Альманах «Истоки». Выпуск 14
(Коллектив авторов)

Коллектив авторов

* * *

Традиция и современность

Влюблённым тайны приоткрыты, или Всемирная исповедь Волошина и Русское счастье Некрасова

«О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь!»

Александр Блок

Ирина Егорова-Нерли

Эссе

Ничто так не живо в России, как – необъяснимое, глубоко посаженное в сознании народов, пространное, как сама необъятная земля – РУССКОЕ СЛОВО. Действие его находит новых сподвижников и нежданно-негаданно прорастает откровением из плодовито закрученных корней… Что бы ни чувствовала душа человеческая, но каждая эпоха, как суд истории, продолжает вдохновенного мыслителя и поэта: требует ответа – непосильного для наблюдателя и горячего для участника.

Каждый состоявшийся поэт в затишье разыгравшейся личной драмы и в горниле народных бедствий льёт свой звук и живёт под его защитой.

В 2021 году любители поэзии отметили 200 лет со дня рождения Николая Алексеевича Некрасова (1821–1877), а теперь в 2022 году мы вспоминаем Максимилиана Волошина (1877–1932), ведь 145-летие со дня рождения – долгожданный повод для тревожных раздумий и живых импровизаций.

Две памятных даты, два лирических явления! Если Некрасов «проповедует любовь враждебным словом отрицанья», то Волошин, будто отстраняясь от случайных вопросов, с пугающей прямотой обращается к читателю:

Как странно, свободно и просто
Мне выявлен смысл Бытия.

Даже эти, выхваченные для сопоставления, знаменитые строчки наших поэтов сразу предопределяют значительность, протяжённость и точность оценки творческого пути в своём времени и в двух столетиях русской литературы.

Кем же был и остался для нас Николай Алексеевич Некрасов?.. Что и сейчас не оставляет нас равнодушными, определяя не только общественное значение, но и вневременную суть его дара?

С малолетства, пребывая в центре волжских просторов (село Грешнево), Некрасов был приобщён к сельскому быту и помещичьим нравам – к порядку веками сложившихся сословных взаимоотношений. Казалось бы, его дворянское происхождение гарантировало необходимый достаток и привилегии, но одержимость литературой, недопускающей иного выбора, через крайнюю нужду и унижения (петербургские годы молодости) настойчиво вела его к писательскому подвигу. Семинарист и сочинитель, гимназист и вольный слушатель Петербургского университета (1839–1841), критик и журналист, сатирик и автор водевилей, издатель «Современника» (1846–1866) и с 1868 года редактор журнала «Отечественные записки»… Таков длинный и неполный перечень учёбы и работы Некрасова. Но основным его поприщем, живущим в памяти с юных лет, конечно, была роль поэта-трибуна – осуждающего дикую жестокость крепостного права:

Вооружись небесными громами!
Наш падший дух взнеси на высоту,
Чтоб человек не мёртвыми очами
Мог созерцать добро и красоту…

«Карающая лира», «муза мести и печали», «кнутом иссечённая муза»…

Но одновременно с грозовыми раскатами строчек расширялся такой сказочный, всепобеждающий поток любви:

Слабеет дума лютая,
Нож валится из рук,
И всё мне песня слышится
Одна – в лесу, в лугу:
«Люби, покуда любится,
Терпи, покуда терпится,
Прощай, пока прощается,
И – Бог тебе судья!

Так отдельной, сокровенной темой возвышаются женские образы Некрасова, в которых переливаются нежные страсти и его собственная певучая многострадальная интонация любви к своей матери, предположительно непокорной и печальной варшавянке:

Душа твоя – она горит алмазом,
Раздробленным на тысячи крупиц
В величье дел, неуловимых глазом.
Я понял их – я пал пред ними ниц.

Воспоминание? Потрясение или источник памяти священной? – Написано в последний год жизни поэта (1877 год!), когда женившись на милой его сердцу простолюдинке Фёкле Анисимовне Викторовой (его Зинаиде) и уже тяжко болея, в посеребрённом луной томительном безлюдии ночи, в чутких к случайному шороху липовых аллеях поэт «бродил» – воображая себя наедине с молодой матушкой, читающей тайные письма. Может, её плач и был заклинанием его музы? Родились строчки его души:

… И если я наполнил жизнь борьбою
За идеал добра и красоты
И носит песнь, слагаемые мною,
Живой любви глубокие черты, —
О мать моя, подвигнут я тобою!
Во мне спасла живую душу ты!

Любовь уходила и возвращалась! Рядом были и неприступная Авдотья Панаева, и расчётливая француженка Селина, и разнаряженная вдовушка Прасковья Мейшен… Но – на грани очевидного безумства и даже почти самоубийства – в бойком огне влюблённости Некрасов не изменил своей поэтической сути! А когда появились «женщины в русских селеньях, с походкой, со взглядом цариц…», то среди обстановки убогой гордая романтика юности нарисовала статных крестьянок, настоящих красавиц, наливающихся полнокровным теплом, как райские бутоны средней полосы – его Карабихи. Даже мимолётные сцены из жизни («Тройка») его поэтическая сила развернула в эпический песенный эпос – в пронизывающее каждого, свободного застольное многоголосье и предсказание судьбы. Так же – не изменяя таинству человеческих чувств – языческий дух поэмы, символ владычицы-природы «Мороз, Красный нос», облегчая страдания любящей вдовы, принимает её в свои объятия и забирает в иной мир, где Дарью ждёт её муж Прокл. Или – в реальной жизни не найти счастья обычной крестьянской семье и только смерть вправе подарить им свидание и сладостную отраду утешения? Замысел поэта стал неожиданно близок европейскому литературному источнику XIII века, ведь и на русской почве могли быть свои Тристан и Изольда.

Как трактовать жизнь? – Думал ли об этом Некрасов, споря и соглашаясь – замыкаясь в себе и требуя истины? Может, само собой родилось:

В каком году – рассчитывай,
В какой земле – угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков.

«Кому на Руси жить хорошо?..» кажется, более меткого и мудрого названия трудно придумать! Завязалась поэма как путешествие и возвращение из фольклорного пролога да на свою Родину, где выстроилась чёткая вертикаль власти, где и до сих пор «высоко Бог, далёко царь…», где и бывшие крепостники тоже не считают себя благополучными господами («Теперь не та уж Русь!»).

Ирония поэта не щадит никого! Только заступничество и народная доля вызывают его сочувствие. Так и «просто мужик» Ермил Гирин посажен в острог за пособничество в крестьянских бунтах «Испуганной губернии, уезда Недыханьева, деревни Столбняки». Даже такие богатырские натуры, как крестьянин Савелий («клеймённый, да не раб!») тоже обречены на горькую участь:

«Как вы не бейтесь, глупые,
Что на роду написано,
Того не миновать!
Мужчинам три дороженьки:
Кабак, острог и каторга».

Будто, растворяясь в народном хоре своих героев, со страниц поэмы держит круговую оборону – от грешных невзгод и обид людских – поэт и барин Николай Алексеевич Некрасов. Отсюда и несокрушимая широта его волжского характера, презрение к «песням рабским и музыке холопской». Отсюда и ожидание – его поэтическое воззвание к родному краю и «силы необъятные» Гриши Добросклонова, главного ответчика его поэмы:

Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и забитая,
Ты и всесильная,
Матушка-Русь!

Глава «Пир на весь мир» – уверенный отсчёт поэта и путь общенародного действа. Именно ПЕСЕННОЕ СЛОВО и есть ЦЕЛЬ ПОЭМЫ, а «звуки лучезарного гимна» – СЧАСТЬЕ ТВОРЧЕСТВА и оружие в некрасовской «войне» с несправедливостью.

Как это не покажется случайным, но год смерти Некрасова стал и годом рождения Волошина. Парадоксально и промыслительно служение ищущего духа! А можно ли спустя век, не нарушая внутренней логики развития личности, страстно и убедительно написать о Максимилиане Волошине – несоизмерим в своей человечности и планетарности художественного видения?.. Он поэт и художник, переводчик и публицист, мыслитель – типичный представитель Серебряного века. По рождению – киевлянин, по привычкам и дружелюбию – крымчанин, облюбовавший прибрежный посёлок Коктебель для творческой радости и поэтического труда. Мастер пейзажа, воспевший в своих акварелях изысканную гармонию Крыма, по сути вдумчивый археолог и неутомимый путешественник по Средней Азии и Средиземноморью – Волошин сам стал неотъемлемой частью Коктебеля, плотью плодоносящего Слова, мысом бухты, напоминающей его профиль: повторяющей, по его наблюдению, «некое подобье» могучих черт лица… Его мироощущение – первобытно по цельности, христианское по вере, историческое по идее, гармоничное по выбору. Преемственность к всечеловеческому Бытию он высказал в 1921 году в своём цикле «Усобица»:

Я не сам ли выбрал час рожденья,
Век и царство, область и народ,
Чтоб пройти сквозь муки и крещенье
Совести, огня и вод?

Волошина, осмысливающего государственные пути России, характеризует связь со всей мировой культурой и укоренённость в традиции, благоволение к человеку – «ближнему своему» – независимо от его происхождения и статуса. Как и многие из его сверстников, он неоднократно был исключён из Московского университета за революционные взгляды. В ранних стихах поэта преобладает некрасовская нота необратимых предчувствий революции («Уж занавес дрожит перед началом драмы…») и его стихотворение «Предвестия» – отклик на 9 января 1905 года.

Душа поэта металась между желанием «ветхозаветной тишины» (прочувствованной Мариной Цветаевой) и «ужасом разъявшихся времён» войны, между отрицанием политики и общественным признанием, пророчеством («Ангел мщения») и воззванием («Доблесть поэта») – между монументальной по форме лирикой, теософией, мистикой и антропософскими учениями Рудольфа Штейнера, среди последователей которого была и его первая жена Маргарита Васильевна Сабашникова. В отличии от Некрасова Волошин был «над схваткой» и внутри трагедии – считал, что сам должен остаться между белыми и красными: «В дни революции быть Человеком, а не Гражданином».

Ссылаясь на послание Иоанна Богослова в статье «Россия распятая», Волошин понимает неизбежность Страшного Суда, завершающего Апокалипсис войны и революции, ибо, по его мнению, государство и народ – как и Богоматерь с неопалимой купиной – прошедшие через муки и смерть, воскресают, чтобы спасти мир. Не потому ли и вселенская тревога Волошина («Я и Германского дуба не предал, Кельтской омеле не изменил») всё же созвучна упованию в слове Некрасова, горячо уверовавшего в свою выстраданную правду, которая не только пригодится человечеству, но и поможет России стать счастливой страной.

Оттого ли, может быть, у поколения детей Серебряного века, как и на письменном профессорском столе моего дела Николая Ивановича Егорова (члена Русского географического общества), могли соседствовать, сохраняя непоколебимую надёжность, классический бюст Н. А. Некрасова и отшлифованные морской волной осколки камней из глубин Сердоликовой бухты Коктебеля… «Всеобщая связь явлений!» – наверное, с восторгом мог бы воскликнуть Максимилиан Волошин. В судьбоносные годы нет ничего прошлого и призрачного для безжалостного горя и милосердных чувств.

Как художник, сроднившийся в оттенках и мелочах со всей многовековой жизнью российских пространств – Волошин, подобно Александру Блоку, упивается красотой земли:

Голубые просторы, туманы,
Ковыли, да полынь, да бурьяны…
Ширь земли да небесная лепь!
Разлилось, развернулось на воле
Припонтийское Дикое Поле,
Тёмная Киммерийская степь.

Это его «Дикое поле» – его Россия, где время от времени, как неуправляемая стихия, летят «Скифы» и вдруг возрождается «Святая Русь». Отсюда мессианизм – предназначение России, испытавшей на себе адское пламя революции во имя спасения человечества. Так, убеждённый в своей правоте, в стихотворении «Русская революция» Волошин утверждает:

Не нам ли суждено изжить
Последние судьбы Европы,
Чтобы собой предотвратить
Её погибельные тропы.

Да, в литературном процессе всегда существуют философско-религиозный анализ своего времени и незатихающая жажда обретения своей доли в постоянно обновляющемся мире.

Волошин сумел простить белых и красных, сопереживал уже признанным и начинающим авторам. Встречая его юбилей, мы ещё больше осознаём необходимость собирающей пристани, ведь поэту, как бескорыстному скитальцу, важен тот, кто мог бы любить творчество и, как Волошин, заботиться о людях искусства, чтобы блаженные и неуправляемые носители великого языка тоже могли почувствовать себя нужными для той страны – той России, которая впоследствии сможет ими гордиться.

Максимилиан Волошин был щедро одарён сам и отзывчив на истинную поэзию, соединял и творил судьбы – жил по своим законам. Юной Марине Цветаевой он преподнёс берег дружбы, своё сердце – бьющееся в ритме её первых стихов. Это «равенство известного с безвестным» (цветаевское открытие!) бесценно во все времена. «Событийный человек», – спустя годы писала Марина Ивановна. Подтверждая это божественное право, мы по-иному воспринимаем Волошина (титана среди людей!) и обращаемся к его интригующему мифу – Черубине де Габриак: Елизавете Ивановне Дмитриевой… Разве эта его мистификация – не тонкий упрёк и насмешка над теми, кто славит прославленное, не имея художественного чутья и собственного мнения – кто, гоняясь за внешней красотой, забывает о головокружительном аромате таланта.

Проникновенные стихи Волошина, запечатлевшие полынные луга, выжженные солнцем предгорья Киммерии и напевные поэмы Некрасова, охватившие крестьянскую жизнь витиеватым лубком и бойким рисунком метафор, слились в одном узле нашей цивилизации. Некрасов и Волошин – по сути два живописца, заглянувшие палитрой поэтического письма в любимые ими уголки огромной страны и подарившие нам их вторую жизнь в литературе. Лиризм и красочность их стихов прошли огневой обжиг прозрения, ведь ни двойные стандарты крепостничества, ни братоубийственное злодейство Гражданской войны не могли обойти их сердечную открытость – дали трагическую энергию вольному течению мысли. Будто не в XIX веке, а здесь и сейчас за нами наблюдает Некрасов. Его ясный и вопрошающий взор подчёркивает белая рубаха и не застилаемая кровать вблизи круглого столика, книг и листков бумаги…

«Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть бойцом…»

Что это, как не признание «сына лежащего» Родине («Мать-отчизне!») и любящей его, преданной Зине.

