Lars Gert
Владыка бриллиантов

1. Алмазный король

Давным-давно, в стародавние времена жил да был один король, и король сей был могуч, потому что был Он великан. Отцом Ему было Время, а матерью – одна из многочисленных гор Севера. Посему для многих, произошедших позднее, сталось так, что король тот был всегда.

Король этот величал Себя таковым неспроста: Он явился в мир тогда, когда королей ещё не водилось – ни среди гномов, ни среди эльфов, ни среди людей.

С самого дня Своего рождения предоставленный Самому Себе, пуще всего на свете король возлюбил Своё отраженье, и подолгу лицезрел Свой лик в Тихом омуте, который поначалу отражал лице знатное и благородное, а позднее – лице, испещрённое бороздами высокомерия и тщеславия. Король любовался отражением Своим, ибо был Он дивен и красив. Была красивой и природа, окружавшая Его, но королю было не до неё. Часами, днями, месяцами и годами король-великан полёживал у водоёма, пребывая в состоянии полного, абсолютного покоя, и лишь изредка недовольно озирался, хмурясь на весёлый щебет птиц: не любил, не выносил король никакого движения вокруг Себя – потому и зеркально чистый омут, заколдованный королём, был лишённым волн, и ледяным, ибо таковым было дыхание Самого великана – мёртвое да морозное!

Время шло, и мир менялся; изменился и король, став ещё более самолюбивым. Его холодное сердце, остуженное Им Самим, продолжало черстветь. Эта гигантская амёба, эта глыба помимо занятия ничем всё же имела одно ремесло, в котором знатно преуспела: король любил шик, блеск и великолепие. Потому собственноручно сутками напролёт, когда всё же отводил свой взор от омута, огранял некогда лежавшие на дне омута драгоценные камни, превращая алмазы в бриллианты – силою не одной только мысли, но также вращая их в своих ладонях, ведь обладал король магией. И делал Он это очень медленно, потому как был ленив; однако за многие тысячи лет огранённых алмазов накопилось предостаточно, чтобы король выстроил Самому Себе и замок, и трон в нём. И строения, сооружения сии являлись удивительной, своеобразной комбинацией льдинок и бриллиантов – таких же полупрозрачных, безжизненных и ледяных, как и Сам великан Севера.

Однажды король понял, что наг, и задумал прикрыться робой, но огромная лень сковала и плечи, и локти. Через двести лет пересилив Самого Себя, Алмазный король послал мощный энергетический импульс в сторону ближайшего леса, и ныне облачён Он в шкуру огромного медведя – из тех, что уже не водятся ныне. И подпоясал чресла Свои кожаным ремнём, и обувь справная на стопах Его. И тяжёлые наручи с острыми шипами на руках Его для устрашения, ибо король-затворник ни к кому не ходил в гости, и Сам к Себе никого не звал, не искал ни с кем встреч и не имел друзей. Рабами же Ему были стаи чёрных ворон, и стаи летучих мышей-вампиров. И пауки в числе рабов Его, и всякий непрошеный гость – в прочной, липкой, цепкой паутине их.

И увидел Себя в зеркале Тихого омута Алмазный король в очередной раз, и понял, что это хорошо – так, как Он выглядит сейчас, хотя кое-чего всё же явно не доставало.

– Коли Я – не Король? – Изрёк великан, и вот: диадема на главе Его, из серебра и хрусталя, инкрустированная любимыми, нестерпимо дорогими сердцу бриллиантами.

Чёрный плащ до пят на короле. Пред Ним же, на столе – посуда серебристая, ибо любо-дорого глядеть Ему на блеск. И питался великан ничем, запивая всё водой из Тихого омута.

Так и жил Алмазный король ещё некоторое время, наедине с Самим Собою, в вечном сумраке средь мёрзлых скал, пока ноги не вынесли Его вон из Его покоев.

