Федор Метлицкий
Замещение. Повесть

Далеко в параллельных мирах

Есть цветами усыпанный пруд.

В нежно-розовых этих цветах

Люди с крыльями мирно живут.

Ойген Флейм

1

Он увидел во впадине времени планету, освещенную яркой звездой.

Потом оказался в парке, на скамейке. Состояние такое, будто его разбирали до элементарных частиц и снова собрали, вернули к жизни.

Легкий ветерок освежал воздух, пахнувший сиренью, нависавшей над ним бело-голубым шатром. Он смотрел на елозивших в песочнице детей, и в сторонке присматривающих за ними матерей. Дети казались ему диковинными, из них бессознательно выпирает жизнь, которая вспыхнет во что-то неведомое.

За большими деревьями шумел город, видны здания и сооружения с высокими трубами. Было северное лето. Он даже забыл только что испытанное растяжение и снова стяжение тела, задрал голову, глядя на величественные шары шелестящих листвой деревьев. Какая необыкновенная природа! Космос дал ей все свои немыслимые краски, заставил стремиться к выживанию и процветанию вплоть до высшего выражения своих сил, чтобы потом медленно увянуть – до следующего перевоплощения.

Парк чистый, за ним ухаживают, поэтому посетители боятся сорить и не срывают бурно цветущую сирень. Но сзади, откуда он вышел, заброшенный лес на краю трассы загажен мусором, консервными банками.

Природа странно напоминала что-то давно знакомое, словно осталась в памяти детства. Такой природы в его стране нет, там она преобразована людьми, стала культурой.

К нему подсел, испугав, худенький человечек в больших очках, бедном поношенном костюме. Он удивился, увидев незнакомца с лицом вечного юнца, в одежде, скроенной из цельного куска ткани необычных оттенков цвета и сидящей на нем удивительно ладно.

– Простите, вы кто?

– А вы?

– Близнецов. Кандидат наук. Гуманитарных. Впрочем, все равно, кандидат ты сейчас или нет.

– Это почему же?

Близнецов удивился.

– А вы не знаете? Мы сейчас в состоянии перманентной гибридной войны с развитыми странами. Вся гуманитарная наука потеряла былую значимость. Она, как на реке вода, текущая по камням, не может свернуть эти камни реальности. Теперь, когда замещена прежняя жизнь, остались только тяжесть и сила, остальное не значимо. А вы… в командировке? Откуда?

Незнакомец не стал уточнять, откуда. Как объяснить? Если назвать его мир, то он исчезнет, как парадокс частицы в квантовой физике, которую нельзя увидеть в двух состояниях сразу.

– По каким делам? А, гуманитарным?

Близнецов восхитился, и предложил быть гидом.

Он рассказал, что работает в общественном движении, среди раздраженного окружения, – как в мыльном пузыре.

Незнакомец озирался.

– Какая у вас роскошная природа! Такой зелени у нас нет. У нас все подстрижено.

– У нас ее тут называют «зеленкой», с последней войны – в ней прятались враги.

Судя по кратким ответам Близнецова, здесь цивилизация уже дошла до печатания человеческих органов на 3D-принтерах, хотя в провинции еще ходят в «нужники» во дворе.

Незнакомец усмехнулся. «У нас уже научились телепортировать тела людей в другие измерения».

Из парка они вышли с взаимной симпатией.

2

Город показался ему каким-то знакомым, но не современным, из далекого детства, – посеревшие от старости здания, в основном квадратные или округлые (представления древних о магическом квадрате и круге), мало новых строений. Как будто здесь вливали ресурсы во что-то более насущное и защищающее, чем строительство. Сразу стало душно, словно надышали тысячи людей.

На асфальте увидел цветные рисунки – рекламу ближайших магазинов, бледное отражение «стрит-арта» на улице далекой Помпеи, где на камнях мостовой были выбиты фаллосы, указывающие путь в лупанарий.

