Виктор Нель
Звезда и Шар
Роман в осколках

Предисловие автора к первому изданию 2001 года

Нелегкое это дело, нелегкое. Да нет, не писать, – читать тяжело. А писать – чего же проще. Вот взять кого-нибудь для наглядности, например, меня. Я никогда не писал романов. Собственно, я никогда ничего не писал. В школе по литературе я с большим трудом получил тройку. Один единственный раз я написал статью в заводскую многотиражку о трудовом фетишизме, за что был поруган.

Сейчас, когда столько всего происходит, особенно пальбы, я вдруг подумал: неужели же мое время навсегда войдет в историю как время застоя?

Да, хлеб стоил четырнадцать копеек, сколько я себя помню, и столько же он стоил, когда я пересек Атлантический океан. Да, не было свободы предпринимательства. Да, казалось, время остановилось, ничего не происходит и не произойдет никогда. Да, когда вокруг стрельба, сюжетов больше…

Но была у застоя одна черта, которая выделила его из остальных эпох: у людей была возможность остановиться и подумать. Были целые организации, мелющие воду в ступе, которые позволяли под видом работы размышлять, не думая о рыночном эффекте.

На мой взгляд, это необходимое условие для существования интеллигенции. Рыночная экономика травит человека почище, чем все комиссары, вместе взятые. И в Америке, и в посткоммунальной России.

Как-то сами собой начали появляться на свет эпизоды, потом они стали цепляться друг за друга, образуя некую полупрозрачную пространственно-временную вязь. Я так и не сумел запихать это кружево в четкое последовательное изложение.

Так его и воспринимайте: как слабо связанные и нестрогопоследовательные эпизоды.

2001

Предисловие издателя 2001 года

Автор этой книги живет и работает в Соединенных Штатах Америки. Подобно тысячам научных работников и инженеров, он нашел применение своим знаниям и умению за рубежом, когда в России они оказались лишними. Среди этих тысяч есть литературно одаренные люди, для которых сочинение стихов, рассказов и романов не является средством заработка, ибо их научная специальность дает им за рубежом достаточные средства, но служит целям духовным – связи с родной средой и языком, осмыслению своей судьбы и судьбы России, а иногда и целям борьбы с ностальгией.

Всемирная компьютерная сеть дает прекрасное техническое средство для связи с соотечественниками, для того, чтобы написанное находило своего читателя.

Вот и эта проза впервые была опубликована в Интернете на странице автора, а теперь выходит в книге.

Виктора Неля можно причислить к той группе авторов, которая, находясь за рубежом и не являясь профессиональными литераторами, сейчас завоевывают читательскую аудиторию в России – как среди сетевой публики, так и среди читателей, предпочитающих знакомиться с текстом на бумаге. Среди них Михаил Березин, Лиля Поленова, Александр Торин, Вадим Смоленский, Евгений Бенилов и другие авторы, чьи книги уже вышли или вот-вот выходят в нашем издательстве. Очень условно, при всех стилистических различиях их можно поделить на тех, кто вспоминает прошлое и осмысляет опыт жизни в России, и тех, кто делится с читателем новым, приобретенным за рубежом опытом. Автор этой книги избавляется от прошлого.

Роман «Звезда и Шар», написанный в своеобразной манере «осколочной», фрагментарной прозы, повествует об ушедших временах застоя. Крупный закрытый НИИ, связь с Минобороны, военные заказы, нравы и обычаи научного коллектива – все это описано точно, с несомненным знанием дела и угадываемой автобиографичностью. Но это уже проза «из прекрасного далека», она при всей сатиричности автора проникнута ностальгирующим чувством – странное сочетание любви и ненависти, а еще точнее, единое и неделимое чувство любви-ненависти.

Вот что говорит об этом критик «Русского журнала» Кирилл Куталов: «Писать, живя в Америке, роман о застойных временах; ничего безнадежнее, кажется, придумать нельзя. Первые страницы читаешь так, будто перед тобой подшивка журнала «Юность» за 1987–1989 годы. Производственная тематика, идиот начальник, партийные интриги, первый отдел – как будто и не было Ельцина на танке, или на чем он там стоял. Вот только ближе к концу появляются странные фигуры, не свойственные роману о застое в такой интерпретации…»

В том-то и дело, что интерпретация автора уже другая, постсоветская и даже построссийская. Это взгляд с той стороны земного шара. И взгляд этот часто лиричен, что подтверждают рассказы, включенные в книгу и открывающие еще одно авторское свойство – стремление к эксперименту с формой, к поискам своего языка.

Я рад представить читателю нового автора.

Александр Житинский

Кирилл Куталов, РЖ

Роман «Звезда и Шар» Виктора Неля – из тех романов, которые лучше читать после авторского предисловия. Предисловие находится здесь. В нем, помимо прочего, говорятся две важные вещи. Первая – это роман о застое. Вторая говорит о том, что из себя представляет собственно сам текст. «Так и воспринимайте: как слабо связанные и нестрогопоследовательные эпизоды», – так и воспринимаем.

Итак, роман о застое. Что такое застой теперь, когда его нет? Это в первую очередь определенный код предписаний и запретов – языковой, экономический, политический, какой угодно, главное, что насильно данный, и посему без злобы, а даже скорее с наслаждением расчленяемый на составные части. Более того – и расчленение это не вчера началось. Позавчера, если быть точным. Те, кто десять лет назад читал Юрия Полякова и Евгения Попова, а чуть пораньше – Аксенова и Стругацких, в «Звезде и Шаре» найдут знакомые интонации обязательно, герой же и вовсе покажется родным человеком. Однако только на первый взгляд.

Герою-аутсайдеру больше всего подходит амплуа младшего научного сотрудника. Герой-аутсайдер, начисто лишенный карьеристских амбиций (в известном смысле ему нечего терять), – идеальное средство для развенчания властного дискурса, лакмусовая бумажка, реагирующая на абсурдность общей ситуации (НИИ как действующая модель страны размером с не слишком высокое здание, чего стоит хотя бы название некоей сверхсекретной установки, над которой этот НИИ трудится: «ПУПОГТ»). Герой-аутсайдер превращается в монстра, как только начинает говорить языком «плохих парней», когда воспринимает тот самый код предписаний и запретов. Если же герой-аутсайдер продолжает упорствовать, то его фигура брезжит в зыбком и тревожном тумане неопределенности дальнейшей судьбы. Третьей возможности как бы не дано. Вот, пожалуй, характерная для рассматриваемого случая литература о застое в четырех с половиной фразах.

Здесь важной является именно третья, отсутствующая линия развития сюжета – что случается с героем-аутсайдером, который, с одной стороны, никаких кодов не воспринимал, а с другой стороны, не слишком усердствовал в критике режима и вообще в неподчинении? Времена, говорят, вегетарианские уже были, – что произошло с так и не проглоченной этими временами потенциальной добычей? Как, наконец, повзрослел (и постарел) герой-аутсайдер?

Не скажу, что в начале перестройки этот недетский вопрос настолько пугал писателей, что они старались его вовсе не замечать, по крайней мере изо всех сил делали вид, что не замечают. Скорее всего, ответить на него тогда и невозможно было, то ли оттого, что никто не верил всерьез, что все закончится, то ли никто не мог представить себе, что закончится именно так. Как бы там ни было, представляется, что именно благодаря отсутствию ответа на этот вопрос литература о застое все еще способна выжать из иного читателя ностальгическую слезу. Просто потому, что никого ни к чему не обязывает, не навязывает необходимости соответствовать; она, по сути, сплошной открытый финал, закрыть который читатель может сам по мере сил и опыта. А может и не закрывать вовсе.

Хотя бы потому, что и в самом деле мало определенного. Незавершенность финала литературного проекта «роман о застое» вполне соответствует незавершенности финалов прочих застойных проектов, и прибитая к дому на Лубянке доска с Андроповым – еще не самое яркое тому подтверждение. Литература ведь только часть социального текста, еще Фуко сказал.

Поэтому и «Звезда и Шар». Я бы предложил как именно роман о застое рассматривать тот самый коротенький текст-предисловие, а все, что следует ниже, – деконструктивистский комментарий, устраняющий необходимость в собственно фигуре толкователя. То, что называется «Звезда и Шар», и есть деконструкция, критика мифа о застое, оформленного в нескольких нехитрых словах.

Причем критика непривычно для этого жанра последовательная, чему причин, как представляется, две. Первая состоит в удаленности временной, вторая – в удаленности пространственной (автора). Писать, живя в Америке, роман о застойных временах; ничего безнадежнее, кажется, придумать нельзя. Первые страницы читаешь так, будто перед тобой подшивка журнала «Юность» за 1987–1989 годы. Производственная тематика, идиот начальник, партийные интриги, первый отдел – как будто и не было Ельцина на танке, или на чем он там стоял. Вот только ближе к концу появляются странные фигуры, не свойственные роману о застое в такой интерпретации, фигуры, которые вроде бы всегда маркировались как «анти» – антисоветские, антикоммунистические, антитоталитарные и так далее. Художники, похожие на концептуалистов, коллективно борющиеся за свои права отказники, похожие на московские и питерские правозащитные тусовки. И в той неожиданной легкости, с которой герой проходит мимо них, ничуть не больше тяготясь расставанием, чем когда он проходит мимо, скажем, так любимого концептуалистами милиционера, нет ничего удивительного. Все дело опять же в последовательности деконструкции, поскольку и милиционер, и художники, и даже правозащитники возможны только в том самом поле, которого они все ягоды, или, как сказал бы тот же Фуко, одной эпистемы дискурсы.