А каким величественным и родным предстаёт Волошин, словно сошедший с античных ваз бог (по описанию Марины Цветаевой – Зевс). Кажется, он сам полон гомеровских дум… Однако – одеяние библейского покроя (его парусиновый балахон), меняя времена, моим воображением переносит поэта на грандиозное полотно Александра Иванова…

Конечно, и в XXI веке волошинские стихи излучает земля Киммерии, его обетованное убежище – место, притягивающее художников, писателей и музыкантов: площадка для джазовых фестивалей, пленэров и выставок. Его дом, завещанный союзу писателей, многие годы оберегала его вторая жена – верная помощница, писатель и медсестра – Мария Степановна Заболоцкая (1887–1976). И поныне в «Доме Поэта» волошинская смелость пробуждает творческий отклик и зазывает его почитателей:

«всей грудью к морю, прямо на восток
Обращена, как церковь, мастерская,
И снова человеческий поток
Сквозь дверь её течёт, не иссякая».

Да, Волошин сострадал любому в нужде и горе – всем предлагая кров и заботу: отдавал всего себя и свой «Дом Поэта», что «памятью насыщен, как земля», где и

«Весь трепет жизни всех веков и рас
Живёт в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас».

И в наше время, переживая противоречивые итоги очередного этапа перемен, мы склоняемся перед писательским мужеством классика Серебряного века Максимилиана Волошина и чувствуем беспредельную жертвенность в стихах Николая Алексеевича Некрасова:

Кто, служа великим целям века,
Жизнь свою всецело отдаёт
На борьбу за брата-человека,
Только тот себя переживёт…

Пушкин дал слову жизнь, Некрасов ощутил песенную природу русской речи – писал за народ и от имени народа. В его поэтическом голосе проявилось загадочное единство с той, заповедной – не прорвавшейся в печать и существующей столетиями – народной жизнью. Кажется, и по-некрасовски точно говорит нам о России Волошин! И его «земля взыскующей любви» – «подводный Китеж» – живёт как «наш неосуществимый сон»; его Русь Святую и грешную волнуют русские вопросы Н. А. Некрасова середины XIX века! И по-новому звучат строчки Николая Алексеевича:

Русь не шелохнется,
Русь – как убитая!
А загорелась в ней
Искра сокрытая…

Продолжая исторический вывод Некрасова, с кроткой самоотдачей верующего Волошин, будто обращаясь к потомкам, пишет в 1922 году:

Доконает голод или злоба,
Но судьбы не изберу иной:
Умирать, так умирать с тобой
И с тобой, как Лазарь, встать из гроба.

Так преодолевает искушения и смуты Россия Волошина – его знак в истории человечества и судьба русского поэта в его эпоху. Так – не случайно и мои стихи тоже описывают его зримое присутствие на крымской земле и в нашей культуре:

… Там в землю лечь, где с горизонта
Глядят миры античных драм
И крымской пристани дремоту
Поэт познал как Авраам.

И полон звуков жар палящий,
И голосит поющий горн —
И наказаний Глас разящий
Доходит эхом в затишь гор.

– Распятый век! Пути и бездны
На виражах кровавых дней.
С каких утрат возводят стены
В мир одиночества идей?

Речам во след волнами моря
Играют нити вещих струн…
Там свой оплот ковчегом Ноя
Волошин высмотрел в миру.

Поэта дух – так лепит Лира:
Пророк гласит из уст его,
И жизни дань – как тост для пира,
Где Слова звук – любви вино!

Волошин и Некрасов! – Объединены братством, не подразумевающим прямого родства – связаны темпераментом протеста и надмирным ответом художника. Один – через отчаяние и неизбежные беды I-ой мировой войны, незаживающую рану революции; другой – через тяжкую ношу сочувствия народу и непереносимые страдания болезни… Каждый в свой час – они пригубили чашу невзгод человеческих и в своём творчестве оставили нам поэтическую боль и бессмертие любви. Можно ли устоять, не написать свои стихи, посвящённые Н. А. Некрасову? – молчать в присутствии наших поэтов?..

Когда на место Слово встанет —
Его не вынуть из строки:
Оно откроет мира грани
Резцом провидческой тоски.

Тоска по чуду сердце ранит,
Печаль мелодию дарит…
О, так Некрасов нам не странен,
Коль сердце ноет и болит.

Легко в толпе спешащей —
Привычно жить в своём ряду,
Но рифмы путь рукой дрожащей
Продолжит знавший нищету.

Несправедливость так терзает
И муза голос подаёт:
«Кто рабской доле сострадает —
От барской воли устаёт.

Крестьянство так природой дышит
И тыщи лет хлеба растит,
И там, где боль, из гулкой тиши
Слезой, как Словом, говорит.

Ведь муза влюбчива по-своему,
Её платок запомнил Блок
И власть красы узнал по звону
Переходящих в песню строк.

Звучит мотив! Века шагают,
Режимы рушатся вдогон,
А строки время побеждают,
Как веры праведный поклон.

А вокруг, как и тогда – в их творческое время:
Плеск волн и черноморский ветер,
Тепло полей и щебет птиц…
Свежи как жизнь преданья эти! —
Им нет конца в пути страниц.

Так неразрывно живут, развивая диалог, европейское и русское, университетская планида и народная воля, философские приключения и крестьянский задор, исповедальное чаепитие в Коктебеле и зелёный Шум в Карабихе…

Некрасов и Волошин – два поэтических мира, как две летящие планеты, встретились в одной тайне, соударились в грозном открытии «страшных лет России», столкнулись и разошлись: каждый – на своё законное место в русской литературе. Так в бесконечных просторах Руси велик путь ХУДОЖНИКА СЛОВА, ведь краски и музыка, заключённые в строки, нам и через столетия говорят о любви к Отечеству и вере в достойное будущее России, прошедшей свою Голгофу.

23 февраля 2022 года

Обращаясь к традициям нашей культуры, не могу не отметить, что и графическое содружество Н. А. Некрасова и М. Волошина в иллюстрациях и заставках возможно поможет полнее раскрыть их подвижническую суть и озвученное взаимодействие на страницах альманаха «Истоки».

С уважением Ирина Егорова-Нерли

Коктебель

Как в раковине малой – Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть её мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы её повторены

В движении и завитке волны, —

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии тёмная страна,

Заключена и преображена.

С тех пор как отроком у молчаливых

Торжественно-пустынных берегов

Очнулся я – душа моя разъялась,

И мысль росла, лепилась и ваялась

По складкам гор, по выгибам холмов.

Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой, —

И сих холмов однообразный строй,

И напряжённый пафос Карадага,

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху – разбег, а мысли – меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поёт в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

Максимилиан Волошин

«В столицах шум, гремят витии…»

В столицах шум, гремят витии,

Кипит словесная война,

А там, во глубине России, —

Там вековая тишина.

Лишь ветер не дает покою

Вершинам придорожных ив,

И выгибаются дугою,

Целуясь с матерью землею,

Колосья бесконечных нив…

Николай Алексеевич Некрасов

На прекрёстках эпох

Пока стоит Россия…

Ирина Егорова-Нерли

* * *

Кто ждёт – непременно дождётся!

Кто любит – не сможет забыть…

Так в сердце навек остаётся

Та жизнь, что не дали прожить.

И в этом – война виновата:

Её отвести не смогли!

Но всё понимает, как надо,

Берёзовый плач от земли.

Невольно с печалью в обнимку,

В проталинах вешних дождей

Мы снова находим тропинку

От старых военных путей.

Там слёз целый век не отплакать,

Наш мир до конца не понять!

И снится под утро атака,

И маленькой девочкой Мать…

23 февраля 2022 года

* * *

Расчеловечить – цель фашизма,

Чтоб узаконить геноцид!

А после – чёрный морок дыма

ров, что жертвами покрыт.

А после – сумки детской кожи

И кровь для будущих лекарств.

Как то допущено! О, Боже!

Иль нет преград для адских прав?..

А город двигался до яра —

Толпа рекой, где млад и стар:

Когда настигнет Божья кара

Всех сотворивших Бабий яр?

Названье – скорбь, как память капищ,

Как холм, обугленный пальбой!

А после – трав густая затишь

И шёпот лет между собой.

Земля жива – по-женски дышит…

Любовь родит, вручая дар.

Но кто нацизм в словах опишет —

Прошёл живым свой Бабий яр.

29 сентября 2021 года

* * *

Снега сорок первого года,

Как намертво вставший отряд —

В ледовых окопах пехота

И танков последний парад.

В объятьях жестокой метели

Безлюдие истринских сёл,

Винтовки у малой траншеи,

Замёрзшей картошки подол.

Шаги осторожной разведки

И немцев прицельный огонь:

То ночь в самолётной подсветке,

То взрывов слепящий разгон.

В поту керосиновой лампы

Иконка, что в храме жила…

С тяжёлыми вилами бабы,

Дом предков, сожжённый дотла!

Такое – морозом по коже…

Рассвет в придорожной пыли:

Хруст снега от женских сапожек

И гром эшелонов вдали.

19 декабря 2021 года

* * *

Нам войны бесконечные беды —

Отзвук боли, что просится в крик:

Белый гриб обжигающей бездны

И скорбящего Ангела лик.

Эти слёзы, летящие росы,

Прибывающий хлад облаков —

Отражений немые вопросы

И подлунный поток голосов.

Обнажённое поле в покосе,

Горизонт чёрно-белых полос…

Огневая в безумии осень

И готовые свечи берёз.

18 октября 2021 года

* * *

К. Г. Шахназарову

Пока стоит Россия,

Тысячелетний бой

Проходит с новой силой

Над жизнью и судьбой.

Давно, в иные лета

Захоронился враг:

Опять, поправ запреты

Ползёт фашистский танк.

Из мрака вылезает

Нацеленный снаряд,

Война конца не знает,

Пока стоит солдат.

По выжженной морщинке

Не катится слеза.

Как две бесцветных льдинки,

Бездонные глаза.

Туман тот взгляд не застит

И время не сотрёт —

В зрачках спасенья ради

«Бессметный полк» пройдёт.

Тогда – на самом деле

Душа озвучит вслух:

Остался в хрупком теле

Не человек – но дух!

4 апреля 2018 года

День Победы

Наш день Победы,

Бесценный рубеж,

Знает ответы

Горячих надежд.

Песни и слёзы,

Война и весна —

Судьбы, вопросы

И вдруг тишина.

Это молчанье —

Утихнувший день,

Праздник-отданье —

К ступени ступень.

Фото в окладах

С идущих рядов,

Тайна во взглядах

И горы цветов.

Павшие рядом,

За каждой спиной:

С каждым Парадом

И с каждой войной.

Лица из неба

Плывут в тишине,

Светится верба

В пасхальном огне.

Пламя утраты,

У сердца ладонь —

Каска солдата

И вечный огонь.

9 мая 2020 года

Будем жить вопреки, или Размышления о писательском поприще А. С. Такмакова (Серафимова)

Ирина Егорова-Нерли

Эссе

Говорить – дело привычное и порой не требующее от нас характеристики человека, не претендующее на серьёзные выводы. Однако Слово каждого писателя, как и его жизнь – это монолог, длящийся сквозь время и пространство.

Думая о творчестве Александра Серафимовича Такмакова – главного редактора альманаха «Истоки», подвижника и писателя (историка по образованию) – я ощущаю связь поколений в прочной обойме словесного послания, вздрагиваю от искренней интонации, раскручивающей мастерски связанный клубок впечатлений, покорных его собственному мнению и видению истории нашей Родины, отображённой в людях, лишённых привилегий, властных полномочий и достатка, защищающего от невзгод. Да, это простые сельчане-труженики, художники и музыканты, прихожане недавно открытого Храма, предприимчивые россияне и старожилы когда-то добротных деревень и подмосковных городов.

Будучи и сам сибиряком – уроженцем далёкого от Москвы Кемерова и знающим не понаслышке о жизни ссыльных и переселенцев всех смут российских, Александр Серафимович достоверно, жёстко, без полутонов – от слова к слову – ведёт своё повествование.

Сибиряки говорят мало – они знают цену слову, как и поступку: не забывают того, что было и не удалось миновать… Сибирь всегда удивляла своим самосознанием, недюжинным почином и образной прорисовкой в произведениях писателей-самородков. Да, вырубка здоровых стволов крестьянского рода не обошла ни одну семью! Россия А. С. Такмакова, как и его героиня Степанида, осталась без мужнего плеча… В его рассказах – будто Шестикрылые серафимы – пламенные души пророчествуют и предупреждают, действуют и спасают, тоскуют по намоленному Бытию народа, прошедшего сквозь XX век.

Это состояние словно продолжает течение исполинских рек и дух непроходимых до конца лесов, неисчерпаемых богатств, скрытых в недрах земли. Это подкатывает, наплывает, укачивает, лишая сна… Не потому ли суть изложения, как и внешний облик писателя, едины в природной устойчивости – непримиримы к провокациям легковерного лукавства (повесть «Провокаторы»), к преступной корысти современного общества, опутанного кознями греха, не до конца не побеждённого и готового к озарению по воле Случая и промыслу Создателя.

Есть в прозе Такмакова ожидание и надежда, проявляется и шукшинская цепкость народного языка, и тяга к притче Виктора Астафьева, и цельная лепка женских образов, перекликающихся с протестующими бабами-памятниками Валентина Распутина. Эта пронзительная нота одиночества звучит в некогда процветающих деревнях, где остались работающие старики, которым кроме верной собаки никто вовремя не поможет. Рассказ Такмакова «Старик и его собака» органичен и глубок по своему содержанию! Будто исподволь, невзначай, с художественной точностью повести и рассказы Александра Серафимовича показывают нам, что в народном представлении дремлет и закипает жажда иного миропорядка, достойного страны, перестрадавшей беды безбожия, раскулачивания, белого и красного террора, глумления над личностью и праведностью – страшные годы Отечественной войны, подкосившей наш генофонд. Без этого предназначения – завета предков – не сохранится Россия!

Это убеждение проступает и подаёт знак к творчеству, чтобы одержимые смельчаки, подобные Серафиме из одноимённого рассказа Такмакова, утвердили свой талант в мире, чтобы старики в обезлюдевших сёлах поставили долгожданные Храмы, и Степаниды несгибаемо удержали свой Крест вдовьей доли и вырастили своих детей.

Или так у истинно пишущего всегда подтверждается, подмеченная Ф. М. Достоевским, закономерность испытания жизнью?.. Ведь и впрямь – природа (по мнению нашего классика) всех людей пускает для пробы на этот Свет… Кто выживет – ответит, кто сдюжит – победит, сможет – напишет и, как Полководец Слова, соберёт свою рать. Тому яркий пример и альманах «Истоки», из года в год печатающийся без господдержки – на личной инициативе сотрудников: поэтов и писателей, почитателей русской литературы и, конечно, существующий благодаря горячей поддержке А. С. Такмакова.

Жить вопреки – судьба и подвиг…
Терпенье! – трижды повторю.
Иль так реке нужны пороги,
Чтоб вновь проверить мощь свою?