Он узнавал что-то давнее, родное и привычное. Даже не замечал подробности, шагая по городу, – город был таким, как дома, только там уютнее, словно в раю. Странное ощущение повтора!

Новый знакомый вздыхал над ухом:

– От нас ушли западные торговые и технические центры, часть их передана нашим торговцам и производителям, они оставили старые бренды, только перековеркали на русский лад.

____

Близнецов привел его к себе на работу. Это общественное движение под названием «Поиск вселенского сознания». Маленький офис со столами, занятыми компьютерами, шкафами со сборниками докладов, опубликованных в виде книг. На столах старые стеклянные чернильницы, гусиные перья для письма рядом в стаканах. Офис предоставила торговая фирма, бесплатно, пожалев нищую организацию, или из своих видов.

Комната полна беспокойными людьми. Это прилетевшие на оставшийся уютный огонек независимые деятели искусства и литературы из закрытых вольных издательств, университетов и частных школ, которые стали не нужны после «обнуления» прежней жизни. Как стало понятно, все были в тревоге за их дальнейшее существование. Они незаметно оказались в нищенском квартале, куда изгнал их занятый более насущным делом центр. Как это всегда бывает в тяжелые времена выживания.

Близнецов представил незнакомца, неловко озирающегося.

– Вот наш новый друг. Прибыл оттуда.

Откуда «оттуда»? Его оглядывали с любопытством. Новичок ухоженный и почти щеголеватый, в ладном костюме неизвестного покроя. Кто-то проворчал:

– Значит, не хочет сказать, откуда? Пожелал послужить нашей системе?

– Давайте дадим ему партийную кличку «Агент», – сказал пронзительным голосом известный журналист, похожий на Дон Кихота с усами, бородкой и взъерошенными редкими волосами, прикрывающими лысину. Его за глаза так и называли Дон Кихотом.

– Валяйте, – смущенно улыбнулся незнакомец.

Близнецов прервал:

– Ученый-исследователь. Гуманитарий. Исследует археологию духа.

И вздохнул.

– Этим у нас только и можно заниматься. Видно, придется браться за все, чем можно прожить.

Собравшиеся обсуждали проблему: правильно ли сбежавшие во враждебный мир оппозиционеры называют оставшихся в стране конформистами? Или оставшиеся правы, разделившие вместе с народом его судьбу. Зачитали обращение обосновавшейся на Западе группы инакомыслящих.

Дон Кихот, один из активных учредителей Движения, насмешливо процитировал Пушкина:

– Слова свои в угоду черни буйной там ядом напояют.

Непременный участник студент с густой шапкой черных волос, надменный, чтобы казаться солидным, отчеканил:

– Тот, кто сотрудничает с властью в этой стране – прислужник власти!

Дон Кихот засмеялся, игнорируя юного радикала:

– Тогда те – трусы! Сбежали, испугавшись ареста и тюрьмы.

– Как здесь бороться? – нахохлился бровями толстый филолог с вдохновенно взъерошенными волосами. – Мы не имеем власти, невозможно воздействовать идеями, культурой.

– Вы уехавших не трогайте, – откликнулся чем-то обеспокоенный Близнецов. – Они еще все поймут.

Все замолчали, словно испытали мгновенное прозрение.

Посыпались раздраженные реплики:

– А как жили веками? Было гораздо хуже – сдирали кожу за вольнодумство. И эмигрировать не давали.

– Сейчас только лишают зарплаты, – возрадовался кто-то.

– Я не могу приспособиться! – жаловался толстый филолог. – Включаю радио – а там нет любимой независимой станции! Отключили. Так привык к ней, что как-то пусто. Не могу слушать другие – умалчивают главное. Иногда удается поймать с помощью запретной программы.

Это их какой-то внутренний спор, – подумал незнакомец. – Не поднимаются выше уровня социальных эмоций.