Виной тому опять же герой, не характерный для этой литературы. Герой «Звезды и Шара» – редкий случай сам по себе. Он не то что не носитель идеи, он человек без идеологической прописки, более того, у него вроде бы даже и определенных вкусов нет. Он – критерий пустоты, пробы которым не выдерживает целый огромный мир, претендующий (да еще как!) на абсолютную достоверность, мир, начинающийся с хлеба, который всегда стоит четырнадцать копеек, и заканчивающийся космической индустрией. Все, чем занимается герой, – бесполезно. Заняться чем-нибудь другим для него равносильно гибели. Хотя, конечно, мир этот тогда бы был спасен.

Есть в романе устойчивый мотив – головоломка. Чистая игра, не приносящая результатов за пределами себя самой, идеальный пример бесполезного действия. Трюк известный: головоломку надо решить, потому что только тогда все сложится на макроуровне. Решение головоломки всегда смерть.

Герой погибает в авиакатастрофе во время трансатлантического перелета. Погибает, уходя из пространства-времени застоя навсегда. Не потому, что ему нечего делать больше на этом свете, а потому, что миссия героя здесь выполнена. Миф развенчан. Миф убивает героя. Потому что миф больше, чем герой. Потому что без этого героя нет этого мифа. Интерпретация никогда не бывает окончательной. Головоломка решена, однако решение это видит только мальчик из рассказа Саймака, стоящий непонятно на каком берегу океана.

Предисловие автора ко второму изданию 2021 года

Я был поражён, когда прочёл слова Кирилла Куталова «Герой погибает в авиакатастрофе во время трансатлантического перелета.»

В мыслях этого не было! Ведь было ясно написано: Книга первая, Слева от Тускароры.

Значит, должна была появиться Книга вторая, Справа от Тускароры, ведь так?

Так, да не так. «Двадцать лет спустя» так и не увидело свет.

Почему? Не знаю…

Может, потому что Американский вариант театра абсурда не сильно отличается от Советского?

Может, потому что Книга вторая с тем же героем неминуемо съехала бы в эмигрантские байки?

Может, потому что Тускарора рассекает Землю пополам, и у героя нет другого выхода, кроме гибели в авиакатастрофе во время трансатлантического перелета?

Может, потому что за Тускаророй должен появится совсем другой Герой, который ещё не отлит в ясную форму?

Звезда и Шар

Книга Первая
СЛЕВА ОТ ТУСКАРОРЫ

… отличия сумасшедшего от психически здорового индивидуума кроются глубоко в мотивировке поведенческих актов. Наиболее интересные результаты получены в процессе изучения действий здорового сознания, помещённого в среду сумасшедшего дома. В этих условиях все разумные действия индивида воспринимаются окружением как психопатические, поскольку расходятся с общепринятыми, внешне связными, нормами…

Роберт Стоун, «Апологетика бреда»

Пролог

На лице Вадима играла улыбка. Со стороны это особо заметно не было. Пассажиры перекошенного набок троллейбуса никогда бы этого не сказали, даже если бы им пришло в голову оторваться от визга и скрежета сломанной рессоры, скребущей асфальт. Оторваться от пыльных стёкол и глянуть на невзрачного человечка в замасленных казённых ботинках с полоской недоотмытого автола поперёк лысины. Вадим умел скрывать эмоции…

Ещё со службы, когда ефрейтор Тетерин коротко бил под ребро за три секунды до входа товарищей офицеров. И надо было стоять смирно, с развёрнутыми плечами, и есть глазами полковника Лосося.

– Чего это у тебя, Кудряшов, глаза слезятся, – ласково говорил полковник, – сходи в лазарет, смажь от инфекции.

– Так точно, товарищ полковник.

– И голос у тебя, Кудряшов, сиплый – с перепоя что ли, а, Тетерин?

– Так точно, товарищ полковник, с сивушных масёл новобранец завсегда речью слабнет, – голос ефрейтора звенел в морозном воздухе умывалки.

… Всего-то и было от улыбки – морщин несколько лишних да дрожание в углах рта лёгкое. Родная мама не сказала бы, что улыбается. А Евдокия приметила.

– С утра раззявился, панк, – сказала она спокойно, – хоть бы зубила почистил сперва.

Женщина она была миролюбивая, ладили они неплохо. Любила вот только Евдокия телевизор смотреть, и слова новые, незнакомые заучивать.

– Я тебе говорил панком не звать, у них вон хохлы петушиные, а у меня только за ушами и осталось. Сказал, а сам понял: настроения мне сегодня ничем не собьёшь, день великий.

– А на ушах ещё больше, – отозвалась Евдокия. – С чего веселье-то, премиальные получил? Тогда гони.

Это больше для порядку было сказано, все деньги Вадим нёс домой неукоснительно: и получку, и аванс, и премиальные. За шестнадцать лет ни копейки не пропил. Шурин, правда, говорил, потому это, что у него на предприятии технического спирта хоть жопой пей. Да нет, знала она, что мужик её положительный, зря копейку не просадит. Так оно и было почти все шестнадцать лет. Почти все. Не знала Евдокия, что один раз, в конце зимы, не донёс Вадим до дома семь рублей тридцать восемь копеек…

Пришёл он тогда возбуждённый, рука в кармане.

– Чего это ты там мусолишь, покажь, – сказала она.

– Гайки, – говорит.

– Врёшь, с гаек скакать не будешь как наскипидаренный, покажь говорю. A-a-а, болты, чего врать-то было?

Вадим и сам не знал, зачем соврал. Потому, наверное, что болты эти купил он в магазине «Юный техник» по рубль двадцать три штука, таких в слесарке не сопрёшь. Болты особые, с расширенной резьбовой частью и с упорным буртом. То, что нужно для центрального сборочного узла.

…«Теперь всё есть, – думал он, – текстолита в цеху навалом, пружины можно из вращательной насадки спиздить, всё равно только ржавеет за бочкой, а на центральный узел кусок брони пустить. Ещё лучше, чем с гайками будет, гаек всё равно не подобрать, болты, похоже, дюймовые, а в броню саморезом пойдут».

А родилась его мечта много лет назад.

Монтировка звизгнула краем о последний гвоздь, доска отвалилась. Под ней, аккуратно и плотно уложенные, виднелись синие коробочки с разноцветным рисунком.

– Чего там, чего? – завытягивала шеи очередь. – Не томи.

– Венгерская игра, – серьёзно объявил Кожевников, – кубик Рубик ей название. Одиннадцать рублей штука, по две в руки.

Он попробовал подцепить один крупным пальцем, кубик не шёл. Сдвинув ящик с края, Кожевников коротко пнул валенком дно, три кубика скакнули в воздух. С серьёзным, сосредоточенным лицом Кожевников натянул на ватник замызганные нарукавники.

– Которые тут с пяти утра, подставляй кошёлки.

Вадим молча смотрел на коробки, быстро исчезающие в карманах и авоськах. Было очень любопытно, за что люди платят такие деньги. Вдруг он заметил в очереди химика Александра Ильича. Тот тоже увидел его и кивнул, улыбнувшись.

– Что, интересно? – спросил Саша, выбравшись из толпы с сине-радужной коробкой в руках. – Мне и самому не терпится глянуть.

Он развернул картонные створки, и на ладонь скользнул чёрный куб с яркими цветными гранями.

– Чего же с ним делают? – спросил Вадим озадаченно.

– Гляди, – кубик вдруг как будто треснул неровно у Саши в руках, и цвета на гранях смешались. Вадим оторопел. Весь его опыт слесаря пятого разряда восставал против увиденного.

– Углы ж должны отлететь, – сказал он неуверенно, – им же держаться не за что.

С неделю ходил он как пришибленный, бормоча: «Углы ж слететь должны, слететь».

1. Таинственная незнакомка

Петров очень спешил. Он и так опаздывал, да ещё подсадил зачем-то эту тётку у Финляндского.

– До «Гиганта», браток, на работу спешу, не обижу, – крикнула она, открыв дверь, пока он стоял на красный, и, не ожидая ответа, влезла. Теперь она развалилась на сидении, как хозяйка, и тараторила без умолку. Он проскочил Жукова на красный, едва увернувшись от вывернувшего откуда-то трамвая, потом резко затормозил перед площадью, пропуская густую толпу.

– Чего ты встал-то? – спросила тётка.

– Люди. Может, ты отсюда пёхом, «Гигант» вон – за площадью?

– Родной, докинь уж меня до Лабораторной, – блеснула она фиксой, – а людей не боись, трогай, они всегда из-под колёс выскакивают, я сама в такси работала, знаю, за двадцать два года ни одного наезда, гляди, гляди как сигают, как кенгуру, ты за трамваями следи, а люди шустрые, как зайцы, теперь вон сюда в проезд, развернись, вон туда, к забору, всё, прибыли, держи, – она протянула ему мятый червонец.

