Вадим Барташ
На дальних берегах. Книга первая. Тринадцатый год. Часть вторая

Предисловие

Есть особые страны. Я бы их назвал континентами. Их немного. Они наперечёт.

А ещё есть страны-цивилизации. Это уж совсем редкое явление. И такой вот является Россия.

Никем не покорённая и ни на кого не похожая.

Раскинулась она от Балтики и до Тихого океана. Раскинулась широко. Это самая большая страна на Земле. И самая богатая! Населяет её талантливый народ. Он появился больше тысячи лет назад. И кажется появился из ниоткуда.

Сложился он из разрозненных племён и вышел из непроходимых лесных чащ и топких трясин, где и выжить-то не всякому дано. Однако нечеловеческие условия бытия закалили этих людей. И они, считавшиеся поначалу совершенно дикими и необразованными, поклонявшимися идолам на языческих капищах, удивили всех, и не только выжили, но и сотворили чудо.

Они создали страну, в которой теперь одиннадцать часовых поясов и которая протянулась от азиатских пустынь и до северной тундры, от балтийских дюн и до камчатских вулканов.

У людей, живущих в России, всегда были благородные помыслы. И вот с такими помыслами они и создавали, и пестовали свою страну-цивилизацию.

А ещё у страны этой, так сложилось, Великая история, и я верю, что и будущее у неё, конечно же, будет не менее великим! И светлым!

И по-другому быть не может.

Глава первая

Надя не только ориентировалась на мнение подруги в вопросах моды, но и прислушивалась к её советам, касавшимся взаимоотношения полов. Сейчас она как бы приучала к себе Николая, и делала это по возможности ненавязчиво, осторожно, помня предупреждение Нины Малинович, что мужчины не любят, когда на них уж слишком давят. Однако, как же ей стало приятно после слов Андрея! Она не только зарделась, а у неё внутри просто всё запело, когда он принял её за невесту младшего брата, да ещё так и назвал.

Надя ждала, как на это отреагирует Соколовский, но тот смутился и что-то произнёс невнятное, а потом, увидев, что Надя смотрит на него, спохватился и, хотя и не громко, и не очень твёрдо, но добавил: «Андрей, ты не ошибся, это моя невеста!»

А ещё Наде нравилось то, что Николай вёл себя с ней галантно. Он был подчёркнуто заботлив.

Сойдя на перрон и протянув Андрею правую руку, одетую в перчатку, Надя произнесла:

– А вы меня не помните, Андрей Георгиевич?

Старший брат Николая наклонился и поцеловал протянутую Надей руку, затем поднял глаза и всмотрелся в лицо Гриднёвой:

– Про-остите, сударыня, но я вас… нет, не могу признать.

– Я – Надя!

– Андрей, это же Гриднёва Надя! – добавил от себя Николай. – Неужели ты не узнал её?!

– На-а-адя?! Гри-и-иднёва?! – Андрей вновь покрутил ус. – А-а-а, так вы… вы же дочка Адриана Михайловича?!

Надя жестом подтвердила это предположение.

– Профессора истории?

– Вы правы. Папа преподавал историю в кадетском корпусе, в котором учился Николя и мой уже покойный муж Константин Олейничев.

– Ну, правильно, а как я мог узнать?! Я вас видел ещё почти что девочкой! Вы тогда в гимназию ходили. А теперь вы во-о-он какая! Уже не гимназистка! И прямо расцвели, настоящая красавица! – Андрей повернулся к младшему брату. – Николай, наконец-то с тобой рядом достойная женщина!

И тут где-то со стороны послышался радостный возглас:

– На-а-адя! На-а-а-адя! Гри-и-иднёва!

Рассекая толпу встречающих, к Гриднёвой направлялся молодой человек, одетый с иголочки, с изящной тростью и в английском котелке на голове. Он подскочил к Наде, обнял её и поцеловал в щёку:

– Как я рад, что ты в Самаре!

Наде стало неловко, что её в присутствии Николая обнимает неизвестный Соколовскому молодой человек.

– Знакомьтесь! – немного придя в себя, Надя представила его всем присутствующим. – Евгений Моршанцев, наш сосед.

Франтоватый молодой человек щёлкнул каблуками и пожал руки Николаю и Андрею.

– Евгений Анатольевич, адвокат! – и щёголь вручил по визитке обоим Соколовским. – Живу в Санкт-Петербурге и там имею собственную практику, ежели будет необходимость, обращайтесь, господа! Я специализируюсь по гражданским делам, а контора моя находится на улице Шпалерной. В визитке всё отражено.

Молодой франт обратился к Гриднёвой:

– Надюша, я всего как два дня назад приехал к родителям из Петербурга – я должен помочь им в юридическом казусе. Вчера мой отец заходил к Адриану Михайловичу, и тот ему сообщил, что ты приезжаешь! Я так обрадовался этому известию! И твой отец, и мой в один голос меня начали упрашивать, чтобы я тебя встретил! Да я и сам собирался это сделать!

Моршанцев скромно умолчал, что его отец, тоже бывший преподаватель кадетского корпуса, узнав, что Надя вдова, да к тому же очень богатая, настоящая миллионщица, начал склонять единственного сына, чтобы он сблизился с дочерью соседа, ставшей не только свободной, но и самой завидной невестой. По правде говоря, он и вызвал-то сына из столицы с тайной надеждой свести его с дочкой соседа.

– Сколько мы с тобой не виделись, Надюша? Года четыре? Да, четыре, не меньше! А ты не изменилась! Ты только ещё больше похорошела!

Надя прервала словесный поток Моршанцева:

– Евгений, извини, но не стоило беспокоиться и встречать меня.

– Да ладно, это пустяки! Тем более я в Самаре лоботрясничаю и ничем по большому счёту не занят! Я приехал на пару недель, так что мы с тобой успеем и пообщаться, и вспомним наши проказы! А ведь нам есть что вспомнить, да?! – и Моршанцев фамильярно подмигнул Наде.

Это заметил Николай, и от этого подмигивания франта ему стало сразу неприятно.

Надя на это тоже обратила внимание и тут же осадила назойливого Моршанцева:

– Право, не стоило беспокоиться, Евгений. Меня до дому довезут, ведь так? – и Надя выжидающе посмотрела на Соколовского.

– Ну и ладушки! – как ни в чём не бывало отреагировал Моршанцев. – Тогда я с вами прокачусь. Я уже договорился с экипажем! Не отказываться же от него?! Он нас ждёт!

Моршанцев ловко, как цирковой артист, перекинул трость из одной руки в другую и как бы при этом продемонстрировал, что у неё не костяной, а массивный позолоченный набалдашник. Он не был простофилей и сразу понял, что между Надей и поручиком что-то уже есть. Но адвоката это не могло остановить, ведь молодая вдова и подружка его детства была теперь дамой очень состоятельной, миллионершей, и поэтому он не показал виду, что обиделся на её пренебрежение к его персоне.

Моршанцев про себя подумал: «Э-э, ну я парень-то не пальцем деланный, я упёртый, и трудности меня совсем не смущают. Они только разгоняют мою кровь и возбуждают. Так что ещё не вечер, Надюша, и мы ещё посмотрим, кто тебя поведёт под венец и кому ты будешь клясться в вечной верности!»

Николай прикинул в уме и заметил:

– Нам одного экипажа мало. Нам необходимо четыре.

Тут уже подошли Чудинов, Суриков и их сопровождавшие.

Чудинов отправил Марка договариваться насчёт извозчиков.

***

Надя, Моршанцев и оба Соколовских уселись в первый экипаж, Чудинов-старший и Суриков во второй, в третьем разместились Марк и Никич и туда же погрузили багаж, а четвёртый был полностью занят основной частью купеческой поклажи. От вокзала отъехали в десять утра и направились вначале к Гриднёвым.

Дом Гриднёвых располагался неподалеку от Соборной площади (между прочим, эта площадь была самой большой не только в России, но и в Европе), на которой стоял кафедральный собор – гордость Самары и её визитная карточка. Собор этот, вмещавший под своими сводами одновременно 2500 прихожан, наряду с Исаакиевским в Санкт-Петербурге и храмом Христа Спасителя в Москве, входил в тройку самых больших православных соборов Российской империи. Спроектировал его знаменитый российский архитектор Эрнест Жибер (обрусевший француз), строительство его началось в 1869 году, а закончилось только через четверть века.

Район, прилегавший к собору, считался самым престижным – там селились в основном зажиточные самарчане.

Прежний родительский дом у Нади Гриднёвой располагался по улице Дворянской, а когда на Надю и тогда ещё её здравствующего мужа свалилось миллионное состояние текстильного магната, они выкупили дом и два участка у соседей и стали на вновь приобретённой земле строить хоромы.

Внушительный трёхэтажный особняк, площадью не меньше восьмисот квадратных метров, строился по особому проекту два года, и закончили его уже после того, как Кости Олейничева не стало.

Надя не захотела одна переселяться в этот дом и отдала его родителям – теперь в нём жили Адриан Михайлович и Таисия Евграфовна. Дом же Моршанцевых был поскромнее и располагался на той же улице, но фасадом выходил на Алексеевскую площадь. У них он был двухэтажный, и они его делили с тремя другими хозяевами.

***

Экипажи проехали через всю Предтеченскую улицу и остановились на Алексеевской площади.

– Спасибо за компанию, господа! – произнёс Моршанцев и, прикоснувшись губами к руке Гриднёвой, добавил, – Надюша, с твоего разрешения я вечерком всё-таки навещу тебя. Чай для меня ведь в вашем доме найдётся?

Надя покосилась на обоих Соколовских.

– Евгений, давай лучше завтра. Я с дороги уставшая и хочу сегодня отдохнуть…

– Ну, как скажешь… – получив «от ворот поворот» немного обиделся Моршанцев, однако слащавая улыбка так и не покинула его лощёное лицо. Он неплохо научился скрывать эмоции.

Когда экипажи отъехали, Надя, как бы оправдываясь перед Николаем, произнесла:

– И откуда он взялся?! А вообще-то это друг детства. Будучи детьми, мы с ним часто вместе играли. Мы знакомы с пяти лет. Вот и сейчас он такой же немного бесцеремонный, но, в общем-то, безобидный.

После этих слов Надя так посмотрела на Николая, что ничего и не надо было больше ей говорить. Она всё сказала своим взглядом.

Вскоре они остановились перед домом Гриднёвых.

***

Белоснежный фасад его украшали колонны и несколько балконов, он походил даже не на городской дом, а на просторную усадьбу какого-нибудь графа, тем более его окружал немаленький сад со скамейками, тремя беседками и даже колоннадой, украшенной фонтаном.

Николай помог Наде выбраться из экипажа и взял её саквояж. Калитка, встроенная в ворота, открылась, и из неё чуть ли не выбежал возбуждённый отец Нади.

– Дочурочка моя ты дорогая! Ну, наконец-то, ты приехала, радость наша! Слава богу, жива-здорова! А как мы с Таей тебя ждали – дни считали в последнее время!

И Адриан Михайлович заплакал от радости. За его спиной показалась Таисия Евграфовна. Тут же вокруг них кружились и радостно повизгивали молодые немецкие овчарки. Надя обняла маму и стала её гладить по волосам.

– Ну, успокойтесь мои миленькие! Всё хорошо! Вот я и дома! Чего же понапрасну слёзы-то лить?!

– Мы от счастья их льём, – ответил Надин отец.

– Ты насколько приехала? – спросила Надю Таисия Евграфовна.

– На четыре-пять недели.

– А что так мало? В прошлый раз ты у нас почти два месяца прожила.

– Дела, мама.

– Ну, хотя бы месяца полтора побудь с нами?

– Мамочка, не могу.

– Э-эх, э-эх, о-о-о-ох, – сокрушённо повздыхала Таисия Евфграфовна. – А кто с тобой? – прищурила она подслеповато глаза. – Я не разберу…

– А я, кажется, узнаю! – Адриан Михайлович поздоровался с Николаем. – Вы же младший сын Георгия Соколовского? Вы, получается, вместе с нашей Надей ехали от самого Омска?

– Да! – Николай протянул Наде её саквояж.

Она, сделав вид, что оступилась, опёрлась на его плечо и, прильнув к его уху, вкрадчиво прошептала:

– Вечером обязательно приходи ко мне. Я тебя буду ждать.

***

Экипажи тронулись.

