жили и творили мрачные делишки, шо и сам Малевич, мастер кисти чёрной, нам бы отдал честь!»

– Я спать хочу, – жалобно простонал Городихин, артефакт Рифмача, что в чёрно-белую полоску, из рук, впрочем, не выпуская.

– Спать, в то время, когда на кону лежат наши законные четыреста кусков!? – вознегодовал Рифмач так, что даже свой дар поэтической речи на время потерял[14].

§ … / Рука опустилась, и вырвался вздох, / И стало напрасным всё то, что он смог, / Ведь тело обмякло, исчез весь запал, / Он только из глины дерьмо изваял / Под дверью соседа, бумажки ж комок / Поверх положить не успел он чуток: / Желанье вершить развеял сапог, / Соседской ногой он ударился в бок, / И очень удачно по рёбрам попал, / Такой вот случился искусства финал. / … Стемнело. Самое время для воплощения в душевных муках выстраданного арт-шедевра. Поры бы уж идти, но даже малость протрезвевшего Городихина периодически всё ещё «штормило». Так что допивать остатки самогона, что говорится, на посошок Рифмачу пришлось одному. Ну, всё, в путь – с богом! … Но выйдя из подъезда Городихин завалился в кусты на первом же повороте. Да к тому же упав, он и «вантуз-жезл» потерял. А тот отлетел бог знает куда. А на небесах новолуние, а во дворе ни один фонарь даже самым тусклым светом не светит.

– …, – выругался Рифмач тирадой, состоящей из шестнадцати матерных слов подряд. опустившись на коленки, принялся искать средь кустов бездарно утерянный предмет искусства.

Ползать на коленках пришлось дворнику довольно долго. Но, к счастью, всё срослось. И «вантуз-жезл» нашёлся, и Городихин очухался. И до районного отдела полиции наши друзья добрались уже без всяких приключений.

– Легковушки, увы, не подойдут, – оценил обстановку Рифмач, осторожно заглядывая во двор полицейского участка. – У них проблесковые маячки блочного типа – поперёк всей крыши, и наш вантуз, значится, к ним не присобачить!

– Не судьба, выходит, – в голосе Городихина мелькнули радостные нотки; вся их затея уж давно грызла его дурным предчувствием, а если быть до конца откровенным, то и в кусты у дома он свалился не только из-за самогонного перепоя.

Но Рифмач был решителен и бескомпромиссен:

– Не дрейфь, герой, покой нам только снится, вон артефакт судьбы, там суть и коренится!

– В нашем случае каким образом? – просипел (явно, от испуга) Городихин.

– В образе старого доброго УАЗика, – подмигнул Рифмач. – Вон, сам можешь заценить щедрость фортуны – в самом дальнем углу двора, у забора.

Городихин глянул в дальний угол двора полицейского участка. Действительно, у забора стоял старенький УАЗик.

– Ну и что это нам даст? – своим вопросом Городихин был просто жалок.

– Ты на крышу машины, дурень, смотри. – В свой решимости Рифмач был готов пойти на оскорбление друга и похлеще.

Городихин посмотрел на крышу машины и сразу понял – не отвертеться ему сегодня, зараза ну, никак не отвертеться. На крыше УАЗика стоял синий маячок – ещё наверно тех, советских времён – цилиндрический.

– На него мы вантуз наш и натянем, – обрадованный Рифмач хлопнул друга по плечу.

– Ничего не выйдет, – ухватился Городихин за последнюю «соломинку». – В нашем случае вантуз, что хреновая присоска: чуть машина тронется, он тут же и отвалится … да и народ во дворе постоянно шараёбиться, попробуй-ка сунься!

– Ничего, – успокоил Рифмач. – Через час-другой угомонятся, безмятежный сон ещё нигде не отменили, даже в наших, слава богу, доблестных органах внутренних дел.

Но долго ждать, к счастью, не пришлось. Уж если фортуна прёт, то прёт наперекор всем несподручным обстоятельствам. Дождь вскоре пошёл, и дождик не слабый. И полицейский двор опустел. И герои наши – Городихин и Рифмач – пробрались к УАЗику уже почти не таясь. С непривычки, чтобы забраться на крышу машину пришлось, конечно, повозиться. Но с Рифмачом не пропадёшь. Руками подтолкнул под зад Городихина так, что тот на крышу машины чуть-ли не взлетел. Другое дело, что «вантуз-жезл» держался на синем полицейском маячке едва-едва (вот что значит глаз сантехника, не глаз, а алмаз).

– Я ж тебе сразу сказал, – бросил Городихин с крыши вниз. – Что вантуз – это вантуз, а не присоска тебе какая.

– Эхма, – раздалось снизу. – В этом мире без Рифмача хоть кто-то на что-то способен? Чтобы ты делал, если бы я ленту-скотч пророчески не захватил бы.

Сидя на крыше машины на корточках, Городихин, не глядя, потянул руку вниз. Но ничего в его руку оттуда, снизу, отчего-то не вложилось. Там, внизу, случилось лишь два кратких глухих удара (как потом выяснилось – полицейскими дубинками по спине Рифмача) и протяжный болезненный стон (а здесь и пояснять ничего не надо). Городихин глянул вниз и увидел присевшего на сырую землю Рифмача, и двух полицейских с резиновыми палками на перевес. Начисто забыв, что человек он явно немолодой, с автомобильной крыши Городихин спрыгнул весьма споро. Городихина, впрочем, от нескольких ударов резиновыми палками по его спине это не спасло. Да, вдобавок, и пинок под зад получил он очень крепкий. Кровоподтёк потом ещё долго сойти не мог.