И изменился в лице король, когда увидел, что прозевал Он сотворение живых существ, подобных Ему во многом внешне, но гораздо меньших по размерам. Увидел Он движение в лесах, и то было пробуждение ещё юных, ещё не мудрых длинноухих эльфов, в туниках и мантиях. И песни их, их радость при виде пёстрых птиц, цветущего густотравья и крон деревьев совершенно не понравились Алмазному королю.

Великан глянул в другую сторону, и вот: под одной из гор копошатся гномы, и их трудолюбие и упорство вызвали резкое отторжение в уме и груди Алмазного короля.

И глянул великан в третью сторону, и присел от неожиданности: новое, доселе невиданное Его пернатым лазутчикам открылось Его взору. То были люди – которые, как и гномы с эльфами, похоже, были в великой дружбе с флорой и фауной.

Король глядел с огромной высоты, на долгие лиги вперёд, ибо имел острое зрение, которому позавидовал бы даже беркут. Он слышал не прекращающийся шум, и Его прекрасный слух начал уставать от этого гула.

– Это ещё что такое?! – Рявкнул король так, что задрожали хребты. – Есть лишь только Я!

С досадою король, который наивно считал Себя единственным антропоморфным существом, покинул Свой каменный сад, ледяной сад, и удалился в Свои покои. Он прикрыл веки и уши, и погрузил Самого Себя в сон, но лишь отсрочил кончину Своего одиночества: проснувшись через пятьсот лет, Он поразился размаху, что устроили народы.

Как муравьи, понастроили они себе жилища, проложили дороги и вели оживлённую торговлю. Более же всего Алмазного короля смущало то, что новые творения подбирались к Его владениям всё ближе и ближе, совершенно не боясь холодов Севера. Они настолько преумножились в числе, что у великана аж рябило в глазах. Также Его тяготило и то, что среди них ходили-бродили такие чувства, какие были чужды Ему Самому.

– Я не понимаю, что происходит! – Взмолился Алмазный король, не выдержав однажды. – Кто это, и что это? Их всё больше и больше, и они совсем не боятся Меня… А то и вовсе не знают о Моём существовании? Они болтают без умолку на разных языках; они помогают друг другу. Они прикасаются друг к другу ртами на мгновение, и у них появляются их маленькие копии! Они постоянно в движении, будь то простой поход по тропе или же строительство какой-нибудь ерунды. Мой покой, Моя беспечность, Мой уют и комфорт разрушены и уничтожены! Я так привык быть в тишине, нарушаемой лишь Моим же дыханием или же стуком Моего сердца… Мне лучше, когда на Меня никто не смотрит, не задаёт Мне каверзных вопросов, и когда при трапезе никто не заглядывает Мне в рот. Когда Я в гордом одиночестве, Я чувствую Себя более уверенным, более раскрепощённым; тогда у Меня отсутствует тремор конечностей – не трясутся руки с кружкой в руке, не плещется в нём напиток, не проливается из кружки. Итак, пойду же, и погляжу на этих непосед! Рассмотрю-ка их поближе, да узнаю получше.

Ибо лишь Себе до конца доверял Алмазный король, не шибко надеясь на Своих шпионов на вроде всяких злых тварей, которые скрежещут клыками во тьме.

И вышел на тропу войны король, облачившись в свой странный наряд, являющий собой гармонию черноты и блеска. И нанёс Он Себе на лице мел да известь, а глаза и некоторые другие части лица раскрасил дёгтем – дабы никто не посмел увидеть Его прекрасного лица, кроме Него Самого. И оставил злого, но верного пса сторожить свою блестящую ледяную крепость – пожалуй, пёс был единственным существом в этом мире, кого Алмазный король любил хотя бы на четверть того, насколько любил Себя. Он кормил этого пса, Он ценил этого пса, и последнее время они уже вдвоём гляделись в Тихий омут – но или водоём не оказывал такого разрушающего воздействия на пса, или тот сам по себе мог любить только хозяина – в любом случае, спустя годы пёс оставался всё тем же, тогда как Алмазный король продолжал всё больше боготворить Себя, обожествлять Себя, восхищаться Собою.