Надя помахала вслед рукой. Андрей ей тоже ответил, а затем, откинувшись на сиденье, покачал головой:

– Э-эх, хорошая для тебя партия, брат. Я рад за тебя!

– Ты о Наде?

– Ну а о ком же ещё?

– Ты так считаешь?

– Она на тебя глаз положила, когда ты ещё учился в кадетском корпусе. Я же это помню. Я думал, ты её внимание оценишь, но твой друг, царство ему небесное, оказался проворнее и умнея тебя. Надеюсь, сейчас у тебя с ней всё уже завязывается по серьёзному?

– Давай об этом не будем, – после некоторой заминки произнёс Николай. – Я ещё сам не разобрался в себе.

– Хорошо! – согласился Андрей. – Только скажу ещё пару слов на правах старшего брата. Я имею на это право. Я же не слепой и вижу, что вы любовники. И эта девушка тебя искренне любит. Не дури ей голову понапрасну! И, если не захочешь выстраивать с ней серьёзных отношений, так прямо и скажи. Она не заслуживает обмана и фальши!

Дальше они какое-то время ехали молча.

Наконец, Николай не выдержал и спросил:

– Как там отец?

– Скоро ты его увидишь.

– А мама?

– У них всё хорошо! Правда, отец в последнее время что-то захандрил. А вообще наберись терпения, я уверен, что они тебя ждут и сейчас наверняка уже вышли на улицу.

Через несколько минут все четыре экипажа подъехали к дому Соколовских. И действительно, у ворот их встречали сам Георгий Иннокентьевич и его супруга.

Георгий Иннокентьевич, полковник в отставке, был очень крупным и крепким мужчиной. Он заметно прихрамывал, и из-за этого ему приходилось опираться на трость. Розовеющий шрам проходил у него от виска до правой щеки и заканчивался у подбородка (след от турецкого ятагана, который едва не раскрошил ему череп в Болгарскую кампанию). У него было широкое лицо, пышные усы и старомодные бакенбарды. И хотя он давно уже не носил военную форму, но по выправке и манере себя держать в нём сразу же угадывалась офицерская косточка. Соколовскому-старшему было полных шестьдесят пять лет.

– Здравствуй, отец! – Николай выскочил из экипажа и, словно перед командиром, вытянулся в струнку и отдал честь.

Николай навсегда запомнил слова отца, которые он как-то произнёс: «Больше всего я боюсь в этой жизни, что ты, Николай или твой брат, можете опозорить нашу фамилию. Если это случится, то я этого не переживу! И поэтому вы никогда не должны забывать, что давали присягу, что вы – офицеры! Вы- русские офицеры! И самое главное для вас – офицерская честь! Она дороже всего, и даже жизни!»

Георгий Иннокентьевич, увидев младшего сына, довольно крякнул, придирчиво и очень строго его оглядел, а затем, не найдя к чему придраться, махнул рукой:

– Молодец! Выправка, какая и должна быть! И побрит, и выглядишь, как полагается настоящему военному! Во-о-озмужал!

После этого Соколовский-старший уже не сдержался и, притянув к себе сына, крепко обнял его.

Не успел Николай разжать отцовские объятия, как тут же попал в материнские. Мария Фёдоровна не могла дождаться, когда же дойдёт её очередь обнимать родимую кровинушку. Мария Фёдоровна была почти на двадцать лет младше мужа, но боялась Соколовского-старшего и была ему послушна во всём.

Когда первые эмоции от встречи немного улеглись, Соколовский представил отцу попутчиков, которые тоже сошли с экипажей.

***

Первым поздоровался Чудинов-старший. Николай сказал отцу, что это один из самых известных семипалатинских предпринимателей и что он по торговым делам направляется на Нижегородскую ярмарку. Затем был представлен Суриков. Георгий Иннокентьевич извинился, что не подготовился к визиту гостей и что дом занят перебравшимися к нему из Варшавы детьми и супругой старшего сына, и предложил семипалатинцам предоставить в их распоряжение флигель.

Чудинов-старший и Суриков тут же начали в ответ извиняться за невольное неудобство, которое они доставили хозяевам, и пожелали остановиться в какой-нибудь самарской гостинице, чтобы никак не стеснять Соколовских, но поручик уговорил попутчиков никуда не уезжать и остаться у его родителей:

– Господа, Пётр Ефимович, Алексей, да куда же вы собрались?! Оставайтесь! У нас и вам место найдётся! В конце концов, я поселюсь во флигеле сам, а вы остановитесь в приготовленной для меня комнате! Не обижайте меня!

После некоторых препирательств гости всё-таки решили остаться и вселились во флигель, а для Марка Неустроева и Никича в ближайшей самарской гостинице Алексей Суриков снял номер на двое суток.

***

Гостиница, в которую заселили Марка Неустроева и Никича, располагалась на пересечении Преображенской и Воскресенской улиц и находилась неподалёку от набережной Волги и пристани. Она была четырёхэтажной и называлась «Жигулёвской». Гостиница была достаточно презентабельной и в ней размещалась вполне приличная публика. Номера были чистые и без клопов.

В таких городах, как Самара, Марк Неустроев прежде не бывал. Для Марка всё здесь было необычно и в диковинку. Ведь после его Бородулихи даже Семипалатинск поначалу ему показался очень большим городом, но вот Самара была в пять с лишним раз больше центра Семипалатинской области (а в Семипалатинске Марк освоился и жил уже на протяжении нескольких лет). Особенно его поразил Самарский кафедральный собор, огромной гранитной глыбой возвышавшийся над всей городской застройкой.

Он был виден практически из любой точки Самары. Это было поистине гигантское культовое сооружение. А ещё Марку показалась, что и Волга была гораздо полноводнее, чем их Иртыш.

– И как в таких больших городах людям живётся? – задал Марк риторический вопрос Никичу. – Здесь же, наверное, так издёргаешься, та-ак изведёшь себя, что или с ума сойдёшь, или ещё чего хуже с тобой приключится.

– Ну, ты ещё не видел Саратов и Казань, они, пожалуй, поболе будут, – авторитетно заметил Никич, так как он там уже несколько раз побывал. – А Москва и Петербург – ещё громадней! Там вообще в каждом из них по милльону людей живёт! Нет, в Петербурге даже больше! Уже два с половиной!

– Ты шутишь?

– Нисколько!

– Ну и ну!

– Вот энто, я понимаю, города! Вот энто да-а-а! Там между прочим ходят повозки железные, которые едут на лектричестве! Представляешь? Едут сами! Ну сами по себе! Без лошадей! Вот те крест, не вру! – и Никич перекрестился.

Марк, конечно же, многое читал в газетах и книгах про такие города, как Санкт-Петербург, Париж или Вена, и знал, к примеру, что в некоторых больших европейских столицах уже были не только трамваи, но и подземные железные дороги, называвшиеся метро, о чём Никич даже не имел представления, но сейчас Марку не хотелось поддерживать разговор с Никичем, и он только поддакивал его репликам, стараясь выглядеть вежливым. А заботило его другое – на Марка навалилась тоска и теперь она не отступала и изрядно его мучила.

***

У Марка детство было нелёгкое, ему пришлось испытать много невзгод в самые ранние годы жизни: он уже знал, и что такое голод, и что такое безысходность, и что такое страшная нищета, и потому он дорожил нынешним своим местом. Ведь работать в кондитерской – это не то же самое, что быть подмастерьем у сапожника или тем более вкалывать грузчиком на пристани. А ещё он понимал, что ему не следовало проявлять свои чувства к средней дочери хозяина, так как это было для него чревато. Но он был молод, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Молодости всегда присущи романтические порывы.

И вот сейчас Марк готов был завыть от тоски. Он так соскучился по Катеньке, но Никичу же об этом не расскажешь.

И Марк неожиданно даже для себя расплакался.

– Ты чё, ты чё энто, паря? Случилось чё у тебя?! – всполошился Никич.

– Да нет, ничего такого, Никита Ермолаевич! Домой просто что-то захотелось.

– Ну, ты энто, – Никич почесал свою плешь, – ты не убивайся уж очень. Мы ещё даже до Нижнего не доехали! А в скорости по Волге поплывём! И знаешь, как будет красиво?! О-о! – Никич закачал головой и восторженно зацокал языком. – Такой красотищи я больше нигде не видывал! Волга всё-таки – есть Волга!

– Ну, да, Волга – это сердце России, – согласился Марк и, повернувшись лицом к стене, немного успокоился и задремал.

Никич опять почесал свою плешь и развёл руками:

– Ну, не поймёшь энту нынешнюю молодёжь! Вроде впервые путешествует, столько уже повидал, а ему, видите ли, всё энто и не любо, и домой вдруг заохотилось. Чудной! Никак не разберусь я в нём…

Глава вторая

Георгий Иннокентьевич вызвал Степана. Это был его бывший денщик. Ему было под шестьдесят лет, и свыше сорока из них он служил верой и правдой. Как и хозяин, он тоже вышел в отставку, но был ещё крепким стариканом. В доме полковника он теперь выполнял роль дворецкого и заодно следил за порядком. Ну а порядок у Соколовского-старшего по раз и навсегда заведённому правилу поддерживался идеальный. Как в доме, так и в саду.

Георгий Иннокентьевич велел Степану, чтобы тот показал гостям, где им размещаться. Николай им тоже помог с обустройством во флигеле и, когда вернулся в дом, натолкнулся на спускавшуюся со второго этажа невестку.

Анну, супругу брата, он не видел несколько лет. Она обрадовалась их встрече. Они обнялись и троекратно расцеловались.

– А ты нисколечко не изменилась! – сказал ей Николай.

– Ой-ля-ля, уж спасибо, родственничек!

– Ну, это не комплимент! Вот только причёска, по-моему, у тебя другая. Ты волосы отпустила…

Невестка была в красном платье, потому что предпочитала этот цвет. Она покрутилась перед деверем, разгладив складки на платье:

– Ты рассмотрел меня со всех сторон?

– О, да!

– И не пополнела?

– Ни на грамм!

Она окинула себя взглядом в напротив установленном зеркале:

– Да, согласна, я мало изменилась! – и Анна, кокетничая с деверем, заливисто рассмеялась.

– Как Варшава? – спросил её Николай.

– Как всегда Варшава прекрасна! Та-а-ак не хотелось оттуда уезжать, ты не представляешь, – Анна тут же переменилась в лице и вздохнула. – Ведь Варшава мне даже больше нравится, чем Санкт-Петербург! Это- мой город. Она мне близка по духу! Но твой брат- упрямец, и нас заставил. Вот и перебрались сюда. Всю мебель пришлось распродать. Отдала и мой любимый секретер. Ну ты, наверное, его помнишь. И всё из-за Соколовского! Только вещи девочек привезли и кое-какие мои. Продавали всё за сущие копейки…Так торопил он нас.

Ещё больше обрадовались Николаю дочки сводного брата: Полина, Стефания и Ева. Младшие дочки у Андрея родились уже в Привисленском крае, поэтому их назвали на польский манер. Самой старшей, Полине, исполнилось четырнадцать лет, Стефании – двенадцать, а Еве – одиннадцать.

– Ур-р-ра! Наш Коля приехал! – закричала самая бойкая Стефания.

– Коля, Коля! – подхватила Ева.

Старшая Полина сделала книксен, как учила её мама, и подала Николаю руку, которую он пожал. Младшие же девчушки облепили дядю. Они его обожали. Когда-то он был для них, как нянька.

У Анны были тонкие черты и вьющиеся волосы, и она отличалась очень нежной кожей, а ещё у неё были светло голубые глаза, и из-за этого она походила на полячку. А вот все её дочки пошли в папу: у них волосы тоже курчавились, но брови были выразительные, чётко очерченные, и в карих глазах, как у всех Соколовских, просматривался, скорее, кавказский генотип. Во всяком случае, в процентном отношении он был явно преобладающим.

– Коля, а ты покатаешь нас на лошадке, как это делал в Варшаве? – переспросила младшая племяшка.

– Ева, – оборвала её Анна, – не приставай к дяде! И здесь, в Самаре, нет таких маленьких лошадок.

– Ну почему, почему?! – захныкала Ева и сердито топнула ножкой. – А я очень хочу! Найдите!

– Потому что в Самаре нет зоопарка! И ты у меня пойдёшь в угол, если будешь себя и дальше так отвратительно вести!

