Константин Ганин
Солнца на полнеба

Сергею.

Другу, который

учил меня жить

с радостью

Мотив дня

Маленький городок в степи, летний рынок. Она спорит с продавщицей и смеётся. Я стою под навесом, смотрю на неё. Взгляд мой густой и липкий, как и всё вокруг. Жарко. Ветер ерошит ей стрижку, подхватывает с дороги пыль, проносит по чьим-то голым ногам в шлёпанцах. Он пытается завиться в рулон, но, споткнувшись о лотки с рубашками и джинсами, не справляется, психует, отступает. Потом возвращается и снова пыльным маревом му́тит воздух. И если я прямо сейчас сделаю шаг под солнце, то перестану быть только зрителем. Я стану частью всеобщего гвалта, пыльного спектакля. Мои кроссовки покроются серым налётом. Какая-нибудь конфетная обёртка, или этикетка, или кассовый чек найдёт под подошвой пристанище. Отдохнёт от жаркого и неуёмного ветра. А я подниму вверх лицо и увижу в прорези рыночных рядов огромное ярило и полосу раскалённого добела неба. Солнце будет разъедать зрачок, я сдамся, сомкну веки. В глазах останутся чёрные пятна, а в ушах будет звучать и звучать её голос. Самый любимый и близкий, самый узнаваемый и загадочный среди сотен голосов этого шумного рынка, этого города, этого мира. Тут же из чёрных кругов и смеха сложится моё счастье. Простое и осязаемое, как советский пятак. Кажущееся одновременно и обычным, и незыблемым, и невероятным. Оно напугает и обрадует. И я снова открою глаза и дам солнцу прожечь меня до пяток. До той самой этикетки под подошвами. Я – цель и вершина луча, пронзившего космос. На мне заканчивается поток, который когда-то был рождён вон там, на самом верху. Я возьму в себя его тепло, растворю и отдам ей. Через руки, через губы, через что-то ещё. Я подумаю: «Да как же можно уметь не любить? Глупо». И вдруг коротко испугаюсь поверх собственных мыслей: «Удержать! Это же просто! Вот всё, что нужно: я, она и солнце. И два незакрытых маршрута. И только один к лучшей жизни. Да будет так».

Мотив зари

Замок, стоящий среди гор в центре Тревожных Земель, был мрачен. Он казался покинутым и неприступным, однако юноша, который звался Принцем, уже и не помнил, как выглядело его жилище снаружи. Зато он точно знал, что внутри замка всегда темно и холодно. Дрова, мешки с зерном, ковры, одежда – всё это было свалено вдоль стен, дверей и окон. Каждая вещь была призвана защитить Принца от тех, кто жаждал проникнуть сюда, вовнутрь. Убить его самого, похитить сокровища.

Молодой человек то и дело подходил к двери и слушал ветер, воющий где-то высоко, возле острой крыши. Он слушал голоса людей под стенами замка и их песни. По его лодыжкам скользили холодные струйки воздуха, задуваемого через порог. Они приносили из-за двери маленькие звёздочки снежинок и складывали их белыми наносами. Тут же, за порогом. Принц присаживался на корточки, чтобы разглядеть тонкий белый рисунок, но в замке было слишком темно. Юноша прикасался к снегу пальцами, продавливал в наносах маленькие ямки.

Сегодня снег ему был безразличен, на Принца напал страх. Стоило отдалиться от двери, как начинало казаться, что кто-то подкрадывается и шепчет в замочную скважину. Вот и снова, едва молодой человек отошёл в зал, как вкрадчивый голос назвал его по имени и тут же ушёл в тишину.

– Прочь! – закричал Принц. – Все прочь!

Он заметался среди стен и колонн большого зала. Того самого зала, где произошло Это. Юноше было страшно возвращаться к двери, но беспокойство не унималось. Беспокойству требовалась уверенность, что за дверью никого нет. Впрочем, даже волнение не было главным мотивом его состояния. Взор Принца тоже не мог обрести покой. Юноша искал Её, но знал: Она не явится без повода. К тому же Она всегда пряталась, когда он был зол или расстроен, а сегодня было именно так. «И виноваты во всём они, – думал он, – все те, которые там, за дверью. Но они плохо меня знают! Ведь мне может и надоесть себя сдерживать! Они хорошо подумали?!»

– Пошли прочь! – разнеслось по замку. – Дров и еды у меня достаточно. Я больше не продам ни единой картины.

Он надрывал горло и плакал. Он знал, что его слова – наивный обман. Зима только началась. Ему придётся когда-нибудь расстаться с очередным Её образом. Если голод вдруг снова станет сильным, то он не устоит и отдаст им что угодно. «Но “Под лучом” не получит никто. Это мой гений, мой шедевр», – думал Принц и успокаивался.

Тот, кто шептал из-за двери, наверняка ушёл. А может быть, затаился в надежде на то, что Принц окажется неосторожным и выйдет за порог. Но юноша не собирался никуда выходить. Страх уже покинул его. Там, где были мысли о Ней, другим места не оставалось.

Мотив ночи

Я прислонился лбом к стеклу и отключился от шума всеобщего праздника. За окном золотистой рябью светились норы других людей. В окнах домов мерцали гирлянды, двигались тени. Фантазия доносила в ту реальность ёлки под мишурой и тепло семейных праздников. Уют представлялся почему-то не в современном исполнении, а теплом фильмов с экранов советских телевизоров. Впрочем, американским или французским фильмам тоже удавалось создать подобное. На российскую же современность свет чужих окон категорически не желал накладываться. Я увёл взгляд чуть дальше. Окна там смазывались, творя в ночи туманные облака. Золото огней пробивалось из бетонных коробок, приоткрывая их живую суть и истинное предназначение. Свет лежал слоями, повторяя ряды этажей и улиц, огибал величественную композицию небоскрёбов. Мой взгляд подвис в том месте, где туман растворял иллюминацию на макушках светящихся столбов. Картинка расплылась. Устав от поиска закономерностей, взгляд соскользнул на дорогу. Хмарь, сырость – и ни крошки снега. «Сейчас куранты грянут, и жизнь откроет двери в новый и пышный в событиях год, – подумалось мне слишком уж буднично. – Так и будет. Месяца через три планово сбудется мечта. Мне дадут много денег, вероятнее всего, очень много. Мой проект назовут гениальным открытием и, может быть, даже присвоят ему моё имя. Ну не сказка ли?» От этих мыслей вдруг стало одиноко, как от разговоров на поминальном обеде. «Что начинается там, где мечта заканчивается? Вот она – накрыта ладошкой, словно бабочка. Нужно только бережно достать и приколоть булавкой. Разноцветные крылья останутся, а бабочка уйдёт, – мысли снова крутанулись и вернулись в день сегодняшний. – Скоро наступит утро, в котором в нормальных домах будут салаты, гусь в застывшем жиру и недопитое шампанское. И ничегошеньки больше не изменится. Ни завтра, ни послезавтра, ни через год. У меня же и салатов не будет. Вместо мечты появятся цифры на банковском счёте. То, чем жил, вдруг станет числом и следом в истории. А дальше что? Да ничего. И праздник никчёмный. Жалко времени – лучше бы дома поработал».

Голос очередной новогодней подруги, крикливый в любом настроении, вывел из раздумий. Я сделал разворот в ресторанное веселие и сотворил на лице улыбку. Нет, пожалуй, сперва – улыбку и только потом – разворот. В глазах девушки скользнула тень долготерпения и покинутости. Ужин на двоих в дорогом месте был условием её присутствия в этой ночи. Ещё не зная друг друга, мы в деталях обсудили то, как видится правильный праздник для каждого из нас. Стол и внимание были за мной. За ней – безукоризненная внешность и необязательность. Тревожный взгляд миндалевидных глаз уколол, затем дрогнул и скатился на стол, смягчаясь в вазочках с икрой и на тарелках с деликатесами. Он ожил, побежал по салатникам и подсвечникам, удовлетворился их готовностью к полуночи. Девушка провела безумно красивыми пальчиками с идеальными ногтями по идеальной причёске. Заправила чёрный витой локон за ушко совершенной формы и снова посмотрела на меня. Покой с её лица сошёл, вернулось недоумение. Идеальная грудь вздулась над кромкой выреза платья. На выдохе из груди исторглась порция крикливого звука, неподвластного науке и финансовым вложениям. «Что ж, про голос уговора не было».

– Что-то не так? – спросила девушка. – Ты где? Или у меня у одной праздник?

«Как же они в них влюбляются?» – подумал я о ком-то абстрактном, а в слух сказал:

– Перестарались мы… – погладил туго набитый живот. – Стол восстановили?

– Мальчик просто лапочка, – похвалила она официанта. Почему-то произнесла это с ноткой обиды. Стрелки бровей горестно сложились и указали на некое стыдливое чувство внутри меня.

– Ну, прости, задумался. Но ведь время же есть?

– Без пяти минут, между прочим.

Пальчик указал мне на стрелки часов, готовых сойтись в верхней точке. Словно бы вспомнив о чём-то важном, девушка вдруг засуетилась. Она выхватила из ажурной стойки две белые салфетки и достала из сумочки пару шариковых ручек. Выдала один комплект мне, другой положила перед собой, небрежно отодвинув идеально установленную тарелку.

– Давай желания писать, – по-детски испуганно попросила она. – Ты же пишешь, да? Я всегда.

Было видно, что она спешит и боится не успеть выложить на лист всё задуманное. Поэтому отвечать на её вопрос я не стал.

До нового года оставалось три минуты и ни малейшего понятия о том, каким способом можно извести эту уйму времени.

Первую минуту я потратил, наблюдая за пальчиками моей спутницы, которые создавали новогоднее желание. Другая её рука сложилась лодочкой и прикрывала творимый текст от моих глаз. Следующая полминута ушла на размышления и созерцание города за окном. С трудом отбился от злой мысли пожелать себе нечто, исключающее мою персону из окружающего пространства. Разумно подумалось о том, что такой несносный и язвительный тип, как я, и не должен ничего желать. Ибо хорошего желать уже не умеет. Убив таким образом две трети никчёмного времени, я убористо уложил в строку суть собственных претензий на предстоящий год: «Хочу любви (как в кино) и солнца в полнеба». Перечитал, заранее смирился с несбыточностью и сложил листок пополам.

– Моя мечта упакована. Глотать? – спросил у подруги.

Девушка отрицательно покачала головой, бросила на меня взгляд с упрёком и продолжила писать.

– У тебя красивая улыбка, – обронила она между делом.

«Это худшее, что ты могла сказать», – подумал я.

Улыбаюсь я мило, но это дурной признак – лучший способ расстроить тех, кто меня знает.

Куранты отбили. Шампанское хлопнуло. Бумажка обожгла пальцы и грязными лохмотьями растворилась в благородном напитке. Запах гари уничтожил аромат стоимостью в сто баксов. Губы коснулись стекла. Кадык поднялся вверх, опустился вниз. Сделано. Желание загружено в тело.