Кандидат Близнецов поведал незнакомцу: люди здесь разделены на два несовместимых и несоприкасающихся лагеря. Его круг соратников, приятелей и знакомых, интеллигентов, как он их назвал, – это как бы отдельный этнос, резко отличающийся от остального племени. Это романтики, вечные мечтатели, не имеющие в кармане ни гроша, и потому отодвинутые ходом сурового выживания на край делового течения жизни. Близнецов затравленно вдохновился: зато его среда умеет прогнозировать будущее. Оптимисты, предвидящие смены эпох и наступление нормальной жизни для сограждан.

Незнакомец понял, в целом здесь преобладает «трагический оптимизм». «Отрубили ютуб, и я увидел, как ты красива», – вспомнил услышанную где-то песню рэпера. Соратники Близнецова, видимо, умеющие заглянуть далеко вперед, знали, что тяжелые времена проходят. Нынешняя ситуация – лишь миг в развитии, грядут такие перспективы, что все ахнут. Правда, может случиться и всемирная катастрофа.

Он не был сильно удивлен – настолько похожи, хотя и не похожи эти люди здесь и в его мире. Как будто отражены зеркально в параллельном измерении. И он работал в подобной организации, правда, там не было разницы, в каком месте трудиться, можно и дома, как здесь говорят, на «удаленке». Они тоже занимались проблемами вселенского сознания, разработкой поведения сознания в неравновесной среде, и в достигшей равновесия, гармонии, искали пути выхода из застойного состояния. И не чувствовал такого нехорошего напряжения.

Вспомнил, как весело и смешливо было среди радующихся друг другу друзей. Но не было борьбы за выживание, заслоняющей прошлое и будущее, и потому не было озлобления. Да, бывали споры, но это споры хороших, лучших и гениальных идей, в которых рождается истина. Вот такая процветающая мирная деревня.

– И что, нетерпение доходит до войн? – спрашивал незнакомец.

– Нет, мы не в вакууме – все-таки новый информационный век сделал людей более гуманными. В мирное время уже не убивают по закону, а только лишают средств существования. Правда, может произойти случайное нажатие на пуск атомной бомбы, и тогда… Но сейчас возможны только перманентные, так называемые гибридные войны, то есть экономические санкции, иногда с закидыванием за границу случайных бомб. Когда случаются – не дай бог! – даже не войны, а военные спецоперации против недружелюбных стран, то сразу восстанавливаешь против себя всю планету.

Незнакомец не верил, что так может быть. Это было непримиримое противостояние, а не та водичка состязаний, в которую превратилась жизнь в его мире. И ему показалась совсем другой, чем дома, эта настоящая энергия борьбы.

____

Близнецов спросил:

– Вы где остановились?

– Пока нигде.

Тот решительно сказал:

– Тогда поживете у меня.

Они зашли к Близнецову домой. Старый панельный дом, с черными полосами снаружи, обозначающими клетки квартир, – видимо, нет материалов для внешней отделки. Жена, на маленькой кухне, встретила их неприветливо, отчего незнакомец хотел повернуть назад. Приятель задержал его за локоть, завел жену в комнату, там они тихо переругивались. Незнакомец слышал злой голос:

– Потратился на дорогущий ремонт ноутбука, а мне, вон, зубы надо вставлять за 4 тысячи юаней. И на глаза операцию – 6 тысяч.

Было слышно, как Близнецов вздыхал в бессилии: где достать эти деньги?

Незнакомец метнулся уйти. Непонятно, как можно ругать за ноутбук. Как же трудно они живут!

Те вошли. Жена, высокая, с утомленным худым лицом, остановила его.

– Куда вы пойдете, да еще на ночь глядя? А ну, давайте-ка за стол!

Незнакомец отказывался от обеда, мол, сыт. Но невольно поддался приказному тону.

После еды она постелила ему на диване в большой комнате.