Николай прижал к себе Еву и прошептал ей:

– Успокойся. Я что-нибудь придумаю. Мама права, здесь нет маленьких лошадок, потому что в Самаре нет зоопарка. Но сюда периодически приезжает цирк-шапито, и у них обязательно найдутся пони. Так что покатаешься, я обещаю!

К Николаю подошла мама. Мария Фёдоровна всё не могла наглядеться на сына. Была бы её воля, она ни на секунду бы не отходила от него! Уж так она соскучилась по нему!

Мария Фёдоровна вновь прильнула к Николаю, погладила его, а он склонился над ней.

– Николушка, как же ты у меня исхудал! Что, вас там плохо кормят? – и Мария Фёдоровна провела ладонью по щеке сына.

– Совсем нет!

– А почему так скулы проступили… О-о-ох, а круги-то какие под глазами, Николушка! Страх божий! Отродясь у тебя их не было!

– Это из-за дороги.

– Притомился?

– А ещё недосыпал!

Появился Соколовский-старший.

Анна увела девочек в детскую, за ней вышла и Мария Фёдоровна, а Георгий Иннокентьевич, проводив их взглядом, произнёс:

– В столовой уже накрыли. Я думаю, ты голодный? Иди, поешь! И пусть гости подходят.

Степан пошёл их звать.

***

В столовой суетилась Фрося, супруга Степана и по совместительству кухарка. Для младшего сына хозяина и его друзей она приготовила грибной суп и картофельные драники. Георгий Иннокентьевич разрешил поставить графин со смородиновкой.

– Ну, как у тебя служба идёт? – спросил у сына полковник в отставке.

– Всё хорошо, отец! На днях вот получаю награду, и вроде бы пришёл уже приказ ещё на кое-что…

– Не темни, что ещё ожидаешь?

– Буду повышен в звании!

– Ну, это замечательно!

Георгий Иннокентьевич обрадованно крякнул и захотел задать уточняющие вопросы, но тут появились попутчики Николая.

Соколовский-старший пригласил их за стол.

Было видно, что Суриков и даже Чудинов немного волновались, и чтобы разрядить обстановку Георгий Иннокентьевич предложил им выпить. Как-то следовало начать разговор, и хозяин дома после первого тоста спросил:

– А вы же, господа, из того же города, в котором служит мой сын, как я понимаю?

Чудинов это подтвердил.

– А расскажите про этот город, господа, – продолжил полковник. – А то Николай не много про него пишет, а меня всё же любопытство разбирает о нём какие-то подробности узнать. Как-никак, а там у сына служба проходит. Третий год он в вашем Семипалатинске. Город ваш находится, я слышал, где-то далеко, почти что на самой границе с Китаем?

– Вы правы, Георгий Иннокентьевич, – ответил Соколовскому-старшему Чудинов. – Наша Семипалатинская область входит в состав Степного края и на крайнем юге граничит с Китаем. Отсюда для нас прямая выгода, потому как у нас с этим соседом ведётся оживлённая торговля. В Семипалатинске даже размещается с недавних пор китайское консульство.

– Ну, на-а-адо же?! Целое консульство?! А когда оно открылось?

– Это консульство открылось ещё при маньчжурах, десять лет назад. И большая часть китайских товаров – чай, лекарства, шёлк и фарфоровая посуда- поступают в Россию через Семипалатинскую таможню, и благодаря этим торговым связям наш город развивается. Плохо только то, что у нас до сих пор не построили железную дорогу. Но зато у нас имеется своя река… Иртыш. А это очень большая и судоходная река.

– Почти как Волга?

– Почти…

Выпили уже по второму разу, и Соколовский-старший продолжил расспрос:

– Кстати, а откуда такое название у вашего города? – спросил Соколовский-старший. – Мне прелюбопытно…

– Объясняется его название просто, – пояснил Чудинов. – Раньше на месте Семипалатинска, ещё до его основания, находился буддистский монастырь с семью бурханами или башенками, и когда в этих местах при Петре Первом появился отряд казаков во главе с майором Чередовым, то была заложена пограничная крепостица, которую назвали Семипалатной, ну а когда крепость разрослась и преобразовалась в город, то стала называться Семипалатинском. Через пять лет нашему городу будет уже двести лет!

– А город ваш не очень-то большой? – переспросил Соколовский-старший.

– Думаю, раз в пять поменьше Самары будет,– ответил Чудинов. – И в основном он деревянный. Но сейчас Семипалатинск разрастается, появляются и в нём новые красивые здания, кое-какие предприятия, мельница, механические мастерские, купечество у нас сильное, так что Семипалатинск я считаю перспективным городом, и его уже не назовёшь какой-нибудь захолустной и забытой богом дырой.

– Значит, жить в нём можно?

– Вполне. И можно заниматься своим делом. Я вот держу кондитерскую, у меня так же несколько магазинов на центральной улице. И Алексей, почти что мой родственник, тоже при деле.

– Да, я тоже состою в купеческом сословии! – кивнул головой Суриков. – Только я живу не в Семипалатинске, а в Павлодаре.

– А это, что за место?

– Это соседний город, он уездный и лежит на полпути между Семипалатинском и Омском. И также находится на среднем Иртыше, на его правом берегу.

Хозяин дома ещё порасспросил гостей, но недолго, потому что увидел, что они не очень бодрые. Тогда он предложил им отдохнуть, а дальнейшее общение перенести на вечер, когда будет устроен уже праздничный ужин.

***

Старший сын Георгия Иннокентьевича, приезжая в родительский дом, любил не только гулять по набережной Волги и по некоторым живописным улочкам Самары, но и дышать свежим воздухом в саду у отца, которым тот занимался лично. А ещё ему нравилось сидеть в плетёном кресле на веранде, и если поблизости не бегали дети, то тогда он позволял себе выкуривать утреннюю сигару и затем пил кофе.

Вот и сейчас он погулял по саду и, поднявшись на веранду, уселся в плетёное кресло и закурил свою сигару.

Николай тоже вышел на веранду и разместился напротив.

– Будешь? – Андрей пододвинул к Николаю коробку с сигарами.

Младший брат открыл её и достал одну из них, надрезал конец сигары и помял её в руках. Андрей передал зажигалку. Николай закурил.

Андрей недолго молчал. Пустив пару колечек дыма, он спросил:

– Как служится?

– Да всё как надо у меня…

– Слышал, что ты теперь не просто поручик, а состоишь негласно в составе Отдельного Корпуса Пограничной Стражи (как я уже ранее пояснял, в Российской империи это было особое подразделение, занимавшееся не только охраной государственных границ, но и исполнявшее функции как разведки, так и контрразведки – прим. авт.). Мне отец об этом обмолвился. Совсем недавно.

– Отцу я только слегка намекнул про мою настоящую службу.

– Ну, то, что про это нельзя распространяться, я понимаю, можешь меня не предупреждать. Ну, между нами… Ты ведь занимаешься Китаем?

Николай только через некоторое время кивнул головой.

– Э-э-эх, Китай, Ки-и-итай… Для меня совершенно неизвестная и непонятная страна. И как дела там обстоят?

– Да сказать откровенно…

– Говори.

– Неважно.

– Что, совсем уже там плохо?

– Если в общих чертах, то после свержения Цинского императорского правительства эту страну постоянно трясёт, и она не выходит из кризиса. Она уже буквально разваливается на глазах. И искры от пожара, который не один год полыхает в ней, долетают уже и до нас. Ну а ты понимаешь, Андрей, что и в России, к сожалению, не всё так однозначно. У нас вполне хватает своих смутьянов и ниспровергателей законности и порядка! Всяких безбашенных нигилистов!

Андрей вздохнул:

– Тут ты прав, Николай. Я вообще считаю, что ближайшие несколько лет будут и для России, и для остального мира критическими. Если в Европе разразится большая война, то мир после неё станет неузнаваемым! Причём, боюсь, что изменения, которые произойдут, многих не обрадуют, и, может быть, они приведут целые страны к необратимой катастрофе. У меня насчёт этого нехорошее предчувствие. Я вот, в отличии от тебя, постоянно нахожусь на крайнем западе империи и скажу тебе, брат, что там, в Привисленском крае, на берегах Вислы и Немана, в воздухе уже ощущается запах пороха. Я же не зря перевёз сюда своих! Гражданские не в полной мере понимают, что происходит, а некоторые так вообще считают, что ничего не будет, и, как страусы, прячут голову в песок. Ну, мол авось и пронесёт. Но я почти уверен… что на этот раз… Нет, никого не пронесёт.

– Ты полагаешь, что большая война в Европе неизбежна?

Андрей замешкался и не успел ответить на этот вопрос, так как на веранде появилась его супруга. Она, окинув взглядом мужа и его младшего брата, капризным тоном произнесла:

– Мальчики, вы опять ведёте скучные разговоры о политике? И как она вам не надоедает?!

Андрей показал мимикой лица, что следует сменить тему и, поцеловав протянутую ему Анной руку, произнёс:

– Дорогая, мы как раз говорили не о политике…

– А о чём же тогда? О женщинах?! – и после этого Анна заливисто рассмеялась. – Не поверю тебе, Соколовский!

– Ну, да, мы говорили, как раз о женщинах.

– Ой-ля-ля! Это что-то новенькое!

Андрей привстал и проводил супругу до соседнего кресла. После того, как она в него уселась, вернулся в своё.

Анна вытащила папиросу и, вставив её в мундштук, с помощью Николая закурила. Муж её ругал за то, что она курила, но Анна его не слушалась. Живя долгое время в польской части Российской империи, она многое переняла из местных обычаев. А в Европе женщины всё больше эмансипировались. Особенно это касалось женщин молодого и среднего возраста, образованных и проживавших в больших и средних городах.

Андрей продолжил:

– Точнее, мы говорили не о женщинах вообще, а конкретно об одной из них.

– И кто же удостоился этой чести? Не я ли?

– Не ты, дорогая.

– Ты меня тогда интригуешь, Соколовский! А ну признавайся, о ком вы тут сплетничали? Да ещё и за моей спиной! У тебя появилась любовница, Андрэ?

– Мы говорили о невесте Николая…

***

У Анны при этих словах поднялись вверх брови и широко распахнулись до этого ехидно прищуренные глаза:

– О ко-о-ом?!

– Ты не расслышала?

Анна обратилась к Николаю:

– Вы меня тут не разыгрываете, случаем?

– Нисколечко.

Андрей добавил:

– Николай её привёз из Омска.

– А что, ближе красавицы он не нашёл?

– Так она сама родом из Самары, – пояснил супруг Анны, – только сейчас живёт в Омске. Они давние знакомые. Ты про неё слышала, я уверен. Это бывшая жена Костика Олейничева…

– Это тот, который погиб недавно в Болгарии?

– Да.

– Значит, вдова? Хотелось бы посмотреть на эту вдовушку! Ну и какие нынче они?! Судя по запросам Николая, она должна быть, по меньшей мере, неординарной и привлекательной! Ну и я думаю не дура! Хотя один раз он уже связывался с актрисулькой рыжей, сущей вертихвосткой и полной пустышкой!

– Может, сегодня вечером я вас с ней познакомлю, – заключил Николай.

– Ты, что, надумал её уже сюда привести?! – Анна испытующе посмотрела на Николая.

– Он приведёт! – ответил за младшего брата Андрей.

А Николай после этого добавил:

– Только у меня просьба, Анна.

– Какая?

– Пока что мы с Надей договорились никого не оповещать о том, что между нами происходит. Мы не хотим об этом говорить даже нашим родителям.

***

Как же замечательно после дороги принять ванну! И особенно, если она такая, какую завели в новых хоромах Гриднёвых.

Таисия Евграфовна ещё до приезда дочери распорядилась всё надлежащим образом подготовить. Надя, только переступив порог родительского дома, тут же отправилась с себя смывать дорожную пыль.

Ванная находилась на третьем этаже. Её делали по проекту Нади. Отделана она была мрамором, и всё в ней спроектировали рационально. Саму ванну привезли аж из Германии – она была настолько большой, что в ней могли свободно поместиться три человека. При покупке продавец заломил за неё нешуточную цену, объяснив, что эта ванна когда-то находилась во дворце самого курфюрста Саксонии! Ну и, конечно же, в этой ванной всё было сделано с налётом роскоши, так как Надя теперь могла себе это позволить. Даже краны здесь, как и в омских апартаментах Нади, установили бронзовые, и они настолько были к её приезду начищены, что слепили глаза.