Итак, спустился великан тот с гор, на время значительно уменьшившись в размерах, и начал украдкой наблюдать за новоиспечёнными соседями – да так, что они сами Его не видели, даже не подозревая о Его существовании – ибо хоть и приблизились они вплотную к владениям Его, обитель Его всё ещё была сокрыта для них, окутанная вечным мраком и туманом, скрывающим вершины гор, на одной из которых и был выстроен замок.

И узнал король, что живущие в лесах имеют неограниченно долгую жизнь – это Он понял сразу, по глазам эльфов; более того, Он мог беспрепятственно заглядывать к ним в душу, и понимать, что в них творится и происходит, ведь весьма силён Алмазный король, силён телесно и ментально. И много было среди эльфов мудрецов и друидов, прорицателей и магов, лодочников и звездочётов, музыкантов и летописцев.

И узнал король, что роющие норы в горах есть гномы, и живут они много меньше эльфов – срок их жизни был примерно равен пернатым падальщикам – одним из немногих, кому хоть немного доверял великан. И много было среди гномов кузнецов и ювелиров, столяров и плотников, каменотёсов и шахтёров, оружейников и рудокопов.

И узнал король, что люди смертны, и живут недолго; очень это по сердцу Ему пришлось. На кладбищах же людских стояла та самая тишина, что так полюбилась великану. Посему, блуждая порою незримо среди новоявленных соседей, Он нередко отлучался, идя тропою, ведущею к захоронениям их. И думал, размышлял Алмазный король, как бы поскорее сжить со свету, извести проклятых захватчиков, что посмели вторгнуться без спросу во владения Его.

– Вот, полчища их всюду; осиный рой. Селенья множатся, вширь да ввысь. Башни, грохочущие колокольнями своими; мельницы да стук рабочих инструментов. Стук-постук кругом; нестерпим на слух. И нет средь них разлада, и над каждым народом – свой собственный король, а ведь некогда было совсем иначе, когда лишь Я ходил среди высоких гор, среди холмов, лужаек и долин, среди полян, среди лесов. Оскорбительно сие, раздражительно сие, и намерен Я покончить с этим всем.

И напустил Алмазный король большую стаю диких лютоволков Севера, но справились на раз с ними все живущие племена. И напустил медведей – результат всё тот же.

Тогда подсказало великану отражение Его в Тихом омуте, что надобно хитрее быть, и велело призвать всесильных, влиятельных, могущественных духов. Но бриллиантовый властитель ослушался зова с поверхности обледенелого водоёма и решил продолжить Свои изыскания Сам.

Великан, несмотря на Свою былую лень, стал изумительно работоспособен: теперь у Него появился стимул что-либо предпринимать. И сшил Он Себе шляпу-цилиндр абсолютно чёрного цвета, и сей головной убор был волшебным – всё могло в нём уместиться, всё могло в нём исчезнуть навсегда. И, наоборот: из цилиндра можно было вынуть невообразимую диковинку. На то и был расчёт: Алмазный король на время отринул всё Свое высокомерие, воссмердел к Своей гордыне, и в любопытстве Своём великом снизошёл до чад, дабы морочить им голову. Он устроился клоуном на ярмарке развлекать народ, дуря голову детям, вынимая из шляпы белого кролика, жонглируя тремя мячами, стоя при этом на одной ноге и отчаянно пытаясь выдавить на Своём лице весёлую, смешную гримасу. Может быть, трюк Его удался бы; возможно, его сочли бы успешным – но малята стали пропадать – сначала по одному, а потом сразу по несколько голов в день; сие не осталось не замеченным.

Люди первыми забили тревогу, ибо именно среди них ошивался Бендикс – так прозвали Алмазного короля люди, не ведая, кто Он на самом деле.