– Где ж ты тут работаешь? – спросил Петров, глядя наружу. – Здесь и домов-то нет.

Они стояли около длинного дощатого забора, поверх которого и сквозь щели виднелся состав с брёвнами.

– Правда хочешь знать? – тётка поглядела на него внимательно. – Тогда обещай, что с собой в могилу унесёшь.

– Ладно, ладно, – бросил Петров, глядя на часы.

Тётка подошла к забору и сдвинула доску.

– На подземном танковом заводе, – и она исчезла в проёме.

Доска, качнувшись два раза, встала на место.

2. Козёл

Константин Семёнович Волопас волновался. Экстренное совещание в министерстве могло означать всё что угодно. Прошло совсем немного времени с его головокружительного выдвижения…

Вот так же, как сейчас, его, тогда ещё директора Грозненского подразделения, вызвали в министерство. Он, конечно, знал, что Демьянов, тогдашний генеральный, уходит на пенсию, да и референт министра к ним в Чечено-Ингушетию тогда частенько наведывался. Чувствовал Волопас: грядут перестановки. Референт за водкой намекнул: «Готовь, Константин Семёнович, чемоданы». Но того, что произошло, он предположить не мог.

Министр встретил его сам, вышел из-за стола навстречу, протянул руку для рукопожатия.

– Наслышан, наслышан я о твоём героизме, Константин Семёнович, утёрли мы нос итальянцам! Ну расскажи, расскажи, как ты сам лично встал к амбразуре.

Министр ощущал лёгкое чувство вины за недоразумения, произошедшие с закупкой линии непрерывной суспензионной полимеризации фирмы «Монсанто». Он уже дал по ушам референту за то, что в делегации не оказалось ни одного спеца. Тот вяло отбрыкивался: отведены, мол, все кандидатуры, не проходят спецы в делегации, ну никак не проходят. Короче, делегация, нахрюкавшись чинзано, закупила линию без ноу-хау.

– Нахрен нам ихнее ноу-хау, – оправдывался глава делегации Хрюшко по возвращении из Рима, – это ж аж тридцать лишних миллионов! В твёрдой валюте! Мы ж их спросили, что там в нём есть, и ничего особенного там нет, какие-то тонкости процесса. Да неужто ж наш специалист не разберётся в тонкостях?! Аппаратура ж вся закуплена, и документация ж вся при ней!

В Грозный была брошена группа лучших представителей науки, линия была в рекордный срок установлена и дала первый продукт двадцать девятого апреля. Тридцатого победный рапорт ушёл в политбюро, откуда последовал немедленный ответ: «Поздравляем, так держать, после майских праздников посетим первую отечественную линию непрерывной полимеризации лично». Второго в ночь линия дала козла. В три ночи Волопаса разбудил звонок начальника отделения.

– Вязкость завышается неуправляемо! – орал он сквозь вой аварийных сирен. – Идёт за пределы контроля!

– Учёные где, мать их в небеса?! – гаркнул Волопас.

– Автобус за ними послал, скоро будут. Что делать, Константин Семёнович? – ревел начальник отделения. – Вискозиметры останавливаются! На воздух можем взлететь ежесекундно!

– Спускай давление, – по-командному произнёс Волопас.

Когда его чёрная «Волга» с визгом затормозила у дверей отделения, всё было кончено. От ресиверов, как от загнанных коней, шёл голубой пар, квадратные итальянские манометры дружно показывали ноль, а в главном реакторе сидел страшный сон полимерщика – заполимеризовавшаяся суспензия, или попросту говоря – козёл. Этот козёл был всем козлам козёл: тридцати метров в длину и десяти в обхвате, гигантский блок твёрдого как скала полиметилметакрилата уже начинал уседать, остывая, и отходить от нержавеющей стали котла, медленно корёжа турбины мешалок. Подъехал рафик с наукой.

– Вы знаете, Константин Семёнович, know-how в переводе на русский означает «знай, как» и является неотъемлемой частью любого производственного процесса.

Волопас молча смотрел на говорившего, сдерживая дерущего глотку ежа ярости. В сознании эхом отдавалась одна и та же мысль: «Сколько ещё мы будем зависеть от этих чистоплюев… плюев… плюев». А молодой представитель науки продолжал:

– Обычно фирмы берут за него до половины стоимости всей линии, «Монсанто» запросили только тридцать процентов, и непонятно почему наверху отказались.

«Чистоплюев… плюев… плюев», – звонко рикошетировало внутри черепной коробки. Громоподобный треск вырываемого с корнем ротора мешалки вывел его из каталепсии.

– Поднимай народ, – коротко бросил Волопас начальнику отделения, – подгоняй компрессоры, будем вышибать козла вручную. Времени нет, работу организовать в три смены, по принципу ротации.

Начальник отделения боготворил Волопаса. Он всегда поражался его способности принимать ясные и быстрые решения в обстановке постоянно меняющихся обстоятельств.

3. Star wars. Earth attacks

Возле памятника основателю города генералу Ермолову к Саше подошли трое. Двое явно чеченцы, один светловолосый.

– Земеля, – начал блондин…

Памятник показал ему вчера сосед по номеру, следователь прокуратуры Верховного Совета СССР Илгамжик Тусэу.

– Видишь памятник, – спросил Тусэу, хитро прищурившись.

– Нет, – сказал Саша.

– А между прочим, мы стоим сейчас от него в девяти метрах, давай теперь перейдем улицу и посмотрим с той стороны, – добавил Илгамжик. – Теперь видишь?

За кирпичной стеной, возле которой они стояли раньше, за тремя рядами колючей проволоки виднелся бронзовый бюст в эполетах.

– С момента основания форта Грозный памятник уничтожали двадцать семь раз, – сказал Тусэу, и глаза его совсем исчезли в прорезях век. – До сих пор гранаты кидают. Сделать с ними ничего нельзя, раз в пять лет наша следственная комиссия приезжает и сажает всю верхушку. За пять лет всё возвращается на круги своя, и мы приезжаем снова.

… – Земеля, – сказал блондин, – ты ведь родом отсюда, верно?

– Не совсем, – ответил Саша, прикидывая трассу забега. Брюнеты уже обошли с тыла.

– Ну да, я же говорю, отсюда, – продолжал блондин, – с Земли, поделись с земляками десятью рублями.

«Разминка», – подумал Саша, передавая деньги, и спросил:

– Гранаты у вас есть?

Жители планеты Земля переглянулись, после чего с достоинством удалились. Интересно, какова иммиграционная политика на Луне?

4. О пользе армейского противогаза, или Козлоборение

Начальник отделения боготворил Константина Семёновича. Он всегда поражался его способности в любой ситуации мгновенно находить единственно правильное решение.

– Послать автобусы по горным селениям, – кратко, по-военному отдавал распоряжения Волопас, – снять такелажников с перфорационной, подвезти противогазы, первая группа вперёд немедленно. Как только позволит температура. Расход фреона поднять до предела.

Козлы не были экстраординарным явлением. На территории подразделения там и тут валялись их окаменелые туши, а в яру за вонючим ручьём расстилалось под испепеляющим горным солнцем целое кладбище. И процедура борьбы с ними была отработана до рутинности. Подгоняли кран, снимали верхний торец с котла, тем же краном подцепляли козла, и – через несколько часов – линия входила в нормальный режим работы. Так что сам факт рождения козла был делом обыкновенным. Необыкновенным был размер и вес этого совместного советско-итальянского мастодонта.

«Кран же не потянет такую массу, – судорожно перебирал варианты начальник отделения, – мостовой кран нужен».

– Мостовой кран нужен, Константин Семёнович, – голос его сорвался на дискант.

– Ты что, не понял?! У мостового не хватит пролёта, вручную по кускам вышибать будем! – рык Волопаса тройным эхом отзвенел в переплетениях труб. – Скидай боковые фланцы!

Щитами сдающихся спартанцев отвернулись вниз двухметровые боковые люки главного реактора, обнажив полупрозрачную синеву тела козла, напоминавшую бронированное стекло правительственного лимузина ЗИЛ-117. С облегчённым шипением рванули наружу сизые струи акрилатного пара. Как горох, посыпались через перила рабочие, закрывая рукавами лица, и веером разбежались на безопасное расстояние.

Наступила тишина. Волопас оглядел присутствующих и молча снял шляпу. Так же медленно, не говоря ни слова, он натянул армейский противогаз А-7, вырвал у стоящего рядом такелажника отбойный молоток и широко шагнул вперёд по переливающейся радужными разводами мазутной жиже.

Начальник отделения вцепился ему в рукав.

– Там же синильная кислота парит, товарищ директор, синильная кислота там!

Волопас, не останавливаясь, повёл плечом, и тот отстал.

Сюрреалистическое зрелище являла собой его фигура в костюме-тройке, противогазе, строгих чёрных полуботинках и с отбойным молотком в руках, нелепо расплывшаяся в цилиндрическом кривом зеркале козла, открывшегося в проёме люка. Визгом умирающего игуанодона засвиристел полиметилметакрилат, неохотно впуская в себя жало отбойника.