Почти с час Надя нежилась в тёплой ароматизированной воде, пока к дочери не заявилась мама. Таисия Евграфовна не могла дождаться Надю и принесла ей расчёски.

– Доченька, ты что так долго? – произнесла Таисия Евграфовна. – У меня уже всё готово! Стынет же! Я сама для тебя всё готовила!

– Мама, прости, – Надя блаженно вытянула ноги и потянулась. – О-ох, как же я соскучилась по тёплой воде! Столько дней ехали в поезде – ни душ принять, ни себя привести в порядок не получалось. А ко мне должны прийти…

Надя осеклась. Пока что она ничего не хотела говорить родителям, она считала, что это преждевременно. Но маму не проведёшь! Таисия Евграфовна с первого взгляда поняла, что у дочери кто-то появился, и поэтому сейчас без обиняков спросила:

– Надюша, ты хотя и вдова, что ж, судьба у тебя такая, но ведь ты молода и не век же тебе вдовствовать. Поэтому не бойся, я тебя пойму. Мы с отцом не осудим, если ты сойдёшься ещё с кем-нибудь. Главное, чтобы это был хороший человек. Ты ведь у нас с отцом одна, а нам, знаешь ли, нам внучата нужны. Мы их ждём. О-оч-чень! И надеемся на тебя!

Таисия Евграфовна немного помялась и, не вытерпев, наконец переспросила:

– А ты, случаем, не Соколовского-младшего ожидаешь?

Таисия Евграфовна никому из близких не хотела признаваться, но ей, по-видимому, оставалось жить недолго. Она чувствовала, что какая-то болезнь подтачивала её организм, у неё всё меньше было сил, и поэтому она очень переживала за дочь. Тем более, Надя у неё была ребёнком единственным. Таисия Евграфовна трижды рожала, но выжила у неё только Надя.

Надя на это ничего не сказала, а только попросила маму потереть ей спину вехоткой, и чтобы маме это было делать удобно, она повернулась к ней спиной.

«Какая же она у меня красавица! – невольно залюбовалась дочерью Таисия Евграфовна. – Молодая! А кожа – ну просто какой-то шёлк! Стройная, ладно сложена. Груди – как у девочки, такие соблазнительные! И шея у неё длинная, точёная! А ножки?! Ножки – прямо загляденье! У меня в молодости подобной фигурки не было. Да с неё только картины писать! За такой должны обязательно бегать мужики. Ну и что, что она вдова? У неё ещё всё впереди! Долго вдовствовать она не должна!» – с удовлетворением отметила про себя мама Нади.

***

Когда Таисия Евграфовна справилась с порученной ей задачей и, отложив вехотку, закончила тереть спину дочери, Надя встала и обернула себя в полотенце:

– Мама, я пойду, хочу принять ещё душ!

– Надюша, так ты не ответила…

– Да, мамуля, я жду его…

– Соколовского-младшего?

– Да, его.

– У вас с ним всё по-настоящему?

– У меня – да!

– А у него? – с тревогой переспросила мама Нади.

– Мамуля, главное я по серьёзному настроена! И значит у нас с ним всё сложится! У нас будет с ним всё хорошо! Ты только не беспокойся! Я ведь знаю, что делать! И будут у вас внуки! Обязательно! Обещаю! Нарожаю их я вам! Да ещё и не одного!

– Ну, дай-то бог, дай-то бог, – произнесла Таисия Евграфовна и вышла из ванной.

Ну а Надя после этого разговора пошла принимать холодный душ. Она с нетерпением ждала своего Николя.

Глава третья

Анна удалилась, чтобы погулять с девочками в саду, а к Андрею и Николаю присоединился отец. Давно все мужчины их семьи не собирались вместе. Наверное, года четыре такого не происходило.

Георгий Иннокентьевич уже облачился в домашний, по-восточному богато расшитый халат, на голове его красовалась феска. Сейчас он скорее походил не на полковника русской армии в отставке, а на какого-то пожилого турка-эфенди.

Он уселся в любимое кресло на веранде и, надев очки, развернул газету «Самарские ведомости». Пробежав только первые строчки в колонке новостей, Соколовский-старший сразу же чертыхнулся и в сердцах отбросил от себя газету:

– Ну-у, надо же, вы в курсе, с каким демаршем выступил наш министр иностранных дел Сазонов?! Россия ничего лучше не придумала, как объявить Болгарии войну! И присоединилась к Греции и Сербии?! Теперь с болгарами-братушками мы получается становимся врагами…

– Да, я об этом наслышан! – кивнул головой Николай.

А Андрею ещё ничего не было известно.

Реакцию Георгия Иннокентьевича можно было предполагать, так как он являлся яростным болгарофилом. Он и начинал-то свою военную карьеру в Русско-турецкую войну 1877-78 годов, приняв боевое крещение в составе корпуса генерала Николая Павловича Криденера. В этой кампании он много чего пережил. Ему пришлось брать крепость Никополь на Дунае, затем он уже сражался под Плевной, а в боях под Шипкой получил первое серьёзное ранение, когда какой-то башибузук прокрался к нему со спины, свалил его с коня и едва не оттяпал ему ятаганом правую руку и не разрубил череп. И сейчас Соколовский был крайне раздражён, что российское правительство заняло антиболгарскую сторону в новом конфликте на Балканах.

– Ну, это ж надо подумать! К антиболгарской коалиции теперь подключаются даже турки. И что, получается, мы… мы с этими басурманами будем на одной стороне воевать против наших болгарских братьев?! Когда такое было?! Я спрашиваю вас, а?!

– Успокойся, отец! – попытался хоть как-то урезонить впавшего в гнев Георгия Иннокентьевича его младший сын. – От объявления войны и до начала боевых действий проходит какое-то время, и вряд ли мы в открытую ввяжемся во вторую войну на Балканах. Это всего лишь символический шаг! Дальше демарша Сазонова ничего не последует! Вот увидишь! Я тебя уверяю!

– Но это ничего не меняет, – насупился Соколовский-старший. – Германец ну никак не угомонится и продолжает нам повсюду гадить! И австрияки не лучше его! Те ещё интриганы!

– Отец, я могу посмотреть? – спросил Георгия Иннокентьевича Андрей.

– Да, ознакомься! – и Соколовский-старший протянул Андрею «Самарские ведомости».

– Мда-а-а, – глубокомысленно заметил Андрей, бегло прочитав заинтересовавшие его новости. – По военным сводкам всё понятно: как ни крути, а исход Второй Балканской войны предрешён.

– Да, да, да! – раздражённо поддакнул Соколовский-старший. – Он разумеется уже предрешён! Понятно же.

– Тут военный аналитик пишет, – продолжил Андрей, – и я с ним согласен. Вначале болгарам сопутствовала удача, но они не рассчитали свои силы. В последние дни уже греки наступают… Им удалось закрепиться на Белашицком перевале, и для них уже открывается прямая дорога на Софию. Сербы окружили 4-ю болгарскую армию на Овчем поле, и вопрос недолгого времени, когда эта армия сложит оружие. Болгары, по существу, остаются без вооружённых сил. Греки и сербы поделят между собой Македонию, турки, скорее всего, вернут под свою руку, как минимум, Восточную Фракию с Адрианополем, ну а румыны зарятся на Южную Добруджу, так что Болгарию изрядно обкорнают…И произойдёт это ещё до наступления осени.

– Это так, – поправил съехавшие на кончик носа очки Георгий Иннокентьевич, – но меня более всего настораживают не Балканы. Очень уж вызывающе себя ведёт германец. Стоило Вильгельму II, после того как он поссорился с Бисмарком, принять его отставку, так сразу же между Германией и нами начали ухудшаться отношения. И теперь они на мой взгляд хуже некуда.

– Ты прав, отец! Бисмарк был самым мудрым канцлером в современной Германии, он, как никто другой, понимал значимость для неё хороших отношений с Россией, а нынешние германские верхи этого не признают. Особенно воинственен их кайзер. Вильгельм, наверное, так и не наигрался в детстве в солдатиков. Нет с ним рядом такого же мудрого человека, каким был старый канцлер, и поэтому Вильгельм теперь ведёт дело к войне. Причём, воевать он собирается не с одними французами. И не случайно у него уже самая большая армия. Да ещё и вооружённая до зубов. Германцы не жалеют денег на неё и перевооружили её современнейшим оружием.

– Согласен! Вот поэтому и совершенно правильно, что ты забрал семью из Привисленского края! – заметил Соколовский-старший.

– Выбора не было. В Варшаве оставлять Анну и девочек было опасно, а я чувствую, что в Европе все уже сидят на пороховой бочке.

– Ну, конечно! Хоть успел привезти!

На веранде появилась Мария Фёдоровна:

– Георгий, может, почаёвничаешь с ребятами? – обратилась она к мужу.

Соколовский молча махнул рукой в знак согласия, и Мария Фёдоровна тут же велела Фросе поставить самовар. К чаю вернулись из сада Анна и её дочки.

Соколовские уселись пить чай.

***

Фрося принесла сушки, сдобные булочки, вишнёвое варенье, мёд и конфеты. Мария Фёдоровна стала ухаживать за внучками, по которым тоже сильно скучала, и теперь просто упивалась от счастья, что они переехали из Привисленского края к ней в Самару. Она велела принести Фросе из столовой белый хлеб, сыр, масло и чешские колбаски.

– Как же вы у меня исхудали, мои прынцессы! – полушутя обратилась она к внучкам. – Ну, ничего, ничего, теперь бабушка возьмётся за вас! Я уж своих прынцесс откормлю!

– О-о-ой! – запротестовала Анна. – Только не перекармливайте мне девчонок! Вот этого я как раз и боюсь!

Мария Фёдоровна в ответ вздохнула и молча с укором посмотрела на невестку.

– Баба, – закапризничала средняя внучка Стефания, – а я не хочу бутерброд с сыром, можно я только попью чай с конфетами?

– И я хочу конфеты! И я! – вслед за средней закапризничала младшая Ева.

А старшая, Полина, самая хитрая обольстительница, ничего не сказала, а обвила только бабушку руками за шею и заглянула ей в глаза.

– А-а! Как уж хотите! – сокрушённо ответила им Мария Фёдоровна.

Она уже чувствовала, как у неё начинались трения с невесткой и по поводу воспитания детей, и по другим вопросам, и старалась лишний раз с ней не конфликтовать.

Мария Фёдоровна сама сделала бутерброд из хлеба, сыра, масла и колбаски и подложила его младшему сыну:

– Ты хоть поешь у меня!

Николай поблагодарил маму:

– Спасибо, я всё съем!

Георгий Иннокентьевич читал газету и попивал чай. Он неодобрительно посмотрел через очки на «телячьи нежности» супруги в отношении младшего сына, но ничего не сказал и продолжил читать.

А Мария Фёдоровна уже обратилась к Николаю:

– Николушка, ну а ты-то когда меня порадуешь? Не надоела холостяцкая жизнь?!

– Не торопи его, – буркнул читавший газету Георгий Иннокентьевич. – Он сам разберётся с этим! Не маленький! Что ты его против воли заставляешь надевать хомут?!

***

За новым огромным домом Гриднёвых ухаживало всего три человека: две перебравшиеся из деревни незамужние молодухи, Клава и Зина, а ещё сторож и по совместительству садовник Елисей. Посильную помощь им оказывала хозяйка, Таисия Евграфовна, с детства не чуравшаяся никакой работы и занимавшаяся домом от зари и до зари. Правда что-то в последнее время у неё стали сдавать силы, но она всё равно не умела бездельничать – как только ей становилось лучше, она вставала и начинала копошиться то на кухне, то в саду, где самым любимым её уголком была одна из трёх беседок, располагавшаяся за колоннадой. Там Таисия Евграфовна занималась вышиванием. А ещё полноправными хозяевами в доме являлись две немецкие овчарки – Кайзер и Гертруда (они были детьми уже умершего от старости Бисмарка) и кошка Муся. Сейчас вся эта забавная и не в меру избалованная живность крутилась в столовой и ждала, когда же им что-то от хозяев перепадёт.

Надя вышла из ванной в халате и обмотала свои мокрые длинные волосы махровым полотенцем.

– Как мне сейчас хорошо! – произнесла Надя и, наклонившись, поцеловала в щёку отца, который уже сидел в кресле и ждал её.