§ … / Привычно грешнику терзаться в храме, / На то и церковь, чтоб замаливать грешки, / Трудней о собственном рассказывать о сраме, / Прилюдно порицая срама «корешки». / … Вот такой вот перформанс в одном далёком таёжном городке, ну, очень восточного края России однажды случился. Перформанс, который вопреки надеждам «творческой» группы, в полной мере «оценил» лишь ночной наряд местной полиции. А наследующий день и районного масштаба судья, который размер «премии», собственно, и огласил: пятнадцать суток административного ареста, а именно.

<Послесловие

Меня считают ретроградом:

Не восхищаюсь гей-парадом,

Срамные телешоу не смотрю,

Фривольных откровений не терплю.

Но слыть «не в теме» – фу, не модно! –

Писать о поварихе – недоходно,

Но если повариха потаскуха –

Читателя не одолеет скука.

Как скуки нет в издательском процессе,

Пусть литпроцесс уже давно в регрессе,

Дана поэтам полная свобода,

То всё для нас, бесстыдного народа.

P.S. И вот лежат они – листочки,

Не издаются мои строчки,

Давно пылятся уж на полке

Стихи о совести и долге.>

## История вторая. Хмельные напевы

<необходимое уточнение

Как таковой, Кривень Авдей неведом,

но сама ситуация многим вполне знакома.>

Эпиграф

Вот на столе бутылка виски,

А рядом лобстер и сосиски,

А если пьёшь, но самогон,

То взять откуда нам бекон,

Закуска вся – пучок редиски.


<о насущном>

*ля, уж зима на дворе, и в селе, аж по пояс, усё замело,

За вином в магазин мне сходить – одна лишь морока,

Но упорно идёшь в магазин всем метелям назло,

Пусть и пьянке, что вдрызг, не прошло ещё время зарока.

<о природе>

*ля, весь запарился напрочь, а мне всё идти и идти,

Кто тот гад, что воздвиг магазин на отшибе,

Всё под снегом лежит, и полям уж не скоро цвести,

Быть закуской лишь летом грибам, как и рыбе.

<об извечном>

*ля, наконец-то дошёл, подхожу я к прилавку всё ближе,

Как приятен мужскому обзору весь ряд, что стеклянный,

Вижу я и хмельное вино, и пивные бутылки с ним иже,

В две холщовые сумки беру и прилавок уж пуст деревянный.

<о деньгах>

*ля, вот вернулся обратно, в свою хату, выходит,

И вернулся удачно, раз хмельного две сумки набравши,

А что деньги где взял? – так от зятя прибыток исходит:

Куш намедни сорвал он, стайку цыпок удачно продавши.

<о бизнесе>

*ля, правда, после долго он кровью из носа сморкался,

За пропажу курей с ним сосед мордобоем сквитался,

Да ещё зять под дых получил, чтобы меньше брыкался,

Но рубли не отдал, пусть вдобавок пинок и достался.

<о спорте>

*ля, за пинок как же мстить, не владея боксёрским спортом,

Да какой в его возрасте спорт – разве лишь один бадминтон,

Был он бадминтонистом отменным, в классе, поди, четвёртом,

И за это хранится где-то в хате доселе почётный жетон.

<о хозяйстве>

*ля, но вот только от приза такого нет прока, поди, никого …

Вот и печь всё коптит, коль труба неисправна на крыше,

Так что в хате и пол не метённый, и стол без какого жаркого,

А из всей кругом живности: зять и я, да в подполе мыши.

<о животине>

*ля, завести бы хоть что ли собаку, да нечем её приманить –

Ведь ни мяса давно уж нема, как нема и филейных костей,

Да и зять Николай меня будет за эту затею бранить –

Без ружья и патронов, собака на что? – гонять голубей?

<о харчах>

*ля, прописался зятёк Николай в моей хате давно,

Но никто ни борща нам не сварит, как не сварит и каши,

Моя жёнушка раньше варила хотя бы к обеду пшено,

Да по осени прошлой ко своей она сбёгла мамаше.

<о молодёжи>

*ля, и была ещё дочь у меня, да и та без жеманства ушла,

Бросив всё: огород, и отца, и законного, значится, мужа,

Не сварив нам борща, и полы напоследок она не мела –

Чистый пол в нашей хате ей больше, уж видно, не нужен.

<о родственном>

*ля, так что зять мне теперя роднее всех прочих родных,

И с Николой мы толк в этой жизни давно уже знаем,

А ещё в развлечениях бражных и всяких пивных –

Вот и нынче в пивко всё солёный сухарь окунаем.

<о киноискусстве>

*ля, мы хмельные напитки вот пьём – и глазеем кино,

Правда, телик рябит, и экрана аж сильная сжатость,

Но, а что нам помехи, коль пиво в стаканах, и то же вино,

И любая трансляция нам, даже мультики, в радость.

<об эротике>

*ля, говорю я любимому зятю: «Смотри на экран!