Козёл был ликвидирован к празднику Победы; правительственная делегация не прибыла никогда: внимание отвлекло ухудшение дел в Афганистане.

5. Экспресс Аэрофлота

Было невыносимо жарко. Из открытых окон автобуса со стремительной надписью «Экспресс Аэрофлота» несло раскалённой серой пылью пустыни. Сама пустыня расстилалась серым плато во все стороны до самого подножья гор. Тонкая как пудра и липкая как глина пыль была везде: снаружи на экспрессе и внутри, покрывала одежду и лица, стирая цвета, превращая всё и вся в чёрно-белое кино.

По ногам тянуло жаром. Отопление салона было включено на полную мощь.

– Автобус сэвэрного ысполнэния, – разъяснил водитель, – эсли виключить отоплэние, двыгатэль закыпит.

За полчаса езды им не попалось ни одного строения, если не считать ирреальную шайбу стеклянного павильона с надписью «Пиво», одиноко стоявшую у дороги.

– Тебе чего, больше всех надо? – спросил Ложакин. – Чего ты со своим ноу-хау полез, а?

– Мне показалось, что Константина Семёновича интересуют причины происшедшего, – ответил Саша. – Это было видно по его лицу.

– По лицу, по лицу, физиогномист нашёлся, скажи спасибо, что своё лицо целым унёс. Да-а-а, много ещё работы над тобой требуется, прежде чем в науку тебя ввести.

– Эропорт, – вдруг объявил водитель.

Они схватили свои дипломаты и выскочили наружу. Аэропорт вроде был на месте, такой же, как тот, где они приземлились неделю назад. Такой же покосившийся, серый от пыли сарай с надписью «Грозный». Но что-то было не так. Во все стороны, сколько хватало глаз, не было видно никаких самолётов, да и взлётной полосы тоже не было. Вместо этого под стеной сарая стоял остов вертолёта, а поодаль, на открытой местности, степенно пасся верблюд.

– Что-то не то, – сказал Саша.

Верблюд повернул голову и вдруг начал мочиться толстой параболической струей. Серая пыль под ним стала быстро темнеть.

– Сто-о-о-ой!!! – заорал Ложакин вслед набиравшему ход экспрессу.

– Так это жэ мэстный эропорт, – заливаясь смехом, разъяснил водитель. – Харашо, что бистро поняли, а то я б толко чэрез шэст часов вэрнулся! Ну садытес, садытес.

6. Головокружительное выдвижение

– Ну расскажи, расскажи, как ты один сам лично пошёл на врага, – министр встретил его крепким рукопожатием.

– Да что там, товарищ министр, люди у нас хорошие, отозвались с пониманием критической ситуации.

– Ладно, ладно, Константин Семёнович, – министр похлопал его левой рукой по правому плечу, – знаем, знаем мы вас, скромников… Теперь о деле, присядь. Ты, конечно знаешь, что генеральный директор Демьянов уходит по возрасту на покой? Министерству предстоят перемещения. Только в этот раз мы решили отказаться от обычной практики последовательной цепной передвижки кадров и назначить на место Демьянова одного из наших региональных директоров. За этим мы тебя и пригласили.

Министр сделал долгую паузу. У Волопаса вдруг начался тик в правом паху. Ситуация, кажется, начала разворачиваться фасадом к сияющим вершинам.

– Правильно, правильно догадываешься, Константин Семёнович, – продолжал министр, – после взвешивания кандидатур и тщательного отбора было решено остановить выбор на тебе.

Вихрь пронёсся в голове Волопаса: «Дача в Карелии, личная иномарка, загранкомандировки, кажется, ещё и вилла на Кавказе, дочь в ЛГУ пойдёт, и вообще – Ленинград! Никаких больше чеченцев с их кинжалами и взглядами исподлобья».

– Константин Семёнович, о чём задумался? – голос министра вдруг окрасился отеческим теплом. – Примешь ответственность?

– Приму, – выдохнул Волопас, – а задумался я, на кого подразделение оставлю.

– Похвально, похвально. Закончишь подробности с референтом, и перестань ногой дёргать, не к лицу, – министр вышел.

– Вы, надеюсь, понимаете, Константин Семёнович, – начал референт многозначительно, – что ваша кандидатура не была единственной. Кстати, как ваша диссертация продвигается? В вашем нынешнем чине уж хотя бы кандидатом наук быть необходимо.

7. Некролог

– Умер Каменский, – открыл Геннадий Алексеевич Ложакин экстренное собрание коллектива лаборатории многоосного упрочнения. – Приступ астмы в метро.

В дальнем ряду охнули, послышался сдержанный плач.

– Медицина не поспела. Хороший был человек, скрупулёзный. Нам всем будет его не хватать, – Ложакин поднял кружку с клюквянкой. – Помянем…

8. Золотоноша

Скорая помощь уже отъезжала, когда лаборантка Лисицина вышла из проходной первого корпуса, направляясь во второй. Сумка тяжело била по ногам, мешая идти. С такими казёнными мешками, неладно пошитыми из серого технического х/б, ходила половина объединения. В них носили всё, начиная с технического спирта и картошки с рынка и кончая деталями аппаратуры. Нескончаемым потоком весь рабочий день текли реки мешконош между корпусами, пересекая оживлённый Полюстровский проспект, ответвляясь частенько в сторону рынка. Сегодня, впрочем, груз у неё был особый, и если бы не авария, Людмила Сергеевна, не мешкая, направилась бы прямиком ко второй проходной.

Поперёк проспекта ощетинился останками бампера оранжевый КамАЗ, из-под левого крыла его виднелось то, что несколько минут назад было зелёными жигулями.

– Без ремней ездют, – оценил обстановку Палыч.

Лисицина протиснулась ближе к месту событий. На вспученном зелёном капоте лежало размочаленное ветровое стекло, обильно орошённое красным.

– Красный цвет – ходу нет, – добавил Палыч философски.

– Наших никого не задело? – донеслось из толпы.

– Не, только шофёра.

– И когда они светофор поставят, – сказала машинистка экструзионного пресса Феоктистова, – умучились под колёсами шнырять.

– Им чего, – отозвался старший лаборант Редвуд, – они на аудях катаются.

Похолодев, Людмила Сергеевна вдруг почувствовала, что за мешок тихонько тянут. Резко рванув мешок к груди, она оглянулась и с облечением увидела завсектором токсикологии Петра Николаевича

Малинина.

– Позвольте я вам помогу поднести, – попросил Малинин с улыбкой, – я всё равно на вашу сторону иду. Что ж вы химика с собою не захватили?

В другой руке он держал такой же точно мешок, доверху набитый консервными банками.

– Ничего, ничего, он лёгкий, – возразила Лисицина. – А вы, наверное, заказы несёте?

– Да, дамам помогаю, – блеснул улыбкой Малинин. – Что же это у вас там такое – лёгкое, да объёмистое, да с острыми углами?

– Деньги, – просто ответила она. За небольшую добавку к получке выполняла она функцию раздатчицы зарплаты.

Продолжая болтать, они обошли сидящего на тротуаре шофёра КамАЗа, выкручивающего кепку, и вошли в проходную.

– Кстати, вы знаете, что Каменский вовсе не от астмы умер, – спросил Малинин, – а от эмфиземы трахеи?

– Да что вы говорите, Пётр Николаевич, как же это?

– Да уж так, закономерно для работающего в близком контакте с полимерами. Уж я то знаю.

– В лаблаторию идёте, – поприветствовала их сотрудница ВОХРа Вероника, стоящая на вахте.

В тесном лифте они почему-то замолчали, сосредоточенно глядя на ползущие вниз огни. Пётр Николаевич неуверенно скользнул глазами по её плечу, опустил голову…

«Плата заработная. Отделы 3, 5, 11. Лаборатория 55. Итого 18392 рубля 11 копеек» – неожиданно для себя прочёл он на торчащем из мешка обрывке бумаги.

9. Научная тематика

– Александр Ильич, зайди ко мне.

Закрыв дверь кабинета, Ложакин присел на край стола.

– Сколько ж лет ты у нас мэнээствуешь? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Годков пяток, поди? Пора, пора тебе, Александр Ильич, науку за рога брать.

– За рога или за вымя, Геннадий Алексеевич? – переспросил Саша.

– Не скоморошь, отрок, тема вращения обнажена, – Ложакин выдержал паузу. – Переймай эстафету у безвременно ушедшего. Пора, пора тебе с бестемья уходить. В понедельник утвердим тебя на совете, а пока знакомься с документацией. При обнаружении личных вещей покойного – сдать мне лично. Вопросы есть?

– Личные мысли тоже сдавать?

– Иди, иди, академик, не толпись.

10. Инструктаж

– Феоктистова, повтори принцип работы промышленного экструдера, – сказал начальник цеха.

– Да чего там, это ж как мясорубка здоровенная…

– Ладно, слушайте все ещё раз. Промышленный экструдер состоит из цилиндра и головки. Полимерный гранулят забирается из загрузочной воронки шнеком, расплавляется, подаётся вперёд и выталкивается наружу через отверстие в головке, называемое соплом.