Адриан Михайлович похлопал Надю по руке:

– Садись, садись, доченька. Поедим и заодно нам бы поговорить. Как мы тебя заждались! Хорошо, что ты раньше приехала! А может, ты у нас всё лето проведёшь?

– Не могу, папуль! – Надя взяла со стола булочку и намазала её маслом, а одна из служанок налила ей в бокал домашний компот. Увидев ластившихся к ней овчарок и Мусю, Надя скинула им со стола колбасу, на что Адриан Михайлович неодобрительно заметил:

– Не приучай их попрошайничать! И так, как садимся за стол, они нам прохода не дают!

Тут же появилась Таисия Евграфовна. Она внесла любимый в семье яблочный пирог. Она знала, чем побаловать ненаглядную дочурку!

Адриан Михайлович потыкал вилкой в тарелке и отложил её:

– У меня есть разговор!

– Может, не сейчас? – Таисия Евграфовна настороженно посмотрела на мужа.

– А зачем его тянуть? Всё равно он неизбежен! Скажи мне, дочь, – обратился Адриан Михайлович к Наде, – сколько ты ещё будешь жить от нас отдельно? Что тебя в Омске держит? Может, пора тебе возвращаться в Самару? Нам уже с матерью немало лет и нам нужна опора с твоей стороны! Ну, разве я не прав, Тая? – и Адриан Михайлович посмотрел на супругу.

Он сейчас искал её поддержки. Таисия Евграфовна не знала, что сказать в ответ. Она, разумеется, очень хотела, чтобы дочь поскорее вернулась в Самару, а с другой стороны, ей уже было понятно, что её держало вдали от дома, и она не хотела мешать Наде, раз та пыталась завязать серьёзные отношения с Соколовским-младшим и по-новому устроить свою судьбу. Но Таисия Евграфовна пообещала дочери пока ничего не объяснять мужу.

Не дождавшись от супруги слов поддержки, профессор насупился:

– В Омске у тебя теперь нет никого! Продавай всё, что у тебя там нажито, и возвращайся сюда! Тем более тут вон какие хоромы! Нам скоро не под силу их будет содержать…

– Папуль, – Надя соскочила со своего места и обвила руками отца. – Я обещаю тебе, что вернусь в Самару, но чуть попозже.

– Когда?!

– Ну, так сразу я и не скажу.

Появился Елисей.

Он откашлялся в кулак и произнёс:

– Там это, хозяин… Пришли…

– Кто? – удивился Адриан Михайлович. – Я вроде никого не жду…

– Это ко мне! – обрадовалась Надя и тут же спохватилась, что она в халате, в тапочках и с полотенцем на голове. – Я сейчас! Приведу себя в порядок и вернусь. А вы встречайте гостя!

Надя убежала в свою комнату на втором этаже, там переоделась и расчесалась. Затем выглянула в окно – и вздох разочарования вырвался из её груди.

Она ждала Николя, но пришёл не он.

***

Когда Надя спустилась, Моршанцев уже сидел за столом. При виде Нади он соскочил со своего места и поцеловал ей руку:

– Надюша, извини за невольное вторжение, я помню, что мы договаривались на завтра, но тут такое дело… Папа занимал сто двадцать рублей у Адриана Михайловича и попросил, чтобы я их сегодня вернул.

– Евгений, Вам чай с молоком или без? – спросила Моршанцева Таисия Евграфовна.

– Если можно, то я буду кофе…

– Да, конечно! – и Таисия Евграфовна распорядилась, чтобы Зина приготовила для гостя кофе.

– Может, по стопочке? – предложил гостю отец Нади.

– Не возражаю! – кивнул головой Моршанцев.

Адриан Михайлович распорядился, чтобы Зина вместе с кофе принесла и коньяк.

После первой стопки профессор спросил гостя:

– Ну и как там, в столице, жизнь проходит?

– Она там не проходит, а вовсю бурлит! Столица – всё-таки и есть столица! Который год в Санкт-Петербурге обретаюсь, Адриан Михайлович! – ответил Моршанцев. – Первый год по окончании Петербургского университета я стажировался в адвокатской конторе Фёдора Александровича Ступицына, был у него помощником, но вот уже четвёртый месяц как в свободном плавании и теперь самостоятельно веду практику. Снимаю комнаты и держу кабинет по Шпалерной улице. Уже достойно зарабатываю, шестьсот-семьсот рублей в месяц иногда бывает.

При этих словах Моршанцев недвусмысленно посмотрел на Надю. Но Наде это было совсем неинтересно.

Она невольно зевнула и вновь попросила себе чаю.

Моршанцев же как ни в чём не бывало продолжил:

– У меня гражданские дела. Занимаюсь наследствами, бракоразводными процессами и всеми прочими заморочками, которые относятся к административному кодексу. Санкт-Петербург – богатый город! Вот где творится история и где жить совсем нескучно! Постоянно в театрах проходят какие-то премьеры, каждую неделю идут различные светские мероприятия, выставки, концерты, и не только симфонические, синематограф имеется! А недавно на гастролях были знаменитые итальянские оперные певцы из самой Ла-Скалы! Надюша, – обратился Моршанцев к Гриднёвой, – а ты не хотела бы погостить в столице? Там много чего можно увидеть! На славу развлечёшься…

– Спасибо, Евгений! Как-нибудь в другой раз.

Поняв, что пора уходить, Моршанцев встал, поблагодарил за угощение, вновь поцеловал руку Нади и тут же хлопнул себя по лбу:

– Вот же непутёвый! Забыл, зачем приходил! – и Моршанцев протянул Адриану Михайловичу ассигнации. – Отец просил поблагодарить, выручили вы его. А то бы тот буфет из ореха, который он присмотрел, могли кому-нибудь другому продать.

– Елисей, проводи гостя! – распорядился профессор.

Когда Моршанцев удалился, Адриан Михайлович произнёс:

– Ну, ведь хороший молодой человек, правда, Надюша? Воспитанный, неглупый, да и к тому же по нему видно, что не лентяй – трудолюбив! Ну чем тебе не жених, дочка? Мне он положительно нравится!

– Ты это серьёзно, папа? – передёрнула плечами Надя.

– Вполне! Я надеюсь, ты не собираешься всю оставшуюся жизнь быть вдовой? Тебе новую семью пора создавать! Да и по правде сказать, дочка, мне твой покойный Костик не нравился. Какой-то он был шебутной, не от мира сего, и закончил свою жизнь как-то непутёво! Я бы сказал, нелепо! Пошёл воевать за чужаков. Ну, глупость же это несусветная! Начитался книжек и газет и возомнил из себя какого-то нового Гарибальди! В добровольцы, видите ли, записался… А он должен был прежде всего о семье своей думать, а не о каких-то там болгарах, вроде как притесняемых басурманами. Одна польза от него, что тебя до конца жизни обеспечил через своего дядю! Но детишек вы так и не нажили, а это плохо.

– Папа! – не сдержалась Надя, – может тебе, Моршанцев и нравится, но мне он не подходит совершенно! И, в конце концов, мне же выбирать!

– Но могу я тебе, дочка, подсказать? Я ведь старше тебя и мудрее!

– Ты – старше! Но я буду прислушиваться только к своему сердцу! Так и знай! – и Надя демонстративно встала из-за стола и удалилась в свою комнату.

Она так и не дождалась Николя.

***

Николай решился приехать к Наде. Он поймал экипаж и поехал к Гриднёвым. И уже когда экипаж остановился у ворот их дома, Николай увидел, как оттуда вышел улыбающийся друг детства Нади. Он был одет как всегда в клетчатый английский костюм и помахивал той же самой дорогой тростью с позолоченным набалдашником.

Щёголь Моршанцев направился было к экипажу, в котором находился Николай, но на полпути раздумал его брать и развернулся, немного постоял, щёлкнул пальцами и затем, начав насвистывать какой-то весёлый мотивчик, не спеша направился в сторону Алексеевской площади.

– Барин, приехали! – обернулся к Николаю извозчик.

Николай очнулся и посмотрел на бородатого мужика, а тот выжидающе продолжал посматривать на Соколовского.

– Так что, барин?! Мне ждать?!

– Нет!

– А что?

– Поворачивай! Поедем назад!

***

Николай был неприятно удивлён увиденным и сейчас себя клял, что решил сегодня вечером приехать к Наде. Хотя, с другой стороны, он был ещё и рад, что смог убедиться…

«Хотя в чём он убедился?

В том, что к Наде приходил Моршанцев?

Ну и что?

Это ничего не значило!»

Но у Николая испортилось настроение, и он вернулся домой совершенно хмурым.

***

Николай сейчас никого не хотел видеть, но на лестнице он столкнулся со старшим братом. Увидев хмурого Николая, Андрей спросил его:

– Что-то случилось?

– Ничего.

– Ну, я же вижу по тебе! Ещё полчаса назад ты был в хорошем настроении, а приехал – и тебя как кто-то подменил! Ты куда ездил?

– Да так, недалеко отсюда.

– Поди к Наде?

– К ней… – признался Николай.

– И что, поссорились уже?

– Да с чего ты взял? Почему поссорились? Я её даже и не увидел…

– Ну и что тогда случилось?!

– А-а! – Николай махнул рукой и прошёл в свою комнату.

Андрей проследовал за ним.

– Ну что ещё? – раздражённо произнёс Николай.

Он ни с кем не хотел сейчас говорить. Однако Андрей от него не отставал.

– Говори! Что у тебя всё-таки произошло?

– К ней Моршанцев приходил!

– А ты не ошибся?

– Своими глазами я это видел!

– Ну и что с того?! Слу-у-ушай, – Андрей слегка усмехнулся, – а ведь ты, по-моему, её уже начинаешь ревновать. Ну, точно, ты её ревнуешь!

– Я?!

– Да!

– Да нисколько! Если на то пошло, Надя мне никто!

– Если бы была никто, то не ревновал бы! Значит так, голубчик! – Андрей встряхнул младшего брата за плечи. – Она пока что свободная женщина и может принимать у себя кого угодно и когда захочет! Это раз! Во-вторых, я уверен, что этот хлыщ сам к ней буром прёт, но она к нему равнодушна, потому что любит тебя, дурака! Это два! И, в-третьих… В-третьих, тебе уже твой покойный друг Костя переходил дорогу, смотри, чтобы то же самое не повторилось и с Моршанцевым! Намотай себе это на ус!

Уже выходя из комнаты младшего брата Андрей заметил:

– Пора бы тебе в этих вопросах хоть немного повзрослеть! Я не отец, но как старший брат тебе так скажу: пора тебе обзаводиться семьёй! И лучше Нади Гриднёвой ты всё равно никого не найдёшь!

После этого Андрей вышел и плотно прикрыл за собой дверь.

Глава четвёртая

Наверное, у каждого из нас найдётся свой уголок на Земле, который близок ему по духу. И для Ефима Калистратовича, отца Чудинова-старшего, таким уголком оказалось не Приуралье, где он родился, а далёкий-предалёкий Семипалатинск.

С первого же взгляда он понял, что это то место, где ему хотелось бы прожить всю оставшуюся жизнь – широкий и полноводный Иртыш, величавые сосны, за рекой – привольная степь, чистый воздух, сухой и здоровый климат, снежная и в некоторые дни с бодрящим морозцем зима, и словно игрушечный Семипалатинск с его деревянными домиками, который тогда можно было обойти за пару часов, всё это настолько понравилось Ефиму Калистратовичу, что он для себя решил: всё, больше никуда он не поедет и именно здесь, в Семипалатинске, обоснуется. И вообще, в этом, казалось бы, тогда глухом и мало ещё освоенном крае, с достаточно редким населением, ему дышалось, как-то по-другому.

Так в середине XIX века Чудиновы и осели в этом городе на Иртыше.

Ефим Калистратович оказался предприимчивым человеком и уже к семидесятым годам XIX века построил в Семипалатинске на одной из его центральных улиц для своей семьи просторный каменный дом и завёл несколько торговых точек и лучшую кондитерскую, ну а его сын, Пётр Ефимович, продолжил дело отца.

***

Для Петра Ефимовича тем более Семипалатинск стал своим городом, потому что он провёл в нём всю сознательную жизнь, и здесь были похоронены его родные. И сколько бы не была величава и прекрасна Волга, и сколько бы не впечатляла Самара, но город на Иртыше всё-таки для него был своим и находясь вдали от него, отрываясь надолго от семьи, Чудинов-старший волей-неволей, а впадал в некоторые минуты в уныние.