Так спорят в судьбе человека врождённый талант и сделанная биография, законы профессии и муки призвания, неожиданный случай и необъяснимая предопределённость. Даёт о себе знать и сибирская «закалка» кемеровских широт, и подмосковный огляд клинских рубежей.

Оттого и рассказ Александра Серафимовича «Превратности судьбы» воспринимается как хроника из жизни малых городов или сибирских мегаполисов.

Пока в поругании Святые места, соборы лишены былой славы и церковной жизни – мается душа… Так – при встрече и в соборной молитве – перед Великим постом мы говорим: «Прощения просим…» и в ответ повторяем: «Бог простит…» Так в повести Такмакова «Прости и прощай» расстаются любящие люди. Так и, поминая А. С. Пушкина, мы чувствуем, что «сказка ложь, да в ней намёк» теперь – в наши дни – дозрела до сказки-были, напутствующей во спасение и дарующей влюблённым Благословение…

Думка народного схода —
Промысел тайных надежд:
Будто искала природа,
Где её силы рубеж.
Притча крестьянского сердца
Мир от безбожья хранит —
Слово даётся в наследство
Тем, кто за веру стоит.

22 августа 2022 года

Москва

Избранная проза

Александр Серафимов

Посвящение Александру Серафимову

Ваша

Проза

Хрустальная

Светлоокая

Дальная

Предрассветная

Чистая

Ваша

Проза

Лучистая

Звездоокая

Тайная

Ваша

Проза

Кристальная

Наталья Божор

Степанида

Увидев в руках почтальонки серую бумажку, Степанида обмерла, сердце защемило от предчувствия беды, холодный пот проступил на лбу и щеках, ноги ослабли, и чтобы не упасть она ухватилась за калитку. Такие небольшие четвертушки серой бумаги означали одно – отец, сын или брат погиб в бою с фашистами. Осознание, что её муж погиб за правое дело не смягчало горечь утраты. Скомкав в руке роковую бумажку и постояв несколько минут у калитки, она вытерла фартуком слёзы и вернулась в дом. Этот дом они вместе с мужем построили сразу после скромной свадьбы на участке, который выделил им райсовет. По правде сказать, это был не дом, а засыпная халупа, сбитая из досок и покрытая от дождей рубероидом. Посреди халупы возвышалась русская печь, которая делила помещение на кухню и комнату, где стояла две железные кровати, на одной спали родители, на другой старшая дочь и её младший братик. У самой печи на топчане, над которым висела люлька малышки, спал престарелый отец мужа, Степан, который на время отсутствия невестки присматривал за детьми.

Теперь она одна должна была вырастить троих детей, двое из которых были совсем крохами – Стёпке шёл четвёртый год, Насте год, третья двенадцатилетняя дочь Дуся была её помощницей по дому и в огороде. Собственно, если бы не огород они уже давно бы померли от голода. Картошки, квашенной капусты морковки и свёклы им хватало до апреля. Весной, когда сходил с полей снег, Степанида с Дусей отправлялись на ближайшее картофельное колхозное поле в поисках остатков прошлогоднего урожая. В раскисшей от избытка воды холодной земле они отыскивали перемёрзшие за зиму картофельные клубни, из которых пекли драники. В мае, когда очнувшаяся от зимней спячки земля расцветала, Степанида с Дусей шли за город и вдоль дороги рвали лебеду из которой варили суп, а осенью собирали калину, черёмуху и грибы – тем и питались всю зиму.

Протопив с утра печь и собираясь на работу Степанида укладывала малышей на теплые полати, разжёвывала ржаной хлеб, обёртывала жвачку в марлю и засовывала в рот малышам.

– Мамочка я хлебушка хочу, – выплёвывая жвачку изо рта, заплакал Стёпка.

– Потерпи, мой хороший, вот схожу на работу и принесу тебе хлебушек.

– А ты скоро придёшь?

– Скоро, очень скоро, а пока ты поспи, поспи, милый, да присмотри за малышкой пока Дуся в школе будет и за дедушкой тоже присмотри, он совсем хворый, а ты у меня мужчина, старший в семье, – прижимая к себе и утирая слёзы, давала наказ Степанида.

– Мамочка, а у меня вон какой животик, – подняв подол рубахи, вдруг заявил Стёпка.

– Господи, неужели рахит? Так и есть рахит, – оглядывая водянистый живот сына, с ужасом подумала Степанида и, погладив сына по головке, спросила, – А он не болит?

– Не болит, мамочка.

– Хорошо, очень хорошо, а хлебушек я скоро принесу, – сказала Степанида, а про себя подумала, как будет поить Степку рыбьим жиром, которым только и можно было вылечить рахит.

Работала Степанида путевым обходчиком на ближайшей от дома железнодорожной станции, куда устроилась за три года перед Великой Отечественной войной. В любую погоду, несмотря на дождь и снег, она ежедневно обходила свой участок железной дороги, осматривала шпалы и рельсы и, если обнаруживала ослабленные гайки, тут же подтягивала их. Особенно тяжело было зимой, когда снег заносил соединения рельсов, которые она должна была откопать и проверить стыки. Однажды она обнаружила, что несколько крепёжных гаек, совсем по Чехову, были отвинчены, а в это время должен был пройти состав, гружённый углём. Недолго думая, Степанида выхватила из футляра красный флажок и размахивая им, бросилась бежать навстречу поезду. Помня, что тормозной путь гружённого состава почти километр она, преодолевая слабость от хронического недоедания, с большим трудом, но пробежала большую часть пути и остановила поезд. За этот самоотверженный поступок руководство наградило её отрезом шёлковой материи, которую она тут же променяла на кусок мяса.

Однажды на станции она познакомилась с помощником машиниста, будущим мужем Дмитрием, который более года ухаживал за ней и только благодаря своей настойчивости взял её в жёны.

Степанида долго не соглашалась выходить замуж потому, что последние восемь лет после всего случившегося с ней и её семьёй, она жила воспоминаниями о прошлой счастливой жизни, где у неё был любимый муж, большая дружная и работящая семья, которую в одночасье уничтожила советская власть.

Очаровательную девушку из бедной семьи сосватали за Колмогорова Ивана из зажиточной семьи, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Жених был хорош собой – статный, черноволосый с выразительными ласковыми карими глазами, о которых многие девушки села Поспелиха втайне мечтали. На свадьбе счастливой пары целую неделю гуляло всё село, мать жениха и несколько её помощниц буквально сбились с ног, готовя угощения и подавая на столы всё новые блюда.

Семья Колмогоровых, куда переехала после свадьбы Степанида, была дружной и работящей. Кроме родителей мужа в большом доме с многочисленными хозяйственными постройками проживали сестра, брат Ивана Андрей с женой и тремя детьми, дедушка с бабушкой по отцовской линии.

Дед Ивана, Колмогоров Григорий Спиридонович, потомственный донской казак, в девяностые годы 19 века во время пьяной ссоры покалечил своего атамана, в результате чего вынужден был покинуть станицу и переселиться на Алтай. Здесь в предгорьях в селе Поспелиха он получил несколько десятин плодородной земли, построил дом, обзавёлся хозяйством и женился на местной девице. Со временем его сын, Прохор продолжил дело своего отца, прикупив к уже имеющимся, три десятка десятин земли, заливной луг для пастбища, отару овец, двух коров, рабочую лошадь и рысака для выездов. Хозяйство разрасталось, требовались работники, и Прохор женил ещё совсем молодого старшего сына на соседской, крепкого телосложения девице. На все возражения сына он отвечал: «Красота приглядится, а крепкая рука пригодится». Все обязанности в доме были расписаны, каждый знал, чем ему заниматься, какую работу в данный момент выполнять – мужчины пахали, сеяли и убирали урожай, косили сено, стригли овец и заготавливали дрова на зиму, женщины работали на кухне – готовили еду на семью, варили пойло для животины, убирали навоз, а по вечерам пряли домотканые холсты, из которых шили нательное бельё и рубахи для мужиков. Жена старшего сына Марфа была обязана сбывать излишки продукции на городском рынке, до которого было верст пятьдесят, и куда по пятницам отвозил её муж.

Когда Степанида вошла в дом своего мужа, ей сразу определили работу по дому – в её обязанности входила уборка в доме, хозяйственных постройках и обширном дворе. По вечерам, как и все, садилась за пряжу, ловко вращая веретено, сучила шерстяную нить для будущих носков, рукавиц и шарфов. С раннего детства приученная в доме своих родителей к тяжёлому крестьянскому труду она воспринимала работу по дому совсем не тяжёлой и помогала на кухне своей свекрови чистить картошку и овощи.

Через полгода Степанида забеременела и к концу 1929 года разрешилась девочкой, которую назвали в честь бабушки Евдокией.

Всё шло хорошо, деревня после гражданской войны в годы нэпа начала процветать, наиболее старательные и трудолюбивые крестьяне обзаводились скотом, разводили бахчу, на которую был большой спрос в городе. Раз в неделю в селе появились перекупщики, которые за умеренную цену скупали зерно, арбузы, дыни, яблоки и облепиху, которой была особенно богата алтайская земля.

Но однажды, в конце апреля в село вернулся местный забияка и пламенный борец за справедливость Аркашка Мешков. После освобождения Сибири от Колчака, Аркадий, бросив больного отца и мать, добровольно записался в Красную Армию, дошёл с ней до Владивостока, потом оказался в Туркестане, где гонялся за басмачами, был тяжело ранен и в связи с этим комиссован из армии. Пока он воевал с международным империализмом умер отец, больная, рано постаревшая мать вынуждена была просить у сердобольных односельчан кусок хлеба, тем и жила в ожидании своего неугомонного сына. Вернулся он в ту пору, когда в стране началась знаменитая коллективизация, в результате которой были раскулачены сотни тысяч крестьянских хозяйств, беднота объединялась в колхозы, а крепкие хозяева ссылались в Сибирь. Там, в глухих, необжитых местах большинство из них погибло от голода и неустроенности.

Приехал Аркадий в село с особыми полномочиями – уничтожить, как класс, местных кулаков, а за одно и всех середняков, особенно тех, кто во время уборки урожая нанимал сезонных рабочих. Одетый в кожаную куртку и красные революционные галифе с кольтом на поясе и именной саблей на боку он, размахивая постановлением губкома о коллективизации, наводил ужас на своих селян. Затем созвал сельский сход и объявил о начале коллективизации в селе, которая будет осуществляться неким комитетом, образованным из числа наиболее сознательных граждан. К сознательным гражданам, как правило, относились беднейшие крестьяне, у которых всё хозяйство ограничивалось огородом, одной коровой да парой поросят. Летом большинство из них нанимались в работники к крепким хозяевам, получая за свой труд пшеницу, гречиху и бахчевые.

Раскол на богатых и бедных в селе начался давно, те, кто не мог или не хотел обрабатывать землю, продавали свои наделы более трудолюбивым и хозяйственным мужикам, сами же превращались в сезонных батраков. Вот они-то и стали объединяться в колхозы.

Впервые Аркадий увидел Степаниду на сходе, она стояла вместе с мужем в первом ряду и явно выделялась своей красотой из общей массы односельчан.

– Кто это? – обратился он к одному из своих помощников.

– Кто?

– Вот та, что стоит рядом с Колмогором.

– Как кто? Его жена.

– Значит, жена, красивая жена досталась кровопивцу, нехорошо.

– Брось, Аркаша, у них дочь растёт, и потом Колмогор крепкий мужик, своего просто так не отдаст.

– Поживём увидим, а муж объелся груш, не китайская стена, обойти можно.

С тех пор Аркадий стал выслеживать Степаниду и всячески старался привлечь её внимание. Дошло до того, что она пожаловалась мужу на приставания Аркадия. Однажды поздним вечером, когда Аркадий возвращался домой после очередного заседания комитета, Иван подстерёг его и, схватив за грудки, сказал:

– Не отстанешь от моей жены, убью.

– Ты на кого руку поднял? Ты на власть руку поднял, упеку туда, где Макар телят не пас.

– Я не на власть руку поднял, а на подонка, который на чужом горбу хочет в рай въехать, и запомни, я тебя из-под земли достану, если не перестанешь домогаться моей жены, – схватив Аркадия за ухо, сказал Иван и пошёл домой.

– Скажи спасибо, что я сегодня безоружен, пристрелил бы тебя как собаку, – крикнул Аркадий.

На следующий день Аркадий отправился в Барнаул и через два дня вернулся с небольшим отрядом Губчека, в его задачу входили аресты и высылка из села всех недовольных советской властью, конфискация в пользу государства их имущества, а также принудительное вовлечение колеблющихся в колхозы.

Первыми, с кого начали раскулачивание, оказались Колмогоровы. Рано утром к их усадьбе подкатила тачанка и несколько подвод, с них спрыгнули вооружённые солдаты и направились во двор. На истошный лай Барса на крыльцо дома вышел глава семьи Прохор.

– Зачем вломились в чужой двор, люди добрые?

– Ты, Прохор, и твоя семья подлежат раскулачиванию, – крикнул Аркадий.

– Вы, что же белены объелись? Мы же не кулаки, мы всё, что у нас есть, своим горбом наживали. Что же получается, те, которые кормят народ, и есть враги советской власти?

– Ты, Прохор, демагогию тут не разводи, сказано подлежишь раскулачиванию, значит отдай своё добро и дело с концом, а не отдашь возьмём силой, – заявил Аркадий.

В это время на крыльцо вышел Иван с двустволкой в руках.

– Убирайтесь туда, откуда пришли, – прицеливаясь в командира отряда, крикнул Иван.

В то же мгновение один из солдат вскинул винтовку и выстрелил, пуля попала прямо в сердце Ивана.

Так закончилось недолгое счастье Степаниды, начались годы скитаний, тяжкого труда и спасения детей от голода и болезней.

Благословение

Сказка

Когда-то, давным-давно, ещё во времена Василия Блаженного, Клин был рядовой крепостью московского царства. Он был обнесён частоколом, земляным валом и рвом, но это мало помогало от врагов. Обложат крепость со всех сторон, и давай обстреливать её огненными стрелами. Вскоре в крепости начинались пожары, и не было людям спасения в этом огненном кольце.

Тогда придумали они, как спасать жён и детей своих от гибели неминучей. На окраине крепости выкопали они большое подземелье. Укрепили его брёвнами, да толстым слоем земли, так что ни одна огненная стрела стала ему не страшна. Нападёт враг, начнёт стрелять огнём, защитники тут же прячут своих близких и ценности в подземелье.