– Ну, я же говорю, мясорубка. У нас на мясокомбинате…

– Феоктистова, помолчи. От формы сопла зависит форма получаемого погонного профиля. В случае грануляции вместо сопла используется заслонка со множественными мелкими отверстиями. Экструдат при этом выходит в виде большого количества тонких стержней…

– Это ж как вермишель делают! Или фарш. Вот, помню, у нас в разделочной…

– Феоктистова, я тебя выведу с инструктажа. Большого количества тонких стержней, называемых стрингами. Стринги протягиваются через охладительную ванну и поступают в нарубочный узел, или гранулятор, где нарубаются роторными ножами на гранулы…

– Так это что же, гранулы засыпаем, гранулы высыпаем?

– Молодец, Феоктистова, хороший вопрос задала, отвечаю. Регрануляция, или повторная грануляция, используется при смешении разных полимеров или добавлении присадок, таких, например, как морозоустойчивая или, наоборот, антипирогенная. Продолжаю инструктаж. Поскольку диаметр стринг мал, большое значение приобретает правильный подбор отбойной фильтрующей решётки, устанавливаемой между цилиндром и головкой и предназначенной для задержания посторонних предметов, попавших в загрузочную воронку по случайности.

– Ой, а чего уж только у нас ни попадало, жуть чего! А по ночам и вовсе крысы залазют! А ещё у нас случай был: мясник Васильев стал тушу на крюк вешать, подсклизнулся на потрохах и сам накололся! Ему крюк под бороду зашёл, а через глаз вышел. Так и повис. А ещё…

– Феоктистова, я тебя по статье уволю к едрене фене.

11. Непримиримая борьба с потерями рабочего времени

– Граждане кинозрители, – усиленный стереодинамиками голос прокатился под сводами большого зала кинотеатра «Гигант», – в связи с постановлением партии и правительства о мерах по усилению борьбы за дисциплину труда, подписанному лично Юрием Владимировичем Андроповым, на выходе из кинозала будет производиться проверка документов. Просьба всем приготовить пропуска и паспорта. Граждане без удостоверений будут препровождены в местное отделение народной дружины с целью установления личности.

Завсектором токсикологии Пётр Николаевич Малинин внутренне опал. «Чёрт меня дёрнул, – подумал он, – так хорошо день начинался…»

С утра он закончил наконец выверку статьи в сборник «Промышленные отходы», называвшуюся «К вопросу о действии на дыхательную систему человека цианидов – продуктов разложения метилметакрилатных пластмасс». На обед в столовой давали холодный борщ. Везя поднос с тарелкой по полозьям раздачи, Пётр Николаевич с вожделением предвкушал, как он сядет за столик, размешает сметану, стараясь не задеть желтоглазую половинку куриного яйца, как медленно поднесёт ко рту первую ложку.

После обеда Малинин направился по своему обычному маршруту: универмаг, книжный магазин, кафе-мороженое. Умяв двести грамм крем-брюле, он шагнул прямо в слепящее майское солнце и вдруг заметил афишу: «Фестиваль бразильских фильмов – Донна Флёр и её два мужа». На память вдруг пришло воспоминание о предстоящей вечером встрече с Людмилой, высокие створчатые двери кинотеатра «Гигант» манили прохладой. Малинин коротко глянул по сторонам – вроде никого – и шагнул внутрь…

Пётр Николаевич по натуре был очень осторожным человеком. С детства он не ввязывался в споры и драки, избегал лазаний по крышам и игры в хоккей. Закончив Лесотехническую академию по специальности «Техника безопасности и охрана труда на социалистическом предприятии», Малинин поступил на работу в сектор токсикологии.

Одиннадцать лет работы постепенно вселили в него смертельный страх перед пластмассами в любых проявлениях. Оказалось, что нет на свете полимера, неспособного принести вред человеку. Отравления, аллергии, чесотки, отёки проходили перед его глазами каждый день нескончаемой чередой. Он просыпался в холодном поту, вспоминая бьющихся в конвульсиях лабораторных крыс. Постепенно Пётр Николаевич очистил своё жилище от пластиков. Он носил только х/б, покупал зубную пасту только в оловянных тюбиках, пил и ел только со стекла и фарфора. Кульминацией борьбы за окружающую среду стало изжитие чёрной прессованной пластмассы, из которой изготовлялось большинство предметов обихода, начиная с телефонов и заканчивая ручками утюгов и сковородок. Малинин выяснил, что это был полиформальдегид, выделяющий при сгорании зарин – боевой нервнопаралитический газ, успешно применённый в своё время немцами при Ипре. Вошедшему в его квартиру сразу бросались в глаза маленькие, военного образца, металлические тумблеры на местах привычных пластмассовых выключателей.

…Сейчас Пётр Малинин сидел, скрючившись в кресле седьмого ряда, с ужасом представляя себе апокалиптическую картину разбирательства в профкоме. Он уже присутствовал однажды при подобной экзекуции. Тогда осуждали двух работниц бухгалтерии, отловленных в магазине спортторга в очереди за финскими плащами.

В середине процедуры дверь шумно распахнулась и, в сопровождении секретарши, смешав кавитационной турбуленцией бумаги на столах, вошёл сам Генеральный Директор, товарищ Константин Семёнович Волопас.

– Товарищи! – загремел с амвона голос генерального. – Сейчас, в такой тяжелый для страны момент, когда отечество ещё не оправилось от тяжёлого известия о безвременной кончине Генерального Секретаря Коммунистической Партии Советского Союза Леонида Ильича Брежнева. Сейчас, когда весь народ, сплотившись воедино, готовится дать бескомпромиссный отпор американскому империализму, нацелившемуся на нас из космоса жерлами лазерных установок. Сейчас, когда от всей полимерной промышленности страны ожидается беззаветный вклад в дело усиления мощи наших доблестных вооружённых си… – Волопас неожиданно осёкся и оглянулся на секретаря парткома. – Короче говоря, сейчас подобное отношение к дисциплине и распорядку рабочего дня не может быть попустительствовано… – Волопас опять запнулся. – Как будем пресекать?

– Э-э-э, – отозвался председатель собрания, – есть предложение лишить выезда на отделочные работы на черноморскую базу отдыха объединения в поселке Туапсе…

– Отличное решение, так и постановим, – подвёл черту Волопас. – Я, конечно, имел в виду: проголосуйте и постановите. У меня срочное заседание с референтом министра.

Подняв бумажные смерчи, Константин Семёнович покинул помещение.

…«Бежать, – подумал Малинин, – скрыться и пересидеть где-нибудь». Он тихо, стараясь не греметь креслами, двинулся ко входной двери, ведущей в фойе.

– Гражданин, выход напротив – услышал он голос из тьмы.

– Мне в туалет, – просительно прошептал он, – очень надо.

– Учтите, что все входы в кинотеатр также блокированы отрядами народной дружины, – пояснил голос.

– Ничего, ничего, мне на минуточку, – Малинин направился к мраморной лестнице, ведущей вглубь планеты. Первые три пролёта он преодолел скачками, потом перешёл на шаг. «Странно, – подумал он, – зал находится на уровне земли, куда же ведёт эта лестница?»

Долго раздумывать не пришлось: лестница закончилась площадкой с тремя глухими стенами. На четвёртой стене, под последним пролётом, темнела массивная металлическая дверь с таинственной надписью «Служебное». «Тут и пересижу, – решил Пётр Николаевич, залез под пролёт, присел на корточки и замер. – Если нужно, хоть до вечера досижу, не будут же они весь день дежурить». Колени дрожали, дыхание сбивалось, в висках пульсировало.

Вдруг Малинин почувствовал влажное дуновение. Подняв глаза, он с удивлением и страхом обнаружил, что дверь по имени «Служебное» приоткрыта, и из щели тянет сыростью. За дверью открылся длинный, уходящий во мглу, коридор. Тянуло мышами и плесенью… Приседая на ватных ногах, Пётр Николаевич шагнул в туннель.

«Что там уж такого может быть? – подбодрял он себя. – Ничего особенного там быть не может, а вдруг окажется выход?» Рука скользила по осклизлому железу, периодически натыкаясь то на шов, то на заклёпку. Впереди стало светлее. Через десяток метров коридор круто поворачивал направо, из-за поворота лился резкий, фиолетоватый свет, какой бывает от флуоресцентных ламп. Собравшись с духом, Малинин сделал полшага за поворот и замер, как парализованный.

Проход заканчивался, расширяясь и переходя в обширное бетонное помещение. А прямо перед ним, тускло отсвечивая воронёными обводами, стоял танк.

– Петя, что с тобой, Петя, не кричи, – услышал он голос Людмилы. – Ты опять кричал во сне.

12. Терракотовый божок

Каменский занимал в лаборатории стол у окна, отгороженный с одной стороны кульманом, и книжной полкой – с другой. Стол был чист. Единственным предметом, который Людмила оставила на поверхности, был чёрный репарационный Ундервуд, сквозь витиеватую вязь механизма которого просвечивали пятна кофе, разлитого когда-то по дешёвому дерматину. Саша бесцельно нажал круглую кнопку с покоричневевшей от времени буквой «Ы». Кнопка пошла вниз, вызвав эстафету звонких щелчков механического кружева, закончившуюся выбросом кверху длинной тараканьей ноги, глухо, как боксёр по набитой песком груше, стукнувшей по изношенному обрезиненному валику.