Там под душем стоит Анжелина босая Джоли,

Эх, её бы в село, я б устроил с Джоли романтичный роман …»,

Но зятёк отмахнулся, на распутство и сам, мол, смотри.

<о сеновале>

*ля, но так зятя и можно, и должно прекрасно понять,

У Алёнки, жены, грудь размером четвёртым, не меньший,

Было что ему лунною ночью средь сена узреть и помять,

Да на тот сеновал, и у многих селян, ход был тоже прямейший.

<о ревности>

*ля, и за это присел Николай прямым ходом в таёжный острог,

Аж, три года валил он леса, что и в жар, что и в сырость, и в холод,

Да-а, и урок получил наш зятёк незавидный, за дело и впрок:

«Ой, негоже жердями лупить!» – вам любой подтвердит психолог.

<об опрометчивости>

*ля, и о том я в умных газетах, порою, коль трезвый, читал:

Ну, ты в морду дай раз, или хочешь пинком, но под зад,

Ну, а он и Алёнку, и ейного хахаля, в кровь исхлестал,

А при этом в греховных изменах жены он и сам виноват!

<о сексе>

*ля, ну, ещё бы, коль пить без конца натощак самогон,

Без закуски, и плотной, по пьяни на женщин и вовсе не тянет,

А всё лучше, пожалуй, и вовсе не пить, а … играть в бадминтон,

Поиграв в бадминтон, наш мужик, вот вам крест, не буянит.

<о жене>

*ля, вот и я, не познавший ракетку в тот день, с размаху и в глаз,

И фингал засветил, Катерине Петровне, жене моей бывшей,

Потому, что бросалась словами она, что совсем без прикрас,

А кулак же мой – во! – Катерину на землю зараз уложивший.

<о гордости>

*ля, а к чему бабский выдался вздор – до сих пор не пойму,

Пусть и шаток забор, да и пол в нашей хате занозо-щелистый,

Разве повод, в натуре, за это на матах вздымать кутерьму,

После чарки вина кто же стерпит навет сей речистый?

<о заветном>

*ля, ну и как же зазвать к нам в село Анжелину Джоли,

И чтоб босой ей быть, как и в смотренном мной сериале,

И бы только б Джоли показалась с ракеткой вдали,

Вот бы сразу тогда мужики в бадминтон на селе заиграли.

<о чувстве>

*ля, а вот зять Николай верит всякой печатной брехне,

По части, что женской, гуторят газеты, у бабы проблемы,

А я б Анжелину взлюбил, и взасос, и такой бы вполне,

И тулуп ей зимой подарил бы, а летом вручал хризантемы.

<о бадминтоне>

*ля, и водил бы её вечерами благими играть в бадминтон,

Это спорт, это вам не жердями, и насмерть, махаться,

И уж пить мне тогда, что вино, и что брагу, совсем моветон,

Будь мужским ты силён, коль решил, и всерьёз, женихаться!

<о судьбе>

*ля, а Джоли Анжелина, уж вышла из душа, помывшись сполна,

И экран телевизора стух, как назло, прямо в этот же час,

Николай же, хитрец, до краёв нацедил два стакана вина …

… не хватает, нещадно, в уделе моём бадминтона подчас!

<С почтениями ко всему, село Опустелово Затаёжного края, Авдей Емельянович Кривень>

## История третья. Восемнадцать рифм из жизни поэта Благовеста-Серебрянского

<констатация некоего факта

Поэт, что некий сумасброженный чудак,

Досужей рифмой не натешится никак,

И всякий норовит ругнуть поэта всласть,

У нас к хулениям особенная страсть.>

Эпиграф

Он не нашёл себя во благе,

Как не сразился и со злом,

Ох, рифмачи вы, бедолаги,

Вершить лишь только на бумаге

Способны вы своим пером.


<17:07 (рифмы первая – третья) 17:13>

… и он прибавил шаг. Он прибавил шаг, а вскоре и попробовал бежать. Он – это сорокасемилетний поэт Николай Андреевич Благовест-Серебрянский. Впрочем, «Благовест дефис Серебрянский» – это всего лишь выдуманный псевдоним. А вот сорок семь – это реальный возраст. И это возраст вовсе не для прытких пробежек. Так что посеменил Николай Андреевич неуклюжей трусцой, как и подобает спешить грузному сорокасемилетнему мужчине, чей образ жизнь есть страсть к стихосложению, а отнюдь не напряжение икроножных мышц.

Спешил наш поэт к автобусной остановке, и торопился он, по возможности физических сил своих не резвых, наперекор своему же первому за всё сегодняшнее утро словесному созвучию: «суета – тщета».

Засела в нём эта рифма, и тут же принялась изводить Николая Андреевича сопутствующим (всякому поэту хорошо известным) словесным зудом: «суета, гм, где? – вокруг? в моей душе? в иных судьбах? на небе? … а тщета, чем? – словом? взглядом? делом? или же духом?» И унять этот зуд можно лишь одним – строками.