И нашли они пещеру, в которой валялись лишь обглоданные кости – всё, что осталось от трёхдневной пропажи, мать и отец которой подняли шум. Рядом же с костями нашли очень мелкие блестящие крупинки – не пыль, не песок и не град, и уж тем более не соль и не сахар, хотя с виду эти белые, блестящие, полупрозрачные камешки можно было принять за них. На зуб они были твёрже любого из известного людям материала, вкуса и запаха не имели. Когда особо любознательные вложили пригоршню себе на ладонь, то мгновенно ощутили некий далёкий, но всё же откуда-то знакомый холодок, едко и пристрастно впившийся в грубую кожу. Как мелкие иглы, но почти безболезненные, хотя алмазики были прекрасно огранёнными. Несмотря на миниатюрность, они были достаточно тяжелы по весу, да так, что пригоршня таких камней была сродни куску гранита, который мог бы уместиться в среднюю ладонь.

– Какой-то противоестественный вид у этих камней! – Удивлённо воскликнул владыка эльфов, с интересом взирая на находку, которую приволокли ему труженики-гномы. – Однако, признаться, я не видывал иных, столь же драгоценных, хотя живу я уже прилично.

– Дозволь, владыка, провести нашими мастерами над ними ряд опытов, – Просили гномы. – Мы лучше разбираемся в кристаллах.

– Но именно мы обнаружили их первыми! – Запротестовали люди. – Эти кристаллы валялись рядом с костями дочери нашей землячки.

Тогда эльфийский король, не мудрствуя лукаво, повелел отсыпать алмазный песок поровну, разделить на три равные части по сосудам.

Алмазный король, наблюдая издалека за размолвкой среди народов, невольно усмехнулся. И это был первый Его смех, и одновременно первый серьёзный спор меж племенами.

– У Меня этих камней полные карманы, – Довольно поглаживал Себя по животу великан. – Посмотрим, что будет дальше.

Людям было невдомёк, что делать с камнями; их детям также была с ними страшная скука – отложили в чуланы до лучших времён, когда взбредёт-таки на ум, какое применение им назначить.

Эльфы были гораздо более разумны, но они, в отличие от людей, жили несколько иными вещами – оттого и они не смогли (или не захотели) вызнать все тайны и секреты алмазов.

Гномы же, сокрушая скальную породу, умели обращаться с подобным материалом. Собственно, алмазы были им не в новинку, не в диковинку – но именно эти алмазы всё же сбили с толку. Так, они были намного твёрже любого из металлов, и могли даже разрезать их; на Солнце они светились всеми цветами радуги, и единственным их недостатком являлась высокая хрупкость. Самым же удивительным во всей этой истории оказалось то, что гномьи мастера установили примерный возраст камней, и составил он около двух с половиной миллиардов лет! Тут-то они и присели от неожиданности, ибо древнее этих алмазов были, пожалуй, лишь земная кора, базальт и гранит. Магической же составляющей был нестерпимый холод, веющий от них, иглами проникающий глубоко в кожу, впивающийся в неё, а также большая масса самих камней – это подтверждали и люди, первыми наткнувшиеся на них в пещере людоеда.

– Лютует Бендикс. – Говаривали на ярмарке после очередной пропажи детей – поняли, уяснили со временем люди, что именно клоун причастен к злодеяниям.

По всем землям, по всем королевствам вывесили изображение злого волшебника и людоеда – в его фирменной шляпе, с бледной, размалёванной физиономией, с тростью-костью в руке, облачённого в подобие фрака или сюртука, в жилете и галстуком «бабочка».

– У Него рыбьи глаза, господа, – Шептались на рынке. – И голос… Голос такой писклявый – будто целую неделю Тот питался исключительно сырыми яйцами – но очень сильный, в пять октав и сто двадцать децибел – бьются окна и стаканы от Его криков, визгов, воплей. Иногда Он переходит на злобный, тихий, рычащий, ворчащий бас, но, в основном, срывается на Свой проклятый фальцет, режущий слух, точно остро отточенный серп в широком хлебном поле.

– Поразительно, не находишь? – Обратился Алмазный король не то к Своему псу, не то к Своему отражению в Тихом омуте. – Неужели у Меня такой голос?

Великан не учёл, что при самопревращении из габаритного увальня в человекоподобное существо голос Его также видоизменяется, становясь более тонким и мелодичным.