Сквозь запылённое окно с затянутой марлей форточкой виднелся край крыши первого корпуса и огромная, как телебашня, красная кирпичная труба. Над её верхушкой слегка мело жёлтым.

Саша никак не мог заставить себя открыть ящик стола. Казалось, Каменский ещё здесь, сейчас откроется дверь и послышится его тихий голос.

– Какой же это ужас, Сашенька, – оперлась рукой на кульман Ольга Андреевна, – ведь он даже не курил. Такая странная судьба. Выжил на БАМе, чтобы умереть в метро.

Саша промолчал. Бросив ещё раз взгляд на толстый слой жирной дизельной гари между окнами, он вздохнул и открыл правый верхний ящик стола. Слава богу, никаких личных вещей там не оказалось. Лежало несколько толстых папок, на верхней было написано: «Упрочнение полиэтиленовых плёнок в условиях многоосного сложного сдвигового поля». Ольга Андреевна отошла.

В среднем ящике обнаружился маленький терракотовый божок с огромными вылупленными глазами. Он явно был безмерно удивлен в момент рождения, и это выражение застыло навсегда на его морщинистом личике. «Чёрта с два, Ложакин, ты его получишь», – божок уютно устроился в левом кулаке. На другой папке была надпись: «Вертикальная экструзионная головка с вращающимся мандрелом». Саша вспомнил, какое веселье вызывал этот лингвомонстр у слесарей.

– А мандарелом не хочешь? – спрашивал слесарь Борька у Вадима, обронившего гаечный ключ.

Совершенно непонятно, зачем было называть этим полуматерным словом обыкновенный сердечник, обтекая который, полиэтиленовый расплав становился рукавом, которому предстояло потом, раздувшись плёночным пузырём, уйти наверх под нож, нарубающий его на хорошо всем знакомые полиэтиленовые пакеты. Суть научных изысканий группы заключалось в том, чтобы, вращая этот самый мандрел, вызвать перекрестную, фанероподобную ориентацию молекул в плёночном пузыре, и, тем самым упрочнив его, нанести родной стране умопомрачительный экономический эффект.

Ориентация вызывалась, плёнка упрочнялась, всё бы было совсем неплохо, если бы мандрел своим вращением не вызывал дестабилизацию пузыря, который начинал идти винтом, гулять во все стороны, как торнадо в полях Орехово-Зуево, и в конце концов лопался со змеиным шипением. Единственным представителем рода человеческого, которому удавалось удержать процесс в узде в течение двадцати минут, был лично Геннадий Алексеевич Ложакин. Он взгромождался на экструдер, нежно охватывал пузырь руками и тонкими точными движениями направлял скользящую под пальцами ещё горячую плёнку к её геометрическому центру.

– От коров у меня это умение, – говорил он гордо, – им перед дойкой завсегда надо вымя огладить.

13. Дерматиновая тетрадь

Саша заканчивал последний ящик. За горой чертежей в дальнем углу вдруг обнаружилась толстая тетрадь в дерматиновом переплёте. Саша открыл первую страницу. Над надписью «УЧПЕДГИЗ, тетрадь ученическая, 44 копейки» скачущим почерком было написано:

Это попытка посмотреть на себя ушедшего со стороны, а не сквозь наслоения времени. Каждый новый день, уходя, оставляет след, искажает память о предыдущем. Зачастую мысли возвращаются, как бумеранги, стирая собственные следы. Часто меня мучают провалы в памяти, когда я пытаюсь вернуться мысленно назад. Остаётся только результат, не всегда лучший.

«Не может быть, – подумал Саша, – наяву так не бывает».

Он перелистнул страницу.

Воображение мелет реальность в труху, воображаемое встает рядом с реальным, сливается с ним и становится неотделимо. А на границе памяти и безмолвия живут полусны, не привязанные ни к месту, ни ко времени, перемешанные с ещё более яркими снами. Есть ещё ассоциации, вытаскиваемые на свет неожиданными сочетаниями звуков или запахов или просто цветов, которые вспыхивают неожиданно и так же неожиданно гаснут без следа.

Вероятно, этот блокнот нужен мне для того, чтобы отделить себя от себя ушедшего, чтобы не тащить за собой слишком много. В исповеди есть тайный смысл. Каждая строка здесь – мой фантом, спасённый от небытия бумагой.

14. Волнения генерального директора

Константин Семёнович Волопас волновался. Экстренные совещания в министерстве не собираются без причин. Маловероятно, что он допустил какой-нибудь прокол. Просто наступил, наверное, на хвост какой-нибудь вонючке. Надо прикинуть, за что его могли зацепить. Он начал мысленно перебирать варианты.

Покупка «Aуди» на конференции в Женеве на деньги, оставшиеся с поликарбонатного сырья? Вряд ли…

Организация базы подлёдного лова, отделанной морёным дубом, на территории пионерского лагеря «Дубок», включая покупку снегохода «Буран» на пионерские средства? Ерунда…

Надстройка строительным цехом третьего этажа его личной дачи в садоводстве «Волдырёво»?… Совсем мелочь.

Может, дело в том, что он всё ещё не защитился? Надо надавить на Гольденбаума, совсем не движется диссертация.

Для вызова в министерство без объяснения причин должно быть серьёзное основание. Самое смешное, что ничего серьёзного в статусе генерального он ещё сделать не успел. И это беспокоило. Беспокоило, что идёт он на совещание к министру неподготовленным, без чёткого понимания обстановки.

Заседание в этот раз проводилось в зелёном кабинете. Едва войдя, Волопас понял, что вопрос явно серьёзнее, чем его собственная персона. В кабинете было ещё три генеральных, человек пять, которых он не знал, и двое военных в высоких чинах. Открыл совещание референт.

15. О головоломках и Perpetuum mobile

– Саша, ну почему именно головоломки? – голос начальника патентного бюро Юрия Сергеевича Ганичева глох в бесконечных томах патентного права и папок с документацией, занимающих все горизонтальные поверхности в его кабинете.

Рабочий день кончился два часа назад, качающаяся за окном перевернутая тарелка фонаря отбрасывала плавающие тени на шкафы и потолок. Юрий Сергеевич должен был давно быть дома, а не сидеть здесь с этим странным молодым человеком, помогая оформить заявку на авторское. Такую заявку он делал впервые: не от предприятия, не на официальном бланке, и в списке авторов – одна фамилия.

– Не знаю точно, Юрий Сергеевич, это как средство от морской болезни. Когда человека качает в замкнутом пространстве, приступ наступает гораздо раньше, чем на палубе. А стоит только ухватиться глазами за что-нибудь неподвижное, за берег, например, как болезнь отступает. Метрика Вселенной – вещь стабильная, на нее можно опереться в этом театре абсурда, – Саша потёр виски. – Такие штуки, как двойная пирамида или диагональная звезда, существуют тысячи лет и будут существовать, когда весь этот бред вокруг нас канет в лету. А может, я просто ищу свой карасс.

– Наверное, ты прав, ты ещё можешь рассуждать абстрактно. Я – уже не могу. Когда тебе надо кормить детей и внуков, логика отступает, и начинаешь играть в игры идиотов.

Ганичев шагнул к полке с заявками.

– Ты думаешь мне не тошно лопатить эти курганы тины? Ноблесс оближ. Я – профессиональный патентовед, и стараюсь подходить профессионально, найти прототип, грамотно написать формулу, чтобы прошла экспертов. Я всё меньше и меньше гляжу на то, что они пытаются защитить.

Он взял со стола верхнюю папку.

– Вот, например, ваша вращающаяся насадка. По сути – бред сивой кобылы, всё давно известно, но результат зависит от того, как повернуть. Смотри, новизну я выжал, экономический эффект подтверждён, а главное – список авторов корректен. Все здесь, никто не забыт: и Ложакин, и генеральный, и товарищ референт министра, и даже генерал-майор. Принцип простой: чьё ведомство платит, тот должен быть включён всенепременнейше, даже если он предмета в глаза не видел. Максимальное вознаграждение обеспечено, как только придёт положительное решение. Все получат по куску, и Каменский получил бы, сколько остальные, хоть он, пожалуй, единственный, кто это писал и изобретал. Жаль, что тебя уже нельзя включить…

Юрий Сергеевич перевел дыхание.

– Да нет, не жаль, – услышал он в ответ. – А Каменский, может, оттого и умер, что толпы дармоедов не вынес. Я себе задачу поставил: посмотреть, сколько времени я здесь продержусь, не участвуя в ритуальных плясках. Пока всё идёт нормально: за семь лет научной работы – ноль научных публикаций и ноль авторских. – Саша откинулся на спинку стула. – А за помощь вам огромное спасибо, Юрий Сергеевич, без вас я бы погиб. Формулу изобретения написать, на мой взгляд, на порядок сложнее, чем изобрести.