Куплет первый

Весна и нытики

Весеннее солнце буравило стены скучного здания со сдержанной, но солидной вывеской на кирпичном фасаде. Перед входом, там, где всегда собираются заядлые курильщики и некурящие сплетники, уже разгуливала весна. Лучи, проходящие сквозь голые ветви деревьев, резали асфальт на мозаичный рисунок. Грязный, недотаявший снег – символ природной несдержанности – оседал кучками на почерневшем газоне. Он был уже настолько слаб, что даже воду на дорожки не выделял. Одурманенные солнцем, курильщики шумели громче обычного. Птицы на соседних деревьях неуважительно орали и перебивали их. Мир оживал вновь. Весна чувствовалась повсюду. Она брызгала жижей из-под колёс лаково-чёрных корпоративных автомобилей. Она рябилась в окнах соседних строений. Она пахла дымом оживающих кавказских жаровен. Весь мир рядился в весну. И только в кабинете на седьмом этаже того самого строения попахивало тухлецой залежалых проектов и недоворованных бюджетов. Запах источался в разговорах, в повседневном нытье.

В нашем обречённо сплочённом коллективе ныть любили и умели все, включая вашего покорного слугу. Хотя уж мне-то точно жаловаться было не на что. Проект и работа были и смыслом жизни, и единственной любовью. За остальных сказать не могу. Личностные достоинства и индивидуальные характеристики каждого из моих коллег были уникальными. Потому жилось нам… ну, как бы это сказать… разнообразно.

Из десяти человек моего отдела только двое были классическими нытиками. Впрочем, нет, пожалуй, только один – Дед Мазай. Поджигал именно он, а вторая – Светлана – была произведена и воспитана как человек весёлый. Однако слишком чутко поддавалась дурному настроению, отчего спутать её с занудой было несложно. Девушка инфицировалась любым возможным способом: словом, взглядом, строчкой в мессенджере. Эти две персоны ныли по классике. Остальные коллеги во взглядах на мир имели некоторую специализацию. Богдан слыл занудой поперёк природы своей. Классический результат воспитательного деспотизма. Сверху ему талантов было отмеряно на президента, но кто-то с пелёнок приучил к поражению. Результат вот он – по офису ползает. Андрюха и Маслин ныли брутально, агрессивно. В стиле «да рухнет ненавистный мир под стонами». Серёга поскуливал флегматично-ёмко и мелодично. Как на гуслях с высокого утёса птице улетающей. Иван ныл весело и творчески, однако ныл-таки. Да все ныли. А как иначе? Когда энтузиазм становится доктриной, то немудрено стать занудой, чтобы хоть как-то проявить себя. Сила противодействия всегда равна… Впрочем, банальщина. А в целом как-то так. Думаю, что вы оценили стиль и моего нытья тоже. Проехали, забыли. Вернёмся к обстановке.

Окна кабинета смотрели на север, из-за чего солнечный свет мы получали в виде отражения от соседнего здания. По этой причине весеннее настроение доходило в притушенном и помятом виде. Рифлёный пластик жалюзи добивал остатки. Хотелось, ах, как хотелось открыть окно и впустить дух свободы и талого снега, но подрядчики строительного департамента ангелами не были. Створки окон не знали полумер и открывались только настежь. Весною хочется лёгкого дуновения, а не грохота взбесившихся жалюзи. А значит, свежий воздух оставался там, где и должен был быть, а мы сидели здесь – в потёмках и духоте.

Кабинет наш делился на две части стеклянной перегородкой. Я, как начальник, обитал внутри аквариума. Остальные – в общем зале.

Прямо сейчас над моим столом навис брутальный нытик Маслин. Он в ультимативной форме склонял своего начальника (то есть меня) к перспективному и многообещающему предательству. Я слушал его, смотрел в окно на коробки строений и не предполагал, что именно в этот день моя карьера вдруг оборвётся на звенящей струне. Кто бы мог подумать, что та струна на самом-то деле была наиболее твёрдой и осязаемой частью жизни? Почти опорой. Да, день был тихим, безупречным, стабильным. Если бы умел оценить – успел бы восхититься. Но – то есть рецепт, как жизнь свою прожить достойно. Я же им не владел. Ну так что же, давайте познакомимся?

Зовут меня Наум. Нет, вру. Чаще зовут Умка (за глаза) или Нама (в лицо). Я и моя работа – это нечто единое. Мало того, что я ею живу, так тут ещё и деньги платят. Суммы, причитающейся мне ежемесячно, нормальной российской семье бы хватило на год. Я же до недавнего времени тратил почти всё на закупку объедков мужского достоинства: золота, путешествий, шмоток (со стразиками и без них). Конечно же, не для себя, а на красоту – веером.

Каждая новая моя подруга была безупречно хороша и (очень часто) умна. Им бы внимания, но работа превыше всего. Обычно отношения случались короткими, но если затягивались, то сам факт союза становился причиной нескончаемой вины. Милая дама начинала страдать, сношать мой мозг, мой кошелёк и, всё реже и реже, меня самого. Одним словом, в долгую не работало, но на короткие забеги вполне себе.

Так и жил: работа – реальна, всё остальное фоном. Что-то когда-то я упустил и, как правильно, не понял. Во времена, когда друзья хотели машину, денег или конкретную девицу, я не хотел ничего. Так, похачивал. Похочу, похочу, да и расхочу. Должен сказать, что отсутствие желаний ведёт по жизни вернее, чем целеустремлённость у других. Ни одного отклонения от просчитанного вектора. Анализируешь текущий момент, находишь максимально перспективное решение и потихоньку, без эмоций топаешь курсом правильным. Когда мир меняется и исходные данные опрокидываются – вносишь корректировки. Метод «скользящих средних» на долгосрочном графике работает безотказно. Хотеть не вредно, но жить надо сейчас и здесь. В моём случае эта фраза звучит совершенно не так, как задумана, но уж как есть. Ведь вот он я – начальник группы спецов in silico. Даже на планёрки приглашают.

Чтобы как-то скомпенсировать себя – постоянно ругаюсь. Не в голос, но много и образно. В первой версии эти наброски писались почти исключительно матом, но – непотребное извёл. Пускай будет чистенько. Сдерживать себя – моё всё. Впрочем, опять же, так было до недавнего времени. Живи человек умом – и книг не писалось бы.

Принц

Юноша замер на месте и прислушался. Бездвижность действовала успокаивающе: мозаика пола не рябила в глазах, не раздражала мозг.

– Я уже хороший, – сказал он вслух ровным голосом. Сказал, боясь, что гулкие удары сердца не допустят к Ней этой лжи. – Я больше не буду ругаться, – пообещал в пустоту и прислушался к тишине.

Зал молчал. Принц прошёл в мастерскую в надежде найти подругу там. Её не было. Только полотна. Бесконечные полотна: у стен, на стенах, на полу, в нишах окон – везде. Его сокровище. На каждом холсте только Она. Юноша подошёл к мольберту и сорвал ткань, скрывающую небольшую картину. Возможно, самую маленькую из его работ. Он даже представить не мог, что сможет уместить любимый образ на такое скромное полотно. Каждая часть Её тела заслуживала пространства в разы большего, а вот на ж тебе – Она вся. Она и луч света. Их сговор против него – коварная и подлая измена. «Но как же Она прекрасна», – думал он, разглядывая картину.

Болт от арбалета когда-то, ещё в детстве, пробил доску в ставнях на вылет. Теперь каждый погожий день луч солнца прорезал мрак мастерской. От света болели глаза и ныло тело. Принц ненавидел его, а Она – любила. Это было несправедливо.

– Ты видела эту картину? – громко спросил он.

Звук голоса эхом укатился в пустоту замка. Принц ждал ответа, но Она снова ничего не вернула.

– Ты здесь почти такая же настоящая, как Твой любимый луч. Вы оба словно из стекла, – крикнул он в пустоту. Задумался, разглядывая холст. – Почему Ты была так ласкова с ним? Почему не со мной? – пробормотал он и почувствовал, как вновь закипает.

Её игра с бездушным лучом, безусловно, была сценой любви. Это знание мутило кровь и будоражило. Она – эта девушка – только его и ничья больше. Она – единственная его спутница. Призрак, выросший вместе с ним в родовом замке. Они узнали друг друга детьми, Она мелькала перед ним, словно тень, будучи подростком. И вот – Она прекрасна. И он достоин Её, но обделён. Ласка отдана другому.

– Ты несправедлива, – упрекнул он. – Если я уйду, то Ты останешься одна. Никто не будет Тебя рисовать, о Тебе никто не узнает, – Принц вслушался в тишину. – Я – Твой единственный друг. И я – мужчина. Ради Тебя я обороняю наш дом от лицемерных воров, которые так и вьются у двери, – на этих словах он почувствовал в себе гордость. Выпрямился, вздёрнул подбородок. – Ты сама не нужна им. Им нужны только полотна. Каждый раз они лгут и каждый раз уносят Тебя! У меня не осталось ни одной картины, где Ты та. Помнишь? В розовом платьице. Помнишь? В том, с последнего карнавала? У меня не осталось ни одной работы с капризом на губах. Ни одной – с насмешливым взглядом, – юноша произносил каждую фразу отдельно. Вслушивался в тишину, но замок молчал. – Они всё украли! – в сердце его снова вскипел гнев. – Но почему Ты со мной так? Почему луч?! Почему не я?

Он кричал, а тишина становилась всё гуще и гуще. Это было несправедливо. Она не могла с ним так поступить. В конце концов, это Она его подарок, а не он Её собственность.

«Наверное, Её и вправду здесь нет», – успокаивал себя Принц. Он хотел было уйти наверх, но от входной двери донёсся стук. Тихий, почти неслышимый. Юноша вышел из комнаты, пересёк мрак зала и остановился напротив двери. Прислушался.

– Принц, – прошептал голос в скважине, – это я, Дои́на. Я вам еду принесла.

«Лживый голос. Слышно же – старый и лживый. И Дои́на уже не та, и еда наверняка отравлена».

– У меня в руках лук, Дои́на! И он натянут! – громко ответил Принц. – Стрела из ваших, она тебе не понравится. Ты же не думаешь, что промахнусь?

– Не стреляйте, Принц, – попросила женщина. – Ну, добрый мой Принц, вы же знали меня когда-то маленькой девочкой. Вот тут свёрточек у двери оставлю. Там сыр, свежая лепёшка и вода из ручья. Мой сегодня на охоту собирается, если удача улыбнётся, то к вечеру будет жаркое. Вы же не станете меня обижать, Принц?

– Уходи, Дои́на, – сказал он.

– Ухожу, Принц, ухожу, мой хороший. Я вот тут положила.