3

Агент (к незнакомцу приклеилось эта кличка) ощутил эффект дежавю – он, кажется, уже знал этот мир, узнавал привычные лица, и даже как будто старых друзей и знакомых, и они задерживали взгляд на нем, словно узнавая.

Вскоре представилось познакомиться с другим сообществом, гораздо большим, чем узкий круг принявших его. Близнецов привел его на площадь, где собрался митинг Народного ополчения. Был праздник Единения, плясали хороводы самодеятельности. Люди в толпе показались ему приземистыми, коренастыми, с большими натруженными руками, и на одно лицо, как, по выражению нового приятеля, узкоглазые китайцы. И думали, наверно, одинаково. Молодой представитель оргкомитета Ополчения, модно небритый, с трибуны кричал:

– Пришло время правды! Открылись истины, которые так долго скрывались под ложной завесой прежнего времени.

Агент спросил у бородача, стоявшего близко к трибуне:

– И какие же истины?

– Слава богу, мы вернулись к своим корням, – мстительно прохрипел тот. – Теперь защищены глухим забором – нас не достать ни санкциями, ни атомной бомбой. Пусть попробуют.

Агент удивился.

– Вы что, закрываетесь от широкого разнообразного мира?

– Посмотрите, что делается! – вскинулся тот, всплескивая руками. – Рухнула старая геополитическая система. Мир перестал быть однополярным. Мы среди первых.

– С нашими ржавыми железками, – усмехнулся Близнецов.

Тот воодушевился.

– Ничего, только начинаем. Вон, не стало олигархов, отдали государству все богатства и отбывают трудовую повинность. Так сказать, служат народу.

Агента поразило азартное стремление людей втиснуть жизнь в прокрустово ложе своих представлений. Так или иначе, успокоился он, все когда-нибудь переходит в естественное состояние, когда обнажается настоящая, трудная истина отношений, слов и дел. Все равно будет ясно, кто есть кто, то есть установится норма, на которой основана природа человека.

В разговор вмешался военный, суровый красавец с тщательно зачесанными седыми волосами, с прямым медальным носом, рубанул командирским голосом:

– За вами нет реальной силы, поэтому не хотите брать ответственности за судьбу народа, убегаете в личную свободу. Нищая оппозиция, свободная от ответственности.

Он обращался к Близнецову, как будто безошибочно определил, кто его противник.

– Нет, это вы узурпировали реальную силу, – храбро залепетал Близнецов, – завладели всеми ресурсами, и не делитесь ими с теми, кто видит мир иначе. Так что, нечего говорить об ответственности.

– Что же вы не победили? У нас, ведь, демократия!

– Не даете победить!

– Дай вам возможность – развалите страну.

– Где свобода – там нестабильно, – добавил кто-то рядом, с растущими со лба густыми волосами. – Ваша вера в свободу ведет к развалу страны.

Близнецов храбро выдерживал стальной взгляд красавца военного.

– Зато вы живете в суровой безлюбой ответственности, обладая ресурсом, – для себя, а для страны по необходимости, чтобы голодный народ не восстал.

– Вам не нравится, что мы празднуем? – спросил тот, с растущими со лба волосами, говоривший про свободу. – Пляски – это хорошо. Без оптимизма жить нельзя.

– Не всегда, – остывал Близнецов. – Иногда сопереживание с бедой облегчает душу.

Подошла тетка в цветастом сарафане, отплясывавшая в хороводе на празднике Единения, грубым голосом, с угрозой, спросила:

– Вы те, что предаете страну?

Вокруг стали собираться члены Народного ополчения. Спорить было бессмысленно, и пришлось ретироваться.

Агент открыл, что это другой этнос, поддерживающий избранных им чиновников, обладающих ресурсами, – ведь они могут поддержать пенсионеров, инвалидов и многодетные семьи, и согнуть в бараний рог агрессивного врага. Но эти люди видят только злободневное, актуальное настоящее – лишь частицу всей богатой истории деятельности человечества, которую принимают за главное в жизни. И не терпят никакой подтасовки объективности в истории. Вплоть до обращения в органы.