Строки не рождались. И может быть, к счастью. Ведь записывать их было некогда. Увы, четверостишья и гениальные, и целиком (а потому и легко удерживаемые в голове[15]) – они поэтов посещают нечасто. На первых минутах сочинительства в головах поэтов строф даже не каркас, а нечто … нечто из сумбурного скопища рифмованных фраз. И упорядочить это скопище без пера и бумаги под рукой (напрямую в голове, то есть) ну, просто, невозможно. А когда на автобус опаздываешь, какое же тут словописание? В общем, ни ручки, ни бумаги у Николая Андреевича под рукой не было. Но, оно и к лучшему. На то и его же строки: Как вдохновение некстати / Порой сливается с душой – / Умами не владеть цитате, / Пера коль нету под рукой.

Правда, пером уж давно никто ничего не пишет. Всякий нынешний поэт набивает свои вирши на компьютере. И благо, если это ноутбук, с ним негаданное воодушевление человека творческого врасплох не застанет. Но лично у Николая Андреевича имелся компьютер лишь настольный, а домашний «MidiTower»[16] в дорогу, увы, не возьмёшь.

Впрочем, сейчас речь не о технике. Вернее, о технике, но другой: автобус от остановки тронулся не сразу, и двери его закрылись лишь после того, как запыхавшийся Николай Андреевич благополучно очутился в салоне. И сразу же удача! – в самом конце салона оказалось незанятым местечко, и где наш поэт с превеликим наслаждением плюхнулся на потёртую дерматиновую сидушку.

Правда, в автобус вошёл не только он один. В след за Николай Андреевичем в салон взобралась и некая, условно говоря, дама. Ну, совсем не молодая, и к тому же сгорбленная спиной от большой клетчатой сумки в руке.

Дама встала тут же, в проходе возле двери, устало уцепившись свободной рукой за поручень. И даме надобно было уступить место! Но делать это Николаю Андреевичу категорически не хотелось.

На что он и сподобился, так это вопрошающе посмотреть вглубь салона: «К немолодой женщине хотя бы один сострадающий здесь есть, в конце-то концов?» Сострадающих, из числа люда сидящего, а автобусе как-то не нашлось. Своего внимания на стоящую женщину никто не обращал. Всякий сидящий пассажир был при очень важном, по всей видимости, деле: будь то смартфон, будь то вид за окном, будь то с прикрытыми глазами раздумья.

Николай Андреевич со своего места не поднялся тоже, поскольку мягкое пассажирское кресло навеяло ему слово «удача», а вид немолодой и устало стоявшей пассажирки отозвался в его душе словом: «незадача». И эта новая рифма «удача – незадача» тут же потребовала, естественно, своего смыслового обоснованная. А мыслить сидя, что тоже естественно, гораздо удобнее, чем делать это стоя.

И всё же! и всё же несовершённый благородный поступок саднил легкоранимую душу Николая Андреевича (а иной души поэт иметь не может) неким болезненным укором. Отчего и срифмовалось: «успех – грех». И здесь Николаю Андреевичу стало совсем не до женщины, как и не стала волновать его больше тяжёлая, по всей видимости, женская ноша, что в клетчатой сумке. Его стало заботить лишь нарождающееся в нём многостишие.

Рождение многостишия происходило в муках. Происходящее в голове Николая Андреевича всё больше походило на один сплошной бедлам: строки постоянно путались, вдруг удачные слова норовили тут же забыться, смысл всякий раз искажался, а то и вовсе терялся. И тут поэта проняло. Нет, не нетленная рифма, что сродни пушкинской: «голубыми небесами – великолепными коврами», его посетила, но озарение случилось спасительное.

Он вспомнил про свой мобильный телефон. И спешно достав его из внутреннего кармана пиджака, Николай Андреевич споро набросал стихотворную эсэмэску, а перечитав её, удовлетворённо хмыкнул: не фурор, конечно, но для начала сойдёт, и с некой даже гордостью сохранил своё стихотворное творение в памяти телефона.

<17:14 (рифмы четвёртая – шестая) 17:20>

Но не тут-то стихотворной славе быть! Увы, оборотная сторона поэтического вдохновения – творческое бессилие. Что сочинить дальше Николая Андреевич решительно не понимал. Да плюс к умственной «слабости» ещё и душевное раздражение: молодая парочка влюблённых, что сидела впереди, досаждала поэта всё больше и больше.

Эти бесконечные приглушённые сюсюкания, эти чмоканья то в щёчку, то в носик; эти обжимашки у всех на виду … – тьфу, смотреть, ей-богу, противно. «И что, так называемая любовь? – едко подумал Николай Андреевич, наблюдая за очередным всплеском чувств у короткостриженого худосочного паренька к такой же субтильной девице. – Секундное влечение, недолгое счастье, свадьба … а потом долгие-долгие годы распрей и запоздалых досад. То-то и оно, что житие истинное – оно лишь только после свадьбы, без всякой оглядки на заумь поэтики!»

И Николай Андреевич представил себе сидящую впереди него влюблённую парочку вскоре после свадьбы. Из всех картинок перед глазами ни одной пасторальной, естественно, у него не возникло. Зато возникла в голове хорошая рифма. Хороша она была тем, что в связке со словом «любовь» удалось уйти от наиполнейших банальностей, как-то «кровь» и «морковь».

Да и далее Благовест-Серебрянский, к счастью, в сочинительстве не оплошал, поскольку «не плошали» и молодые влюблённые: каждый их к дружке знак внимания – и тут же живительный фонтан сарказма (в душе их позади сидящего резонёра, естественно). «Финал всякой страсти, – аж крякнул от удовольствия Николай Андреевич, беря в руки мобильный телефон. – Угольки есть лишь одни … и это действо всякий раз происходит без прикрас!»