«Нет, совсем не убьют, – думал он. – Вот этим того не надо. За жизнью другие приходят. Эти просто отравят и ограбят. Но если поем, то успокоюсь. Она любит, когда я спокойный. Интересно, там солнце уже встало? Если утро наступило, то луч скоро опять пробьётся. Уж к нему-то Она выйдет, не удержится».

Принц подошёл к двери и долго стоял рядом с ней, вслушиваясь в тишину. Наконец отодвинул засов, отпер замки и приоткрыл створку. За дверью начиналось утро. Он подцепил короткой ржавой шпагой, стоящей тут же, у двери, небольшой свёрток. Затащил его вовнутрь. Задвинул засов. Отдышался и только после этого закрыл дверь на все замки. «Наверняка отравлено», – подумал он, глядя на свёрток, но понял, что удержаться не сможет. Тут же сел на приступок в нише бойницы и развернул тряпичный кулёк. Подвинув страх, Принц набил рот сыром и мякишем ещё тёплой лепёшки. «Вкусно. Нужно успеть наесться, пока яд не подействовал, – думал он. – Но ведь отравлено. Точно отравлено».

Мышиный бунт

Итак, Маслин настойчиво склонял меня к революции. Я мудро и снисходительно улыбался, а он распалялся, становясь всё злее и убедительней. Тема была заезженная, как советский трактор. Дух свободы уже десятилетие бродил в местных стенах, и в моём отделе в том числе. Буйных лидеров регулярно пропалывали или поднимали до того уровня, против которого планировалось бузить. Там они обрастали жирком и утихали. Тема жила.

– Если ты не поддержишь, я сам всё сделаю, – пригрозил мне Маслин. – Или брошу всё это.

– Лаврентий, что не устраивает? Зарплата? – обратился я к своему подчинённому по имени и подумал: «Это кем же надо быть, чтобы ребёнка на грани эпох Лаврентием назвать?»

– Абсурд местный меня не устраивает!

Маслин со злостью пнул открытую дверь за своей спиной. Та мягко притворилась, усмирённая мудрым доводчиком.

– Так ты надолго? – спросил я с демонстративным удивлением.

– Пока не решим чего-нибудь.

– Ну давай решим, – согласился я. – Нам Изя ещё одного человека… Чем займём?

– Это ещё зачем? – возмутился Маслин. – По делам все расписаны, а из бездельников у нас я есть. Куда ещё-то?

– Да, тут конкуренция может возникнуть.

– Обязательно, – хмуро подтвердил Лаврентий.

– Ладно, иди отдохни. Устанешь – поговорим.

Сказано это было с насмешкой, но где-то в середине фразы я «пустил петуха». Разозлился на себя и ушёл из диалога в собственные размышления. И так слишком много слов сказал. Маслин продолжал что-то доказывать и пересказывать, но я его уже не слушал.

– Всё как всегда. Опять ничего не решили, – услышал я заключительную фразу и включился. Оскорбительная эмоция осела на изломе губ Лаврентия. – Думал хоть ты мужик в этом свинарнике.

– Я не мужик, я – начальник. Иди уже.

– Начальник, – многозначительно бросил Маслин. Потом сменил тон и почти умоляюще попросил: – Нама, ну давай уйдём. Если не своё, то просто куда-нибудь. Нас с твоим проектом в любой конторе в дёсны целовать будут. Такой отсос бюджета хрен ещё кто организует. Только зачем нам другая контора? У нас грант без пяти минут в кармане. Ты же сам Стёпу подбивал проект у тебя увести.

– Был бы не дурак, давно увёл, – сказал я. – Кстати, где он?

– Не знаю. Он твой зам, а не мой, – проворчал Маслин.

– Жена его… Пропал… – перешёл я в обычный режим разговора с обрывками фраз из пространных внутренних размышлений.

Лаврентий нахмурился, рванул несчастную дверь на себя. Доводчик снова напрягся, но справился. «В правильных местах должно открываться наружу», – подумалось фоном. «Что-то надо делать» – это уже про визит Лаврентия. Я встал и вышел в общий зал.

– Все здесь? – спросил насколько мог громко. Народ вяло отозвался. – Ладно, тогда начнём. Сделайте так, чтобы лица… Пожалуйста. – Я выждал ещё минуту. – Ребята, Лаврентий зовёт уволиться. Что скажете? Открыть собственную контору. Я решения не принял, мне данных не хватает. Кто в принципе?..

В ответ ни звука, ни руки.

– Понятно, все. Тогда делаем так: Маслин готовит план, Мазай считает экономику и прогноз по окупаемости, Сергей оценивает рынок, Анжела даёт Мазаю данные по затратам.

– А если Анжела не хочет давать Мазаю? – возмутился главный мужик в нашем коллективе – Анжела.

– Начальник сказал «даёт», значит, «даёт», – хохотнул Андрей.

– Ладно, я не напрашивалась, – согласилась Анжела. – Дед, ты жене отзвонись, чтобы не ждала к завтраку. Любить тебя буду, – сказала она Мазаю.

– Жел, а ты умеешь завтраки готовить? – удивился Маслин.

– Не переживай, до завтрака не доживёт, – огрызнулась девица.

– Закрыли тему, – прервал я перебранку. – До конца недели мне… В пятницу после работы говорим, в понедельник – заявления на увольнение от желающих.

– Зарплата-то там какая? – спросил Сергей.

– Ну ты красавец, Серый. Сколько заработаешь, – ответил Лавр. – Никаких ограничений.

– Год минимум без зарплаты, – поправил я. – Это в лучшем…

– Я пас, у меня кредит, – ответил Серёга.

– Твоё дело, – сказал я и ухмыльнулся в сторону Лавра. – Всё, что сказал, в нерабочее время. Остальное обсу́дите в обед или вечерком за пивом.

Я вернулся к себе и подчёркнуто медленно закрыл дверь. Сел в кресло и стал с интересом наблюдать за жизнью, возникшей в аквариуме. Само собою, что люди молодые и прогрессивные рефлексировали через мессенджеры. Этих было не уловить. Остальные же начали циркулировать. Маслин попался на мой взгляд, как окунь на блесну: дёрнулся, застыл на месте и пошёл на сближение.

– Ну ты красавчик, – сказал он прямо с порога, влюблённо поблёскивая глазами.

– Да? – спросил я, растягивая первую букву.

– Теперь все в деле, – добавил он и нахмурился.

Конечно же, он чувствовал мой сарказм – не мог не чувствовать. Я сидел перед ним с руками, сцепленными на затылке, и смотрел в глаза, с трудом сдерживая улыбку.

– Что не так? – спросил парень, утратив хрупкий душевный покой.

– В деле, значит? Все? – я позволил себе рассмеяться.

– Так чё не так-то? – начал закипать Лаврентий.

– В каком деле, Маслин? – я подался вперёд и накатился грудью на стол. – Здесь, – ткнул пальцем я в сторону аквариума, – нет ни одного, способного на дело. Вы все умеете только реагировать. Знаешь разницу между «делать» и «реагировать»?

– Ты что хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что задание моё выполнят все. Потому что это реакция. А заявление не напишет никто.

– Почему это?

– Потому что я не стану ни заставлять, ни… Вам не на что будет реагировать, я не дам вам ни малейшего… – уже почти кричал я. – Вы не-спо-соб-ны…

– Посмотрим, – буркнул Лавр и развернулся к двери.

– Ага, посмотри, посмотри, – елейным голосом поставил точку я. – И сразу… письмо мне напиши. Послать бы вас всех к Елене-матери. Иди работать, – рявкнул я и сам себе удивился.

Маслин ушёл, а я сидел и старался до конца прочувствовать новое для себя ощущение. Не успела дверь остыть от одного, как её уже тянул на себя другой мой коллега – начальник из дружественного управления Серёга Лажальников.

– Нама, пошли. Изя зовёт. Планёрку хочет, – произнёс Серёга.

Грушевидное лицо коллеги улыбкой прикрывало сарказм и было похоже на сдобный пирожок с кислой начинкой.

– Изя? При чём здесь?.. Не у Арта? – удивился я.

Сергей сделал двойной дрыг бровями, и его щёки наползли на уши.

– Полнолуние, шефа к людям тянет, – ответил он.

– Обломится. После общения с мамой ни капли крови.

– Чего так?

– Внуков хочет.

– Понимаемо, – ответил Сергей и вернул лицо в обычные границы. – Пошли, пошли, – поторопил он. – Изя – это непредсказуемо.

Что верно, то верно. У Ивана Захаровича планёрки происходили всегда спонтанно, эпохально и блистательно. Отчасти потому, что без особого повода он их не собирал, а уж если организовывал, то только в часы вдохновения.

Изя был Шеф, он же Босс. В целом по укладу и по структуре компания наша мало чем отличалась от других фармацевтических глыб. Где-то сверху жили Солнцеликие. То был иной мир, нам недоступный. Чуть ниже устроились боссы. Этих уже можно было потрогать за руку, но сопровождать рассудком полёт их мыслей – тоже непросто. Они – полубоги: вне реальности, но с воспоминаниями о её существовании. Ниже, под боссами, балансировали замы – чаще яростные личности, но сложные люди.

Как я уже говорил, в нашей прогрессивной дирекции роль босса исполнял Изя. Если по версии матушки и батюшки – Иван Захарович Яковлев. Плотный, как орех, дядька лет эдак за шестьдесят. Крайне боевой, с ломоносовским лбом и купеческой бородой. Ходили слухи, что директорство у нас служило ширмой для его тайных дел, но если кто и знал о реалиях, то помалкивал. Отношение к Изе было тёплое и уважительное. Головы он сносил махом, но ласково. С отеческой любовью. В последний год с ним происходило что-то непонятное. Мы связывали это с появлением в соседнем кабинете персоны по фамилии Броздов. То был высокий, мосластый мужик с хмурым и морщинистым лицом. Впрочем, о нём я расскажу чуть позже.

Роль зама у Изи выполнял Арт, он же Заг. Полностью – Артемий Никифорович Загонов, престарелый и круглый, как шар, энтузиаст. Персона внутренне сложная. Как зам, он демонстрировал необычную, но очень эффективную технику управления. Заг забил на планирование, делегирование и прочую абстракцию и всецело отдал себя служению. Подчинённые его не любили, но побаивались. Он знал это, но нашёл самоуспокоение во фразе «сильных и умных никогда не любят». Сильным он точно не был. Про ум судить не могу: его образ мыслей существенно отличался от моего.

Планёрки у нас проходили по вторникам в кабинете Зага. Сегодняшнее отклонение от традиций сулило нечто. С финалом размером в полугодовую занятость всей дирекции.

Сергей дождался, пока я соберу «типа нужные» бумаги, и мы сквозь притихший отдел вышли в коридор. Кабинет Изи был этажом выше, так что было время обсудить предстоящее сборище.