4

Когда они отошли от митингующих, к ним подошел полноватый, интеллигентного вида человек в замшевой куртке, и дружелюбно-ироничным взглядом, доверчиво повернулся к Близнецову.

– Позвольте представиться, я политолог. Владимир Кизяков.

В его голосе легкое раздражение, как будто зацепило лично его. Судя по авторитетному тону этот – сложившихся взглядов, не любит возражений, хотя самого мучают сомнения.

– Хотел бы вам доказать, что вы неправы. Во мне тоже была «невыносимая легкость бытия». Бегство от коллектива в личную свободу, от тягот выживания, от истории, – в романтизм, иллюзию. А нужно другое – очищение от иллюзорных идей. Выживать надо коллективно. Здесь преимущества коллектива очевидны.

– А личные чувства – счастье, любовь, поэзия, открытость? – снова возбудился Близнецов. – Это не может быть заблуждением! Ваша новая, совершенно изменившаяся жизнь – это отторжение от поэзии.

По улице брели с митинга празднично одетые толпы. Ироничный пожевал чувственными губами, глядя на пеструю толпу.

– Ни у кого не было намерений добиваться такого изменения жизни. Это обычное дело в истории. Человек предполагает, а бог располагает. У бога, видимо были совсем другие планы. Он режиссер, а мы актеры и, как правило, не знаем, что нам предстоит сыграть в этой великой драме.

Близнецов скривился.

– Не слишком ли высока цена за такое изменение?

Ироничный остановился.

– Конечно, жизнь коротка, и человек хочет, чтобы все было тихо и спокойно. Но многие процессы идут за пределами человеческой воли, и с этим ничего не поделаешь. Если вы думаете, что может что-то изменить кто-то из вождей мирового уровня, то это не так. Надо находить свой путь в бурном потоке событий.

– Значит, не верите в человека?

Он возбудился.

– Я верю в человека! Его хают, забывая, что он не только приспосабливался к условиям, но всегда был жизнестойким. Свою глубинную нравственность проносил через века.

И заговорил о славянской душе.

– Я поездил по западному миру, знаю. Там люди меркантильны, эгоистичны. В наших нет, конечно, той духовности, отличающей нас от всех, что декларировалась в старое время. Что стоит только уничтожение храмов и расстрелы священников – при равнодушии большинства. Но это кажется, что Америка впереди, с ее часто лицемерной религиозностью.

– Почему? – удивился Агент.

Тот задумался.

– Мы просто органично не подходим друг другу. Нам не ужиться с западным миром, он механистичен и функционален, с латинской апелляцией к праву, норме, закону, без веры в человека, где не очень уютно импровизации. Там не поплачешься в жилетку, а лишь предложат пойти к психологу. Но это не то. Вы бы женились на нелюбимой? Может быть. Но никогда бы не полюбили.

– Бывает и так, – сказал Агент, – стерпится – слюбится, когда узнаешь друг друга близко. Приспособившиеся пары бывают неразлучны.

– Всякое сравнение хромает.

Близнецов упрямо продолжал:

– Но у них есть свобода слова. Это дорого стоит.

– Да, свобода слова несовместима с цензурой. Кстати, у нас нет цензуры. Правда, в условиях мобилизации становятся запретными те гуманистические воззрения, которые были в мирное время. У нас законы, как и у других стран: то, что вредно для государства, тем более для детей, запрещено.

Агент действительно не заметил официальной цензуры. Ее заменяла общественность. Как он узнал, Госкомнадзор ежемесячно получал сотни писем о незаконных действиях граждан, что негодующая интеллигенция называла доносами.

– И никто не контролирует?

– Как никто? Общественность.