Хотя и нельзя сказать, что был Благовест-Серебрянский уж таким закоренелым любви ненавистником. Вовсе нет, его цикл стихотворений «Чувства и … точки» – он многого стоит. А ну, как там, в одном из стихов: «Нелегко мне, слова не даются, / Не вложу свои чувства в стихи, / Только рифмы бесцветные вьются / И бесплодные мысли мои. / Не ложится упорно на строчки / Образ нежной твоей красоты, / На бумаге одни только точки / Вместо слов окрыленной души».

Но давно это было, давно. А нынче, что? А нынче лишь ворчливая повседневность в несвежем женском халате завсегда предстаёт пред его газами, а оттого и мужское равнодушие к располневшему исподволь женскому телу одолевает уж и снова, и вновь … уж после женитьбе на третий раз, между прочим!

<17:21 (рифмы седьмая – девятая) 17:27>

Но когда влюблённая парочка из автобуса вышла, на душе Николая Андрея вдруг стало во сто крат хуже. Уж-да, и некого больше осудить, и нечем, увы, возмутиться. Что и осталось, так это лишь пялиться в окно.

На небесную синеву … которая огорожена частоколом высотных домов, на белоснежные облака … из окна автобуса которых, почти что, и не видно, на птичьи стаи … которые затерялись средь городских кварталов где-то напрочь.

Эх-х, с матушкой-природой, источником вдохновения для всякой поэтической души, на конкретный момент творчества Благовест-Серебрянского, случилась, в общем, б-о-льшая проблема. Поначалу, вроде бы неплохо: «даль – печаль», но следом уже: «низина – … витрина», а затем и вовсе: «брусчатка – заплатка».

Вот именно(!), витрина – это вовсе не даль, у неё ни пророчества не вымолить, ни спасения! Витрина – она для поэта вещь даже не столько бестолковая, а сколько вредная. Ведь всякий блеск, всякая нарядность, всякий изыск (кроме блеска поднебесного и красивости заоблачной) от рифмы нетленной есть только праздное отвлечение. Но куда ж от расфуфыренных за автобусным окном витрин деться? … «разве, что глаза закрыть … разве, что наложить смеженными веками на мишуру тщеславную некий запрет … обмотать кичливый глянец очень плотной завесой несозерцания … покрыть всякий пустопорожний парадный лоск мраком вынужденного ослепления … во спасание, так сказать, нетленной поэтики души»[17].

Но тем не менее, глаза Николай Андреевич не закрыл, и взгляда своего из окна не вынул. С каким-то маниакальном упорством он всё смотрел и смотрел на проезжающие мимо машины, зачастую красочные и дорогие, на тянущиеся вдоль дороги фасады зданий с призывно сверкающими на солнце витринами всякого рода магазинов и кафе. Смотрел зачем? – непонятно, ведь обладание тем, что было выставлено в тех витринах любому поэту вряд ли доступно.

Уж-да! – стихи могут завладеть многими душами. «Уж-но»! – если кто душой прекрасен, но карман его пуст, то стихотворцу есть от этого не гонорар, а одна лишь фига с маслом …

Тем не менее, не «фига с маслом», а ещё одно шестистишие всё же появилось вскоре на дисплее телефона.

<17:28 (рифмы десятая – двенадцатая) 17:31>

И тут автобус притормозил у перекрёстка, напротив красочного двухэтажного домика, о назначении которого можно было лишь гадать – большую часть вывески на фасаде, нечто на «…ка», загораживал уличный фонарь. Николай Андреевич напрягся. Слова с окончанием на «ка» – лучшие друзья поэта. «Брюнетка –кокетка – конфетка – нередко – беседка» …

<«Брюнетка –кокетка – конфетка – нередко – беседка» … О! – вот вам и целая поэма о коварном соблазнении неким ловеласом одной доверчивой «гризетки»!>

Тем временем автобус тронулся и вскоре повернул на перекрёстке на другую улицу. Уличный же фонарь, естественно, остался стоять на месте, а потому фасад уже не таинственного двухэтажного дома открылся взгляду Благовест-Серебряного во всей своей красе. И это не привнесло в его душу никакой, увы, поэтики. О наивной и невинной, и коварно соблазнённой «брюнетки-гризетки» следовало бы забыть. «Аптека» – вот что красовалось на фасаде здания. И это разочаровывало.

Ну, что это такое: «аптека – ипотека – библиотека». Какая уж тут порочная страсть? Скукота – да и только. Тем более всё уж было. Всё это: «улица, фонарь, аптека[18]» – когда-то у кого-то уже было. «А что же мне? – наморщил лоб Николай Андреевич, тыкая кнопки на телефоне. – А что же, чёрт возьми, достаётся мне? Какая-то фигня: «столб, витрина, дом … – стих мой лепиться с трудом!»