– Если хочешь знать, твоя «Королевская змея» – это, пожалуй, единственная на моей памяти заявка, имеющая хоть какую-то реальную ценность. Может, поэтому я с тобой и занимаюсь. Ты себе не представляешь, что мне пытаются всучить, – Ганичев бросил на стол ещё одну пачку бумаг, перевязанную бечёвкой. – Вот, например, детище нашего знаменитого одноосного упрочнителя Полстернака, вглядись в эту схему. Смотри внимательно.

Саша с интересом развернул синьку. Под титулом «Установка непрерывной продольной ориентации» было изображено нечто, удивительно напоминающее паровую телегу братьев Черепановых.

– Скажите мне, что я не прав, Юрий Сергеевич, – произнес он через пару минут, – но ведь это же вечный двигатель?

– Именно, именно! – вскричал Ганичев. – Perpetuum mobile во всей красе! Смотри, здесь стержень входит в камеру, отсюда выходит, и всё это просто потому, что в камере повышается давление! И никто не знает, каких трудов мне стоило остановить этот нонсенс. А ты, собственно, чего ждешь от авторского свидетельства? – продолжил он после паузы. – С твоей одинокой фамилией никто это внедрять не станет. А если и станут, про тебя просто забудут. Даже приоритет – штука неопределённая, обойти тебя сможет любой, если захочет.

– Я знаю, не в этом дело. Просто я слышал, что они там во ВНИИГПЭ очень дотошны, если найдут что-то похожее, ни за что не пропустят.

– Это точно, не пропускать – это их главная задача.

– Что мне и надо, не хочется велосипед изобретать. Ну и спортивный интерес, если хотите.

– И что это мне так везет на интеллектуальных спортсменов? Вон, трофеев – полная полка…

Юрий Сергеевич вытянул из-за книг толстый рулон потрёпанного ватмана. Как зампарторга, он был облечён обязанностью куратора стенных газет. Всякий здравомыслящий, а уж тем более занятый наукой индивидуум старался от участия в настенном творчестве увильнуть. В результате редакции стенгазет постоянно обновлялись зелёными молодыми специалистами, ещё не потерявшими студенческий задор. Задача Ганичева заключалась в цензуре, коррекции, а иногда и в конфискации идеологически невыдержанных опусов.

– Глянь, – он раскатил по столу пожелтевший свиток, – это к юбилею Байкало-Амурской дороги было свёрстано. Одно название чего стоит!

– «Десятилетью реанимации БАМа посвящается», – прочёл Саша. – По-моему, ничего такого уж опасного для режима.

– Читай дальше, эпиграф читай, – буркнул Ганичев.

Саша рассмеялся, не сдержавшись. В правом верхнем углу было выведено красивым девичьим почерком:

«Мы построим магистрали
Там, где раньше тигры срали…»

16. Передвижной избирательный участок

Урна била под колено, сбивая шаг. Оставался один последний адрес. С трудом найдя сухой пятачок в залитых цементной жижей колеях, Митя поставил урну на землю и огляделся. До домов оставалось не более ста метров пересечённой местности. Он вдруг начал узнавать места. Ну конечно, это было стойбище лимитчиков, шесть одинаковых казарменного типа построек располагались в ряд прямо под высоковольткой. Просто сейчас он шёл с шоссе Революции, а в тот раз они приблизились с Георгиевского кладбища…

В тот раз они, спецрейд добровольной народной дружины, шли проверять состояние проживания неблагополучных детей. В шести лимитных домах неблагополучных детей было семнадцать. Двое из них, под разными фамилиями, были прописаны по одному и тому же адресу: улица Лопатная, дом четыре, комната одиннадцать.

– Очень странный адрес, – с сомнением произнесла Аделаида Мироновна, – почему комната? Ведь это же не учреждение какое-то, а жилмассив.

Сомнения её разрешились немедленно по пересечении порога парадной дома номер четыре по улице Лопатной. Парадная дверь располагалась в торце длинного, баракообразного строения, открывая вход в малоосвещённый коридор без окон, пронизывающий здание вдоль, как шампур. Сразу за дверью их остановил резкий, странный запах хлорки, смешанной с перегорелым, прогорклым маслом.

– Согласно процедуре, мы должны осмотреть места общего пользования, – сказал второй заместитель секретаря комсомольской организации объединения Виктор Кузачёв и шагнул направо.

Митя сунулся следом и немедленно начал чихать. Кузачёв стоял недалеко от входа в обширном помещении с голыми бетонными стенами. Двери не было, по периметру бетонного проёма не было ничего, напоминающего о том, что когда-то здесь была фрамуга. Вдоль трёх стен с удручающей периодичностью располагались отверстия в полу, обильно обсыпанные подмоченной хлоркой.

– Так, хорошо, – сказал Кузачёв, – жилище проверяемых оборудовано сточной канализацией. Теперь пройдёмте напротив, в кухонное отделение.

– Я уже там побывала, – сказала Аделаида Мироновна, держа перчатки около ноздрей.

– Отлично, значит, отправляемся прямо по адресу.

Комната номер одиннадцать была предпоследней в ряду одинаковых дверей по левой стене коридора. Кузачёв постучал, и участники спецрейда шагнули вслед за ним… Хотя, пожалуй, шагнули – это слишком сильно сказано.

Практически вся площадь открывшейся их взорам комнаты была занята спальными местами, среди которых было две кровати, остальное – матрасы. Неширокий проход начинался у двери и терялся в середине комнаты, как исток Евфрата в полях Македонии. В комнате было людно.

– Мы из добровольной народной дружины, – начал Кузачёв, обращаясь к курящей на ближайшем к дверям спальном месте молодухе. – Мы бы хотели осмотреть условия проживания Серёжи Морякова, десяти лет.

– А смотрите, коль найдёте, – ответила та, ловко перекинув беломорину из одного угла рта в другой.

– Серый, Серый, вылазь, за тобой милиция пришла, – заорала вдруг девочка лет двенадцати на вид и нырнула под кровать. Послышалась возня.

– Вы будете родители? – спросил Кузачёв официально.

– Не, – ответила она и указала на средних лет женщину, кормящую грудью младенца, – вон она.

– А отец где?

– Моряков на работе.

– А вы кто будете?

– Я жена его, Анастасия Морякова.

– Подождите, подождите, а кто же тогда она?

– Бывшая.

– А младенец чей? – спросил Кузачёв оторопело.

– Слушай, ты чё здесь следствие пришёл проводить?

Из-под кровати раздался рёв, и девочка вылезла на свет, волоча за собой бритого наголо мальчонку. На вид ему было не больше семи. Два зеленоватых потока начинались у него от ноздрей, обтекали рот и исчезали за воротником. Митя отключился. Он перестал следить за происходящим. Всё внимание его сосредоточилось на подоконнике. Там, как бы вне этого мира, сидел, съежившись, подросток, упёршись в лежащую на его приподнятых коленях трёпанную книгу. За всё время он не поднял глаз и не шевельнулся, ничто вокруг не могло оторвать его от воображаемого мира, открывающегося за драным переплётом.

– У нас по этому адресу значится ещё один ребёнок, – бубнил Кузачёв, – Сухов Николай, пятнадцати лет.

– А, это мой от первого мужа, за пивом ушёл.

…Сейчас Митя шёл с шоссе Революции. Углы урны были обиты кованой сталью. Изрядного размера висячий замок тоже добавлял весу – безо всякого, впрочем, смысла. Одна из скоб, на которых висел замок, еле держалась на последнем шурупе, и если бы кому-нибудь в здравом рассудке пришла в голову отчаянная мысль вскрыть урну и исказить результаты голосования, это удалось бы ему без особых усилий.

Комната инвалида была вторая справа после воняющего хлоркой отхожего места. Митя постучал и шагнул внутрь, громыхнув урной о дверь.

– Уважаемый Павел Евсеевич, – начал он и понял, что забыл всё, что было написано в бумаге, которую сунул ему председатель счётной комиссии, – я от передвижного избирательного пункта. Прошу вас проголосовать.

17. Монолог участника советско-афганского конфликта

Монолог участника советско-афганского конфликта, инвалида, героя Советского Союза, прапорщика Павла Евсеевича Винтова, произнесённый им по месту жительства в связи с прибытием официального представителя передвижного избирательного участка:

Расклепать едрёна корень.

Уважили.

Как самого Константина Устиновича.

Удержу нет, обоссусь от счастья.

На дом припёрлись.

Гать вашу в жеребень.

Чего ж не всем участком, как к Черненке? А?

И без занавесок?

В ЗИЛ бы вас на перевал.

Когда зажало заставу в серпантине.

Сзади завал, спереди мины.

Когда пиздец подступает, а в последнем цинке патроны варёные.

А духи в окно прут, и АК с плеча не сдёрнуть.

А потом харей в пыль, а снайперов на горах, как вшей.

Да вертолётной лопастью под яйца. Аккурат пониже броника.

Друганы по домам в консервах разъехались, а я вот сам, на своих культях.

Звезду мне навесили?

Жать её в ерепень.

На звезде не поскачешь, жопу колет.

Бюллетень где?

Черкнуть где?

Не важно, говоришь, один он тут, говоришь, ездобон вонючий?

Ты кто, академик?

Реши задачу: буков девять, одна гласная промеж.