Так что сейчас он немного захандрил.

– Что-то случилось? Нездоровится? – встревожено спросил Чудинова-старшего Суриков.

–Да всё хорошо, не волнуйся за меня! – откликнулся Пётр Ефимович. – Что-то по дому только заскучал, Алексей. По своим! А-а-а! Ла-а-адно,– махнул рукой Чудинов-старший,– нечего сейчас распускаться и киснуть. У нас с тобой, Алексей, ещё немало дел. Знаешь что, съезди ка ты на пристань и купи билеты на ближайший пароход, который будет идти до Нижнего. Причём сразу возьми в оба конца и на всех. Потом мне скажешь, во сколько это тебе обошлось, и я половину денег верну, за меня и за Марка. А я… Я тем временем съезжу и куплю какой-нибудь подарок гостеприимным хозяевам. Как думаешь, что подарить Георгию Иннокентьевичу?

Суриков пожал плечами:

– Я полковника не знаю…

– И всё же, посоветуй?

– Ну-у, мне кажется… На все случаи подходят часы.

– Ты думаешь?

– Их можно ему преподнести. Только какие-нибудь приличные…

– Какие всё-таки?

– Не наручные. Может вроде каких-нибудь напольных или каминных?..

– Я тоже об этом подумал. Ну так и быть, что-нибудь в этом духе присмотрю!

И уже через полчаса Суриков и Чудинов-старший выехали в город.

***

Георгий Иннокентьевич на кухню заглядывал редко, потому что старался не вмешиваться в «женские дела», но на этот раз он туда после полудня заявился, чем изрядно переполошил Фросю и Марию Фёдоровну.

– Так что на этот вечер у нас будет? – требовательно спросил Соколовский-старший у женщин.

– Дорогой, – Мария Фёдоровна всегда общалась с мужем, как гимназистка со своим преподавателем, то есть относилась к нему с подчёркнутым пиететом, – мы с Фросей решили сделать гуся в яблоках! Уже взяли на рынке семикилограммового, упитанного. Это будет главное блюдо на столе!

Георгий Иннокентьевич одобрительно кивнул головой .

– А ещё, – продолжила супруга полковника, – будут солянка, оладьи, голубцы и выпечка, а к чаю мы постарались и приготовили большой торт.

– Получается торт не покупной из кондитерской?

– Зачем?!

– Значит решили сами сделать?

– Ну на этот раз да.

– И какой он будет?

– Со сгущёнкой… и добавили туда орехов. Разумеется, выставим мёд, варенья и конфеты.

– Ну а кто делал торт?

– Фрося…

– Он не сильно сладкий?

– Я проследила!

– Ну, добро… Чтобы с ним не перестарались, как в прошлый раз! Не люблю слишком сладкие торты!

– Не беспокойся, дорогой!

– А вот что будем пить это я сам решу! Да-а-а, – уже выходя из кухни Георгий Иннокентьевич остановился, – девочкам я разрешу присутствовать на этом торжественном ужине при условии, что они будут сдержаны и поведут себя, как полагается воспитанным особам. Чтобы громко не разговаривали и не встревали в речи старших. Об этом позаботьтесь… – Георгий Иннокентьевич посмотрел на супругу, и та ему подтвердила, что за этим лично проследит.

***

В восемь вечера стол был накрыт и всех позвали в столовую. Георгий Иннокентьевич уже сидел во главе стола, когда появились гости.

Суриков пыхтел. Сгибаясь под весом подарка, он нёс тяжёлые каминные часы, на которых обнажённый юноша удерживал вздыбившегося и закусившего удила коня.

– Во-от, дорогой Георгий Иннокентьевич, не побрезгуйте, – переведя дыхание, произнёс Суриков.– Это от нас с Петром Ефимовичем… Мы приготовили вам презент!

– Да зачем?! – развёл руками Соколовский-старший. – Вам не стоило по этому поводу беспокоиться!

– Нет, нет! Примите этот подарок! – настойчиво произнёс Чудинов. – В знак нашего глубокого уважения! Ну и за ваше хлебосольное гостеприимство!

– А мы эти часы поставим тебе в кабинет, Георгий! – заметила Мария Фёдоровна. – Часы хорошие! И во-он, какие внушительные! Они будут прекрасно смотреться у тебя на камине в твоём кабинете.

– Антикварные! – произнёс со знанием дела Андрей, старший сын Георгия Иннокентьевича. – Я работу французских мастеров узнаю! Конец позапрошлого века! Не позже!

Все понимали, что подарок оказался достаточно дорогой (эти часы стоили не меньше ста пятидесяти рублей).

– Ну не стоило та-ак уж тратиться! – заметил Соколовский-старший. – Право, как-то даже неудобно, господа!

– Нет, что вы! – продолжил настаивать Пётр Ефимович. – Этот подарок от всей души! Так что не обижайте нас, и примите их!

– Ну-у, ла-адно… – уступил напору гостей Георгий Иннокентьевич, – но тогда и я вам кое-что должен преподнести… – И Соколовский-старший подозвал к себе супругу и что-то ей прошептал. Она кивнула головой и молча удалилась. А вскоре вернулась с папкой. Георгий Иннокентьевич взял эту мышиного цвета папку у супруги и протянул её гостям:

– Не сочтите за труд и взгляните, господа!

Чудинов открыл её и увидел в ней кипу рисунков в карандаше, изображавших самые различные батальные сцены.

– Господа, – стал пояснять Соколовский-старший, – это графические работы, а точнее отдельные эскизы к картинам, посвящённым Русско-турецкой войне 1877-78 годов, которые писал сам Василий Верещагин, один из наиболее знаменитых наших художников-баталистов! На трёх из них присутствует и ваш покорный слуга! Эти эскизы мне подарил лично Верещагин, к которому я нашим командованием был на некоторое время приставлен в качестве помощника. Это было как раз тогда, когда он посещал передовую! Я сопровождал его больше месяца! И, кстати, когда мы с ним находились на борту миноносца «Шутка», который выставлял мины на Дунае, турки нас обстреляли, и шальная пуля пробила насквозь бедро Василия Васильевича. Случилось всё это прямо на моих глазах! Ранение у него оказалось тяжелым и первую помощь ему оказывал я. Но так как я не медик, то только сумел на время ему остановить кровь. Кое как нашего великого художника-баталиста переправили на берег, а вскоре у него едва не началось заражение крови, однако его спасли и не стали делать ему ампутацию ног. Ну а он мне после этого на память отдал часть своих набросков и рабочих эскизов. Так что выберите из них себе два и примите эти работы нашего знаменитого художника в качестве дара! Только вот эти три не могу подарить, потому что здесь Василий Васильевич и меня изобразил… Ещё совсем молодого. Видите, каким я был! Вот я! А из остальных уж выбирайте любые!

Пётр Ефимович и Суриков начали отказываться от такого чрезвычайно щедрого дара, но Георгий Иннокентьевич настоял.

Затем все сели за стол.

***

Чудинов-старший первым попросил слова. Ему налили охлаждённой смородиновки, и он встал со своего места и вдохновенно произнёс:

– Ну, прежде всего хочу сказать, что мы признательны хозяевам за столь радушный приём! Мы у вас чувствуем себя как дома! Правда, Алексей? – Пётр Ефимович посмотрел на Сурикова и тот закивал головой.

Чудинов помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

– Георгий Иннокентьевич, мы рады, что сейчас сидим с вами за одним столом! Мы с вашим младшим сыном не встретились в Семипалатинске, хотя наш город и небольшой, но как-то нам не довелось в нём пересечься, а сошлись мы с ним лишь в дороге. И мне ваш сын – не буду этого скрывать – очень приглянулся! Мы пока плыли по Иртышу, а потом ехали на поезде по Транссибу, провели в пути без малого неделю, и за это время мы не просто познакомились, а можно сказать что сдружились, хотя и относимся к разным поколениям! Ну так бывает, когда людей объединяют общие взгляды на те или иные жизненные ценности! И вот мне захотелось после всего этого посмотреть на родителей Николая Георгиевича. Чтобы понять, кто же они такие и как им удалось столь правильно воспитать своего сына! А это меня привлекло отнюдь не из праздного любопытства! Я ведь, господа, тоже отец, и ещё при этом многодетный, так как со своей супругой воспитываю трёх дочерей и двух сыновей! Да, да! И для меня очень важно, чтобы и мои дети стали тоже хорошими людьми! Ну я тут, наверное, со своим тостом некоторых немного утомил и поэтому предлагаю уже выпить… А давайте-ка поднимем бокалы за главу семьи Соколовских, за Георгия Иннокентьевича! И за членов его семейства! Пусть в вашем доме царят покой и согласие! И пусть в нём всегда будет достаток! – и после этих слов Чудинов выпил смородиновку и сел на своё место.

Затем ответный тост произнёс Георгий Иннокентьевич, ещё высказались Суриков, Андрей и Николай. Ну а дальше завязалась застольная неторопливая беседа… И вскоре она как-то незаметно вылилась в воспоминания Соколовского-старшего о том, как он начинал службу, и о том, как ему пришлось повоевать с османами тридцать шесть лет тому назад.

***

Гости очень хотели послушать хозяина дома, они громогласно об этом объявили, но прежде Соколовский-старший выпроводил внучек из-за стола, сказав им, что то, о чём дальше пойдёт речь, это не для их нежных ушек. И девочки сделали книксены и послушно удалились, так как слово деда в доме было непререкаемым законом для всех.

– Вы, наверное, все знаете, из-за чего началась та война…– наконец-то предался воспоминаниям Георгий Иннокентьевич. – Но я всё-таки позволю себе некоторые события того времени напомнить. В семидесятых годах прошлого века Османская империя переживала острый кризис и её стали сотрясать восстания покорённых народов, и прежде всего христианских, самых угнетавшихся султанами. В 1875 году вспыхнуло восстание в Боснии, а в следующем году это восстание перекинулось и на другие провинции европейской части Османской державы. Но самая серьёзная заварушка охватила Болгарию. Болгары к тому времени уже почти пятьсот лет изнывали под османским игом. Турки болгар не считали за людей и всячески их третировали и низводили до самого жалкого положения. Зарезать болгарина или изнасиловать его малолетнюю дочь не считалось преступлением. И у болгар в конце концов лопнуло терпение, и они поголовно взялись за оружие. Но в этот момент в Великобритании премьер-министром являлся Бенджамин Дизраэли, правительство которого проводило откровенно про-турецкую политику. Однако турки настолько распоясались и так начали жестоко расправляться с восставшими христианами, что это вызвало бурю негодования в Англии, а затем и во всей остальной Европе. В поддержку восставших выступили самые видные учёные, деятели культуры и политики: Чарльз Дарвин, Оскар Уайльд, Виктор Гюго, Джузеппе Гарибальди и многие другие. Вся Европа была взбудоражена от тех известий, которые приходили с Балкан. В европейских газетах печатались десятки статей о чудовищных зверствах, творившихся турками. Особенно жестоко действовали иррегулярные части султана, так называемые башибузуки. Они входили в какой-нибудь населённый пункт и после себя никого не оставляли в живых, вырезали всех от мала до велика, вспарывали беременным женщинам животы, разбивали головы младенцам, резали даже собак. Османы творили такие чудовищные зверства, что невозможно было оставаться ко всему этому равнодушным. И общественное мнение в России тоже оказалось взбудораженным. Вмешаться в балканские дела призывали писатели Фёдор Михайлович Достоевский и Иван Сергеевич Тургенев, к этому же шагу, под давлением общественного мнения, начал склоняться и государь-император Александр II. А в 1876 году войну Османской империи объявили Сербия и Черногория. К тому времени в Англии на посту премьер-министра протурецкого Дизраэли сменил Гладстон, ну а он был гораздо более критично настроен к Константинополю. В конце июня того же года в Рейхштадте встретились тогдашний наш государь Александр II и австрийский император Франц-Иосиф, и они на этой встрече выработали общую политику по отношению к туркам. А уже спустя пару месяцев сербы и черногорцы потерпели несколько сокрушительных поражений от войск Мурада V и обратились за содействием к европейским державам. И те, включая даже Англию, потребовали, чтобы турки немедленно прекратили военные действия и сели бы за стол переговоров с восставшими. Переговоры велись не только между сербами и османами, но и между великими державами, которые попытались согласовать свои дальнейшие действия, однако в итоге все эти переговоры зашли в тупик и ни к чему не привели, и военные действия возобновились. А ещё следует сказать, что к тому моменту в Константинополе – или как турки его теперь величают, в Стамбуле, – недееспособного из-за хронической болезни Мурада V сменил Абдул-Хамид II, и он был гораздо менее склонен к каким-либо компромиссам. И вот тогда, в апреле 1877 года, Россия всё-таки объявила османам войну. Я как раз в то время, окончив кадетский корпус, в должности поручика проходил службу в Бессарабии, в Кишинёве, и был не только свидетелем, но и участником того парада и торжественного молебна, на котором епископ Кишинёвский и Хотинский Павел зачитал манифест Александра II об объявлении туркам войны. Наш IX корпус, которым командовал генерал-лейтенант Николай Павлович Криденер, был приписан к Дунайской армии, и уже вскоре выдвинулся в Румынию. Ему поставили задачу переправиться через Дунай и захватить на турецком берегу крепость Никополь.