– Ну, хорошо, – Сам с Собою согласился Алмазный король. – Игры закончились; теперь Я буду действовать несколько по-другому…

2. Страшная клятва

На рассвете следующего дня небо было поначалу тихим и беспечным; ничего не предвещало беды – ни климатической, ни тем более магической. Вокруг было спокойно и свежо от росы; ничего ещё не пробудилось.

Наконец, спустя некоторое время часть бескрайнего горизонта приобрела холодный, бледно-малиновый оттенок, который становился всё ярче и всё жарче, пока вся нижняя область небес не обагрилась зарёй. Вначале розовое, а ныне алое небо постепенно прогревалось; подул лёгкий ветерок. Лишённое туч и облаков небо начало приобретать оранжевый оттенок.

Одинокий солнечный луч, медленно перемещаясь, упал в густотравье, и продолжил всё столь же медленно идти дальше, пока не наткнулся на какое-то древнее сооружение, всеми давно уж позаброшенное.

Когда невинный лучик достиг середины развалины, то сразу же внезапно раздался некий хлопок, или же сухой треск – уж кто как услышал.

«Развалиной» оказался огромный круглый каменный стол, высившийся на скале, с виду неприступной, с которой водопадом обрушивалась в бездонную пропасть ледяная вода. Стол же безмолвно стоял посередине, и бурный поток с двух сторон нёс свои воды вниз, как бы обволакивая его.

Стол был одинок – лишён стульев и гостей, которые сидели бы на них. Более того, вряд ли это был обеденный стол – кто-либо, подошедший ближе, несомненно, отметил бы некую странность, некую таинственную загадочность, точнее – какую-то скрытую угрозу, убаюканную на века, а ныне, похоже, пробудившуюся.

Основание стола было высотой около семи футов, а его площадь не измерял никто – доселе не отважился к нему приблизиться ни гном, ни эльф, ни человек; даже злые существа обходили его стороной, от греха подальше, ибо ходили слухи, что однажды этот стол стал свидетелем чего-то такого, от которого волосы дыбом и кожа мурашками.

Тогда, много веков назад, та же кровавая заря освещала стол; то же небо возвышалось над ним, и тот же ветер гулял туда-сюда, вкривь и вкось, адской флейтой дуя в любую едва заметную щель.

Тогда, давно уже ушедшим ранним утром, у гигантского стола, являющему собой самый настоящий жертвенный алтарь, собрались шестнадцать, и главы их были покрыты, а имена – сокрыты.

Подошли они разом; никто не заставлял другого ждать. Медленно, не спеша приблизились они к каменной твердыне, и вытянули пред собою руки, и руки эти не касались ни поверхности стола, ни незнакомцев, ибо и стол сей был велик, и взошедшие на утёс не вплотную подошли к валуну.

Эти шестнадцать пришли из ниоткуда, и род их неизвестен; иные говорят, что они – из свирепеев; не то бесплотных духов, не то – обращённых во зло вождей лесных эльфов. Как бы то ни было, никто никогда не видел их лик, их истинное обличье, а прочесть их мысли и вовсе есть великая и сложная загадка.

Эти шестнадцать были облачены в длиннополую робу абсолютно чёрного цвета, поглощающего в себя все иные цвета. Их головы были прикрыты то ли капюшонами, то ли покрывалами, то ли полотенцами – закрыты их лица, точно с лепрозориев они, али какими иными шрамами отмечены.

Сии дементоры, сии назгулы очень долго хранили молчание, продолжая стоять с воздетыми верхними конечностями, и со стороны казалось, будто эти застывшие тряпичные изваяния весьма больны – возможно, не физически. Тот, кто их призвал (ибо вряд ли в это гиблое, пропащее место придут по своему желанию), точно околдовал их сильными чарами, ибо эти странные безумцы даже не дышали, словно они – натуральные умертвии, выбравшиеся-таки из своих злосмрадных могильников.