Через какое-то время люди поняли, что в случае захвата крепости, их жёны и дети окажутся пленниками врага. Нужен был подземный ход к реке. Прорыли ход, замаскировали выход на берегу и успокоились. Вскоре на другом берегу реки в землянке поселилась старуха-вещунья. Стали бабы похаживать к ней, кто за советом, кто поворожить, а кто за приворотным зельем. Вместе со всеми пришла однажды узнать свою вдовью долю молодица с сыном. Увидела мальчика вещунья и давай гнать их прочь от своего жилища. За ворожбу и приворот рассердились мужики на бабку-ворожею, развалили землянку, а ей велели убираться прочь из их краёв.

Исчезла старуха, и сколько не искали её женщины, она точно свозь землю провалилась. Но вот вскорости из крепости стали пропадать люди. Уйдёт молодец на охоту, да и не вернётся, ищут, ищут, всё без толку. Стали грешить на тверских, но те клялись-божились, что не видели никого, что они и помыслить такое не могут. Время шло, а люди по-прежнему пропадали в лесу, и тонули в реке.

Однажды на рассвете, ночной дозор заметил, как один из стражников, спустился к реке. Стали смотреть за ним. Молодец стоит смотрит на реку, ждёт кого-то. Тут из подземелья вышла старуха в чёрном и пошла к воде. Вот она вошла в воду, окунулась и через мгновение превратилась в дивную красавицу со звездою во лбу. Дозорные обмерли слова вымолвить не могут, стоят, смотрят. Девица поманила парня за собой, и он, как был в одежде и доспехах, так и пошёл за ней в реку. Тут всё покрылось густым туманом, скрылась краса девица, а с ней молодой стражник. Больше никто не видел ни добра молодца, ни тела его.

Так продолжалось долго, люди стали бояться появляться у реки, а в лес ходили только по нужде, за дровами. Весной вдовой молодице приснился сон, будто идет её шестилетний сыночек по водам реки, как Бог наш, Иисус Христос, и вокруг русой головы его великое сияние. Вот он выходит на берег и прямиком в подземный ход. Осветился ход и оттуда повалил чёрный дым. Слышит молодица, как с небес кто-то говорит ей: «Твой сын спасёт крепость от нечистой силы, изгонит злую колдунью из краёв ваших».

Проснулась молодица и поняла, сон то вещий. Склонилась она над сыном и зашептала: «Ангелочек ты мой ненаглядный, на тебя пало Божие благословение, но больно ты мал, хватит ли сил для нашего спасения?»

Поутру рассказала молодица свой сон соседке. Та быстро, точно сорока, тут же разнесла услышанное ею жителям крепости, и вскоре у дома вдовы собралась толпа мужиков и женщин. Стали они просить её отправить своего сына в подземелье. Долго не соглашалась вдова, но люди уговорили её. И она, взяв сына за руку, отправилась с ним на реку, ко входу в подземелье. Толпа в полной тишине шла за ними. Вот они с сыном подошли к проёму в песчаном обрыве, опустились на колени и долго молились. Затем вдова подвела сына к проходу и ласково сказала: «Алёша, сынок мой, на тебя одна наша надежда, только ты сможешь спасти всех нас от нечистой силы, только ты сможешь победить злую колдунью. Иди, да поможет тебе Бог наш, Иисус Христос».

Мальчик подошёл к входу в пещеру, троекратно перекрестился и тут над его головой возник сияющий нимб. Он оглянулся на мать и вошёл в тёмное подземелье. Прошло несколько минут и тут из подземелья повалил густой чёрный дым.

«Братцы, смотрите, никак старуха вылетела вместе с дымом», – указывая на клубы дыма, вскричал седой старик. Услышав это, толпа бросилась на колени и в едином порыве заголосила: «Это нечистая сила покидает нашу землю! Боже сохрани нас и помилуй, не дай нечисти снова поселиться среди нас, грешных!»

Затем земля содрогнулась, берег реки пришёл в движение, густой дым рассеялся, и у выхода из подземелья появился Алёша и с ним девочка неземной красоты. Мать, увидев сына, едва не теряя сознание, рыдая, подошла к нему, расцеловала и, посмотрев на девочку, спросила:

– А ты чья будешь?

– Я бабушкина внучка, Варя, – ответила девочка.

Толпа, увидев их, в благоговейном трепете молчала. Затем все бросились на колени и стали благодарить Бога Иисуса Христа за чудесное спасение Алёши и избавлении их от нечистой силы.

С тех пор на Клинской земле стали рождаться крепкие, сильные духом мальчики и красивые домовитые девочки.

Старик и его собака

Деревня Глухово, что раскинулась на опушке безбрежного смешанного леса, вымирала. Из сотни, некогда процветавших дворов, осталось не более двух десятков, да и в тех проживали старики, которых никто и нигде не ждал. А ведь были времена, когда деревня жила в достатке, о чём напоминали старые, но всё ещё крепкие пятистеные дома, рубленные из сосны и крытые позеленевшим тёсом. Двести пятьдесят лет кряду, деревенские мужики тачали хомуты и прочую лошадиную утварь, делали летом сани, а зимой телеги. Так продолжалось вплоть до повсеместного искоренения конной тяги. Наступали новые времена, деревенские мужики, как могли, приспосабливались и жили дальше, иногда вспоминая о давно минувших днях, о навыках, которые переходили к ним от дедов и прадедов. Близкий лес таил в себе не только богатства, но и опасности, особенно зимой, когда голодные волки в поисках добычи, бродили по ближайшей околице и дальним огородам. Потому в каждом деревенском дворе было по две и даже три собаки, своим лаем предупреждавшие селян о приближении волчьей стаи.

В пятидесятые годы прошлого столетия скорняжное дело, веками кормившее селян, окончательно заглохло, а деревня превратилась в животноводческое отделение крупного совхоза. Бывшие скорняки стали пастухами, свинарями, а бабы доярками. Старик Гаврила Хомутов, сколько себя помнил, был свинарём. В десять лет его приставили смотреть за молодняком, а когда подрос, доверили племенное стадо, которое славилось на всю округу.

Так было вплоть до начала девяностых, которые в корне изменили всю вяло текущую деревенскую жизнь. Некогда богатый госхоз в одночасье превратился в частное хозяйство, владельцы которого, тут же стали распродавать коров, свиней и прочую живность. Старика Гаврилу, как и большинство старейших работников, отправили на пенсию, а молодёжи предложили перебираться в соседний городок и там устраивать свою жизнь.

С этого времени деревня стал быстро хиреть, и вскоре превратилась в призрак былого благополучия. От былого величия остались только фамилии – Хомутовы, Телегины да Саньковы. Сын старика долго сопротивлялся, потом продал двух стельных коров, трёх полугодовалых поросят и вместе с невесткой и внуком, покинул обезлюдившую деревню. Старик, которому в ту пору шёл восьмой десяток, остался со своей больной старухой Марфой в большом деревянном доме с множеством пустых надворных построек. После многих лет работы, тревог и забот в жизни старика наступила полоса безвременья, когда никуда и незачем было спешить, всё ограничивалось кухней да стареньким телевизором.

Но, однажды, ранней весной, из города приехал его старинный друг Иван Телегин и привёз крохотный палевый комочек.

– Вот, Гаврила, на твоё семидесятилетие привёз тебе подарок, породистую с отличной родословной, московскую сторожевую овчарку. Расти и знай, это твой самый верный, самый бескорыстный друг, который, не раздумывая, отдаст за тебя свою жизнь. Вырастет и будет такой же большой и сильный, как его отец, и протянул старику фотографию гордого красавца, грудь которого была сплошь увешана многочисленными медалями. Их было так много, что хозяину пришлось соорудить нечто вроде фартучка и разместить на нём награды породистой собаки. Ежели захочешь, – продолжал Иван, – через год-полтора твой новый друг, также, как его отец, начнёт побеждать на самых престижных выставках и будет гордостью подмосковного собаководства.

Старик взял на руки щенка, и тот доверчиво уткнулся ему в тёплую подмышку. Затем нашёл небольшую коробочку, устелил её мягкими тряпками и, уложив щенка, сказал: «Тут твоё место, спи». Но не тут-то было, щенок тыкался по углам коробки, жалобно скулил и даже несколько раз всплакнул.

– Получил подарок, вот и наньчися с ним, – заворчала старуха, – вишь, материнскую титьку ищет.

Старик пошарил в старинном комоде и нашёл там чудом сохранившуюся от внука маленькую бутылочку с детской соской. Затем, налив в неё молока и подхватив на руки щенка, стал ходить с ним по избе.

– Совсем из ума выжил, собаку нянчит, точно малое дитя, – ворчала старуха, – ты ещё спать уложи его с собой.

– И уложу, не вишь што ли по материнскому теплу больно скучает, – огрызнулся старик.

Щенок рос не по дням, а по часам, и, чуточку повзрослев, стал проявлять свой характер в том, что от всех дичился и признавал только старика. Потому и назвал старик его Диком, что значит дикий. Через два месяца Дик стал вполне самостоятельным, он с увлечением гонялся во дворе за курами, подкрадывался к гусям, но те в обиду себя не давали и больно щипали его. Поздно вечером, дождавшись, когда старик засыпал, он тихонько взбирался на его кровать и укладывался в ногах. Иногда он внезапно просыпался, вскакивал и, оглядев комнату, звонко тявкнув, снова ложился на тёплую постель. Через год, некогда крохотный палевый клубочек, превратился в огромного, умного и преданного друга с полуслова понимающего своего хозяина.

К этому времени в деревне стали происходить странные вещи – вдруг ни с того ни с сего на окраине деревни стали загораться старые, заколоченные, покинутые хозяевами, дома. Старухи, из тех, что остались в деревне, всполошились, и, сообразив, что никто кроме старика с его громадной овчаркой не защитит их от злодеев, уговорили его по ночам охранять деревню. Так бывший свинарь стал сторожем. По ночам он с Диком несколько раз обходил деревню и, не обнаружив никого, перед рассветом шёл домой. С этих пор пожары прекратились, а по весне к ним зачастили незваные гости из Москвы. Сначала они предлагали скупить все пустующие дома, и, не получив согласия, стали размечать и нарезать земельные участки на пойменном лугу, что некогда служил пастбищем для деревенской скотины. В начале лета началось бурное строительство огромных коттеджей, в два и более этажа, с пристройками и теплицами. К зиме, на огороженном бетонным забором лугу, точно из-под земли, выросли двадцать семь современных элитных дома. Теперь уже новые хозяева стали нанимать старика для охраны их дорогой собственности.

– Вот ведь, как получается, одни из деревни, другие, наоборот, к земле потянулись. Получилось два людских потока – один поток из голодной деревни с пустой котомкой, в сытый город, другой поток с большой мошной, из зачумлённого города на свежий воздух потянулся, – обходя, вместе с Диком, новый дачный посёлок, рассуждал старик. – Только странно получается, не пересекаются они, каждый течёт сам по себе, не смешиваются они, а значит, в реку не сольются. Вот и выходит нищая деревня никому, кроме нас, стариков, не нужна.

Время шло, к осени старухе стало совсем худо, старик несколько раз возил её в город, но врачи только разводили руками и советовали строго соблюдать диету и регулярно вводить инсулин. Однажды старик заметил – старуха тайно ест конфеты, ложками засыпает себе в рот сахар и понял, что она сознательно сокращает себе жизнь. В декабре она тихо скончалась, и была захоронена на местном кладбище. Все деревенские старухи были на её похоронах и дружно сетовали на то, что ушла Марфа без покаяния и церковного отпевания, а всё потому, что никто из сельчан так и не смог восстановить, разрушенную в начале прошлого века, местную церковь.

Вот тогда то, на могиле своей старухи, старик поклялся если не восстановить церковь, то хотя бы построить часовенку. С этого дня все заработанные деньги он стал откладывать на строительство, а ещё через полгода сходил в дальнюю деревню, где уже более ста лет стояла каменная часовня святого великомученика Пантелеймона, осмотрел её, как смог нарисовал, и решил строить такую же, но только из дерева. Вернувшись в деревню, старик присмотрел место и начал рыть яму под фундамент, а к сентябрю над часовней уже возвышался крест и началась её внутренняя отделка.

Каково было удивление старика, когда местные старухи стали приносить ему чудом сохранившуюся церковную утварь и старинные иконы, особенно его поразила икона святителя Николая. Со слов дарительницы бабки Пелагеи икона была написана неизвестным художником в конце 18 века и чудесным образом избежала уничтожения в сатанинскую годину. С этих пор часовенка стала называться в честь Николы Угодника, первого после Божией Матери небесного заступника. Вскоре часовню освятили и жители деревни, дачного посёлка и окрестных сёл стали молиться святителю Николаю.

За хлопотами о часовне незаметно для старика пришла зима, потом наступили Рождественские праздники. В эти дни старик вдруг встревожился, стал по ночам чаще приходить к часовне, осматривать её и, ничего не обнаружив, уходил домой. Накануне крещенского сочельника он лёг пораньше, задремал, и тут какая – то сила выбросила его из постели. Он быстро оделся и вместе с Диком, пошёл к часовне. Не успели они отойти от дома ста метров, как Дик заволновался и стремительно бросился к часовне. Старик тоже заторопился, но глубокий снег мешал ему, и он пошёл прежним размеренным шагом, но неожиданно глубокую ночную тишину разорвали два выстрела. Сердце у старика на мгновение остановилось и тут же тревожно забилось вновь – «Беда, ой беда», – бормотал он.

Старик сидел на снегу и горько плакал. Плакал навзрыд, как малое дитя, потерявшее мамку. Его верный, неразлучный друг лежал на обледеневшей обочине дороги с окровавленной грудью. Кровь тёмными сгустками сочилась из открытой раны и медленно стекала на белый снег. Старик подтянул ноги и встал на колени, потом взял голову Дика бережно приподнял её и попытался заглянуть ему в глаза. Тяжёлая, безысходная тоска железным обручем сдавила его сердце, он застонал от бессильной ярости на несправедливую судьбу и людскую злобу.

Тем временем на звуки выстрелов подошло несколько старух и два полупьяных мужика из дачного посёлка.

– Ишь, как по собаке рыдает, по своей Марфе так не убивался, – прошипела одна из старух и смачно плюнула на снег.

Вдруг ночную мглу прорезал истошный крик:

– Икону украли, Николу заступника унесли, вороги.

Все, кто был рядом, бросились к часовне, посмотрели и вернулись к старику.

– Дика, Дикуличка, – ласково шептал старик и нежно поглаживал большую голову собаки. – Господи, сколько мы с тобой пережили радости и невзгод, и вот теперь ты оставляешь меня одного в этом мире несправедливости и злобы.

Старик ещё ниже склонился над головой своего друга и тут правый глаз приоткрылся, и Дик нежно лизнул руку хозяина.

– Дикуля, ты жив, – оторопев от радости, завопил старик, – господи, чичас я тебя перевяжу, и мы пойдём домой.