– Извини, отец, – прервал Соколовского-старшего Андрей, – но ты кое-что упустил…

– Что?!

– Ты не уточнил в каком полку сам-то служил…

– А, ну да! – согласился с замечанием сына Георгий Иннокентьевич. – Я с первых дней службы состоял в Вологодском 18-м пехотном полку, который входил в 1-ю бригаду 5-й пехотной дивизии нашего IX корпуса, и командиром нашего полка тогда был полковник Николай Всеволодович Соловьёв. Ему в то время было сорок восемь лет, но мы его все за глаза прозвали «отец Николай». Почему так называли? У него была длинная окладистая борода и он был всегда очень спокойным, степенным, никогда не повышал голоса и не ругался, и больше походил не на военного, а на какого-то деревенского священника. Однако все без исключения подчинённые его уважали. И никто не удивился тому подвигу, который он совершил при взятии Никополя. Но вначале предлагаю взглянуть на зарисовки Василия Васильевича, посвящённые штурму Никопольской крепости. Во-от, у меня в коллекции их целых двенадцать! – и Георгий Иннокентьевич разложил их на столе перед гостями. – Это сама крепость… Это – переправа через Дунай у Зимницы. Турецкий монитор «Лютфи-Джелиль», построенный англичанами и взорванный нашими у Брэила. А это наш «отец Николай», ну ведь правда похож на священника?

Гости со словами хозяина дома согласились.

Соколовский-старший тем временем продолжил:

– А вот это наша очередная атака на Никополь… Василий Верещагин все эти эскизы делал с натуры. Ну а теперь расскажу про подвиг «отца Николая»… Брали мы Никопольскую крепость с немалыми потерями, турки отчаянно отбивались. Несколько наших атак захлебнулись, и тогда Николай Всеволодович подхватил знамя полка у раненого подпоручика Болоцкого, и бросился с этим знаменем на южный бастион крепости. Наши солдаты испугались за своего «священника», потому что он один оказался на турецкой позиции и мог с полковым знаменем попасть в плен, и бросились его вызволять. В итоге южный бастион был взят, а вскоре пала и сама крепость. Однако при этом штурме наш командир полка был тяжело ранен, ему прострелили грудь и ранили штыком в левое предплечье, но слава богу он выжил. За этот штурм «отец Николай» получил орден святого Георгия 4-й степени и по выходу из госпиталя ему присвоили звание генерал-майора, но он не вернулся в полк, и командиром у нас стал полковник Степан Васильевич Рыкачёв, бывший до этого его заместителем. Про Степана Васильевича тоже можно много чего рассказать… И исключительно хорошего. Он отменно проявил себя ещё в Крымскую войну, ну а когда его перевели к нам, он к тому моменту был уже опытным офицером и всего на год был младше «отца Николая», его в полку за глаза прозвали «Янычаром», хотя никто не знал почему к нему приклеилось это прозвище. Впрочем, поговаривали, что его он получил от подчинённых ещё в Крымскую войну. Но не суть важно! Так вот, новый наш командир проявил героизм спустя всего несколько месяцев, и это произошло уже под Плевной! А теперь посмотрите эскизы Василия Васильевича, посвящённые битве у этого города! Их у меня больше тридцати! Битва под Плевной стала одной из самых кровопролитных в той войне! Главным у турок там являлся Осман-паша, один из лучших военачальников султана. К Плевне он отступил из Видина и уже у неё собирался задержать продвижение всех наших основных сил, которые прорывались через Балканский хребет и намечали устремиться в сторону слабозащищённых Софии и Адрионополя. Мы могли взять Плевну с ходу, но произошла досаднейшая накладка, не сработала чётко связь и наш командующий IX корпуса барон Николай Павлович Криденер слишком поздно отдал приказ занять город. Когда туда подошли передовые части нашей 5-й пехотной дивизии, которой командовал генерал-лейтенант Юрий Иванович Шильдер-Шульднер, в Плевну уже вошёл Осман-паша. Он со своим корпусом в количестве 20 тысяч человек совершил марш бросок от Видина и за шесть суток прошёл двести километров! Никто не ожидал, что он успеет к Плевне. И в итоге наша Дунайская армия застряла у этого города на несколько месяцев. Осада Плевны стала тяжёлым испытаниям для нас и продлилась несколько месяцев! Первый штурм мы предприняли 7 июля 1877 года, четыре часа наша и турецкая артиллерия обменивались ударами, ну а на следующий день мы пошли на штурм. Мы смогли преодолеть три линии турецких окопов и даже прорвались в некоторые районы города, вызвав замешательство у противника, но всё же он нас выбил из Плевны. В ходе первого штурма мы потеряли только убитыми две тысячи восемьсот человек. Второй штурм было намечено провести 17 июля и к этому времени к городу были подтянуты дополнительные силы, а общее командование передали от Шильдер-Шруднера барону Криденеру. Новому штурму предшествовала длительная артподготовка. На тот момент у нас под Плевной уже было сосредоточенно 140 орудий против 57 турецких. И второй штурм оказался безуспешным… Мы потеряли ещё три тысячи человек и почти столько же наших раненных попали в плен. После этого, ощущая нехватку резервов, наше командование запросило помощи у румын. Те вскоре подошли и это несколько усилило нас. А в конце августа Осман-паша предпринял вылазку, которая оказалась для него неудачной. Третий штурм был намечен на 26 августа. К тому моменту у нас вместе с румынскими союзниками было сосредоточенно под Плевной уже 83 тысячи человек и 424 орудия. Четыре дня продолжалась предварительная артподготовка и по городу было выпущено море снарядов, но к дезорганизации обороны противника этот необычно продолжительный артобстрел не привёл. Когда мы приступили к третьему штурму, турки успели восстановить некоторые свои оборонительные укрепления и вновь бились с отчаянием. Третий штурм стал самым кровопролитным. И в итоге всех трёх штурмов наши потери превысили 35 тысяч человек. И после этого было принято решение приступить к блокаде Плевны, так как по-другому не представлялось возможным её захватить. Но я вернусь к нашему второму командиру, к полковнику Рыкачёву Степану Васильевичу. Он тоже лично водил в штыковую атаку на турков подчинённых и когда в третей атаке он один из первых ворвался в траншею противника, то от разорвавшегося рядом с ним снаряда был контужен. И его тоже наградили «георгием», а после госпиталя присвоили ему генеральское звание…

– О-отец,– вновь прервал Соколовского-старшего Андрей,– ты меня уж извини, но ты всё время рассказываешь про кого-то, это, конечно, интересно, но всё это не о том…Ну-у, почему ты не расскажешь про себя?

– А что? Вы хотите и про меня?

– Ну, да! Не скромничай, отец! Если тебе вспоминать про себя неловко, то давай тогда я про твои подвиги напомню? А рассказать ведь есть что! Тебя же не зря в полку прозвали «Дерзким Георгием»!

– А турки тебя так боялись, что называли «Георгом-шайтаном»! Вот так и не иначе, господа! – добавил уже от себя Николай. – Именно шайтаном! И это истинная правда!

Глава пятая

Андрей вновь посмотрел на отца и убедившись, что тот хотя и поворчал немного, однако всё-таки не стал категорически возражать, предложил ещё выпить и уже потом кое-что собрался самолично рассказать.

Пётр Ефимович поднялся:

– Господа, я хочу выпить за Георгия Иннокентьевича! Среди нас находится полный георгиевский кавалер и орденоносец! Он отважный защитник Отечества! Герой! Хотя и не любит на этом заострять внимание.

– Ну зачем же пить опять за меня?! – смутился Соколовский-старший, – это как-то неудобно, господа!

– Нет, нет! – стал настаивать Пётр Ефимович и Алексей Суриков поддержал его:

– Вы, Георгий Иннокентьевич, самый что ни на есть настоящий герой! Вы заслужили уважение и почёт всей своей жизнью, и мы за вас выпьем, да ещё выпьем стоя!

Все мужчины выпили, и Андрей наконец-то начал рассказ:

– Отец, прошу тебя, только не перебивай и я знаю, что ты не любишь про себя говорить, но я хочу, чтобы восторжествовала справедливость! Так что терпи и вместе со всеми слушай!

– Хорошо… – отмахнулся Соколовский-старший.

Господа, – обратился Андрей к гостям, – как я уже говорил, наш отец начал воевать в ту войну ещё молоденьким поручиком, однако он сразу показал себя с наилучшей стороны! Всё пересказать, что с ним приключилось на той войне будет невозможно, но про четыре его подвига написали в газетах, и вот о них сейчас и пойдёт мой рассказ!

– А газеты с теми статьями у вас сохранились? – спросил Андрея Пётр Ефимович. – Любопытно было бы и их почитать!

– Да, конечно, мы их сохранили! Но в тех статьях не все подробности, так что лучше послушайте меня!

– Это интересно! – закивал головой Чудинов-старший.

– Мы готовы слушать! – поддержал его Суриков.