– То есть, авторитетные граждане, – зло пояснил Близнецов. – Чиновник, врач, учитель, полицейский пристав. Но как они могут подходить со своим профессиональным инструментом, например, к художественному произведению, которое создается по другим законам? Как они могут инспектировать операцию хирурга? Что они понимают?

Политолог снова остановился.

– Без цензуры нельзя. Пушкин писал о нашей цензуре: «Всякое христианское государство должно иметь цензуру. Разве речь и рукопись не подлежат закону? Каждое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях все, что кому в голову взбредет».

– Молодой человек Пушкин мог сказать это по конкретному случаю. Чтобы, например, не закрыли его журнал «Современник».

– «Наше все» был многогранен.

Он оглянулся и предложил пройтись. Близнецов колебался: нужно ли с таким разговаривать.

Но Агент пошел за ним, и он тоже. Какие у того могут быть еще аргументы?

– Ваша романтика эгоистична, – говорил ироничный. – Она губит все, что вне своего круга. С одной стороны любовь и близость узкого кружка, а с другой – изничтожение покушающихся на него.

И процитировал:

Уходит жизнь в распахи дач
от ругани погрязших в Дело,
из выживания задач
в природы вольность без предела.
И то, что любит, что всегда
открыто любящею гранью –
навстречу близкому отдать
спешит свое, и топчет странно
чужое, не свое, ничто.
Оно раздавлено в обиде,
но правым себя видит то,
что любит, лишь любимых видя.

Близнецова стихами не проняло.

– А ваша коллективная злободневность – одна из частностей, одна тысячная человеческого существования! Но сиюминутная актуальность придает этой тысячной первостепенное значение.

– Политика всегда сиюминутна, ею все интересуются, но уходит эпоха – и все, с нею уходят и политики. Искусство тоже не вечно. Но в этой сиюминутной реальности мы живем и действуем. После – нам будет все равно, другие будут портить жизнь.

– Я говорю о взгляде на мир! – закричал Близнецов. – Не передергивайте.

– Нужно вам, наконец, твердо стать на ноги, – поморщился ироничный.

– Мы верим в то, что наступят иные времена, – размахивал руками Близнецов, – и ваша разрушительная сила испарится, как нависшая над нами тяжелая туча.

Ироничный отшатнулся от его жеста.

– Ваши иные времена – иллюзия! Есть суровая реальность. Продолжается разворот от глобализации, взаимного доверия – к большей регионализации. Разрушены мировые связи, правовой порядок в бизнесе, бегут от долгов. Сейчас главное – выживание людей, пропитание, медицина и отвлечение от тяжелых забот. Отпала система, когда тянули с государства и ни за что не отвечали. Отпали, как старая кора, те пройдохи, кто кормился вокруг этих насущных проблем, впихивая сомнительное. Вспомните, как из телевизора сыпались услуги, лишь только включали, – реклама таблеток, дающих бессмертие, сомнительных советов по улучшению здоровья: «Вы не поверите! Только что открыт способ быстрого удаления грибка!». А в искусстве развлечений каждый сопляк мнил себя гением.

Он взгрустнул.

– Я тоже оттуда. Тогда была совсем другая жизнь. Все устоялось, но работало не очень хорошо. Та эпоха закончилась бесповоротно. Обнулилась, и в этом смысле стала идеальной. Ты можешь создавать что-то совершенно новое. Все это оказывается хорошо. А вы до конца не понимаете этого. Та часть нашей жизни была неплодотворна. В ней не было творческого порыва. Это водевиль, иногда кровавый. А теперь наступила эпоха, скорее, величественной драмы.

Агент видел страну, похожую и совсем не похожую на свою. Они живут только в слепом настоящем времени, подстраивая под себя прошлое!

Но ему чем-то понравился ироничный политолог.

***

Новые друзья казались ему привычными, похожими на людей в его мире, но только попавшими в дурное общество и потому нелепыми. Они ничего не могли дать, кроме неприятия сложившейся системы.