Старик суетливо обшарил свои карманы и, не найдя ничего, скинул с себя телогрейку, снял рубаху и разорвав её на части, перевязал широкую грудь овчарки. К счастью, пуля пробила правую сторону груди, прошила насквозь часть тела и вышла на спине в области лопатки.

– Чего рты раззявили, пьянь подзаборная, – закричала соседка Анна, – не видите, што ль, сани нужны. Пёс-то, што хороший боров, весу в нём не мене центера будет.

Мужички тут же исчезли и через несколько минут приволокли небольшие санки, какими пользуются селяне для перевозки сена с ближайших укосов.

Привезя Дика домой и уложив его в свою постель, старик нашёл несколько ампул пенициллина, набрал два кубика и ввёл его в холку собаки. Затем вышел в сени, отыскал пучок подорожника, и разжевав его, приложил жидкую массу к ране.

– Всё, Дика, спи, а я тут посижу, присмотрю за тобой, спи, мой хороший, рана твоя затянется, и мы будем снова бегать и ловить зайцев.

На слова хозяина Дик приподнял голову и облизал низко склонённое лицо старика.

– Ну, будя, лежи не шевелись, вредно энто тебе, вот выздоровеешь, тогда и нацелуемся, – с этими словами старик поднялся и ушёл на кухню. Он подбросил дрова в печку, достал мясо и, бросив его в кастрюлю, поставил вариться. Затем он снова сел у изголовья своего друга. Помолчал, почесал его за ухом и улыбнулся своим воспоминаниям:

– Дикуля, ты помнишь мальчонку, который тонул в проруби? – заговорил он. – Помнишь, как ты бросился в прорубь? Если бы не ты, он наверняка утонул бы. Тебе тогда был всего год, но ты уже понимал своё предназначение.

Дик поднял голову и в знак того, что он всё помнит, лизнул старику руку. Помнил он и то, как однажды старик серьёзно занемог, всё его тело горело, руки и ноги настолько ослабли, что он не смог даже встать с постели. Поняв, что хозяину очень плохо Дик выскочил на улицу и помчался к бабке Нюре. Он перемахнул соседский забор и, подлетев к окну, басовито залаял. Бабка Нюра вышла во двор и, посмотрев на собаку, поняла – что-то случилось. Больше недели она настоями из трав отпаивала старика пока, наконец, он не смог встать и заняться хозяйством.

– А помнишь, Дика, – продолжая улыбаться, спросил старик, – тот случай, когда я производил опыты на предмет понимания тобой человеческой речи?

Тебе тогда исполнилось два годика, а уж умён ты был не по годам. Вот я и решил подшутить над молодью. Помнишь, мы тогда охраняли дом московского богача?

Собрались у них тогда друзья евоного сынка, всё молодь неоперившаяся, а с гонором, с самомнением. Помнишь, речь у них зашла о том, что животные не могут понимать человеческую речь так, как понимаем её мы.

Мы с тобой стояли неподалёку и всё слышали. Ну, тут я, старый дурак, не вытерпел, да и встрял:

– Неправда, мол, животные хоть и бессловесны, но всё понимают. Вот взять хотя бы мою собаку, – и показывая им на тебя, предлагаю им провести опыт. Тут все заспорили, затарахтели, мол, ежели действительно собака понимает человеческую речь, то они платят мне сто зелёных. Двести, говорю я им, все тут же соглашаются.

– Для чистоты эксперимента, – говорит один из них, – ты, Вася, отвернувшись от собаки, произносишь условную фразу, а мы наблюдаем за реакцией пса.

Они отвернулись, пошептались и говорят: «Мы готовы».

– А мы тоже завсегда готовы, – отвечаю я им. – Но только не обессудьте ежели, што не так.

Энтот Вася отворачивается от нас с тобой, и, смеясь, говорит, мол, чтобы им не надоедал со своими россказнями Гаврила, он сейчас возьмёт нож и зарежет этого надоедливого старикана.

– Помнишь, что тут было? – Ты одним прыжком перемахнул стол, свалил шутника, встал ему на грудь, оскалился и посмотрел на меня. Помнишь, как энти молокососы затряслись и спали с лица? Наука им была отменная.

Старик ещё долго вспоминал, как его друг суровыми зимами отгонял волков и лисиц, не позволяя им нарушать покой деревни.

Прошёл год, в новогодние праздники дачники потянулись в деревню.

Однажды вечером старик со своим другом оказался неподалёку от дачи того московского богатея, которую он охранял прошлой зимой. Вдруг Дик напрягся, заворчал и бросился к дому, откуда раздавались приглушённые голоса и весёлый смех молодых людей. Перелетев через забор, он вскочил на веранду, и, прыгнул на одного из них. Стоя на груди парня, Дик своей огромной челюстью, вцепился в его горло и ждал команды, чтобы разорвать её. Старик поднялся на веранду, внимательно посмотрел на перепуганные лица сидевших за столом парней, потом перевёл взгляд на своего друга и его жертву. Под Диком лежало с искажённым от ужаса лицом, нечто, похожее на куклу, от которой исходил тошнотворный запах человеческих испражнений.

– Ишь ты до того перепугался ирод, что напустил в штаны, а когда стрелял в моего друга поди чувствовал себя эдаким суперменом, способным остановить не только собаку, но и любое чудовище, вставшее на его пути. Ирод, он и есть ирод, такой смел, когда чувствует своё превосходство над беззащитными существами, будь то человек или собака. Страшно и мне, простому мужику, когда вижу, что подобная человеческая падаль бродит по нашей земле и в любой миг может оборвать чью то жизнь, – глядя на распластанное тело, размышлял старик.

Затем, погладив Дика по голове, старик шепнул ему на ухо:

– Теперь этот ворог вернёт нашу чудотворную икону Николы угодника, скоро она будет дома, а это главное. Дик поднял голову и, как показалось старику, укоризненно посмотрев на него, нехотя отпустил свою жертву.

Поэзия

Евгений Степанов

Евгений Степанов – поэт, прозаик, публицист, издатель. Родился в 1964 году в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института и аспирантуру МГУ им. М. В. Ломоносова. Кандидат филологических наук. Печатается с 1981 года. Публиковался в журналах «Сура», «Знамя», «Нева», «Звезда», «Дружба народов», «Наш современник», «Сельская молодёжь», «Литературная учёба», «Урал», «Арион», «Юность», «Интерпоэзия», «Новый берег», «День и Ночь», «Дон», «Подъём», «Волга», «Литературный Азербайджан», «Крещатик», «Слово», в альманахах «Истоки», «Поэзия», «День поэзии», в газетах «Экслибрис НГ», «Московский комсомолец», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Московская правда», «Вечерняя Москва», «Труд» и во многих других изданиях. Автор нескольких книг стихов, вышедших в России, США, Болгарии, Румынии, а также книг прозы и научных монографий. Главный редактор журнала «Дети Ра» и портала «Читальный зал».

Лауреат премии имени А. Дельвига «Литературной газеты» и премии журнала «Нева». Живёт в Москве.

Всё равно продолжается жизнь

Тут-и-там

«Услышать будущего зов»

Борис Пастернак

Спешишь, спешишь… Бежишь, как мышь

От страшного котищи злого.

Какая разница – Париж,

Нью-Йорк, Бат-Ям или Быково,

Когда сто лет в айфон глядишь,

Не слыша внеземного зова?

Всё – там, а тут – аэродром,

Дурдом, погром и море водки,

И годы странствий за бугром,

И цели не ясны, не чётки,

И будь готов, скрипя пером,

К последней эмигрантской ходке.

А там – три тысячи имён

Родных и дорогих особо:

Эмиль, Татьяна, Слава Лён,

И Тимофеевские (оба),

И та, в которую влюблён

Я буду, как пацан, до гроба

(И после), это факт, а там

Иная у людей программа,

Не дремлет внеземной ашрам,

И алкоголя нет ни грамма,

И ходит по цветным местам

Моя задумчивая мама.

2022

Потому что

всё равно продолжается жизнь

всё равно я смотрю ввысь

потому что Бог это любовь

а любовь это ты

как тевтонец гремит бронёй

этот мир – на меня ползёт

всё равно продолжается жизнь

всё равно я смотрю ввысь

всё равно ты со мной во мне

даже если сейчас далеко

потому что Бог это любовь

а любовь это ты

а в Быково идёт снег

а весною пойдёт дождь

и никто не ушёл навек

потому что нельзя уйти

и глаза вновь глядят в глаза

и слезу я смахну рукой

потому что Бог это любовь

а любовь это ты

2016, 2022

И такой

Достоинств хилая дружина

Была разбита в пух и прах.

Сама себя впотьмах душила

Душа, уставшая в боях.

Я погибал – так гибнет юнкер,

Узнав, что знамя сожжено.

Я умирал – но я не умер,

Как дачу, обживая дно.

И грешный, точно нувориши,

Забывший про слова любви,

Я вдруг услышал голос Свыше:

– Ты нужен и такой. Живи!

2017

Сказка

Идут-бредут по лесу человеки.

Встревожен лес, не слышен птичий гам.

Текут большие огненные реки

По сладеньким кисельным берегам.

Кощей Бессмертный, бывший бравый подпол,

Собрал вещички и поехал в Крым.

И как-то там устроился он, вот, мол,

Мой выбор сделан и неотменим.

А Соловей-разбойник стал потише,

Слегка переусердствовав, обмяк.

Иван-дурак подался в нувориши.

И оказался не такой дурак.

Емеля стал народным депутатом,

Супружницу спровадил за порог.

А царь Горох частенько был поддатым

И все дела по службе запорол.

Идут-бредут по лесу человеки.

Ни компаса, ни карты нет у них.

А лешие на пьяной дискотеке

Танцуют в щедрых зарослях лесных.

2019, 2022

Мёртвый-и-живой

это поэт который умер

его все хвалят

печатают в антологиях

изучают особенности его идиостиля

и т. д.

это поэт который ещё живёт

денег нет

любимая упорхнула

книжку можно издать только за свой счёт

не буду продолжать

хорошо быть обычным человеком

живым и весёлым

2021

Монолог моего друга

Переосмыслив то, что было,

Я понимаю: был неправ.

Я вёл не раз себя, как быдло,

Отвратный проявляя нрав.

И вот теперь, когда полвека,

И даже больше, позади,

Медаль плохого человека

Дымится на моей груди.

Как быть? Как жить? Кто мне поможет

Снять ненавистную медаль?

… Тревожно жизнь свою итожит

Мой друг. И смотрит – честный! – в даль.

2019

На третьей мировой

На третьей мировой войне,

А я застал её в Европе,

Стрелять не доводилось мне,

Но приходилось жить в окопе.

На третьей мировой войне,

Бессмысленной и невеликой,

Я оказался в западне,

Воюя с шапкой-невидимкой.

И мировой сгущался мрак,

Враг был невидимым, неглупым.

И шёл по трупам этот враг,

Точь-в-точь фашист, шагал по трупам.

2020

Правнук

Меня манить калачиком

Не стоит аж никак.

Я – правнук раскулаченных,

А, значит, сам кулак.

Привык пахать, не барствуя,

Привык идти сквозь мгу.

Но верить государству я,

Простите, не могу.

2020

А надо бы

Безжалостны года,

Прёт время напролом.

Мы все идем туда,

Откуда не придём.

А всё хотим стращать

Друг друга и губить.

А надо бы прощать,

А надо бы любить.

2020

Два человека

– Мне перестали быть отрадою

Земные грешные пути.

За монастырскою оградою

Мечтал бы я себя найти.

– Живи, люби и пыл умеривай,

Не возносись так шибко ввысь,

Вериги старца не примеривай,

Трудись в миру, твори, молись!

2012, 2022

Память

К 90-летию поэта Юрия Влодова

Юрий Влодов (1932–2009)

6 декабря 2022 года исполняется 90 лет со дня рождения легендарного поэта-диссидента Юрия Влодова, автора всем известной политической шутки «Прошла зима, настало лето. Спасибо партии за это!».

Кроме этой шутки массовому читателю мало что известно об этом замечательном поэте и о его, не менее замечательном творчестве. А творчество это обширно и многообразно.

Предлагаем вам подборку его стихов из разных книг.

Из книги «Портреты»

Дон Кихот

У Дон-Кихота – жуткая работа.

Такая человеку не с руки.

До помраченья, до восьмого пота

Идальго атакует ветряки.

И латы дребезжат аляповатые…

И старое ломается копьё…

А мельницы всё крутятся – проклятые…

Всё крутится земное Бытиё.

Робинзон

Робинзон осознал,

Что вдали не корабль, а касатка…

Заметался, заныл, заскулил на песчаной косе!..

Успокоился враз,

И вздохнул по-младенчески сладко,

И когтистой рукой рубанул:

«А-а! – идите вы все!..»

Дон Жуан

А Дон-Жуан-то, может статься,

Рыдал на чьей-нибудь груди:

«Я так хочу с тобой остаться!

На веки вечные остаться!..

Но смеху будет – пруд пруди!»

Сюжет о Цезаре и Бруте

Он удивился: «Ты, мой Брут?!»

Но был удар кинжала крут…

Проснулся Цезарь утром рано —

Остывшая зияла рана,

Хотелось душу отогреть!..

И он подумал: «Правый Боже!

На что же всё это похоже,—

Теперь уже – не умереть!»

А Брут задумался глубоко

И стало Бруту одиноко,

И он подумал: «Все помрём!»

Сверкали дали голубые

И только стражники немые

Ходили мерно под окном.

Сюжеты об Иване Грозном

I.

И взыграл куполами неслыханный Васька Блаженный!..

И тогда ослепили творцов, обезглазили напрочь!

Упоили сивухой, велели пожрать напоследок,

И по-царски спросили: «Чего вам желательно, хамы?..»

Захрипели умельцы: «За работу, Гроза, благодарствуй!..»

Шапки шмякнули оземь: «Царь-Гроза! Самодержец! Заступа!..»

И пошли по Руси, улыбаясь хмельно и блаженно…

Опираясь на посохи, щупали воздух ноздрями…

II.

Ах, по головушке тугой —

Неслыханным жезлом!..

И целый миг трясет ногой

И пучится козлом…

Ах, по головушке – жезлом!..

С оттяжкой!.. Да сплеча!..

И оплывает под углом

Истории свеча…

Иван сморкается в полу,

Дрожит, как Вечный Жид…

А русский Гамлет на полу

Расплющенный лежит.

Сюжет о Пушкине

Под чугунным небосводом,

Над крестьянским Чёрным бродом,

Где болотом пахнет муть,

Где ночами лезет жуть,

Над безвинной русской кровью,

Над захарканной любовью

Пушкин плачет у ольхи:

Жизни нет, а что – стихи?!..

Сюжет о Есенине

«Зарежусь!» – объявил Есенин девке.

«Да что ты? – против Бога и природы?!»

«Зарежусь, говорю! Молчи, дуреха!

