# Цепи

Зейфур Рамихан

Случайный поворот на заброшенную просеку посреди умирающего леса обещал Штефану лишь короткую передышку и порцию адреналина. Но ржавый капкан, скрытый в густых зарослях, превращает легкую поездку в лабиринт боли и экзистенциального ужаса. Прикованный к мертвой земле, без связи и шанса на спасение, он оказывается лицом к лицу с ночным кошмаром этих мест — голодной рысью, ищущей пропитание для своего угасающего выводка. В эту ночь двум хищникам, человеку и зверю, придется сойтись в смертельной схватке, где главному герою предстоит не просто выжить, но и впервые осознать, что в самый главный капкан в своей жизни он загнал себя сам.

Гравийная крошка зашуршала под колесами, и Штефан выставил ноги, удерживая тяжелый байк. Дорога расходилась надвое. Двигатель, разгоряченный крутым подъемом, тяжело и сыто тарахтел на холостых, отдавая вибрацией в подошвы ботинок.

Штефан щелкнул вверх стеклом шлема. Левое ответвление уходило в поля, петляя вдоль опушки. Там, километрах в пяти, из-за холма уже виднелась ровная серая полоса шоссе. Идеальный, предсказуемый асфальт до самого дома.

Справа дорогу преграждала ржавая цепь. На среднем звене покачивался погнутый жестяной прямоугольник: «Проезд запрещен. Вход на свой страх и риск». За цепью высились глубокие колеи, нарытые тяжелой техникой, жидкая грязь успела засохнуть и превратилась в бугристый лабиринт.

Штефан заглушил мотор. В наступившей тишине отчетливо затрещали кузнечики. Он подошел к цепи, прикинул на глаз глубину протектора на колесах своего эндуро и ухмыльнулся. Усиленная подвеска создавалась как раз для такого дерьма. Раздолбанный проселок уходил по прямой метров на тридцать, а затем круто забирал в чащу.

Достав из кармана измятую бумажную карту, он повел пальцем по едва заметному пунктиру. Так и есть, крюк в пару километров, который все равно выведет к трассе. Штефан взглянул на часы. Половина шестого. Солнце еще высоко.

— Успею, — вслух пообещал он тишине.

Натянув цепь, он приподнял ее до уровня плеча — байк должен пройти. Вернувшись к мотоциклу, Штефан дернул ремни багажной сумки, проверяя крепления, перекинул ногу через седло и резко нажал на стартер. Мотор отозвался яростным ревом, выплевывая из-под заднего колеса комья сухой глины.

Праздник непослушания длился ровно минуту, пока в лицо не врезалось плотное облако гнуса. Штефан резко затормозил, чертыхаясь и протирая слезящийся левый глаз. Весь кураж моментально смыло раздражением. Очистив лицо, он с досадой захлопнул визор и снова крутанул ручку газа.

Минут через десять пейзаж вокруг заставил его сбросить скорость, а затем и вовсе остановиться.

По обе стороны просеки громоздились штабеля бревен. Торцы мертвых стволов были исчерчены ядовито-синей краской — цифры, буквы, клейма лесничества. Штефан помнил этот лес другим: мрачным, вековым, где кроны смыкались так плотно, что внизу всегда царил прохладный полумрак. Теперь солнце палило открытую пустошь насквозь. Кругом, куда ни глянь, торчали серые остовы. Голые, источенные жуком ветки упрямо тянулись к небу, напоминая застывшие в немом крике руки мертвецов. Земля была завалена гниющими трупами деревьев, рухнувшими друг на друга. Лес не просто вырубали, его хоронили.


Пацаном он часами бродил здесь с отцом, уткнувшись в шуршащую топографическую карту, учился ловить рельеф и ориентироваться по компасу. Штефан заглушил мотор возле огромных валунов, густо облепленных мхом. Когда-то влажный и зеленый, сейчас этот мох превратился в бурую, потрескавшуюся от жары корку.

Он стащил тяжелый шлем, бросил перчатки на сиденье и зажмурился, подставляя лицо сухому воздуху. Хотелось тишины. Настоящей, беззвучной, как в детстве. Штефан потянулся к карману куртки, чтобы вырубить телефон, но гаджет опередил его, требовательно и резко зажужжал в ладони. На заблокированном экране вспыхнуло уведомление: «Лаура: Позвони мне, дочка постоянно спрашивает, где ты...»

Штефан досадливо поморщился. Желчь подступила к горлу. Опять. Стоит на секунду сбежать, как реальность дергает за поводок. Со злостью вдавив кнопку блокировки, он швырнул телефон на дно багажной сумки и застегнул молнию.

Он отошел в глубь сухих деревьев. Вспомнился сонный городок в тридцати километрах позади и бронзовый памятник на площади: рысь размером с хорошую овчарку.

«В прошлом году у ручья кошка напала на грибника, еле отбили, — хмуро рассказывал местный старик на заправке, отсчитывая сдачу. — Изголодались они в больном лесу. Так и ходит где-то здесь».

Штефан застегнул ширинку, всматриваясь в серую чащу. Там, дальше к ручью, среди бесконечного серого сухостоя еще чудом держался зеленый островок, клочок густого ельника, куда вредитель почему-то не добрался. Последнее живое убежище в этом мертвом краю. Увидеть бы её оттуда хоть мельком, с безопасного расстояния.

Вдруг среди частокола сухих стволов мелькнул прямой угол. Штефан прищурился, сделал пару шагов в сторону и среди завалов разглядел приземистый деревянный сруб. Заброшка. Перекошенная дверь была сорвана с петель и приглашающе зияла чернотой, осколки разбитых окон тускло поблескивали в траве.

Внутри куртки, прямо у сердца, приятно давил сквозь ткань плотный бумажный сверток. Штефан улыбнулся. Идеальное место, чтобы перекурить и залипнуть на заходящее солнце. Он скользнул взглядом по часам, времени до сумерек с запасом, а припасенных в рюкзаке сэндвичей как раз хватит, когда проберет дикий голод. Ладони мгновенно стали влажными. Штефан нетерпеливо вытер их о брезент брюк и зашагал к домику.

— Успею, — шепнул он.

Сухие стебли цеплялись за штанины, под подошвами хрустели ветки. Перемахнув через трухлявое поваленное бревно, Штефан по пояс провалился в густой, разросшийся кустарник. Судя по всему, к дому никто не подходил годами.

Он сделал еще шаг. Глухой, резкий хруст — но не ветки, а металлический, ржавый щелчок.

В ту же долю секунды в правую голень пониже колена вонзилось что-то невероятно тяжелое и острое. Вспышка боли была такой силы, что из легких мгновенно выбило весь воздух. Штефан даже не понял, что кричит. Мышцы свело судорогой от пяток до затылка, мир вокруг накренился. Земля рванулась навстречу, в глазах заплясали жирные черные пятна, и Штефан рухнул лицом в сухую траву, теряя сознание.


Штефан пришел в себя оттого, что собственное горло исторгало хриплый, сиплый вой. Глаза заливал липкий пот. Вокруг по-прежнему стояла мертвая, звенящая тишина, но ему казалось, что из-за каждого сухого ствола за ним наблюдают десятки голодных глаз. Он дико огляделся — никого. Только шорох падающих чешуек коры.

Сердце колотилось в ребра так, словно пыталось