Он сделался приятелем того иронично-дружелюбного политолога, что спорил в День единения. Тот жил около парка, бегал, делал зарядку и гулял там по выходным, а дом Близнецова, где жил Агент, был рядом, и они часто встречались.

Политолог излучал незнакомую ему мрачноватую энергию стоика, что завораживало.

– Вы хотите изменить мир, – говорил он, приседая с вытянутыми руками. – Да, естественная борьба за лучшее – это предопределено природой всему живому. Но идеального мира не будет.

Агент колебался.

– У вас ощущается надрыв психических сил из-за ненормальной жизни. Постоянные тряски и тревога за будущее – изнашивают организм. И может дойти до полной усталости.

– Вы видите другой путь?

Тот перешел на спортивный шаг. Агент тоже ускорился.

– По-настоящему заряд бодрости может давать только творческое состояние, приносящее радость.

Он не мог высказать то, что политолог не способен понять внутри своего мира. Они перешли на обычный шаг, и вскоре присели на скамейку.

– Хотите, чтобы все бросили работать и творили?

Агент не знал, что ответить. Тот все равно не поймет, что есть мир, где нет труда ради выживания.

5

Несмотря на предложение Близнецова поработать в его Движении, Агент должен был влезть «во все дырки» этого странного общества. Хотел побольше узнать о здешней жизни, наполненной защитной энергией. Зачем? Он пугался, что может выдать свою тайну.

Политолог Кизяков, новый приятель, помог ему – устроил на работу, клерком в министерстве, в самое гнездо власти. Агенту было стыдно из-за незаслуженного внимания и полученного даром места. Он панически боялся халявы, как здесь ее называют, – жить за чужой счет.

Дома перед командировкой его снабдили банковской картой и деньгами страны назначения, для этого откопали старинный станок для печатания бумажных денежных знаков – таких давно не выпускали, там наступила технология блокчейна, и достаточно было ткнуть пальцем в гаджет, чтобы решить проблему. Ему, не мудрствуя, выдали также паспорт с русским именем «Иван Иванов», и диплом об образовании, хотя идентификационные документы за ненужностью отменены в его мире. Как и границы государств, и даже заборы.

Кадровик министерства долго вглядывался в документы, что-то показалось странным. Маленький коллектив чиновников отдела, одетых в вицмундиры, встретил его благожелательно. Люди такие же общительные, полные доброжелательности, как и в его стране. Они нормальные, предпочитают работать добросовестно каждый на своем месте, невзирая на то, что творится вокруг.

Умственная работа – белых воротничков – показалась ему хоть и нервной, но не обязательной для хода жизни страны, не то, что полезная работа тружеников, упертых в крестьянское поле или железяки в городе – та, что правильно воспевалась как самое достойное на земле.

Но его удивило – когда служащим приходится поворачиваться лицом к Системе, сразу делаются другими. Долг, великий долг сразу срезает все человеческие отношения! Когда-то в молодости, как он слышал, они были романтиками. Хотя и тогда их героизм из доблести переходил в жертвенный долг.

На собрании обрюзгший шеф, живое воплощение Долга, которому не могут не подчиняться все, оглядывал острым угрожающим оком покорно глядящих в его глаза.

– Кто-то против? Может быть, вы?

Взгляд худощавого зав отделом метался.

– Ммм… Я – за.

– Или вы, Иванов?

Агент пока не понимал, что тут происходит.

– Нет, не я.

Его удивила эта мгновенная перемена состояния людей. Это были какие-то честные, но волчьи отношения! Да, они настоящие, не лицемерные: ты можешь меня смять, я готов подчиниться – против лома нет приема, как здесь говорят. Управление экономикой – тяжелое, безлюбое дело – противостоит поэзии, нормальному бытию. Она требует от трудовых коллективов вкалывать до седьмого пота согласно принятой программе, не отклоняясь. Свободный труд по потребностям будет потом. Если, конечно, победим врагов.