<17:32 <рифмы тринадцатая – пятнадцатая> 17:37>

«А самое, б…, обидное, – ругнулся Николай Андреевича. – Прочти кому-нибудь вот это: «О, не растите дерево печали… / Ищите мудрость в собственном начале. / Ласкайте милых и вино любите! / Ведь не навек нас с жизнью обвенчали», – и вся эта литературных критиканов свора тут же подобострастно взвоет: о, гениальный стиль; о, божественный ритм; о, вселенский смысл. А прочти я другое: «Коль плоть лечить, так есть микстуры, / Таблетки есть, и мазь, пилюли и отвар, / Но душу лечат не такие процедуры, / А хмель, любовь и пиршества угар» – и что в ответ? А в ответ лишь одни «хм» и «гм»: хм, что-то есть, но стиль слабоват, да и рифмы банальны, а суть, гм-м, так и вовсе вульгарна. А всё почему? А всё потому, что в первом случае – это есть Омар Хайям, а во втором – … вот именно, Благовест-Серебрянский.

«Нет, вовсе не рифма красит поэта, – что взвился Николай Андреевич. – А имя поэта делает любую, самую простую, самую захудалую рифму рифмой знаковой(!) … Но ИМЯ поэта – оно возникает, как? Какой-нибудь хрыч, может, и пишет одну лишь мутотень, да жена его в полюбовницах[19] у редактора издательства. А вот у мня жена с богемой литературной ни каким макаром не связана. А я же в своём творчестве никакого подобострастия к издательским вкусам не терплю! Вот и результат: за двадцать три года лишь два стихотворных сборника, да отдельные стишки в некоторых журналах. Уж сколько прекрасного мною написано … да, взять хотя бы это: «Придворный этикет не для иного простеца, / Докладом чтоб царю не впасть не в милость / Имей приятное всё время выражение лица, / И заслони своей души улыбкой гнилость. / Но при дворе мне быть, увы, не суждено, / Ведь я поэт, я истинен и честен словом …»

Но до апогея кичливого пафоса в рассуждениях Благовест-Серебряного дело, так и не дошло. Во-первых, параллельно вспоминаемому стихотворению вошло в Николая Андреевича вдруг нечто нетленное: «Изящность – блеф, словесность – вздор, / Цена сонету – луидор …». А главное, отвлёк его шум и гам в автобусе. Некая перепалка, что возникла в передней части салона, становилась всё громче и громче. Как удалось уловить Николаю Андреевичу со своего места «на камчатке» речь шла о безбилетнике. Некто, зайдя в автобус, по-тихому пробрался за спиной кондуктора вглубь салона, и где взялся за подпотолочный поручень с абсолютным видом абсолютно безгрешного пассажира. Но чем-то его напускная непорочность всё ж таки не сработала, и вскоре этот мелкий пройдоха бдительным кондуктором был громогласно изобличён.

Тут Николай Андреевич и сам вспомнил о своём неоплаченном проезде, хотя несколько нужных на автобусный билет монет были давно им приготовлены в накладном кармашке рубашки.

Да, уж – ситуация! Впрочем, ситуация для поэта простительная. Они, поэты, когда им рифма в голову вступит – они живут в измерениях отнюдь не земных. Впрочем, своё реноме земное Благовест-Серебряный ревностно чтил, и уподобляться всяким мелким проходимцам было ему, ой, как не с руки.

Тем более, кто не пойман – тот не вор. Вот и остановка какая-то вовремя подвернулась. И Николай Андреевич, соскочив с нагретого места (и уж недосуг обсасывать удачную рифму: «сияет – сочиняет» (тут надо бочком-бочком, «бестелесно» просочиться мимо конфликтующих сторон (кондуктора и незадачливого безбилетного пассажира, то есть))) и туда, к дверям, на выход.

<17:38 (рифмы шестнадцатая – восемнадцатая) 17:44>

Николай Андреевич вышел из автобуса, но радость его была не долгой. Несколько монет благополучно сэкономлено, но путь домой предстоял всё ж таки не близкий. Путь поэта – он неблизкий завсегда, и завсегда нелёгкий.

Особенно, когда пустой. Без единой строфы, то есть. Что? – если идёшь ты по свежему мощённому тротуару мимо ухоженных фасадов не облупленных краской домов – что в этом милого для сердца русского поэта, извечного поборника сермяжного отеческого бытия? Ни окурка тебе нигде не валяется, ни помятой клумбы …. А нет, окурок, вон тот, с губной помадой на мундштуке, брошен всё ж таки мимо урны! Факт для такого поборника «немытой России», как поэт Благовест-Серебряный «гениальный – идеальный»[20].

Впрочем, факт, быть может, и гениальный, а прибытка с него нет никакого. «Уж давно перестала чествовать, – вздохнул Николай Андреевич. – Мои стихи вся эта рать … которая, издательская!» И это было печально. А каждая печаль требует своего увековечивания. Так что присев на скамейку Николай Андреевич споро набросал в сотовом телефоне несколько рифмованных строк. Пусть и незамысловатых, но, быть может, истинно нетленных … как знать … как знать …

… <КАК, ЗНАТЬ?!> …

… Придя домой, Николай Андреевич переписал из телефона своё сочинение на компьютер. И высветилось на большом плоском мониторе восемнадцатью рифмами тридцать шесть строк:

К чему вся эта суета,

Коль жизнь моя – одна тщета,

И даже если вдруг удача,

То и удача – незадача,

Поскольку всякий мой успех

Лишь только новый в жизни грех…

Вот, например, она – любовь,

Что досаждает вновь и вновь,

Но как друг друга не люби,

От страсти лишь одни угли

Уж остаются всякий раз,

И это жизнь, что без прикрас…

А вот ещё одна печаль,

Когда незрима взгляду даль,

Но лишь она приют мольбе,

И лишь она пророк судьбе,

Но в небе ныне лишь туман

А где туман – там и обман….