Куплет второй

Планёрка

Лучшие сыны дирекции стягивались в приёмную. Впрочем, может и не лучшие, но точно самые высокооплачиваемые. В помещении царила нервозная расслабленность. Те, кто пришёл пораньше, уже заняли маленький диванчик в углу и стул у стола секретарши. Остальные перемещались, здоровались, сторонились. Иногда слышался вопрос: «А почему у Изи?» Ответом в лучшем случае был многоговорящий взгляд. Для особо уважаемых – пожимание плечами.

С опозданием минут в десять явился Заг. Подчёркнуто энергично стукнул в дверь, повернул ручку и сунул голову в щель: «Можно?» Послышалось мужское: «Да подождите вы» и тут же женское: «Пускай заходят. Чего ты?» Заг вошёл, дверь оставил открытой для остальных.

Что по мне, так заходить к шефу уже возглавленным всегда проще. Правда, когда народу много, то последнему стула может и не хватить. А уж поскольку в очереди за влиянием я обычно самый крайний – вхожу с заранее прихваченным из приёмной. Секретарша шефа Алёна, полненькая и милая девушка, специально для меня разжилась где-то облегчённым стульчиком, состоящим из металлических трубок и мягкой сидушки. Забросив его за плечо, я вошёл в кабинет и разместился там у дальнего края: между презентационным экраном и книжным шкафом. То есть прямо возле двери, ведущей в смежный кабинет. С некоторых пор за этой дверью обитал самый загадочный персонаж нашей дирекции. Тот самый господин Броздов, упоминаемый чуть выше. Жутковатый тип, которого я встречал крайне редко и почти всегда на презентациях моего проекта.

Солнце светило во все окна, народ рассаживался, шефа за их спинами видно не было. В кабинете было душно. Босс никогда не был поклонником кондиционеров, и если зимой это воспринималось нормально, то сейчас всё было иначе – за окном весна дурила. Впрочем, я об этом уже писал.

Когда суета стихла, взгляду моему открылась картина, на которой Изя был занят беседой с дамой, мне неизвестной. Худощавая женщина возрастом далеко за сорок, одетая в деловой костюм и розовую сорочку, вольготно расположилась в кресле, стоящем рядом с начальственным столом. На нас ни она, ни шеф никакого внимания не обращали. Женщина разговаривала в полный голос, а тема при том была достаточно личной.

– Брось, Иван Захарьевич, – говорила она бархатным голосом с хрипотцой, применяя в обращении отчество как уважительное украшение. – Если бы я хотела мужа, то уже имела бы. И вполне качественного.

– Марина, ты вукавишь, – отвечал Изя, вращая ручку на поверхности стола.

У шефа был необычный речевой дефект: время от времени он терял букву «л» или подменял её чем-то похожим. Порою же произносил слова отчётливо и верно.

– С чего бы мне? – отвечала ему Марина.

– Качественные в нашем возрасте уже давно разобраны. Уж извини, что я твой юный возраст к моему приравняв.

– Я тебя умоляю. Юный возраст… – равнодушно отмахнулась та. – Мужики в нашем мире – это добыча. Из-под семейного пресса вас голыми руками брать можно. Ну, при наличии ума, конечно.

– А его-то у нас не занимать? – подыграл шеф.

– Вот именно, – Марина значительно подняла палец. Она обернулась и посмотрела на нас, как на ряды с мебелью. – Ты вот попробуй на досуге в кого-нибудь из этих заглянуть. Удивишься. Вполне себе настоящие. Им бы жить дать – людьми бы стали. Ладно, потом продолжим.

– Я бы ещё пообщався, – развёл шеф руками, – но ты сама впустиа.

– Точно. Сама, сама, – женщина по-мужски похлопала ладонью по ручке кресла и поднялась. – Звони, как соскучишься. Или заезжай.

Она ушла. Изя некоторое время пребывал в задумчивости. Потом поднялся торжественный и загадочный. Одет шеф был в классический костюм. Украшен полосатым галстуком. Необычное явление, от которого за версту пахло неприятностями.

Изя дёрнул себя за край галстука и начал планёрку.

– Ну что, друзья мои, – произнёс он и обвёл всех матерным взглядом. – Начнём с печайного. Стёпа свинтив по-тихому, и пахнет это дурно.

Поскольку тот самый Степан трудился под моим началом, то полтора десятка голов повернулись увидеть реакцию Умки. Я пожал плечами. Повисла тишина. Шеф чего-то ждал. Не дождался, поморщился, дуплетом дёрнул галстук.

– Степан Серпаков вчера увоився. Ни у кого это вопросов не вызывает? Может, кто-то добавить чего хочет? – спросил он.

– Вчера? – переспросил сидящий рядом со мной персонаж по имени Никита. – Вчера же воскресенье было.

– Ну, то есть в пятницу. Конечно, в пятницу, – ответил Изя и посмотрел на Никиту недружелюбно. – Кадры мне вчера перед сном позвонии. Уведомитевьно. Не знаю уж, как так бывает, но увоии без меня.

Из толпы раздался негромкий восторженный посвист.

– Вот-вот, – прокомментировал шеф.

Поверить в то, что Изю поставили перед фактом, было сложно, но само известие никого особо не удивило. Ну уволился человек и уволился. Конечно, так не делают, но, если признаться, многие хотят.

– Иван Захарович, – снова обратился Никита к шефу, – скажите нам, что мы по этому поводу должны сделать? Мы же в политике-то так себе.

Мой сосед демонстративно открыл ежедневник и приготовился записывать. Наглость Никиты обычно украшала подобные сборища, даже Изю она чаще вдохновляла, чем злила, поэтому теперь все ждали интересного.

– Что делать? – Изя прищурился и большим пальцем бережно погладил нижнюю губу. – Ты чё, дурак? – спросил он. Потом обвёл взглядом всех нас. – Вы что, не понимаете? В другой конторе Стёпа из-под нас пововину проектов уведёт? И твой, – он ткнул пальцем в меня, – в первую очередь. А тебя, Никита, расширяи под проект Наума, а теперь сжимать будем.

– Стёпа не просто уволился, он совсем пропал, – вставил я. – Мне утром жена его звонила. С пятницы дома не появлялся.

Все повернулись в мою сторону. Изя открыл было рот, желая что-то спросить, но Никита не дал ему этой возможности.

– Иван Захарович, а можно ещё один вопрос? – спросил он и, не ожидая разрешения, продолжил: – Я вот вижу, что вы злитесь и расстроены. Вы скажите, что вас на самом деле тревожит? Может, мы чем поможем? Мы же как-никак «команда».

Моя реплика померкла. Зал замер. В глазах Изи загорелись характерные огоньки. Большинство ярких событий нашей дирекции начиналось именно в такие моменты.

– Никита, а что не довжно меня расстраивать? Предатейство? Тебя не смущает перспектива двукратного сокращения бюджета? – тихо поинтересовался босс.

Сегодня Изя удивлял. Обычно быстрый на слово и с хорошим чувством юмора, сейчас он выдавливал из себя каждую фразу. Они получались простенькими, казёнными и лишнего передуманными.

– Хороший человек куда-то ушёл. Скорее всего, к хорошим и малознакомым людям, – ровно говорил Никита. – Чего плохого? Во-первых, мы всё равно больше. Теперь нам есть кого сожрать или с кем подружиться. Во-вторых, они могут снять с нас лишнюю работу. Я, например, не половину, а две трети проектов отдал бы. Они всё равно бестолковые. Если у нас ещё и половину подрядчиков уведут – я лично проставлюсь нормальным вискарём. Так что мы ничего не теряем. А уж проекты наши тем более. Всё равно у нас всё через оппу делается, – с характерным для него оптимизмом закончил правдолюбец.

– Через оппу? – переспросил Изя и опасно улыбнулся. – И разницы нет?

– Совершенно, – подтвердил мой сосед.

– К слову, вот скажи мне, Никита, если собачку через ту самую оппу вывернуть наизнанку, то оппа-то порвётся, а вот рот с другой стороны как был, так и останется. При таком раскваде собачка им кусаться сможет?

– Не надо меня выворачивать, Иван Захарович, – не сменив тона, продолжал Никита. – Я же не просто тявкаю, я по сути. Очень меня близкий конец года беспокоит.

– Близкий, значит? Весной? – уточнил шеф.

– Точно, – подтвердил Никита. – И страшный. Если у наших криворуких подрядчиков ихние криворукие половину проектов уведут, то я вдвое меньше бояться буду. Лояльности во мне будет вдвое больше, я тихим стану.

– Коллеги, прошу не забывать про вежливость, – дипломатично произнёс Заг, глядя в стол.

– Веживость уместна как абстрактное допущение, что твой собеседник не идиот, – произнёс Изя и развесил в нужных местах трёхбуквенные акценты.

– Иван Захарович, кажется, Артемий Никифорович ко мне обращался, – сказал Никита.

– Пошёл вон, – рявкнул шеф совершенно чётко.

Никита закрыл свой ежедневник, встал и покинул кабинет. Коллеги проводили его с молчаливым пониманием.

– Совсем распустився, – по-отечески спокойно произнёс Изя, чем добил нас окончательно. – Вадно. Успокоится – поговорим.

Шеф отошёл к окну и уставился вдаль.

– Для тех, кто не в курсе: Стёпа, я думаю, именно из-за проекта Наума и утёк. Без него сам он никому не нужен, – сказал шеф, рассматривая что-то с вниманием первооткрывателя. Потом повернулся к нам и снова дёрнул несчастный галстук. – Вот этот парень, – он указал на меня, – в очередной раз будущее придумав. Мы на его новом изобретении до конца жизни могли бы гранты собирать. Ты им презентацию показывав? – спросил он меня.

Я успел только отрицательно покачать головой.

– Насчёт «он придумал» – это слишком громко сказано, – завозился на месте Заг, – здесь и до него люди работали. Но да, молодец. Тоже свой вклад внёс.

От подобной наглости я даже дар речи потерял. Ни для кого не было секретом, что проект с нуля поднят мной. Изя посмотрел на Зага, болезненно и жалко поморщился. Снова отвернулся к окну.

Кровь в моих ушах зашумела, на язык полезли слова, подводящие черту под карьерой, но глупостей наделать я не успел. В повисшей тишине прямо за моей спиной раздался лёгкий стук в ту самую межкабинетную дверь. Потом с небольшим запозданием быстрый цокот ноготков. Звук был настолько зримый, что фантазия тут же дорисовала по ту сторону двери и женскую ладошку поверх лакированной древесины, и толстый слой маникюра на быстрых и тонких пальцах, и губы в загадочной улыбке.

Из глубины соседнего кабинета послышался мужской голос:

– Подожди. Ты на мой вопрос не ответила.

– Я в ваших делах ничего не понимаю, – прозвучало там же по-женски. – Разве не с Иваном ты хочешь об этом поговорить?