Бог добрый, а природа в нас самих!»

Умолкли, выпили, накрылись простынёй…

В углу под краном капли отбивали

последний месяц…

«У, какая грудь!» – пропел поэт

и глухо всхлипнул: «Ма-ма!»

«С. А. Есенин, – подытожил врач.

– Гостиница, дежурную карету, двух санитаров».

Капли отбивали

последний месяц…

Колченогий дворник

сметал метлой прошедшее число…

Сюжет о Маяковском

Бензиновый конь копытами – прыг!

Стоп! – задрожал. Железно заржал.

Пять шажищ к телефону: «Квартира Брик? —

Уехала? Жаль».

Машинально – за верным «Казбеком» в карман.

На коробку налип грязный листок:

«Маяковский! Мы знаем, что вы – графоман!

Не прячьтесь под лестницей строк!»

Какой-то тени в ручищу – рубль:

«Работал бы, друг, – просить не пришлось!»

Брошен влево вспотевший руль,

Так, что глухо охнула ось!

Рывок! – На дыбы вздымается конь…

Бросок! – мимо ярких афишных портретов.

А прямо в глаза – трехстрочный огонь:

«Маяковский

сегодня

в Клубе Поэтов!»

Мёртвой хваткой баранку сжал.

Ощутил в ладонях тупую боль.

Ветер в лицо, пыль, жар!

Мчится авто – в клуб! – в бой!

Сюжет о Мандельштаме

Тайги сухая осыпь.

Ухмылка пахана:

«Не бзди, товарищ Осип!

Всему хана!»

Мертвее смерти в сто раз

Слепой слезы слюда…

Луна – твой вечный сторож —

Туда – сюда…

Снежинки сеет осень.

Аминь. Каюк.

Что хнычешь, бедный Осип,

Слабо – на юг?!..

Сюжет об Ахматовой

Я вижу Ахматову Анну:

Безумные чётки в руках,

И розы открытую рану

На чёрных житейских шелках.

А в медленном взгляде – бравада,

И страсти тягучая мгла…

А в царственном жесте – блокада,

В которой до гроба жила.

Автопортрет

Художник подмигнул: «Поздравь! Гастрит и астма!

И с бабами дошёл, считай, что до маразма!

Неделю в рот не брал, вчера гульнул и вот,

Ни охнуть, ни дыхнуть и спазмы рвут живот.

Как видно я бельмо у черта на глазу!..

Ба! – хочешь на листе узреть мои страданья?

С похмелья набросал какую-то бузу…»

И показал планету… нет, слезу…

Чуть сплющенную космосом слезу,

Набухшую в глазнице мирозданья.

И едко хохотнул: «От нашенских грехов,

От всех всемирных войн и камерных стихов

Когда-нибудь сей плод немыслимо разбухнет

И в солнечный котел – увы и ах, но рухнет!»

Художник жрал вермут и лопал колбасу,

И пальцем ковырял в приплюснутом носу.

Из книги «Люди и боги»

* * *

Бурый ворон! Пропащая птица!

Сердце сковано высью.

За веками размыта граница

Между смертью и мыслью…

Жизнь – долга. Да и степь – не короче.

Страшен крест милосердья!..

Смертной плёнкой подернуты очи…

Пропадёшь от бессмертья!

* * *

Обшарпан и нелеп, как силосная башня,

Незрячий вопросил: «А что там, за холмом?»

Чур, знаю – не скажу. Но, ежели с умом,

Не всё ли нам равно, а что там – за холмом? —

Не ведает никто… Наверно, просто – пашня…

* * *

Когда всосала водяная яма

Весь белый свет, все тяготы его,

Последний ангел захлебнулся: «Ма-ма!..»

Последний демон задохнулся: «Ма-ма!..»

И – на земле не стало никого…

И только лучик нынешней звезды

Коснулся той, ниспосланной воды…

* * *

Гром возревел: «Постигни, но умри!!..»

И Ной увидел в треснувшей волне,

Как в искаженном зеркале времён,

Иной потоп!.. Совсем иного Ноя!..

Хотел подумать: «Боже! Это – круг!!..»

И – захлебнулся…

* * *

Ной поджался… уподобился лисе…

Повозился и забылся… И увидел

Человечка на летучем колесе

И заплакал, словно Бог его обидел…

И поплыл он по планете водяной…

И отдался он и холоду и зною…

«Слышал, видел и – молчу!!!» – взмолился Ной.

«Слышал, видел и – молчи!» – сказали Ною.

* * *

И душу, и тело недугом свело! —

Лицо уподобилось роже!..

И стало в глазах от страданий светло!

И крикнул несчастный: «О Боже!..»

Но грохот сорвался в немеряной мгле,

И эхо взревело сиреной!..

«Хо-хо!..» – пронеслось по родимой земле…

«Ха-ха!..» – понеслось по Вселенной…

* * *

Дождичка Божья манна

Благостна и туманна…

Падает на лесок

Жизни чистейший сок.

В дымке речных излук

Мёдом курится луг.

Кто там белеет, кто там

Льнёт к серебристым сотам?

По полю прямиком

Бог идет босиком.

* * *

Живуч и оголтел —

В тисках своих помет —

Растлитель душ и тел —

Божественный поэт…

Растленною строкой

Уже ушёл в гранит —

И каменной рукой

Нетленное гранит.

3 марта 1998 г

* * *

Поэта и могила не исправит…

3 марта 1998 г

* * *

Дышу, как живой…

4 марта 1998 г

Борис Шапиро

Борис Израилевич Шапиро – советско-немецкий физик, двуязычный поэт (на русском и немецком языках), доктор естественных наук, изобретатель. В 1968 году окончил физфак МГУ. В 1975 году выехал в ФРГ.

С 1995 года живёт в Берлине. Автор 29 книг стихов и прозы, из них 14 на русском и 15 на немецком языке.

Воспоминания о Юрии Влодове

Когда-то, во годы оны, примерно в 60-е – 70-е годы прошлого века, Юрий Влодов и Борис Шапиро общались, дружили. В 1975 году Борис Шапиро выехал в Германию. У него остались о Влодове, об общении с ним, самые приятные воспоминания. Не так давно у Бориса Шапиро вышла книга «Когда было тогда», в которую вошли 2 романа-мозаики о еврейском взгляде на жизнь. В главе «Неуловимо» Борис Израилевич описал свое общение с Юрием Влодовым, привёл много его стихов. Но это не только воспоминания, это художественный текст, в котором правда и вымысел перемешаны, что дает интересный результат.

Людмила Осокина, Москва

Неуловимо

Фрагмент главы из романа «Когда было тогда». (Книгу можно приобрести через https://ridero.ru/books/kogda_bylo_togda/)

Читатель[1] настаивал, Виталик настаивал, а Марк Наумович, то есть Мойша, советовал. А мама Сарра Израилевна качала головой и говорила: «Всё равно из этого ничего не получится. Не в той стране проживаем, не тот режим поддерживаем, не на том языке говорим». Сарочка говорила, слегка картавя и не очень правильно. Её родными языками были идиш и румынский, а русский она начала учить, когда родители бежали в 1941 году из Румынии[2] в Советский Союз. Она была на десять лет старше Мойши. Речь шла о том, что Поэту[3] настала пора не только писать стихи, но и публиковаться.

Целых две недели Поэт отбирал стихи, пробовал их на зуб и на звук, пытался составить композицию поудачнее, и составил. И тогда выяснилось, что отобранные стихотворения выстроились в хронологическом порядке. Всего отобрал шестьдесят четыре стихотворения и переписал их аккуратным квадратным почерком в школьную тетрадь. Переписал и понёс в редакцию журнала Юность, что на Маяковке, упросив Мойшу написать ему увольнительную справку от школы, чтобы успеть в часы приёма. А сам потел от страха и стеснения, и сердце билось. Но тетрадку понёс.

Вот она вывеска, замурзанный подъезд, деревянные перила, на лестнице полутемно. На площадке перед входом направо в редакцию, на последней ступеньке сидел невысокий щуплый человек и курил. Поэт хотел протиснуться мимо него, но тот спросил: «Куришь?» Поэт ответил: «Нет. Пробовал. Противно. Нет, не курю». «Ага», сделал вывод незнакомец, «значит, стихи принёс!» «Принёс», сознался Поэт, почти заикаясь. «Тогда садись вот сюда рядом и читай», приказал тот, но как-то очень душевно. Поэт сел и вдруг осмелел и говорит тому: «Нет, ты первый читай!» Сказал и сам себе удивился. Он ведь ему в отцы годился бы или в деды, видно было не очень. Но собеседник воспринял это как-то очень нормально, пригасил сигарету о ладонь и произнёс почти нараспев:

Алкаш в этот вечер не принял ни грамма.
Развратник постился под сводами храма.
Безрукий до хруста постельницу стиснул.
Безногий притопнул и дико присвистнул.
Немтырь проорал мировую хулу.
Слепец в поднебесье заметил юлу,
Манящую смутным небесным приветом,
Воспетую неким бездомным поэтом…
А мудрый прохожий решил, что она,
Всего лишь – луна…

«А теперь ты». Осмелевший Поэт промычал что-то одобрительно-невнятное и сказал: «Немтырь – это точно про меня», и прочёл:

Вяхирь, лесный глуботарь,
прокуравый лесозим,
волчно гулькает из трав
мошнику на задир:
– Гули мошник рдянобров?
Гули мошник лубопёр?
По ягоду, по ягоду зло болтлив
вихорево гнездо утопил дождём,
оборотень-великрыл.

А мошнику хула за обычай.

«Так», сказал собеседник прокуренным голосом и провёл рукой по волосам, «говоришь, хула за обычай», и прочёл:

Бурый ворон! Пропащая птица!
Сердце сковано высью.
За веками размыта граница
Между смертью и мыслью…

Жизнь – долга. Да и степь – не короче.
Страшен крест милосердья!..
Смертной плёнкой подернуты очи…
Пропадёшь от бессмертья!

«Да, и вот ещё», и добавил:

Был послушным послужником
Шёл по жизни за посохом.
Стал мятежным ослушником
Восхитительным ослухом!..

Ждёт смутьяна-художника
Путь нежданный, нечаянный…
И зовёт его Боженька
Сам такой же отчаянный!..

и светло посмотрел на Поэта, да, как-то очень светло. Поэт сначала замялся, пожевал губу и прочёл медленно-медленно, даже с риском, что пафосно:

Аутодафе

Всё нынче кувырком.
Торжественная свита…
И лысина сокрыта
под острым колпаком.

Темно, прохладой ночь залита,
невеста плачет под платком,
друг побежал за огоньком,
толпа колышется сердито.

Что тянут? Что ещё забыто?
Привстал аббат с лицом бандита,
кивнул. Монахи деловиты.

И пробирает ветерком
малиновое санбенито.
Легко быть дураком.

Незнакомец протянул руку: «Я Юра, Юрий Александрович Влодов[4]. Но ты зови меня Юра. А ты?» «Я Зяма, Зиновий Маркович Рабинович по прозвищу Поэт», сказал Поэт и смутился, снова упав в геенну социально значимых признаков и именований. А Влодов рассмеялся и прочёл:

Переделкино

Лесная чаща без приметы.
Вот этой ломаной тропой,
Как сохачи на водопой,

На полустанок шли поэты.
Хрустел звериный шаг скупой,
И были в сумерках заметны
На лбах морщины, как заметы,

Лосиных глаз распах слепой…
Пичуги били из кювета…
Плыла медлительная Лета

Река, невидная собой…
И клокотали до рассвета
Колокола лесного лета —
Зелёной Родины прибой…

и добавил: «Сонет сонету друг и брат. Они оттуда в нас глядят не так, как мы – в Стикс или Лету – они рождают в нас Поэта, они нас лепят, как хотят». И продолжил, не дожидаясь ответа:

В зерцало степного колодца
Проникну, как в детские сны…
Я – пасынок русого солнца
И пасынок рыжей луны…

Я – Боженька, гость, полукровка,
Не ведаю сам, кто таков…
Как некая Божья коровка
Всползаю по стеблю веков…

Зяма снова осмелел и стал самим собой, и прочёл:

Литании напевной серебро
Юродствующий танец.
Бесхитростно бело
Лукавое летанье,
Югорского шамана болеро.

и тоже продолжил почти без перерыва:

Как слышу, так и напишу
из слов, танцующих в балете
при солнечном и лунном свете
доступное карандашу,

и вечностью не дорожу,
пока любовь не тонет в Лете.
В бокалы музыку налейте
я к флейте губы подношу

и, просветляя дух, как встарь,
веселья песенной беспечностью,
я строю крылья, как кустарь.

Ещё пронизан человечностью
измен возможных календарь
там, где любовь граничит с вечностью.

и дальше, будто его понесло. А Влодов слушал, да действительно слушал:

Сна нет.
И снов не будет впредь.
Не жди, что кто-нибудь приснится.
Ни умереть, ни улететь,
ни заново родиться.
Всё наяву, и жизнь, и смерть,
и исчезают лица,
и сутки прекращают длиться,
когда внимательно смотреть умеешь.
Больше нет богов.
А идолам молиться
легко.

«Давай, ещё по одной», сказал Влодов. «Давай!» Влодов начал:

Над пышностью искусств, над сухостью наук,
Как будто где-то вне… в абстракции… вдали…
Вселенство во плоти, настырно, как паук,
Сосёт из года в год живую кровь Земли…
Спаси людей, любовь, от непотребных мук! —
От жизни исцели! – от смерти исцели!..

А Зяма ответил:

Не унизить ненавистью душу —
это работа.
Делай её всю неделю
и по субботам!

На помощь себе
никого не зови,
ни друга, ни Бога,
– и место
создашь для любви.

Юрий Влодов встал, и Зяма тоже встал. Влодов приобнял его и сказал: «Иди, Зяма, иди, стучись в нашу поэзию. Ничего у тебя только не выйдет». Зяма выпучил удивлённые глаза: «Почему не выйдет?» Влодов ответил: «Не выйдет, потому что ты Поэт», и подтолкнул его к двери редакции. Дверь была закрыта, но не заперта, и Зяма вошёл.

* * *

Зяма открыл тяжёлую, тёмно-коричневую наборную дверь и вошёл в хорошо освещённый длинный коридор. Его другой конец терялся в неразличимой дали. У самого входа слева за небольшим письменным столом сидела пожилая женщина и помечала что-то в большой разлинованной книге, похожей на классный журнал. «Что Вам нужно, молодой человек?» спросила она вполне дружелюбно, не отрываясь от дела.