Нечестны рифмы, что вокруг,

Нетленными не стать им вдруг –

«Ночь, улица, фонарь, аптека[21]» –

Всё это Блока «фонотека»,

Мои же: «столб, витрина, дом»

С признаньем вяжутся с трудом…

Изящность – блеф, словесность – вздор,

Цена ж сонету – луидор …

И всяк уж оды сочиняет,

А уж в толпе строфа найдётся,

По вкусу князю что придётся,

В перстнях, что царственных сияет…

Увы, в искусстве правит бал

Лишь только чьих-то мнений балл,

Король воскликнул: «Гениально!»,

И вторит критик: «Идеально!»,

И вот дворцовая вся рать

Взялась безвкусье восхищать.

… <Post scriptum[22]> …

Прочитав стихотворение на несколько раз, а потом просидев ещё немалое время в задумчивости возле монитора, удалил Николай Андреевич своё восемнадцатью рифмами тридцати шести строчное творение напрочь.

«Не шедевр, батенька, не шедевр … да и лирикой, честно говоря, здесь и не пахнет! Где масштабность? Где общечеловеческая значимость авторских переживаний? Где, чёрт возьми, поэтическое осмысление проблем бытия? Бытие – это не какие-то там ваши «угли», и «луидоры». Бытие – это … отринув плоть, он устремился в небеса, мечты и грёзы превращая в звёзды! А что касаемо «жизни без прикрас» … для жизни без прикрас не поэты нужны, а журналисты, да охочие до любого непотребства блогеры», – наверняка скажет Вера Степановна <вот так и слышится этих занудных поучений этот скрипучий старушечий голос>, главный редактор городского литературного журнала.

И будет она, пожалуй, права. И никакими букетно-конфетными к женщине знаками внимания сей стишок в журнал: «Из века серебряного в век двадцать первый», увы, не протолкнуть. «Что и остаётся мне, грешному, так это только каяться, и за «суету» мою, и за эту, как её, «тщету», – пробормотал Николай Андреевич, отстукивая на клавиатуре новое четверостишье:

И был я грешен, был я клят,

Где всё срамное – там мой взгляд,

И лишь одно спасенье мне –

Что в поднебесной вышине.

«При полном отсутствии подобных душевных истоков, – ехидно прошипел Благовест-Серебрянский, – воплотим-ка эстетически значимые авторские переживания способом виртуальной, так сказать, проекции бытия:

И там, в заоблачной лазури

Печальной нет извечной хмури,

Там только сонм одних отрад,

Там всяк другому только брат.

Случившиеся в мозгу Николай Андреевича проекция бытия никаких струнок в его же душе не затронула. Зато эта проекция придётся, наверняка, по душе отдельно взятому главному редактору отдельно взятого литературного журнала:

И вознесусь я в небеса,

Мне где и брат, и где сестра,

А там я ангелов привечу,

И тем их плоть очеловечу.

Стихотворение складывалась на удивление легко. А от чего ж ему не складываться, ежели всяких разных онлайновых генераторов рифм ныне в интернете хоть пруд пруди:

Отчищусь от порока добротой,

# Примечания

1

«Жопа», исп. С.Шнуров

2

Рокфо́р (фр. Roquefort) – сорт французского сыра, относящийся к голубым сырам.

3

Паради́гма (от греч. Παράδειγμα) – пример, модель, образец.

4

Японская пословица

5

Алкогольное (наподобие браги) из томатов пойло, накрывающее сознание не иначе, как беспросветной дурью.

6

Чтение – вещь, конечно, богоугодная, да вот только … как бы правильно выразиться? … в общем, по словам Рифмача: «Пил водку – и жизнелюб душой, и прост умом, хотя с утра уже хмельной, а главное: не перечесть, оттенки жизни все, воистину, которые любились, а бросил пить – и стала жизнь ему ярмом, на очень многое душа и ум его от знаний мудрых оскорбились.

7

Кстати, напрямую вписать в стихотворение это пятибуквенное нецензурное слово даже рука дворника не смогла, ну, никак; рука человека знающего, между прочим, матерную лексику в неоспоримом совершенстве – не далее, как вчера, с одним боцманом Лузга тягался, и заткнул излишне возомнившего из себя корабельного похабника так же легко, как побеждает первоклассник, по части знания таблицы умножения, опрометчиво дерзнувшего дошколёнка.

8

«Фондов ныне – пруд пруди, / что гран-при заводят, / только б им талант найти, / и, порой, находят.

/ Но, а делать, что другим, / творчества рачителям? / – Раздавать гран-при любым(!), / лишь бы выразителям:

/ хоть чего-то на холсте, / или на эстраде, / пусть и всякой срамоте, / но в резном окладе… / Словом, МАССА суеты / средь искусства ПУСТОТЫ» (правда, это Микола Иванович уже потом сочинил, после завершения всей этой истории).