Ноготки снова зацокали по филёнке.

– Вадно. Гвавное я озвучив, – очнулся от раздумий Изя. Он вдруг засуетился, начал приглаживать бороду, застёгивать пиджак. – Подумайте каждый, чем нам всё это грозит.

– Ребята у нас умные, придумаем что-нибудь, – успокоил его Заг.

– Умными гововами хорошего не придумать. Кое-кому тоже напрячься придётся, – ввернул Изя. – Думаю, что до обеда управитесь. В два часа снова у меня. С планами и предвожениями. И этого, – Изя указал глазами на дверь, – в рамки поставь и на место верни.

Наша братия начала двигать стульями.

– Народ, не расходимся, – остановил нас Заг. – Захарыч, мне надо вводную дать. Можно останемся? Уходишь?

– Ну, останьтесь. Ключ себе забери потом, – сказал Изя. – Наум, пересядь куда-нибудь, – попросил он, освобождая дорогу в соседний кабинет.

Я поднялся вместе со стулом и сделал пару шагов вперёд на полусогнутых. Шеф прошёл мимо, сказал: «Быть добру» – и открыл дверь. Свежий поток воздуха ворвался в душное помещение и ознобом прокатился по влажной спине. В его прохладной стерильности отчётливо слышался приятный и лёгкий аромат с фиалковыми нотами. Мой нос подцепил эту весеннюю струйку и дал груди команду на глубокий вдох. Почти сразу мир перед глазами потёк и полетел куда-то вверх. Серое ковровое покрытие всплыло и набросилось на моё беззащитное лицо. Пол приближался сначала агрессивно и слишком быстро, а затем замедлился. Я видел на нём чей-то чёрный ботинок с истёртым шнурком. Башмак чуть повернулся на пятке, не желая быть посредником между хищным ковролином и моим лбом. «О как», – подумалось мне прямо перед тем, как я ударом в пол известил коллег о закрытии совещания.

Колокольчики

Солнечные лучи полосками нарезают подтуманенные тени леса. Мозг чист и свеж, как утреннее море. Изредка в воспоминаниях оживает ретроспектива возможного прошлого. Лёгкой рябью тревожится сознание, но беспокойство тут же растворяется в сонливой тиши. Наплывами приходит вечер накануне. Наверное, пятничный. Кажется, пили. Сейчас за спиной понимаю присутствие знакомых людей. Я не вижу их, но знаю, что они здесь. Сам стою босыми ногами в прохладной траве под тёплыми лучиками. Льняная рубашка расстёгнута до пупа. Груди тепло, спине прохладно.

Полянка убогая – не место для нормального отдыха, узкая полоса в дубняке. По её центру шишкастая тропа в две гряды. По обеим сторонам (в траве, на туристических ковриках и подстилках) люди. Да, проходной двор, а не полянка. Свет красит: сквозь вытянутое пространство по сложной диагонали поток косых лучей. По малому углу их наклона, по свежести воздуха понимаю: утро.

Сзади кто-то Стёпиным голосом спорит со мной молчаливым. К монологу присоединяется девушка. Голос приятный – распевный. Ослеплённый солнцем, я не слушаю их. Пытаюсь совместить рассудок с явившимся пейзажем. Не выходит. Забываю о расхождениях. Силюсь качественно осмотреться, но не получается – свет забивает. Солнца слишком много. Щурюсь, отворачиваюсь лицом к лесу. Слышу треск велосипедной цепи. Голоса моего товарища и его спутницы становятся тише, дальше. Пропадают совсем. «Увёл-таки», – думается мне. Почти готов повернуться и проводить их взглядом, но глаз цепляется за живописный сюжет в нескольких шагах.

На кромке леса среди теней ляпуха солнечного света поверх семейки колокольчиков. Бледно-лиловые, полупрозрачные чашечки цветов, безусловно, живы жизнью осмысленной. «Ох уж эти колокольчики, – беззаботно мыслится. – Как всегда предсказуемы». У цветов хорошо видны лица, тоже подсвеченные солнцем, призрачные. Куполообразные физиономии хранят полную гамму переживаний. Как в мультяшном эскизе: на каждом цветочке собственная мина в паузе. Восхитительно. Я смотрю на них и понимаю, что, оказывается, я всегда любил эти цветы именно за их открытость и заторможенность реакций. Подсвеченная, дышащая, живая сценка. Почему-то пахнет фиалками. «Вот бы зеркалочку». Присаживаюсь, на ощупь перебираю траву вокруг себя. «Ну надо же, и камера здесь».

Забыв про настройки, начинаю щёлкать. Спохватываюсь, наспех выставляю выдержку, диафрагму. «Успеть бы. Вот ведь!» Объектив, как назло, портретный. Чтобы удержать композицию в третях, в лучах и в перспективе, кружусь, захожу за деревья в поисках лучшего ракурса. «Вот оно!» Лежу на животе, почти зарывшись в прошлогоднюю листву. Расфокусированным пятном в кадр лезет человек. Женщина. Её фигура и лицо размазались, смешались с тенями и переливами света. Не к месту она, и цветы вот-вот успокоятся, заскучнеют лицами.

– Да откуда же тебя принесло? – ругаюсь.

Поднимаюсь на колени, гляжу на мир невооружённым глазом. Меня как молнией – наискосок и сквозь тело. Не там я образ искал.

Девушка стояла у дорожки под веткой с молодой листвой. Её фигурка, изъеденная светом и тенями, казалась воздушной. Она запрокинула лицо к солнцу и закрыла глаза. Казалось, что одним движением незнакомка может раствориться в утреннем воздухе. Где-нибудь в Париже да лет сто назад она смотрелась бы куда как уместнее. Лёгкое пальто кофейного цвета и светло-коричневая шляпка были оттуда. Там же золотистые волосы, крутыми волнами облегающие шею, плечи. Она являла собой мечту фотографа, но я замер, надеясь, что время остановится. Секунды летели, несостоявшиеся кадры осыпались в небытие.

Пока сцена испытывала меня на прочность, одинокая героиня спустила пальто с плеч за спину. Под кофейным лоденом открылись нежные складки голубого платья в горошек. Мне бы поспешить, но с красивыми всяк труслив, и я не исключение. Не знаю, сколько времени я упустил, но тяжесть камеры вернула к жизни. Жадность художника дала толчок, я вылез из-под деревьев и подошёл. Девушка не заметила моего приближения или сделала вид.

– Ах, простите недотёпу, – сорвалась с моих губ нелепая фраза.

Незнакомка вздрогнула, открыла глаза, повернулась.

В женщинах порою случается красота очевидная. Та, что тут же увлекает или же служит предметом зависти. Но иногда на Землю является ангел с красотой глубинной. Зачастую она не осознаёт своей ценности. Собирает недочёты с зеркал и зло с языков. Стыдится за себя и сторонится людей. Замирает на годы, прячется за книжками и цветёт изнутри. В какой-то момент вдруг находится человек, который показывает ей её прекрасную, и девушка преображается. То, что скрывалось внутри, вдруг становится видимым. В мимике, в осанке, в манере говорить прорезается хрупкая грация. Недоверие к собственной силе, но понимание её. Девушка на поляне казалась именно такой – раскрытой красавицей. Окажись она иной – и её лицу была бы позволительна любая степень превосходства. В её власти было изогнуть губки и в тот момент, когда я пал бы перед ней на колени, придавить меня ножкой. Она бы могла. И я неизбежно бы пал. Но в девушке не было ни намёка на божественное высокомерие. Только внимание и интерес. Я засмотрелся на неё и примолк. Так бы и стоял, но фотограф внутри снова дал о себе знать.

– Можно вас попросить? – сказал я и указал на камеру. Увидев, как на её щеке образовалась ямочка, осмелел. – За кадр – ду́шу… Щёлкну и испарюсь.

– Это будет здорово, – ответила она.

Голос у незнакомки был необычайно грудным. Он был сам в себе музыкой, но казался слишком весомым для неё воздушной. Слух впал в зависимость. Я опять растерялся. На второй щеке девушки тоже родилась ямочка. Мои руки задрожали, нахлынуло желание поскорее украсть момент и трусливо сбежать. Хоть как-то забрать её себе вместе с улыбкой и светом, сочащимся сквозь сетку волос. Я принялся поспешно очищать сцену. Извиняясь, сграбастал её сумочку, корзиночку и брошенный на ветку плед. Сунул всё это под ближайший куст. Она двинулась было помочь, но я в ужасе замахал руками и заставил не двигаться. Взгляд уже штамповал кадры, но камера молчала. Я не знал, на чём делать фокус. В ней было прекрасно всё: лицо, изящные ножки в лодочках, заломы пальто, контраст бежа, молочного шоколада и голубого шёлка. Богиня!

Солнце выкатилось в зенит и захватило полнеба, а мы всё ещё были рядом. Спасаясь от жара, ушли в тень. Плед, раскрашенный в шотландскую клетку, лежал чуть в стороне. Одним углом выпадая за тень, подсвечивал на бахроме. Деревья вокруг шептались и сплетничали, но сейчас было не до них. Уже час, как я был смел. Разгорался, согретый ласковым вниманием, не удерживал и не подрезал мысли. Осмелев окончательно, познакомил её с семейкой колокольчиков. Она вглядывалась в их лица, кончиками пальцев придерживала за воротнички от порывов воздуха. Снова всматривалась, казалась серьёзной.

– Так забавно. Ни разу не видела у цветов лиц, – произнесла наконец и уселась на траву мимо пледа.

– Я плед постелил, – сказал я.

– Ах да. Помоги, пожалуйста, – попросила она и протянула руку.

Девушка легко поднялась, едва коснувшись моих пальцев. Встав на ноги, принялась другой рукой расправлять пальто. Я не решался разорвать прикосновение.

– Ты горячий, – улыбнулась она. – Так бы и держалась.

От её руки исходила непонятная тревога, почудилась опасность. Мысли сбились, спутались.

– Тут где-то приятель, – вспомнилось мне. – Найти бы надо.

– Да? – на лицо Богини нашла тень. Она увела взгляд. – Ты прав, надо, – произнесла она, словно бы преодолев себя. – Ты хочешь?

– Нет.

– Ну и пускай, тогда… – девушка улыбнулась. Почему-то виновато и с оглядкой. – Не хочу тебя к нему. Хочу для себя.

И ещё один час утёк. Как это ни странно, но больше говорил я. Причём говорил о себе, говорил честно и не резал фраз. Не решаясь на вопросы, заполнял солнечное пространство игрой простых слов, создавал эмоции и выносил наружу. Это было непривычно и просто.

Её пальто уже давно лежало в стороне, небрежно свёрнутое и скучное. Богиня сидела, изломившись в талии, подвернув ноги под себя. Лёгкое летнее платье натягивалось на бёдрах и просилось к руке. Не знаю, что на меня накатило, но я отпустил желание. Без каких-либо мыслей провёл тыльной стороной ладони от колена и выше. Даже не подумал, что глажу не только материю.