«Я вот… тут, это… ну… стихи принёс», замямлил Зяма, снова став школьником, не знающим, выучил ли он урок. «Тетрадь или папку?» «Тетрадь». «Имя, фамилию, адрес, телефон написали?» «Да, написал», подтвердил Зяма, «я живу у родителей». «Вот и хорошо. Оставьте всё у меня. Мы свяжемся с Вами, когда время придёт». «?» «Ничего, ничего, мы сами свяжемся с Вами, когда нужно будет. А сейчас идите, до свиданья!». «До свиданья», сказал Зяма и закрыл за собой тяжёлую дверь.

Влодова за дверью на лестнице уже не оказалось. Но оказалась по нему какая-то очень правильная тоска, настоящая родственная. Юрий Александрович сам позвонил через несколько дней, и они встретились. Наверное, телефон в редакции узнал. Они ещё многожды встречались. Но об этом совсем другая история. Совсем другая.

Людмила Осокина

Творческий портрет поэта Юрия Влодова (1932–2009)

Творческое поколение Влодова

Юрий Влодов родился в 1932 году.

Поэтому по возрасту, он скорее мог бы принадлежать к тем прославленным поэтам-шестидесятникам: Евтушенко, Рождественскому, Вознесенскому, Ахмадулиной, чем к поколению так называемых дикороссов, к которому его в последнее время приладились причислять. Чисто теоретически, конечно, мог бы.

Но в поэтическую «обойму» шестидесятников он не попал, как не попал во многие другие официозные обоймы, а также и в неофициальные группы. Даже в «официальном» андеграунде места ему не нашлось. Поэтому ни с какими группами, течениями, направлениями он связан не был, он был сам по себе.

Но если его куда и причислять, то в любом случае, только к андеграунду неофициальному, к самым глубоким, катакомбным его слоям. Даже в андеграунде Влодова можно было найти только в самых глубоких духовных пещерах. Или вовсе не найти. Он жил своей собственной творческой литературной жизнью, не имея над собой никаких учителей, наставников, а рядом с собой – достойных его коллег по перу. Коллеги, конечно, были, но он никак их товарищами не считал. Он всех их творчески превосходил многократно, поэтому считать их коллегами он никак не мог. Но никто к нему в творческие товарищи и не набивался, потому что на такую высоту подняться никто не мог, а просто так пушить перья он бы не позволил и пустую спесь легко сбивал. Так что коллег и товарищей у него не было. Были только либо ученики, либо подражатели. Или поклонники. Всех этих было в избытке.

Кто был его наставником

Я не знаю, кто учил его писать, кто наставлял его на первых порах на путь истинный, кто водил его, так сказать, несмелой ученической рукой. Вряд ли когда-либо отыщется такой человек. Во всяком случае, мне ничего о нем неизвестно. И сам Влодов никогда мне такого человека не называл. Наверное, его и вовсе не существовало. Он как-то сразу, сам по себе, вот так взял и состоялся. Научился писать.

Но всё-таки, это, пожалуй, смешно звучит, то, что Влодов научился писать стихи. Он никогда этому не учился. Он всегда это умел, поскольку родился гением. Единственное, чему ему надо было научиться, появившись на земле, так это тому, чтобы приспособиться в текущему на земле времени. Не более того. А наставники, я думаю, у него были, но только не земные, а небесные, ангелы или боги какие-нибудь. Либо кто-нибудь ещё из высших сфер. Потому что на землю он пришел не просто писать стихи, как пишут многие, а быть поэтом. А это совершенно разные вещи. Потому что пишущих стихи, даже хорошие, талантливые, гениальные, очень много, а вот поэтов – единицы. Поэт – это духовная миссия, это – судьба, это некий духовный заказ Времени и Высших сил. Юрий Влодов и был именно Поэтом. Его задачей на земле было просто жить и записывать посланное оттуда. Его учили напрямую, с небес. Поэтому всё было замечательно. А если бы он поддался какому-либо обучению людскому, то, наверное, ничего путного из него бы не вышло.

Общение с мэтрами

Влодов был очень дерзким в молодости, о себе и своем творчестве он был очень высокого мнения и даже маститым не разрешал делать себе замечания. Когда он в первый раз пришел в гости к тогдашним классикам, к поэтическим мэтрам, живущим в Переделкино, а именно, к Сельвинскому, Чуковскому, Пастернаку, то он, представляя им свои стихи, читая их вслух, перед этим непременно говорил: «Я вам прочту своё, но вы мне ничего не говорите, так как меня ваше мнение не интересует!». Маститые, изумлённые такой дерзостью, покорно слушали, не решаясь что-либо потом сказать. А Влодов отслеживал их реакцию на свои стихи по их лицам. Реакция была, конечно же, положительной и он это удовлетворённо отмечал. Но он был человеком умным, прекрасно знал человеческую природу, и, поскольку маститые тоже были хитрые бестии, и даже при очень положительном впечатлении могли высказаться не в его пользу, пытаясь поставить молодого поэта на место, сбить с него спесь. Но он не давал им этого сделать, упреждая таким образом подобные действия.

Мэтры всем своим нутром чуяли, что это не просто молодой поэт, а человек, в свои молодые годы познавший всю сложность жизни, поэтому через какое-то время оставляли свой менторский тон и величавую спесь, припасённые для молодых, и общались с Влодовым уже на равных. Поэтому никаких поэтических учителей из живых у него не было, да и быть не могло. Он бы никому не позволил себя поучать.

Впоследствии, уже в довольно солидном возрасте, он говорил, отвечая на вопрос, у кого он учится. «Я учусь у себя, по своим лучшим вещам!». Ответ, достойный гения.

Литературные пристрастия Влодова

Ну, а в плане поэтических пристрастий или интереса к творчеству каких-либо поэтов прошлого, можно сказать только лишь то, что в детские годы, в семи – восьмилетнем возрасте, он любил Пушкина, Лермонтова, в годы юности Блока, Есенина. Но не Маяковского. Его он приводил как пример такой яркой антипоэзии. Из современных ему поэтов старшего возраста уважал Арсения Тарковского, Давида Самойлова, Бориса Слуцкого. Ценил Чуковского как большого детского поэта, считал его гением, между прочим. Из своих сверстников он не отказывал в поэтическом даре лишь Рубцову, Вознесенскому и Ахмадулиной. А так, в целом, никого больше. Если только, как он говорил, «отдельные вещи отдельных людей». Порой ему могло понравиться чье-либо стихотворение, либо строфа, строчка даже, он мог это запомнить и цитировать потом.

Влодовцы: ученики и подражатели

Учеников и подражателей у него было множество, тут была совсем иная картина. Число поклонников его творчества стремилось к бесконечности. Его признавали и ценили практически все пишущие, которые вокруг него тогда крутились. И непишущие, но читающие, тем более. Особенно привлекали в те годы его стихи о Боге, стихи на библейско-евангельскую тематику. Они были настолько новы, необычны, мощны, что у него появилось очень много подражателей на этой почве. Этих эпигонов так и назвали тогда «влодовцами». Но, конечно, ничего нового они сказать после Влодова не могли. Им не по зубам была такая тематика, такая проблематика, такая философия. И их голос глох на фоне мощных Влодовских стихов, превращаясь в слабый писк. Но всё равно избавиться от желания подражать Влодову они не могли, так и прозябали в его творческой тени.

Совет Чуковского

Как-то, общаясь с Корнеем Чуковским, Влодов всё-таки спросил у него, какого тот мнения о его стихах, на каком они уровне для него. Чуковский раздражённо ответил: «Ну, Вы же сами знаете, на каком: на уровне Ахматовой, Цветаевой, Пастернака. Но вам всем очень много ещё чего не хватает!». «Чего же?» – заинтересовался Влодов. «Темы, – ответил Чуковский. – Своей темы». И пояснил: «Все вы пишите ни о чём, точнее, о чём попало, что в голову взбредёт, а у большого поэта должна быть, помимо всего прочего, своя, главная тема, которую он должен вести всю жизнь и на которую, как на стержень должен нанизывать какие-то сюжеты, прорабатывать с её помощью какую-либо важную, животрепещущую мировую идею».

Главная тема и книга Влодова

После разговора с Чуковским Влодов задумался. И решил последовать его совету: найти себе ту главную тему, над которой он будет работать всю оставшуюся жизнь. И он её нашел. Это оказалась библейско-евангельская тема, которой никто тогда ещё, в те годы почти не занимался.

Таким образом, главным отличием Влодова, как поэта, от всей этой многообразной пишущей братии стало именно то, что у него появилась своя собственная, никем ещё особо не проработанная тема: тема божественная, на библейско-евангельские сюжеты. Ни у кого тогда такой темы не было, может, и существовали какие-то отдельные стишки, но вот чтобы целая книга под названием «Люди и боги», такого не было ни у кого.

И это выдвинуло Юрия Влодова как поэта на совершенно недоступный тогда уровень, на совершенно недосягаемую высоту.

Основные темы и книги Влодова

Но кроме этой главной, божественной темы, в творчестве Влодова были темы и другие. Конечно, они не идут ни в какое сравнение с его главной темой, но, тем не менее, занимают важное место в его творчестве. Это стихи военной тематики, о Великой Отечественной войне, собранные в «Книгу Судьбы» и стихи на историческую тематику, собранные в книгу «Портреты», другое её название «Летопись». Вот эти 3 темы и соответственно, 3 книги, играли немаловажную роль в жизни и творчестве Влодова.

Почему Влодов стал писать о войне

Но возникает вполне резонный вопрос: зачем Юрий Влодов, будучи поэтом-диссидентом, далёким от официозных тем, начал писать стихи о войне? Ведь эта тема была уделом поэтов-фронтовиков. Зачем Влодов залез на чужое поле, в чуждый для него творческий огород?

Что тут можно сказать? Во-первых, это дело рук самого Влодова: захотел и залез. И никто ему этого запретить не мог, потому что он имел право, как независимая творческая личность, сделать это. Сам он обычно мотивировал это тем, что его подвигло на написание стихов о войне его военное детство, он был в годы войны ребёнком, пережил с матерью оккупацию в Харькове, эвакуацию в Сибирь, всего такого насмотрелся и натерпелся. Поэтому не только знал, что там происходило, на этой войне, но имел моральное право об этом писать. Именно война «распяла его детство», и пагубным образом сказалась на его дальнейшей судьбе.

Но, конечно, совсем необязательно, даже пройдя в детско-юношеском периоде сквозь войну, делать её темой своих писаний. Но вот он сделал. И вторую причину работы над этой темой я вижу в том, что ему, как слишком затравленной, заподполенной фигуре, хотелось, наверное, уже чего-то противоположного, советского, официозного, чтобы можно было отдохнуть душой от противостояния властям. Оно ведь тоже утомляет.

И третью причину я вижу в том, что Влодов, как поэт монументального, классического склада, тянулся к теме ВОВ, чтобы в полной мере проявить свою монументальность и классичность. Ведь в то время, когда он писал свою военную книгу: с середины 60-х до конца 70-х, книги «Люди и боги», в которой он проявил себя именно по этим позициям, ещё практически не существовало. Так, были отельные стихи, но не более. Так что военная тема в те годы как нельзя лучше подходила для такой реализации. Ещё один немаловажный аспект работы над этой темой, это то, что такие стихи можно было время от времени всё-таки публиковать, если предоставлялась хоть какая-то возможность, а не только складывать в стол, точнее, в карман (да, не в стол, а именно в карман, поскольку и стола-то у Влодова не было, чтобы было куда класть написанное). Но, несмотря на то, что Влодов залез на чужую территорию, в военной книге ему удалось не только догнать, но и перегнать, так сказать, классиков жанра, поэтов-фронтовиков, кроме того, вознести сам жанр военной поэзии на недосягаемую высоту. Я, честно говоря, не знаю никого, кто бы лучше Влодова описал в стихах Великую Отечественную войну. И очень жаль, что эти его стихи в силу их малоизвестности так и не попали ни в какие антологии, сборники, так и не вышли к массовому читателю, не заняли подобающего им места.

О чем написана книга «Портреты»

Другая тема, книга, над которой также активно работал поэт, это книга «Портреты», в которой собраны стихи на историческую тематику. В ней он запечатлел портреты царей, королей, полководцев, писателей, поэтов, просто литературных персонажей, дал своё понимание важным историческим событиям, вехам истории. Эти поэтические портреты, вышедшие из-под пера Влодова, получились воистину замечательными. И, как сказал о них поэт-эмигрант, живущий сейчас в Нью-Йорке, Борис Кочерга, «его «Портреты» такого же художественного уровня и значимости, как и те великие, которые там изображены».

Кто же они, действующие лица его портретно-исторической живописи? В первую очередь, конечно же, собратья по перу – большие поэты и писатели прошлого: Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой, Достоевский, Блок, Есенин, Маяковский, Мандельштам, Пастернак, Ахматова. Но больше всего внимания Влодов уделил в этом плане Пушкину и Мандельштаму. Пушкин для него олицетворял поэта в принципе, а Мандельштам – поэта-скитальца, в котором Влодов видел себя.

Помимо собственно литературных фигур, Влодова, как поэта, интересовали также и фигуры правителей и воителей: Ивана Грозного, Петра I, Екатерины II, Сталина, Наполеона, Чингиз-хана. Пиша их портреты, он осмысливал их судьбоносную роль в истории целых стран, целых народов.

В книге «Портреты» не так много стихотворений, около 30, возможно, если пособирать ещё по рукописям, их наберётся чуть больше, но, тем не менее, они производят впечатление очень весомой, значительной книги. Стихи для этой книги Влодов писал, в основном, в 60-е – 70-е годы, поэтому в них явно чувствуется дух эпохи, то время, время 60-х, некоторые из этих стихотворений написаны в модернистском ключе, с ассонансами.

Вот эти три основные темы, три книги: военная, историческая и библейская, которые превалируют в творчестве Юрия Влодова.

Другие темы творчества Влодова

Но это только основные. Но есть и другие, менее заметные, но, всё-таки достаточно важные темы. Это и пейзажная лирика, и стихи о России, стихи о творчестве, о судьбе и миссии поэта, философская лирика, стихи о любви, иронические, юмористические стихи и всякого рода полушутки. Почему они менее видны? Потому что Влодов не складывал их в отдельные книги, как уже вышеупомянутые, они либо отчасти распределены по другим книгам, либо вообще никак не классифицировались и лежали просто в одной большой общей куче рукописей. И он не знал, видно, как их собрать, обработать и определить, поскольку издать какую-либо книгу у него не было возможности, а просто так их раскладывать для него видно не имело смысла. Да и не любил он такие дела, по разбору и классификации своего творчества: написал, да и дело с концом. А дальше он считал, что и без него как-нибудь разберутся.

Творческая манера Влодова

Если говорить о творческой манере Влодова, то, я, конечно, не специалист, здесь в своё время должны будут сказать своё веское слово профессиональные критики, литературоведы, филологи, но в общих чертах могу сказать следующее.