9

… / Законы бытия – они просты, / тем паче, предначертаны навечно, / конечно, есть и в них нехватка правоты, / но непреложность – безупречна. / …

10

… / Я не хочу быть манекеном, / ведь манекен – он не герой, / но что мечты?! – единым хреном / есть манекен и дух, что мой. / …

11

Поскольку, теорию искусства пишут философы, а свои творческие умения на практике применяют, большей своей частью, такие вот, как Городихин.

12

ГОСТ Р 51567-2000 Жезл регулировщика. Общие технические условия; см. п.п. 4.3.4.

13

Квадрат – квартира (жарг.)

14

А потому и отсылка к одному из его высказываний в прошлом: «Тот не герой, кто млеет или блеет, герой фортуну нагло лапает за самую за суть, и у судьбы промежность вмиг желанием шалеет, и всё, планиде, обольщённой от героя, уж не увильнуть!»

15

Сродни тютчевского: «Умом Россию не понять …»

16

Вертикальный системный блок средних размеров.

17

Н.А. Благовест-Серебрянский <из SMS для самого себя>

18

«Ночь, улица, фонарь, аптека, / Бессмысленный и тусклый свет. / Живи еще хоть четверть века – / Всё будет так. Исхода нет…» А. Блок

19

«Как из некой деревушки / Где живут одни простушки, / Артистизмом засветиться / И на том озолотиться? / Уж, поверьте, очень просто – / Для карьерного прироста – / Сбацать жизни идеал, / Только знай весь ритуал: / Ну, во-первых, меценат, / Во-вторых, его пристрастья, / С протеже устрой разврат, / С превеликой в койке страстью. / Вот начальный капитал / Уж в кармане побывал, / Есть на что тебе одеться, / И ищи при ком раздеться. / Соблазняй смелее в баре / Своим плечиком в загаре / От искусства всякий люд, / Что в подпитьях пристают. / Раз пристанет нищеброд, / На второй – какой заглот, / Ты оторву не гони, / Но невинность береги! / Пусть и хочется им дать, / Но нельзя, блюди уж стать, / Чтоб молва в тиши кулис / Разошлась о гордой мисс. / И уверен, будет скоро / Флирт иного коленкора, / Сценарист к тебе подсядет, / На коленки «вдруг» усадит. / Тут промашки не давай, / Ему в рюмку подливай, / Чтобы утром этот туз / На душе почуял груз. / Ведь как было – он не помнит, / Но синяк ему напомнит / На плече твоём нежнейшем / О насилии грубейшем. / Правда, это всё притвора / Для суда и оговора, / Ведь плечо в момент экстаза / Ты сама ж сдавила сразу. / Ну, а дальше ультиматум / Выдвигай как некий фатум: / Что не смыть ему клейма, / И что ждёт его тюрьма. / Правда, в суд ты не спеши, / Лишь судом ты устраши, / А сама, что между делом, / Поделись другим уделом: / Чтобы грех его простить / Надо деву приютить, / Не простой в кино статисткой, / А известной впредь артисткой. / Год прошёл, и ты уж прима, / Режиссёр ведь тоже мимо / Проскочить тебя не смог, / Тож попался на подлог. / Ну, а дальше дело в малом, / Дело в критике бывалом. / И сложилась твоя песня, / Из нуля, а ну, воскресни: / И ковровая дорожка, / И гламурная обложка, / Плюс сверкающая брошка, / Да кокетливая ножка, / Что виднеется сквозь ткань / Платья в стиле «экстра-дрань» … / А уж дальше всё по плану, / Всё в угоду киноману: / Объявленье номинаций, / Предвкушенья комбинаций, / Зала тихое бурленье, / Номинанты, их томленье, / Вскрыт конверт, и вскрыт он чисто, / Девы личико лучисто, / Первый приз – не наважденье, / А всего лишь подтвержденье: / В творчестве успешность стала / В чистом виде капиталом, / Слава – вотчина артиста, / У искусства ж роль статиста.» Н.А. Благовест-Серебрянский (из неопубликованного).

20

А что вы хотели, это тогда, это в юности, когда кровь бурлит, когда душа на благое дело рвётся: «У друга ослабеют руки, / Но флагу коммунизма не упасть, / Повсюду мы, и мышцы те упруги, / Советскую, что созидают власть!». А потом всё иначе, потом «бац» и всё, что билось в твоём сердце в одночасье стало греховодным. Нет, даже не в одночасье, а ещё раньше, когда тринадцатилетний мальчик Коля Климов своё первое стихотворение написал, посвящённое подвигу Павла Корчагина. Талант в себе мальчик Коля такой почувствовал – выражать словами поэтические спазмы души и сердца. А повзрослев, в литературный институт поступил он, изучал всякие там ямбы и хореи. Да только, увы, никаким ямбом, а тем более хореем былую страну Советов со всеми её идеалами из небытия уж не вынуть. К зазря, получается, к сорока семи годам вся эта его литературная стезя привела, к зазря. Финансистом вот надо было становиться, или ещё каким нуворишей, и жизнь бы была прожита тогда не зря … эх! … / Щемит и сердце, и в глазах кручина, / Унылость духа – есть примета несудьбы, / Уж не узнать в каком краю закопана причина / Всех несведённых жизнью «если б» и «кабы».

21

А.С. Блок, «Ночь, улица, фонарь, аптека»

22

Рost scriptum (лат.) – после написанного.