Не знаешь, иди книжки почитай.

Что стоишь, как козёл обледенелый.

Мозга заклинила?

Взбзднуть.

Понял?

Вот и бзди отсюда.

Сундук не забудь.

18. Разбойный налёт на штаб гражданской обороны

Афанасий Лукьянович любил заходить сюда в тишине. Тогда, когда не было занятий, и в длинной витрине шкафа с противогазами мирно отражались ряды столов и ядерных грибов на противоположной стене. Отделение гражданской обороны располагалось в дальнем крыле центральной заводской лаборатории, или коротко – ЦЗЛ, имея, впрочем, отдельный вход. Расположение не было случайным: в баллонном помещении ЦЗЛ стоял баллон со слезоточивым газом пиктрином, питавшим камеру испытаний «условиями, приближёнными к боевым». Камера прижималась к отделению сзади, со стороны заросшего тиной пруда.

С детской улыбкой вспоминал Афанасий Лукьянович докторов и кандидатов наук, выскакивающих из камеры и срывающих залитые соплями противогазы. «При наличии бороды, для наилучшего прилегания гражданского противогаза марки ГП 4У, бороду надлежит обильно смазать техническим вазелином», – всплыла в памяти строчка из инструкции. Кандидаты вазелином пользоваться отказывались, вследствие чего бежали потом, утираясь и спотыкаясь, к пруду, натыкаясь на полузатонувший циклон.

Афанасий Лукьянович в последний раз оглядел помещение, отступил к двери, вынул ключи и…

Следующие три десятых секунды вернули его на полуостров Даманский, где, сквозь вой бивших через голову ракетных гранатомётов «ГРАД», скрючившийся рядом ефрейтор Галушко орал надрывно: «А как недолё-о-о-от?»

Громовой грохот потряс штаб гражданской обороны, стена справа взорвалась облаком мела и штукатурки. Словно в ответ, с противоположной стороны полоснула по столам стеклянной шрапнелью противогазовая витрина. «Наилучшей защитой от проникающей радиации является достаточной толщины слой металла, например, танковая броня»… Металл?!? Тарзаньим прыжком, круша столы и стулья, пересёк Афанасий Лукьянович открытое пространство, скинул щеколду с задней двери и выскочил наружу. Первый же ключ подошёл к двери пиктриновой камеры, oн нырнул внутрь и захлопнул обитую водосточной жестью дверь. В висках стучало: «Поздно, ударная волна приходит позже лучевого удара…»

Сквозь вентиляционную отдушину слышалось голубиное курлыканье. Камеру никогда не протягивало до конца, глаза начинало щипать. «Камера ж бесфундаментная, её должно было первую срезать», – медленно скристаллизовалось в мозгу. Афанасий Лукьянович робко приоткрыл дверь. Стрекотали кузнечики, мотало тополиный пух, в пруду спокойно ржавел циклон. Из полуприкрытой двери штаба клубило мелом. Катастрофа явно носила локальный характер.

– Чего ж это, – бормотал он, – это чего ж, чего ж это…

Внутренность штаба напоминала последний день Помпеи. В стене зияла вывернутыми краями и обглоданной дранкой неровная дыра размером с футбольный мяч. Перевернутые столы и стулья были покрыты известковой пылью, обломками стены и осколками стекла. Сверху лежали два плаката с изображениями последствий атомной бомбардировки. Один из них углом прикрывал горку противогазов, высыпавшихся из разбитого шкафа.

Здесь способность к трезвой рекогносцировке начала покидать травмированное сознание. Один противогаз, покачиваясь, свисал с полированного, блестящего на солнце древка копья, нелепо воткнутого в разгромленную витрину.

– Зачем копьё, – шептали с трудом шевелящиеся губы, – копьё-то зачем, зачем копьё-то…

По приближении оказалось, что копьё было не копьё, а двухметровый стеклянный прут, направленный концом на стенную пробоину и отбрасывающий весёлую спектральную радугу на потолок. Становилось всё отчетливее, что этот иррациональный прут и был причиной разгрома.

Едва успев подумать: «Этим же слона убить можно», Афанасий Лукьянович вдруг с шевелением волос увидел, как по прозрачному стержню, переливаясь на солнце, стекает рубиново-красная капля. Беспомощно оглянувшись, он понял, что штукатурка по краям дыры обильно пропитана красным.

– Слона-то зачем… – просипел он, ощущая, как прогибаются мгновенно ставшие ватными колени.

Сознание отказывало.

– Едрит ангидрид, – послышался вдруг из дыры густой, раскатистый бас, – стена-то не наружная, эй! Никого не зацепило?

– Никого, – тихо ответил Афанасий Лукьянович, садясь на противогазы. Волею судеб он стал свидетелем и участником первого экспериментального прогона полупромышленной пилотной установки продольно-ориентационного гидроэкструдирования термопластов ПУПОГТ-3, прозванной впоследствии «Большой Бертой».

19. Стратегическая линия Министерства обороны

Бородатый анекдот:

«Инструктор: Вопрос первый: из чего сделана башня танка?

Курсант: Из брони.

Инструктор: Ответ верен, вопрос второй: из чего сделан корпус танка?

Курсант: Из брони.

Инструктор: Ответ неверен, правильный ответ: из того же».

Референт передал слово маршалу. Волопас и не разглядел вначале маршальские звезды на погонах одного из военных – того, что постарше.

– Товарищи представители полимерной науки, – начал маршал, – я надеюсь, вы понимаете, что мы собрали вас здесь по вопросу, жизненно важному для страны и её вооружённых сил. Ученику средней школы известно, что основным поражающим фактором ядерного взрыва являются жёсткие бета- и гамма-излучения, распространяющиеся со скоростью света…

Маршал сделал паузу и оглядел присутствующих. В кабинете стояла мёртвая тишина.

– Возможно, не всем известно, что основным средством защиты от проникающей радиации является достаточно толстый слой металла, – продолжал маршал, – а именно танковая броня. В то время, как личный состав пехоты, даже находящийся в БТР, будет выведен из строя в первые минуты ведения боевых действий с применением средств массового поражения, наши танковые бригады сохранят способность активных действий вблизи и даже непосредственно в эпицентрах атомных ударов… – маршал опять остановился, налил воды из гранёного кувшина и, не торопясь, выпил. – Поэтому основной упор нашей стратегии лег в свое время на расширение и развитие танковой мощи.

Аудитория перевела дыхание. Каждый пытался сообразить, каким боком танковая стратегия Минобороны может задеть его лично.

– С появлением нейтронного оружия расстановка сил в корне переменилась. В отличие от общепринятых форм поражающих факторов, нейтронное излучение проходит сквозь металл беспрепятственно, практически не ослабевая, – четкий, спокойный голос звучал под сводами зелёного кабинета, как трансляция Совинформбюро.

Маршал неторопливо налил ещё один стакан воды. Хрустальная пробка звякнула о горлышко графина. В кабинете стало слышно тонкое гудение вентиляции. Где-то упорно билась о стекло муха.

Он ещё раз пристально обвёл взглядом помещение. Участники совещания замерли, не глядя по сторонам, как ученики третьего класса в момент нежданного появления завуча. Едва заметно улыбнувшись, маршал нарушил мёртвую тишину.

– Однако, нами уже найдена надёжная и действенная форма защиты. Как выяснилось, нейтронное излучение поглощается достаточной толщины слоем высокомолекулярной органики, а именно полимеров…

Аудитория облегчённо вздохнула.

– Министерством обороны уже испытан новый тип танковой брони – полиэтиленовый. Результаты получены очень обнадёживающие. Танк, устланный изнутри семисантиметровым слоем полиэтилена, способен противостоять всем известным видам проникающей радиации, включая нейтронную, на протяжении промежутка времени, достаточного для завершения исполнения приказа командования, – маршал перевел дух и погладил пышные усы. – Единственная проблема, на которую натолкнулись испытания, это повышенная возгораемость. Полиэтиленовое покрытие горит как порох, превращая боевую машину в подобие паровозной топки… Какие будут мнения, товарищи учёные?

В кабинете зашуршали, заёрзали. Натянутые маски озабоченности судьбами страны исчезли. На лицах, как на поверхности океана, начали появляться волны, отражающие повышенную глубинную тектоническую активность.

Волопас откашлялся и начал размеренно и чётко:

– Товарищ маршал Советского Союза, в нашем объединении под моим непосредственным руководством разработан антипирогенный композит, который не просто не горит, а даже способствует пламягашению окружающих предметов, и…

– Ты, дорогуша, прости нашу необразованность, – перебил маршал, – это что за антипироги такие?

– Да это попросту означает противопожарный.

– А-a-а, так ты бы так и говорил, попросту, а то – пироги!

По аудитории пробежал сдержанный смех.

– Так ты говоришь, ещё и всё вокруг гасит, – маршал наклонил голову назад и влево, – так, так, подробности обсудишь с генерал-майором. Лосось, займись с товарищем учёным. Всем остальным просьба представить соображения в кратчайшие сроки.

Маршал вышел. Референт подмигнул Волопасу еле заметно: так держать! Тот, окрылённый, подошёл к Лососю:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.