Основное творчество Юрия Влодова написано в классической манере, традиционным стихом, с рифмой, размером и прочее. В годы молодости он увлекался модернизмом, в частности, использовал ассонансы, но потом решил от всякого модерна в своих стихах отказаться. Как он всем объяснял, что со временем он понял, что будущее за вечной, классической формой с небольшими поправками на время. Все эти модернистские эксперименты, авангардная поэзия не более чем эксперименты и таковыми, по большей части, и останутся. Они устареют гораздо быстрее, чем даже то, что написано в прошлом веке. Поэтому если поэт хочет всерьёз работать в литературе и внести в итоге в неё какой-то вклад, он должен не заниматься словесным ребячеством, которое вполне позволительно в юности, а со временем перевести свои поэтические эксперименты в область более высокую, в область идей, образов, мысли. Вот в тех категориях и нужно творить что-то новое, необычное.

В принципе, он оказался прав. И все эти сверхмодные в своё время поэты-шестидесятники, а также следующие после них поэты-авангардисты различного толка уже по прошествии всего лишь нескольких десятилетий смотрятся устарело и нелепо, а Влодов со своими классическими стихами из книги «Люди и боги» выглядит также современно, как и во годы оны. Устарели как раз его модернистские стихи.

Изданные книги Влодова

Основная, ещё при жизни Влодова, изданная книга – это «На семи холмах». Данная книга – это единственное на сегодняшний день приличное издание стихов Влодова. Это книга объемом 224 страницы, в твёрдой обложке, в большом формате, тиражом 3 тыс. экз.

Мне удалось в этой книге опубликовать практически все его военные стихи, они идут в разделе «Танки шли по Руси, придыхая…». Также удалось опубликовать почти всю историческую книгу, она идёт в разделе «Портреты». Также я собрала по рукописям в тематические разделы часть пейзажной лирики, цикл стихов о творчестве, цикл стихов о России, философскую лирику. И, таким образом, при издании книги «На семи холмах» удалось спасти и упорядочить стихи по важнейшим темам, над которыми работал поэт. Не удалось только оставить раздел из его главной книги «Люди и боги». Поскольку книга проходила сквозь цензуру, то этот раздел запретили. Мне, правда удалось часть стихов, не особо острых, из этого раздела раскидать по другим разделам. Но не более того.

Вторая книга – «Крест», изданная в 1996 г журналом «Юность» тиражом 500 экз. и объемом в 20 страниц тоже вряд ли является полноценной книгой с юридической точки зрения, но с точки зрения творческой значимости её роль очень значительна, так как именно в ней собраны 33 стихотворения плюс еще 33 эпиграфа из книги «Люди и боги».

Эта книга «Крест» была каким-то чудесным образом переиздана в Смоленске, в каком-то малоизвестном издательстве «Посох» тиражом в 5 тыс. экз. Я эту книжку долгое время вообще не видела и думала, что это какие-то выдумки Влодова или тех издателей. Поскольку тиража не было и непонятно, куда он делся в таком количестве, я думала, что этой книги и вовсе не существует, наверное, собирались издать, подготовили даже оригинал-макет, но так по каким-то причинам и не издали. Но потом с большим изумлением нашла 1 экз. этой книги в рукописях Влодова. так что 1 экз. есть, но есть ли заявленные 5 тыс. – неизвестно.

Можно ещё назвать маленькую книжку «Люди и боги», которую я сделала в серии Библиотечка поэзии Московского союза литераторов, когда её сама и выпускала. В ней 20 страниц и тиражом она сделана совсем мизерным 50 экз. И от неё тоже остался только 1 экз.

Ещё я делала одну попытку «издать», так сказать, «Люди и боги» в Профиздате на ризографе, когда работала там. Сделала 100 экз. 20 страничной книжицы, в тонкой синей обложке. Но она выглядела настолько самодельно, что даже раздавать её было как-то неприлично. Так и остался лежать у нас почти весь тираж этой книжки.

Ещё я делала маленькую книжку Влодова – 32 стр. и тиражом 100 экз. в серии Библиотечка поэзии Союза писателей Москвы, которую я тоже сама издавала для членов Союза писателей Москвы. Книжка эта получилась без названия, просто по имени: «Юрий Влодов», стихов там также немного, и также она была роздана и больше 1–2 экз. у меня не осталось.

Вот и все, так называемые, книги.

Правда тут ещё на книгу претендует некое издание, это приложение к Библиотечке журнала «Клуб». Раньше, во годы оны, когда журнал «Клуб» выходил тиражом ещё в 100 тыс. экз., это было в 1990 году, там была такая поэтическая рубрика «Ренессанс», которую вела поэтесса Антонина Ростова (Глущай). Под неё был отдан целый лист, разворот, но стихи располагались таким образом, что их можно было при желании вырезать и собрать в малюсенькую книжечку. Вот в этом «Клубе» и вышла подборка Влодова под названием «Российская речь». Мы закупили много журналов нарезали из этих страничек некоторое количество книжек и какое-то время считали это издание вполне книжкой. Но на самом деле это была просто журнальная публикация, оформленная таким вот интересным образом.

30 апр. 2012 г

(Было написано к 80-летию со Дня рождения)

P.S. К 90-летию список изданных книг Юрия Влодова расширился. Вышла книга «Люди и боги» в издательстве «Время» в 2012 году. Затем, там же, книга «Летопись», уже в 2015-м. В 2019 м в издательстве «Вест-Консалтинг» вышла книга «Портреты». И там же вышли ещё 2 небольших книжечки «Люди и боги», там напечатаны стихи, вынутые из рукописных рукописей Влодова и нигде дотоле не публиковавшиеся.

Поэзия

Людмила Свирская

Прага, Чехия

Родилась в Алматы (Казахстан), после окончания школы переехала в Барнаул (Алтайский край, Россия), где окончила факультет филологии и журналистики Алтайского государственного университета.

С 1999 живёт в Праге (Чехия). Автор 7 стихотворных сборников. Публикации в журналах и альманахах: «Сибирские огни», «День поэзии», «Литературная газета», «Алтай», «Берега», «Волга XXI век», «Европейская словесность», «Чайка», «Золотое руно» и др.

Член Союза Российских писателей и Московского союза литераторов.

Стихи переводились на украинский, чешский, английский и испанский языки.

Финалист и призёр литературных конкурсов: «Эмигрантская лира», «45-я параллель», «Фонарь», «Русский Гофман». Победитель поэтического конкурса «Пушкин в Британии» – 2018.

Главный редактор поэтического альманаха «Ассоль» (Прага).

Потрескивает сердце, как свеча…

* * *

Расходятся, скрипя, дощечки у моста.

У мостика – мне скажется вернее.

Над Летой, как всегда, такая пустота,

Что задержаться хочется над нею.

На берег «тот» легко попасть со всех сторон,

Без ветки золотой – когда бы если…

На пенсию ушел измученный Харон:

Возил туда-сюда. Баркас и треснул.

Застыли облака. Осенний ветер стих.

Под небом лишь свобода от печали.

Я здесь касаюсь всех: любимых и чужих,

И мёртвых от живых не отличаю.

Бетховен

Пыль с мёртвого рояля деловито

Сметает фрау Мюллер день за днём.

Как он звучал, рояль мой! Dolce vita!

Моё ль остановилось сердце в нём?

Не морщась от щелчков и зуботычин,

Я накрепко, до хруста, сжал кулак:

Угрюм и одинок. Косноязычен.

И по губам читаю кое-как.

Клубок судьбы давно уже размотан,

Уплачен долг ещё одной весне.

Проросшими фасолинами ноты

Разбухли в абсолютной тишине —

Заношенной, затянутой, затёртой…

И если с губ срывается упрёк,

Теснятся пирамидами аккорды

На чёрном небе вдоль и поперёк.

А впереди – бемоль, как белый парус.

Квартет «d-moll». Душа идет ко дну…

Я вытяну всю музыку из пауз

И до последней ноты вам верну.

* * *

Ни денег, ни славы. Лишь двое детей – непосед.

На ужин – картошка с французской комедией в восемь.

Напрасно ругает жару возмущённый сосед:

Уже на подходе мадам пунктуальная – Осень.

Империя Лета! Как скоро ты рухнешь к ногам,

Шурша обречёнными листьями нощно и денно…

Но мне безразлично: назло и векам, и врагам

Своё лаконичное платье я гордо надену —

Пройду через парк, как сквозь толщу роскошных витрин,

Любуясь блестящей, чуть смуглой, родной черепицей…

А осень близка: непогода, тоска, аспирин…

Мне б сотней последней навек от неё откупиться.

Поросёнок Ниф-Ниф

Нас на этом свете только трое.

Старший брат цеплялся, как репей,

Дом кирпичный предлагал построить…

Я Ниф-Ниф, который всех глупей,

Говорю: быстрее – из соломы,

Потому что рвётся прочь душа…

Не могу сказать, что я бездомный,

Просто мне хватает шалаша.

У меня есть стол, кровать и кружка,

И прохлада в летнюю жару…

«Здесь с тобою рай», – моя подружка

Мне шепнула как-то поутру,

Помня волшебство грибного супа,

Котелок, забытый на траве…

Я Ниф-Ниф, который самый глупый,

С золотой соломой в голове.

* * *

Ни единым облаком не хмурясь,

Замаячил мартовский денёк.

Я с тобою, кажется, рифмуюсь,

Хоть и многим это невдомёк.

Друг от друга нас не отпуская

И на половинки не деля,

Бьётся рифма – женская – мужская,

На которой держится земля.

* * *

Вчера панихида была по зиме.

Мы все её в путь провожали последний.

А следом шёл снег по уставшей земле —

Бездомный, в права не вступивший наследник.

Летели снежинки в весеннюю грязь,

Срывались со скользких натянутых веток…

Снег шёл торопливо, как будто боясь

Куда-то ещё опоздать напоследок.

Малиновый свитер

О.В.Д. – с благодарностью

Теперь мне по ночам так горько спится:

Потрескивает сердце, как свеча…

Молитвы шепчут тоненькие спицы,

Серебряными клювами стуча.

Нет бабушки давно. Но кто-то вяжет

Мне свитер, повторяя: «раз» и «два»…

И тянется малиновая пряжа

Со дна души, которая – права…

К чему e-mail и номер телефона,

Коль здесь любовь, в моих руках уже?..

И музыка малинового звона

Не затихает в дремлющей душе.

Кофе по-венски

Н.Я.

Кофе по-венски – знакомый сюжет:

Стройный бокал, белоснежный манжет,

Вальсы, балы, парики, треуголки…

Я – в легкомысленной пёстрой футболке,

Ты – с рюкзаком, полным книг и идей…

Встретились двое хороших людей,

Чтоб поболтать о стихах и кино,

Кофе по-венски испив заодно.

Вена была до конца откровенна…

Встретились буднично. Обыкновенно:

«Здравствуй». – «Привет». – И, примкнув к ротозеям,

Мы понеслись по садам и музеям,

Безотлагательно, самозабвенно

Вену вливая в себя внутривенно…

И закружились с восторгом вселенским

Небо по-венски.

И солнце по-венски.

Что же касается кофе… Увы…

С ним решено потерпеть до Москвы.

* * *

Мы в карантине: ты и я.

Я на балконе, ты на фото.

Не изменилась жизнь моя

С момента твоего ухода.

И ощущенье, как в кино:

Сижу, смотрю и жду финала.

А ты ушёл давным-давно,

По руслам высохших каналов,

Свободен, дерзок – и один,

Ты вырвался из группы риска,

Туда, где вечный карантин,

Откуда только к солнцу близко.

Карантинное

Июнь пронёсся, радостно стуча

Копытами по клавишам надежды.

С утра до ночи слышу: «Где ж ты, где ж ты?»

И пустота свободного плеча,

Коль нечего уже держать Атланту,

Хранит прикосновение одно…

Весь мир – как в школьной физике «дано»,

Но вдребезги разбиты Гегель с Кантом.

Здесь кто-то перепутал верх и низ…

Июль пришёл – а я оттуда родом.

Что ж я могу, не вылезая из

Норы своей трусливо год за годом?

Ты говорил, что мир накроет тьма,

Когда был жив и он, и ты… в реале…

Давай поставим пушкинское: «vale!»

В конце никем не вскрытого письма…

Чтоб только Бог не дал сойти с ума.

* * *

Билеты продаются в том окне —

Куда-то. А вернее, для чего-то.

И запертые наглухо ворота

Становятся податливее мне.

Там чей-то голос (только голоса

У нас ещё не заперты покуда) …

Он спрашивает, что я делать буду

В ближайшие два с четвертью часа.

Дышать. Бежать за солнцем, вдоль реки,

Постукивая термосом глинтвейна,

И трогать по пути благоговейно

Массивные висячие замки…

Приснится же такая чепуха!

Год двадцать первый. Третий день суровый.

Наощупь я бреду. И держит снова

Соломинка последнего стиха.

Рисунок Светланы Ринго

На перекрёстках эпох

Наталья Божор

Чеховская Москва

В плане постоянной экспозиции в Государственном Литературном музее проходит выставка «Чеховская Москва».

Москва Гиляровского, Чеховская Москва… Часовни Замоскворечья взлетают к Небу.

Москва, Москва! Люблю тебя, как сын,
Как русский – сильно, пламенно и нежно…

Младший брат писателя Михаил вспоминал, что Москва поразила и покорила Антона. Антон Павлович Чехов приехал в Москву на пасхальные каникулы в 1877 году встретиться с семьёй. «… Всё было мило для него в Москве, – писал современник Антона Павловича Елпатьевский, – и люди, и улицы, и звон Николы на Щепах, и классический московский извозчик, и вся московская бестолочь».

Ушедшая Москва… Москва Антона Павловича Чехова в Листах Альбома, фотогравюрах Н. А. Найдёнова. Это – «Церковь Николая Чудотворца в Драчах» М., (1881), «Кремль. Вид с Замоскворецкой набережной» М., (1884), «Церковь Вознесения Господня за Никитскими воротами» М., (1881), «Вид Храма Христа Спасителя» М., (1896–1897).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Прозвище Петеньки, друга Зямы.

Вернуться

2

Премьер-министр Румынии Ион Антонеску хотел видеть Румынию без национальных меньшинств, в первую очередь, без цыган и евреев. Он говорил: «Я ничего не достигну, если не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу нации: такова моя высшая цель». В 1940 году началось ограничение прав румынских евреев. Были запрещены браки между румынами и евреями, а в 1941 году в Бухаресте и других городах страны прошли первые организованные властями крупномасштабные еврейские погромы.

Вернуться

3

Прозвище Зямы.

Вернуться

4

Все приведённые здесь стихотворения Юрия Влодова опубликованы, в том числе в Интернете: https://45parallel.net/yuriy_vlodov/stihi/.

Вернуться