– Не боишься? – спросила она.

Я отдёрнул руку и залился краской.

– Ну вот, – улыбнулась девушка.

– Прости.

– Не за что. Чувствовать себя красивой приятно.

– Тебе – да.

– Что именно?

– Чувствовать себя красивой. Наверное, просто.

– Это почему?

– Если человек красивый, в чём проблема?

– Ты думаешь, – в глазах девушки блеснуло озорство, – что красота – это точка зрения? Я, например, вполне спокойно могла бы и не быть красивой.

– Ну да? – усмехнулся я.

– Да, чего смеёшься? Пока не понимала, так и было.

– Да брось, – поморщился я. – Бывают, конечно, чёрные полосы. Там и самый мачо от зеркала отвернётся. Но уж если Бог дал, то дал.

– Не глупи, – улыбнулась она, – просто приятная добавка. Зебру же не обязательно вдоль проживать: чёрное, белое, чёрное, белое. Можно и поперёк.

– Так вот в чём дело, – ухмыльнулся я. – Поперёк? То-то оно всё через… А я жду.

– Так ты не жди, – засмеялась девушка. – Пару шагов в сторону – и всё иначе. Всё будет.

– Так просто?

– Конечно, – она пожала плечами. – По шансам и случайностям – прыг, скок, прыг, скок, – она пальчиками изобразила бег по лестнице. – Если ни одного не упустишь, то белая полоса твоя.

Сделав неуловимое движение, она вдруг оказалась прямо напротив и очень близко. Воздух наполнился фиалковым запахом, лицо стало нечётким. Я попытался отстраниться, чтобы разглядеть глаза, но она не позволила. Подалась вперёд и мокро поцеловала в губы.

– Не дождёшься от тебя. Ну, чего схмурился? – она вздохнула и без какого-либо перехода порывисто поднялась на ноги. – Танцевать хочу. Пообещай мне, что сегодня же, как стемнеет, мы пойдём куда-нибудь.

– Куда? – растерялся я и тоже встал.

– Нет, не пообещай, а поклянись, – потребовала Богиня.

– Клянусь, – пролепетал я.

Ещё один быстрый обжигающий поцелуй.

– Добыто, – сказала и звонко рассмеялась. – Смотри не обмани.

Призрак

Вот уже почти час Принц лежал у порога и ждал, когда яд подействует. Холод каменного пола пробрал настолько, что тело онемело, стало чужим, сонным. Уже давно пора было встать и согреться у огня, но не хотелось тратить последние минуты жизни на лишнее. «Пускай Она поймёт, что я умираю. Пускай придёт», – думал Принц. Время шло, но яд не жёг нутро и не сдавливал горло. Не являлось никаких ощущений, кроме стылости и сытости. Непонятно как, но одно дополняло другое.

Наконец, так и не дождавшись смерти, юноша поднялся. Добрёл до камина и развёл огонь. Пламя обжигало руки, но телу тепла не хватало. Спалив хвороста в два раза больше, чем стоило бы, юноша кое-как справился с ознобом. Убрал остатки еды и снова принялся бродить по комнатам, звать Её.

Одинокий голос блуждал по замку, но девушка не откликалась и не выходила на свет. Принц искал в пустых комнатах и тёмных спальнях, часто заглядывал в мастерскую и даже караулил там. Ему хотелось найти Её до того, как через дыру пробьётся луч света. Это явило бы ему Её симпатию, послужило бы маленьким признанием. Но Она не выходила. Луч оказался для Неё важнее.

Девушка первый раз показалась, когда солнце иглой вошло во мрак мастерской. Она появилась и снова спряталась в тот миг, когда лучик тонко вонзился в пол у верстака. Засеребрился теневыми жилками и пылинками. Он не был той скучной серостью, которая лезет из каждой щели с приходом дня. Это был самый настоящий луч – прямая связь с огненной звездой. Стоило ему окрепнуть и сместиться на пару дюймов, как девушка вышла из тени вся. Полупрозрачная, текучая, Она обвила руками световой поток и вытянулась вдоль него так, словно тот имел плоть и мог дать опору. Юная красавица уложила щёку на сияющую, несгибаемую поверхность и закрыла глаза. От их соприкосновения количество света в мастерской удвоилось. Во всём замке луч и девушка были единственными, кто источал белый свет. Два существа схожей природы – прозрачные, чистые, сияющие. Но луч имел собственную силу, а Она только вторила ему. Служила сосудом и отражением.

Принц смотрел на Неё влюблённо и ревниво. За закрытыми веками девичьего лица эмульсия света копилась и завивалась в течения. Принц уже знал, что если его подруга откроет глаза, то свет изойдёт из них. Причинит ему боль. Он боялся этого. Предусмотрительно ушёл в самый тёмный угол мастерской. Однако, когда ресницы распахнулись, Она не стала искать юношу взглядом. Солнечные зайчики заиграли по потолку и убежали в проём двери.

– Ты меня ревнуешь? – спросила девушка.

– Я мог бы всё это прекратить одним движением, – горделиво ответил Принц. – Но Ты сама должна понимать, что поступать так со мной – нечестно.

– Почему? – удивилась Она. – Ведь свет на всех твоих полотнах.

– На холстах не он, а Ты, – возмутился несчастный влюблённый. – Свет мне нужен только для того, чтобы замешивать на нём краски.

– Вот видишь, – начала Она, но он перебил Её.

– Ну хватит! Ты прекрасно понимаешь, что без него в темноте масла не видны. Они не дают цвета, они серые. Иначе я никогда не стал бы связываться со светом.

– Птичка напела мне, что твои краски не видны днём, – надменно произнесла девушка. – Я вообще удивляюсь, кто покупает такие ненужные картины.

– Какая ещё птичка? Где Ты могла это слышать? – насторожился Принц.

– Ну, мало ли, – уклончиво ответила Она.

– Ну и пускай не берут! Им место здесь.

Он повернулся к стене и провёл пальцами по одному из полотен. Там тоже была изображена Она. Лицо и руки в омовении лунным светом. Свет ночи был иным. Он стекал с Её ладоней, просачивался между пальцами, словно жидкость. Лунному свету Она не открывалась и не отдавалась так, как солнечному. Он был живой влагой, соком звёзд, Её украшением. Солнечный же луч вторгался и вымывал. Юноше казалось, что из-за него девушка с каждым днём становится всё призрачней. Может быть, это и служило причиной того, что он не мог уже видеть Её в ночи. Искал напрасно не по Её наивной злобе, а от слабости.

– Он не пара Тебе, – прошептал Принц, хотя думал совершенно иначе. – Он заберёт Тебя совсем, вот увидишь.

– Ты сам свёл нас. Даже в картинах, – произнесла коварная кокетка. – Значит, мы из-за тебя стали парой, – Она зажмурилась и потёрлась щекой о шершавую поверхность луча.

Свет снова потёк внутрь Неё. Он проник под кожу и растворил остатки теней. Под закрытыми веками стали видны зрачки глаз, сияющие, словно драгоценные камни. Внутри Принца всё задрожало. Не упуская образа, юноша нащупал чистый холст, сел на корточки и дотянулся до лямки ящика с красками. Подтянул к себе, надел перчатку, чтобы не обжечься. Торопясь и путаясь, замешал цвета. Тут же принялся пальцем накладывать их на холст. Первый мазок улёгся мягким зигзагом плеч и засветился золотом. Солнечный ветер дыхнул с полотна. Ставни скрипнули, и поток света колыхнулся. Образ сбился. Луч был ярок, он даже в движении не имел изъянов. Но тело девушки было уязвимым. С каждым новым мазком движение воздуха усиливалось. Пыль, сорванная с насиженных мест, пронзала Её сияющую плоть и вихрилась внутри в сложном танце. Принцу казалось, что его любимая терпит боль. Он спешил, писал грубо. Иногда правил мазок второй – незащищённой рукой, обжигался, вскрикивал.

– Вы не пара, – шептал он. – Он разъест Тебя. Ты всё выдумала, но я заткну эту дыру, – грозил Принц, продолжая рисовать. – Красок я намешал на сотни холстов. Свет больше не нужен мне.

– Да ты сам хочешь меня выгнать! Только не пойму почему, – разозлилась Она. Тут же сжалилась: – Ну не глупи. Если бы это было всерьёз, то я уже давно бы ушла с ним.

– «Ушла»? – Принц отбросил холст. – Что значит «ушла»?

– Да. Он зовёт меня, – призналась Она. – Но я не хочу тебя оставлять, – девушка загадочно улыбнулась и погладила рукой тугую поверхность луча, обхватила его пальчиками и поцеловала. – И без него я тоже не могу. Кажется, я влюбилась.

– Так иди, раз не можешь, – закричал Принц. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на их забаву.

– Я же не глупая, – хмыкнула Она. – Там я могу спутаться и соблазниться его друзьями. Как я их буду различать? Не переживай, я останусь. Раз он приходит, значит, я ему нужна. Мне это приятно.

Принц унял дрожь, снова взялся за холст. Опять отложил. Поднялся на ноги. Обошёл пятно света и приблизился к Ней.

– Не двигайся, я только волосы поправлю, – попросил он.

– Не смей, – вскрикнула Она и отшатнулась.

Луч перерезал Её тело, Она вспыхнула и исчезла. Словно бы и не было никогда.

– Что с Тобой?! С Тобой всё хорошо? – обеспокоился Принц. Замер на несколько секунд и тут же взъярился: – Ну почему мне даже к волосам прикоснуться нельзя?! За что Ты так? – он схватился руками за лицо и тут же отшатнулся. Краска обожгла кожу. – Ну прости. Пожалуйста, прости, – тихо и жалобно просил он, утираясь. – Всё, видишь? Я отошёл. Я больше Тебя не трогаю. Но если Ты не выйдешь, то я этой же ночью заделаю проклятую дыру.

Сказав это, Принц снова сел и поднял с пола начатую картину. Постарался вернуть себе прежнюю позу и спокойствие. Долго и неотрывно разглядывал поспешные и грубые мазки. Он боялся поднять глаза, всё надеялся на то, что Она снова выйдет. Пускай не к нему, пускай к лучу. Лишь бы видеть сияние Её глаз, прозрачную кожу, пух завитушек.

Юноша уводил взгляд на холст или в сторону. Он боялся не застать Её рядом с лучом. Луч был сильнее его. Равнодушный и сильный соперник, который никогда не проиграет именно потому, что ему безразлично, есть Она рядом или нет. Принц же без Неё не мог прожить и дня.

На палитру упала слеза, и краска под ней потемнела. Юноша добавил ещё одну и ещё. Замешал на них новый цвет. Тон для прорисовки теней и мрачных стен.