Он спрашивал коллег:

– А почему нельзя быть одинаковыми – и в семье, и дружбе, и в служении делу?

– Как это?

На него смотрели с недоумением.

В речах на собраниях особенно напирали на чувство ответственности за родину. Это странная ответственность. Гордыня принадлежности к нации, или общепринятый ритуал, который невозможно переступить, или обязанность, страх за свою обеспеченность, спасение себя? Или привязанность к своему месту?

В его стране ответственность другая. Например, приносишь домой щенка, поишь его молочком, и возникают отношения – привязанность, до занудства, и надо беречь, кормить. И любишь – оттого беспокоишься, и странно ощущать в себе эту привязанность, и нельзя отказаться, не смог бы. У Агента была похожая ответственность и за страну, бережное чувство привязанности.

Он не разбирался в чиновной иерархии. Свободно заходил в широкий кабинет к шефу и говорил, что думает.

– Почему у вас долг разделен с душевным побуждением?

Шеф тупо глядел на него.

– Что?!

– У вас это искусственно…

– Вон!

И его, в конце концов, выгнали, как что-то непредсказуемое и непригодное к работе.

____

Агент уже понял. Здесь наивная честность была подозрительной, жизнь гражданина должна быть посвящена государству. Оно же заботится о здоровье, сытости и защите подданного. Взамен же может потребовать от него лояльности, социально одобряемого поведения и выполнения правил и обязанностей, которые, конечно, являются добровольными, их можно не выполнять. Но тогда живи, как знаешь. И вот – появляются законопослушные граждане, ходящие по струнке, боясь потерять минимум благ, гарантируемых обществом. Наверно, это у них и есть переход к «новой реальности» в глобальной кризисной экономике.

Нельзя быть интеллигентом-иждивенцем, как это было раньше, до того, как экономика страны стала отрезанной от ведущей части мира. Его участь была просто помереть, если не опустится до полезной работы. Так что, не до любимого труда, не до творчества, и даже не до мыслей.

Здесь – мобилизационная жизнь. Снова вернулось красное знамя – цвета крови, жертвы. Агент не мог понять, откуда это воспевание смерти? Жизнь людей – это жертва, отдаваемая государству? Это непредставимо в его мире.

Может быть, никуда не уходила обреченность, поселившаяся в людях при режиме большевиков. Это стало сегодняшней настоящей жизнью, хотя в подсознании оставалось прежнее время, до переосмысления и очищения.

И у него впервые появилась боязнь, страх перед этими людьми сурового долга.

____

– Я вас не подвел? – виновато говорил Агент политологу Кизякову, встретив его в парке после увольнения.

– Немножко, – снисходительно ответил политолог. Агент оправдывался:

– Труд по найму – ужасен

Тот сочувственно объяснял:

– Это скоро выяснится, когда вы станете безработным. Тогда поймете, что такое любая работа.

– Но это неправильно! – возражал Агент. – Ловить любую работу, чтобы выжить.

Он по привычке упускал то, что на его родине было несущественно – жизнь ради куска хлеба. И продолжал удивляться:

– Вы тут ходите в струнку. Зажаты, боитесь искренности. Почему таким, как я, нет места?

– А есть ли искренность вообще? Натура человека всегда приспосабливается, чтобы обойти препятствия.

И наставительно сказал:

– Люди забиты реальными заботами – прокормить себя и страну.

Агент не мог согласиться:

– В реальности жизнь, психологически – в какой-то мере иллюзия. Без мечты жизнь пуста. Для чего жить?

– Не путайте мечту, не соответствующую жизни. Да, люди в минуты отдыха смотрят комповизор, для развлечения, а не для поисков недостижимого. Это как стремление отдыхать где-нибудь за границей на море. Надо же отдыхать от постоянного труда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.