– Итак,– продолжил Андрей, – вначале мой рассказ будет о том, как наша армия переправлялась через Дунай. Для обеспечения его форсирования требовалось нейтрализовать турецкую Дунайскую флотилию и обезопасить наиболее удобные места для переправ. Для этого на Дунае были установлены минные заграждения. Так же в Дунай по железной дороге перебросили лёгкие минные катера, и на левом, румынском берегу, установили батареи тяжёлой артиллерии. А 29 апреля одна из этих батарей у Брэила потопила флагман турецкой Дунайской флотилии – башенный монитор «Лютфи-Джелиль», а 14 мая был потоплен ещё один – «Хизви-Рахман». В итоге турецкая речная флотилия была полностью расстроена успешными действиями наших моряков и артиллеристов и не смогла воспрепятствовать переправе через реку. Cамый первый отряд Дунайской армии уже 10 июня переправился на правый берег у Галаца и занял Северную Добруджу. Ну а в ночь на 15 июня передовые части наших основных сил под командованием генерала Михаила Ивановича Драгомирова форсировали Дунай в районе Зимницы. Здесь они захватили значительный плацдарм и стали на нём укрепляться и удерживать его, пока сапёры не навели надёжную мостовую переправу. Уже 21 июня началась переброска по ней главных сил Дунайской армии. И затем было предпринято наступление по нескольким направлениям… Передовой отряд под началом генерала Иосифа Владимировича Гурко направился к Балканским проходам, другой, Рущукский, под началом наследника цесаревича стал наступать соответственно на Рущук, одну из крупнейших и самых укреплённых турецких крепостей, которую османы удерживали за собой до самого окончания войны, ну и третий, Западный, направился на Никополь. И вот именно в этом отряде находился отец, тогда ещё бывший поручиком 18-го пехотного Вологодского полка. О взятии Никополя и пойдёт речь… Буду излагать всё по порядку, как написали в газете, но добавлю только некоторые подробности, которые опустили журналисты… Сразу же после переправы через Дунай командующий IX корпусом барон Николай Павлович Криденер 26 июня 1877 года получил приказ от главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича идти ускоренным маршем к крепости Никополь и приступить к её осаде. Гарнизон этой крепости состоял из 8 тысяч человек, а также имел 113 полевых и крепостных орудий. Во главе турецкого гарнизона стоял Хасан-паша. Корпусу Криденера были дополнительно предоставлены 30 полевых и 33 осадных орудия и отдельная казачья бригада. Наши части подошли к Никополю 30 июня и начали с ходу даже не окопавшись подготовку к штурму крепости. 3 июля в 4 утра был предпринят массированный артобстрел Никополя, а уже днём последовало несколько атак на редуты, располагавшиеся перед крепостными стенами. Поначалу турки упорно сопротивлялись и после нескольких атак наши с потерями вынужденно отступили, однако Николай Всеволодович Соловьёв, командир 18-го Вологодского пехотного полка, не растерялся и, увидев, как его ординарец, подпоручик Болоцкий, был смертельно ранен, перехватил у него знамя и призывая следовать за собой вновь устремился на южные укрепления Никополя. Поначалу за ним устремились только двое рядовых, кажется Мослаков и Зозуля, и один младший офицерский чин, поручик Соколовский, то есть это был наш отец. Вначале убили рядового Мослакова, который прикрыл собой командира полка, и получил за это штыком в горло, потом погиб второй рядовой… Зозулю зарубили ятаганом, и при этом турок бил им настолько сильно, что разрубил Зозулю напополам, разрубил его по пояс, и раскроил ему череп, а следующим настал черёд Николая Всеволодовича, его ранили, пуля пробила ему грудь, и он упал, и тут его и нашего отца окружили со всех сторон здоровенные турки-янычары. Янычаров было пятеро… Полковника один из них даже достал штыком, другой у него вырвал знамя, но турки совсем не ожидали такой прыти от безусого молоденького поручика, на которого поначалу и не обратили особого внимания! И зря! Наш отец не струхнул и умудрился заколоть трёх янычар, а четвёртого тяжело ранил! Ну а пятый… пятый, самый здоровенный и усатый ага, так перепугался, что бросил захваченное знамя и ели ноги унёс! Я так полагаю, что он ещё и наложил в штаны, потому что убегая, этот ага истошно начал вопить, что они наткнулись на «шайтана»! И вот тут подоспели отступившие наши, которые бросились выручать командира и полковое знамя! В итоге южные укрепления Никопольской крепости были взяты в первый же день штурма, а на следующий день, 4 июля, гарнизон Никопольской крепости поднял белый флаг, и Хасан-паша вручил ключи от Никопольской крепости генералу Криденеру. И с того самого случая отец получил прозвище в полку «Отчаянный» или «Дерзкий Георгий», а у турок «Георг-шайтан», и, конечно же, его наградили и повысили в звании. А потом напечатали про него статьи в нескольких газетах, у нас сохранились эти публикации. Статьи вышли в трёх самарских и в двух санкт-петербургских газетах. И это только то, что мы сохранили. Ну а первый орден отцу вручал сам командующий IX корпуса, генерал-лейтенант барон Николай Павлович Криденер! Вот такой был первый подвиг, который совершил наш отец при взятии Никополя!

В глазах Чудинова и Сурикова полковник Соколовский-старший ещё больше вырос. Он превращался уже в почти эпического героя и им можно было безмерно восхищаться!

***

Мария Фёдоровна прервала Андрея:

– Может приступим к чаю? Больше гуся никто не хочет?

– Гусь отменный! – отметил Суриков.

– Мне он тоже понравился! – согласился Чудинов. – Но, пожалуй, можно перейти и к чаю!

– Да, да! – закивал головой Соколовский-старший. – Коль все уже сыты, то давайте перейдём к сладкому, господа. В самый раз!

– Ну тогда Фрося по-быстрому всё сделает! – сказала хозяйка.

Вскоре был накрыт чайный стол, и все сели за него, и Андрей продолжил своё повествование:

– Теперь я расскажу вам про второй подвиг отца…Это уже произошло под Плевной. Об этом отец не любит вспоминать, но там случилась ещё большая заварушка… Для взятия Плевны 8 июля были отправлены от IX корпуса генерал-лейтенанта барона Криденера три полка 5-й дивизии, которой командовал генерал Юрий Иванович Шильдер-Шульднер, это 17-й пехотный Архангелогородский и 18-ё пехотный Вологодский, составлявшие 1-ю бригаду этой дивизии, и 19-й пехотный Костромской. 8 июля без предварительной разведки была произведена атака на Плевну одновременно с двух сторон, с севера двумя полками 1-й бригады и 19-м Костромским с юга. Атака захлебнулась, так как в Плевне уже находились основные силы Осман-паши, и нашим после этого пришлось отступить… Отходить приходилось под натиском турок, ну а те лезли как обезумевшие черти. Одна их атака следовала за другой! И отцу поручили командовать одним из отрядов, прикрывавших отход наших основных сил. Они отбивались от наседавшего противника до позднего вечера, и в итоге из их полутора рот осталось в живых всего двенадцать человек, в том числе остался живым и отец, который тогда получил своё первое ранение- пуля чиркнула ему по руке чуть выше локтя, и он сам себя перевязал. Ранение отец посчитал лёгким и даже не захотел отправляться в госпиталь. По сути из той нешуточной передряги он выпутался совершенно невредимым! А ведь только турок в том бою полегло до батальона! И отец лично несколько раз вступал в рукопашную схватку с противником! Он убил пятнадцать турецких солдат и одного эфенди, то есть офицера, взял в плен! После этого он стал капитаном и был представлен к новой награде!

– Может хватит обо мне рассказывать? Весь вечер мне посвятили! – запротестовал Соколовский-старший, но Чудинов и Суриков возразили в один голос:

– Нет, что вы, Георгий Иннокентьевич, не прерывайте Андрея! Мы желаем дальше послушать!

– Пусть продолжает!

– Ну, ла-адно,– смирился Соколовский-старший.

Андрей, заручившись их поддержкой, с не меньшим пылом продолжил:

– Следует признавать заслуги и противника, господа… Это я к тому, что Осман-паша, засевший в Плевне, не зря считался одним из лучших турецких военачальников и ему в короткие сроки удалось этот стратегически важный район превратить в крепкий орешек, который нашему командованию несколько месяцев не удавалось никак раскусить. Наши застряли у Плевны. Тут ещё скажу, что после первого неудачного штурма города наше командование усилило дивизию Шильдера-Шульднера. Он получил подкрепление кавалерией и артиллерийскими батареями, а также вскоре к нему подошли новые части IX корпуса и общее командование на себя принял уже барон Криденер. После чего началась подготовка ко второму штурму. Но прежде наконец-то была проведена разведка боем. Её произвёл отряд, который возглавил ещё тогда молодой Михаил Дмитриевич Скобелев. Тот самый, господа, которого в Болгарии считают своим национальным героем. Генерал, ставший не только для нас легендой. Он уже к тому времени успел отличиться в борьбе с кокандцами в Средней Азии и с горцами на Кавказе, то же самое произойдёт позднее и на Балканах, ведь сейчас в Болгарии именем этого генерала названы населённые пункты и установлены ему десятки бюстов. Скобелев как всегда был дерзок и дошёл до Ловчи. Там он сразу понял важность этого пункта для снабжения засевшего в Плевне Осман-паши, и предложил захватить её, но командование не прислушалось к предложению Михаила Дмитриевича и этим самым допустило серьёзнейший просчёт, который осознало только позже. Вообще я, конечно же, не умаляю заслуг генералов Шильдера-Шульднера и Криденера, они были опытными командирами, но под Плевной действовали поначалу крайне неудачно и поспешно, и допустили массу ошибок, чем воспользовался противник, тем более такой талантливый, каким являлся Осман-паша. Однако я возвращаюсь к своему рассказу о штурме Плевны… 18 июля 1877 года барон Криденер отдал приказ о начале второго штурма города. Вначале была проведена, как всегда в таких случаях делается, массированная артподготовка, ну а далее…наши пошли в очередную атаку на предместные укрепления. И опять отец несколько раз ходил в штыковую атаку и вступал в рукопашную схватку с противником. Он заколол девятерых турок и пятерых застрелил. Целый день они удерживали занятые турецкие окопы и лишь к вечеру, не получив подкрепления, отступили, понеся большие потери. Причём прикрывали отступление своих несколько рядовых вместе с отцом. И он словно заговорённый не был даже при этом ранен! Скажу прямо, и второй штурм Плевны был подготовлен недостаточно и всё делалось на скорую руку, а так воевать недопустимо! Но это я высказываю уже мнение отца, которое полностью поддерживаю. А теперь перейду к боям за Шипкинский перевал… О-о-о! Это был едва-ли не ключевой эпизод той войны. Генерал Иосиф Владимирович Гурко был назначен командующим передового отряда Дунайской армии и ему была поставлена задача овладеть важнейшими Балканскими проходами. У Иосифа Владимировича было под рукой 12 тысяч личного состава и 40 орудий. В его отряде были и болгарские ополченцы, и казаки, в том числе казаки-пластуны. Действовал Гурко решительно и молниеносно, и к 1 июля прорвался через Хаинкиойский хребет, а 5 июля взял города Казанлык и Шипку. Когда об этом узнали в Константинополе, то там воцарилась сущая паника. Тут же полетели с плеч многие головы высших чиновников при Османском дворе. Абдул-Хамид II отозвал из Черногории и Сербии Сулейман-пашу и велел ему отбить занятые отрядом Гурко стратегически важные населённые пункты и проходы через Балканский хребет. В нескольких сражениях Гурко разбил превосходящие силы Сулейман-паши, но наши неудачи под Плевной осложнили положение передового отряда Гурко, и он не смог развить свой успех, чтобы идти дальше на юг. Более того, отряд Гурко командование отозвало за Балканский хребет и этим задумал воспользоваться Сулейман-паша. Он сосредоточил против горстки защитников Шипки целую армию в 28 тысяч штыков при 36 орудиях. У наших там в тот момент находилось только 4 тысячи человек, и из них половину составляли болгарские ополченцы. Постепенно количество и наших, и турок в этом районе возрастало, а после 28 ноября 1877 года, когда пала Плевна, и мой отец оказался в том районе. Сражение на Шипкинском перевале продолжалось не один месяц. К тому времени обороной Шипки руководил уже генерал Фёдор Фёдорович Радецкий, герой Кавказских войн и один из лучших военачальников русской армии. Его смело можно поставить в один ряд со Скобелевым и Гурко. Ну про Радецкого я думаю все слышали…

– Разумеется! – поддакнул Алексей Суриков.

Андрей заметил:

– О решительности и храбрости его так же ходили легенды! Он, как и Скобелев, и тот же Гурко, был истинным русским богатырём! Но я всё же рассказываю про отца… И так…Одна из атак турок оказалась ночной. Черкесы, находившиеся на службе у османов, перерезали сторожевые посты и до трёх батальонов османов ударили по нашим, которые прикрывали Шипку с южного направления. Турки действовали дерзко и внезапно. И поначалу они едва не добились успеха. Они, а также черкесы и башибузуки, в основном из албанцев, навели панику среди русских, тем более многие наши спали. Хорошо отец и ещё ряд офицеров бодрствовали, и они сумели организовать оборону, а то бы всех наших в той ночной атаке как кутят перерезали бы. Итак, потери в той стычке у наших составили свыше ста человек. Когда отец организовывал отпор ночной атаки противника один из башибузуков напал на него сзади и рубанул своим ятаганом… Ещё бы немного и отец бы погиб или во всяком случае остался бы без руки. Это было его первое серьёзнейшее ранение, при котором он потерял сознание. А башибузук, посчитав, что убил отца, не стал его добивать. Наши отбились, но ночная рубка оказалась страшной. Потом, уже в госпитале, один из репортёров английской газеты брал интервью у нескольких тяжело раненных, и в том числе он побеседовал и с нашим отцом. Это интервью вышло в английском издании под заголовком «Герои Шипки», а спустя месяц отдельные выдержки из этой статьи перепечатали все санкт-петербургские газеты, и мы сохранили их в семейном архиве. Вот так начиналась отцовская карьера на военной службе! После тяжелейшего ранения его собирались комиссовать, он в госпиталях провёл не один месяц, в том числе уже и в России, но отец и не думал сдаваться и несколько раз подавал прошения, чтобы его оставили на службе. Вначале он добился, что бы его признали годным к нестроевой службе, но через пару лет окончательно восстановился и вновь встал в строй, правда уже после этого продолжил службу в другом полку. И ему пришлось после той войны ещё не раз повоевать. Я так думаю, что отец у нас не стал генералом только по одной причине…