На полу

До танцев дело не дошло. По моему лицу кто-то прошёлся обжигающей пощёчиной, и я очнулся. Зрение восстановилось чуть позже. На потолке зарябили солнечные зайчики, непонятно чем и зачем отражённые. Нарушая их мирную гармонию, замаячили два лица – Сергея и Алёны (секретаря шефа). Я чихнул, Алёна вздрогнула. Большой стеклянный кувшин, опасно нависающий прямо над моим лицом, качнулся. Словно в замедленном сне, я видел сквозь дно ртутную поверхность воды. Она пошла волной и вывалилась гладким пузырём за край. Огромная капля, распластавшись, распавшись на куски, плюхнулась мне на лоб, заливая глаза.

– Ой, Намочка, прости пожалуйста, – виновато затараторила Алёна и тут же, без перехода, рассмеялась. Она лёгкой рукой смахнула воду и заботливыми пальцами осушила глаза.

«Вот за это тебя и любят», – подумалось в адрес девушки.

Её смех осел на душе приятным теплом. Неловкость положения отогнала приятное. Многое случалось в этом кабинете, но лежать на полу в мокром виде ещё не доводилось.

– Ты чего это, Нам, свалился-то? – спросил Сергей.

Он забрал кувшин из рук девушки, убрал на стол. Светлая голова Алёны качнулась и исчезла. Я повернул голову, перед глазами мелькнул тёмный рисунок колготок, недоступный стоящим. Девушка прижала юбку, смутилась, ушла.

– Нормально себя чувствуешь? – спросил Сергей и поводил рукой перед моим лицом.

– Да вроде, – ответил я, ещё плохо соображая. – Или нет. Словно башку прострелили.

– Часто у тебя так? – спросил коллега. – Не замечал раньше.

– Первый… – ответил я. Потом сел, утёр рукавом мокрое лицо.

Снова явилась секретарша, принялась сушить меня каким-то уж очень белым полотенцем. Когда дотронулась до щеки, поморщился.

– Ты меня бил?

– Ага, – подтвердил Серёга и ухмыльнулся. – Слушай, я и не знал, что у тебя такая история крутая. Думал, обычный манагер, а тут мемуары писать не стыдно. Ты упал – Алёнка всех на уши подняла.

Откровение оказалось неожиданным. Я посмотрел на девушку, она густо покраснела.

– Ну а что? Разве не надо? – принялась оправдываться. – Кто тут ещё столько сделал? Ещё в таком возрасте… Завод новый – что, скажешь, не твоя заслуга? Тебе миллионы бы, а не зарплату.

– Мне и сейчас лишнего платят, – буркнул я. – Где все?

– Кто где, – ответил Сергей. – Заг пошёл скорую вызывать.

– Зачем?

– Что-то же надо было делать. Над твоим телом тут такие идеи рождались. Одна другой красочнее. Хорошо, Алёнка – всех разогнала. Откуда она про тебя столько знает?

– Понятия не имею, – ответил я.

– Я знал, что у нас народ на голову отбитый, но тут… Видел бы ты ту картину, – улыбнулся Сергей. – Ты знаешь, что Заг учудил?

– Серёж, ну хватит, – попросила Алёна.

– Ну да, – сбился он.

– Изя здесь? – спросил я.

– Ушёл с Броздовым и его куклой. Должен вернуться.

– Зачем ты её куклой называешь? – спросила Алёна. – У них, между прочим, серьёзно.

– Да ну? – удивился приятель.

– Ну вот, опять зря сказала, – смутилась Алёна и покраснела второй волной. – Мальчишки, не болтайте, ладно? Иван Захарьевич и так ругается за мой язык. А Броздова я вообще боюсь.

Девушка сделала обиженное лицо и вышла из кабинета.

– Чего это она? – спросил Сергей.

– Не знаешь? – ответил я. – Вокруг Изи… поле.

– Слушай, ты гений, как выяснилось, но так слова глотать – вымораживает, – рассердился приятель. – Чего сказать хотел?

– Вокруг Изи выжженное поле, – с раздражением произнёс я фразу целиком. – С недавних пор. Чуть не угодил – исчез.

– Да, раньше такого не было, – согласился Сергей. – Думаешь, из-за него? – он кивнул в сторону двери Броздова.

– Не знаю. Изя вроде бы и сам этому не рад, а так получается. Вон тебе Стёпа в пример, – вспомнил я недавнюю историю. – Один раз не смолчал, пшик – и Стёпы нет.

– Брось. Такие дела так не делаются, – отмахнулся от меня Сергей. – Изя тут при чём? Стёпа где-то втихую договорился. Поэтому и полез в щёлочку. Да и ты достал его провоцировать.

– Стёпа? Втихую? – усмехнулся я. – Зуб даю, не было у него никаких планов.

– О, копыта стучат. Арт мчится, – усмехнулся Сергей. – Готовься, сейчас тебя возглавлять будут.

– От ты… – выругался я.

– Терпи. Нельзя начальство власти над собой лишать. Подчинённый в обмороке неуправляем – это косяк. И депремировать нельзя. Хрен его знает, как он теперь выкручиваться будет.

Заг влетел в кабинет и, как всегда, принёс с собой волну суетливой энергии.

– Скорая уже едет. Надо вещи его собрать, – скомандовал он Сергею. Меня словно бы и не заметил. Потом перевёл взгляд и проморгался: – О! Очнулся, – Заг подошёл ближе, наклонился. Вгляделся в глаза и, как и Сергей до него, поводил рукой из стороны в сторону. Отследил мою реакцию. – Всё в порядке?

– Чего… будет?.. – ответил я и поднялся на ноги. По спине сбежала капля от остатков вылитой воды. – Иду работать.

Должен признаться, Зага я избегал. Разница в возрасте у нас была значительная, да и вёл он себя как хитрожопый злобный дед. После общения с ним состояние собственной дерьмовости не отпускало долго, а это мне не нравилось.

– Точно? – спросил Заг. – Езжай-ка ты со скорой, как приедут. А сейчас сядь где-нибудь. Откинься, дождись врачей. Тебя ещё нам до кучи не хватало. Без того проблем… Лечись, Нама. Кто о тебе ещё позаботится, кроме родного начальника? – руководил и щерился Заг. Он огляделся в поисках поддержки. Сергей дипломатично улыбнулся – мне бы так уметь. Заг принял вид серьёзный. – Столько дел на сегодня, а я уже полчаса с тобой ношусь. Опять программу сорвём. Сегодня в шесть домой не расходимся, – это он уже Сергею, – нагонять будем. Эх, Нама, Нама. Здесь не трись, иди туда, пока нет никого, – он рукой указал на соседний кабинет.

Я отвёл глаза в сторону, чтобы случайно не сказать лишнего. Заг слизнул энергию чужой обиды и вышел.

Вопреки логике, я послушался совета. Зашёл в кабинет Броздова, огляделся. Пространство было узким и тёмным. Совершенно голые стены, мрачные занавески (не в пример жалюзи в других кабинетах), рабочий стол с моноблоком. Сидячее место здесь было только одно.

Я прикрыл за собой дверь, подошёл к креслу, устроился в нём. На экране крутилась невинная заставка с переплетающимися линиями. Вокруг монитора выстроилась экспозиция корпоративных символов и дорогих подарков. Здесь было дюжины полторы предметов различных форм и назначения. Они стояли и лежали без какой-либо системы. Крохотный мотоцикл, летящий перед стадом разъярённых быков, сделанный то ли из слоновой кости, то ли из белого пластика. Зажигалка в виде мотоциклетного шлема, которая раньше стояла у Изи. Своеобразная вещица. Остальные предметы соответствовали текущему моменту и политической необходимости: календарь, визитница, вымпел на стойке и прочая белиберда. Бронзовая рамка в дальнем углу своими классическими формами выбивалась из общего строя. Массивный рисунок литья привлекал внимание. Я взял рамку в руки, вгляделся в лицо девушки, изображённой на фотографии. Опешил. На карточке была Она. Та самая Богиня из моего обморока. Сходство было неочевидным, но ошибиться я не мог. Впрочем, «неочевидным» – это ещё мягко сказано. На фото поперёк стоящего мотоцикла сидела стриженая брюнетка. У неё были дерзкие глаза и слегка надменный излом губ. Девушка смотрела прямо в камеру, и казалось, что она пронзает взглядом. Колючим, насмешливым. Каждая черта её лица, поза надламывали образ Богини. Но – выньте мне душу – это была Она.

Куплет третий

Запах солнца

Машина скорой помощи прибыла спустя полчаса, как я обосновался в чужом кабинете. Хозяин его и кожаного кресла – Стас Александрович Броздов – был в нашей дирекции фигурой особого порядка. «Особость» его заключалась в том, что о нём почти никто ничего не знал. Ходили, конечно, разные слухи. Поговаривали, что он отставной офицер, что приставлен к нам для контроля особо важных разработок. Кто-то утверждал, что этот человек из собственного кармана финансирует несколько перспективных проектов. Уж не знаю, было что-то из сказанного правдой, но в тему моего проекта Броздов был погружён полностью. Стас Александрович присутствовал на всех презентациях. Сам вопросов не задавал, но слушал очень внимательно. Если уж рассуждать совсем объективно, то являть собою спецслужбы ему было бы правильно. Такие проекты должны этими ребятами со всех сторон контролироваться. Но, повторюсь, «кто он» и «что делает у нас» для всех оставалось загадкой. В течение того получаса, что я провёл в его кабинете, мои познания о Броздове не приумножились ни на каплю. Возникло предположение, что с Изей они сошлись на мотоциклах, но опять же – только предположение.

Скорая помощь доставила в офис миленькую и забавно строгую девушку в белом халате. Сексуальности в ней было столько, что поначалу я заподозрил розыгрыш. Когда следом за первой вошла вторая – совершенно неинтересная, – мои подозрения развеялись. По команде миленькой я нехотя оголил своё рыхлое тело. С откровенной брезгливостью чувствовал запах пота и наблюдал, как головка фонендоскопа проваливается туда, где у брутальных парней каменеют мышцы. Вспомнился купленный полгода назад абонемент в тренажёрный зал. Чтобы как-то отвлечься от жалкого зрелища, налёг на язык. Моё красноречие длилось недолго: на лице некрасивой врачихи мелькнула снисходительная усмешка, и этого оказалось достаточно, чтобы заткнуться и погрузиться в себя.

Когда скорая уехала, я виновато посмотрел на фотографию Богини. Карточка оказалась лицом в другую сторону, это почему-то успокоило.

– Что у тебя, Наум? – поинтересовалась Алёна, когда я вышел в приёмную.

– Алёна, я тебя почти люблю, – ответил я.

– Ты мой герой, – прозвучало просто и приятно.

Я махнул рукой и вышел из приёмной. Вернулся к себе, сел за компьютер и попробовал собраться. Кое-как дотянув до обеда, вышел на улицу. Весна растекалась по небу, пахла в прогретой коре, отражалась в лужах. «Я просто маленький-маленький человечек на маленькой-маленькой планете какой-то заурядной галактики, – успокаивал я себя на ходу. – И все проекты, которые я делаю, всего-навсего амбиции букашки. Там же деньги, отчёты, бюджеты… Вот доживу я свою маленькую-маленькую жизнь в этом маленьком-маленьком сраном офисе и сдохну, не успев как следует надышаться небом. Эх и чудесная же программа намечается». Я шёл среди весны, а перед глазами стояли колокольчики и лицо незнакомки. Солнце сквозь запахи и крики птиц просачивалось в душу. С каждым шагом там становилось всё светлее, я разрастался в этом крохотном мире до размеров планеты. Все, кого я знал, ожили и заселили меня. Разбились по материкам и странам. Люди, которых я не любил, наполнили континенты. Те, кто был мне близок и дорог, уехали на край земли и там спрятались в горах за неприступными стенами древних замков. А сам я остался на острове с солнцем и одиноким пушистым облаком. Оттуда, сверху, на меня смотрела Она. Цвета волос видно не было – они перемешивались с солнечными лучами. Глаз и губ тоже было не различить. Но Она была там, я это чувствовал. Свет, обласканный Ею, падал на лицо и впитывался под кожу. И лужи на моём острове оказались согретыми, и чувства, которые я прятал всю свою жизнь, дали ростки. Взошли и заговорили. Вразнобой и о разном. Как те колокольчики во сне. «Это безумие», – совершенно отчётливо понимал я. Но солнце накладывало блики на душу, и от трезвых мыслей темнее не становилось.

Требование

После обеда нас снова позвали к начальству. Шеф затянул речь, от которой смердело Заговскими организационными идеями. Он вдохновенно вещал, что мы захватим полмира и сообща завоюем недозавоёванное. Тыкал в меня пальцем, хвалил, сулил международные премии. Словно бы между делом сообщил, что мой проект забирает Заг. Дабы «немного разгрузить Наума и дать ему возможность реализовать себя в новом». Ситуация не удивила. По сути, я уже давно ждал этого момента и готовился к нему. Теперь же, когда всё начало сбываться, ощутил в себе пустоту. Заг же растёкся, полулёжа в кресле. Выглядел удовлетворённым.

– Наум, – окликнул меня Изя. – Ты не спишь там? Чему увыбаешься? У тебя есть что сказать на этот счёт?

– Никак нет… – ответил я, возвращаясь в реальность. – Сегодня же передам… Артемию Никифоровичу. Забуду…

– Что забудешь?

– Про проект.

– Ну уж так-то не надо, – проворчал Изя. – Ты в этом процессе как был, так и остаёшься ключевой фигурой. Чисто поитически тебя надо прикрыть. У Артемия в этом дее опыт побойше.

– Разберёмся, Иван Захарьевич, – вмешался Заг. – Проект важный, там всем работы хватит.

– Наум, всё в порядке? – спросил Изя с некоторой опаской, не слушая зама. – Ты чего такой радостный?

– Да… – бодро ответил я, понимая, что к проекту больше не подойду. – Разберёмся.

Внутри стало холодно, как в погребе. Что-то большое и важное вдруг накренилось и дало трещину. Подумалось: «Это конец. Бежать надо. Прямо сейчас».

– Отъично. Артемий, организуй нам еженедейные встречи на троих по этой теме, – распорядился Изя.

– Иван Захарьевич, – перебил я шефа неожиданно даже для себя, – можно вопрос не по теме?

– Ну давай, – с сомнением в голосе произнёс шеф.

Не знаю, что на меня вдруг нашло, но холод выветрился. Где-то под нижним левым ребром нечто весёлое и злое завозилось, всосало в себя половину кишок, а потом выплюнуло их, отравленными саркастическим весельем, обратно в брюхо.

– Вы видели фото у Броздова? – спросил я. – Девушка. Не знаете кто?..

– Кто «кто»? – растерялся Изя.

– Я же говорю – девушка. Она кто?

– Как ты в его кабинет попав?

– Меня Артемий Никифорович… когда жизнь спасал.

Изя пристально и тяжело посмотрел на Зага. Под этим взглядом тот перестал таять и уменьшился.

– Ты разгъядывал его вещи и тебе девушка понравивась? – ласково поинтересовался шеф, не сводя тяжёлого взгляда с заместителя.

– Да. Очень необычная. Подруга?.. – спросил я.

– Подруга, наверное, – задумчиво проговорил Изя. – Я не в курсе, что у Стаса Александровича на стое стоит. Какое это имеет отношение к нашему совещанию?

– Познакомьте меня. Пожалуйста, – попросил я на максимально наглой улыбке.

– Ты охренел? – попробовал Изя вернуть меня на место.

– Если сегодня, я Артемию Никифоровичу… красиво передам, – выложил я главный свой козырь.

– Вот как? – Иван Захарьевич ногтем мизинца осторожно почесал бровь. – А если не познакомъю?

– Тоже красиво… но не ему. Передам не ему. Лесом пошлю, потому как гнида.

Уж что Изя умел, так это взглядом превращать пространство в кисель. В этот раз даже птицы за окном притихли. Были бы мухи – и те подвисли бы в воздухе.

– Наумка, ты меня озадачил, – неспешно, с нажимом на ударные проговорил шеф. – Я передам твою просьбу Броздову. Надеюсь, ты понимаешь, что творишь? – он попытался продавить меня взглядом, но у него не вышло. – Сдай Артемию проект и загъяни ко мне. Мы с тобою, миый мой друг, поговорим о нашей дальнейшей судьбе.

– Сегодня, – улыбнулся я.

– Ты слышал, что я сказал?

– Конечно.

– Так припекло?

– Не то слово.

– Вадно. Прямо сейчас можешь начинать передавать.

– Сейчас смысла нет.

– Почему это?

– Артемий Никифорович не готов. Как успокоится…

Изя посмотрел на своего зама и по его лицу пробежала едва заметная тень досады.

– Артемий Никифорович, – позвал он Зага. Тот сделал сосредоточенное лицо, но глаз от стола не поднял, только кивнул. – Ты заканчивай здесь. Чтобы через час кабинет был свободным. Если времени не хватит, ты ведь можешь и в броздовский перейти? Так ведь? – с ехидной ухмылкой добавил шеф. – Про остайное завтра. Распустив юдей, охамеи совсем! – рявкнул он напоследок.

– Иван Захарьевич, – начал было Заг, но договорить ему не дали.

– Порядок наведи! – взъярился Изя. – Завтра с девяти до двенадцати каждый начайник ко мне на беседу. Строем. И ты тоже, – ткнул он пальцем в Зага. – Штатку с собой.

Он хлопнул дверью так, что Зага качнуло. Оставаться в кабинете и дальше я не видел смысла. Всё было сказано.

По возвращении к себе я проверил компьютер на наличие игр. Не нашёл. Позвонил в поддержку и попросил сисадмина установить мне пасьянс. Тот долго что-то рассказывал про политику и виртуализацию – я не понял ни слова. Устав от бессмысленной беседы, положил трубку и нашёл какую-то рейтинговую стрелялку на планшете. Надо и мне когда-то начинать. Остаток дня прошёл в фейерверках игровых достижений. Что ни миссия, то новый личный рекорд. Заглянувшего ко мне Лаврентия я проводил таким цветастым матом, что больше никто не осмелился. «Как много, оказывается, в этом мире приятного и неиспробованного, если начать произносить вслух свои мысли. Ну надо же».

Без пяти минут как пора домой у меня зазвонил стационарный. Клавиша быстрого вызова с надписью «Босс» требовательно моргала. Дерзость к тому моменту уже изрядно подтухла. Выдержав паузу, я поднял трубку.

– Слушаю, Иван Захарьевич.

– Зайди, – бросил шеф и отключился.

Тело моментально отекло и отрываться от кресла отказалось. Кое-как я переборол его, поднял со стола десятитонный ежедневник. Не удержал, положил обратно. Снова поднял, снова положил. В дверь сунулась Светлана, но я отмахнулся. Воспользовавшись её обратным движением как приглашением, вышел в беззвучный мир офиса.

Не могу припомнить отчётливо, каким был последний путь в логово начальства. Пока поднимался к шефу, виделась картина, где он, она и я чинно знакомимся, сидя на стульях. Финал этой сцены оставался мутным, да и неважно, ибо в реальности всё оказалось совсем по-другому. Изя ждал меня в приёмной один, одетый и нетерпеливый. Алёнка шумела посудой в подсобке. Мне ничего не оставалось, как встать рядом с шефом.

– Сейчас Ува выйдет, познакомлю, – буркнул он мне и тут же через плечо секретарше: – Да не возись уже, без кофе обойдёмся.

«Значит, Уля», – мысленно перевёл я имя той, которая должна была выйти.

Через минуту броздовский кабинет щёлкнул замком и выпустил в приёмную хозяина. Стас Александрович выглядел как атлет на закате спортивной карьеры: сухой, широкоплечий, с армейской выправкой, непроницаемым лицом и тяжёлым взглядом. Увидев меня, нахмурился и едва заметно кивнул головой. Рукой придерживал дверь, чтобы не закрылась.

– У тебя всё в порядке? – поинтересовался Броздов.

– Да. Здравствуйте, – ответил я.

– Зачем она тебе? – он кивнул головой в сторону открытой двери.

– Не знаю, – признался я. – Познакомиться.

– Не к месту хотение, – ответил он. – Откуда у вас вдруг общие интересы?

– Нет интересов, – сказал я. – Обмен. Артемию Никифоровичу – проект, мне – знакомство. Просто знакомство.

– Кому проект? – Броздов переложил свой многотонный взгляд на Изю. – Заг забирает?

– Да, – невозмутимо ответил шеф.

– Нет, – в тон ему произнёс Броздов. Повернулся ко мне: – Можешь не дёргаться, проект как был твой, так и останется. Загонова с его жуликами я к этой теме близко не подпущу.

– Давай потом переговорим, – попросил Изя вполголоса.

– Только что поговорили, – отрезал тот. Потом повернулся в сторону кабинета и выкрикнул неожиданно резко и громко: – Тебя долго ещё ждать?!

– Иду, – донёсся женский голос.

– Может, ты объяснишь, с какой стати молодые люди тобой интересуются? – спросил Броздов в открытую дверь. Тон его показался мне неприятным.

– Кто интересуется? – ответил голос из-за двери.

Через секунду из кабинета вышла Она. Остановилась, разглядывая нас. Да, это была Она. Кто-то средний между моей Богиней и фотографией, но Она. Смотрела с холодной беспощадностью красивой женщины, добивая остатки решительности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.