Немного погодя, чёрные привидения усилием мысли приподнялись, оторвались от земли, и вот – их стопы ныне в воздухе¹. Тогда, вдруг взявшись за руки, эти шестнадцать учинили хоровод, и песнью их являлся то приглушённый гортанный рокот, то тихий-тихий шёпот; медленный, устрашающий, пугающий, настораживающий и вызывающий иные, то противоречивые, то однозначно негативно-отрицательные помыслы в сердцах тех немногих, кто их слышал – но таких было до крайности мало; ещё скуднее было число тех, кто понимал то, что бормочут злыдни, и тревога отныне навсегда среди них. Большинством же зрителей и слушателей были лишь некоторые пернатые создания, да всякие гады, что водятся в трещинах высоких гор. Таким образом, можно счесть, что кружение чёрных мантий прошло почти незаметным.

И проснулась едва успокоившаяся ночная неясыть, и встрепенулась вся. И учуяв недоброе, на всех крыльях полетела к ближайшему лесу, и стала биться своими взмахами о красиво изрезанные ставни окон в королевском дворце.

– Чего надобно тебе? – Удивлённо поинтересовался эльфийский король у прилетевшей совы.

Разбуженная искусственным ветром птица с утёса была столь напугана, что не смогла толком ничего рассказать, но владыка Мудрых понял её без слов.

– Сие есть чепуха и сущий бред, – Изрёк король-эльф Даннор. – Что с того, что пугала предрассветные устроили себе шабаш? Я не думаю, что в них вложен истовый вред; боюсь, всё это не более чем развлечение, ведь и злым духам не чужд праздник да веселье. Ступай, и не морочь мне голову впредь! Бестолковая птица…

Тем временем зловещие чернецы прекратили свой хоровод – но лишь затем, чтобы вращать его теперь уже против часовой стрелки. После, они опустились на землю, и снова вытянули свои руки, и возложили их на алтарь – но не одновременно, а по очереди, и ожидание очереди равнялось речи, произносимой тем или иным восставшим из преисподней свирепеем, и речь каждого из них походила на страшную, ужасную клятву – горе тому, кто подслушал её, ибо вначале в жилах стынет кровь, а немного погодя – дикая, мучительная смерть.

И сказал первый:

– Клянусь распространять мор на земле, и инструментом моим да будет пища; я прикинусь придорожным трактирщиком, и мимо моей похлёбки не пройдёт ни один живущий – ни сытый, ни голодный. От еды моей не оттащишь за уши, но яд сие, отрава. Стяжать я буду подобных себе, и наводнится край проклятыми харчевнями, проклятыми тавернами; сдохнет люд – и стар, и млад – но не догадается никто, отчего причина. Они будут продолжать приходить, будут продолжать есть. Через несколько дней да настигнет их всех лютая погибель, но винить они будут что угодно и кого угодно – но только не меня, не пищу мою, не подручных моих. Всё во славу Алмазного короля!

И сказал второй:

– Музыка есть отрада для души; отравой для души и тела она станет чрез меня. Ибо музыкой своей вносить буду разлад, и диссонанс, и какофонию; уши будут затыкать, но лишь вначале. Как наркотик она всем станет. Они будут слушать меня, и сами захотят играть так же: уйдут в лес, и принесут ветви или ствол; и выстругают дуду али щипковое, и настроят ниже привычного для слуха; и станут играть быстро-быстро – да так, что тремоло превратится в сплошную ноту, один звук. Они воздвигнут себе на погибель октобас, и тот, извлекая тритоны на предельно низкой глубине, пробудят зло. Сами себя они возьмут в капкан, и не смогут более остановиться; они будут хотеть играть, нестерпимая то страсть. Музыку им подавай как пищу – а то и чаще; свихнутся, а потом – одумаются, но будет слишком поздно. Клянусь, клянусь, клянусь я убивать посредством музыки. Всё во славу Алмазного короля!

И сказал третий:

– Клянусь быть самым лживым, самым продажным торговцем в мире, и мои ткани, мои шелка будут нарасхват. Однако через некоторое время покупатели начнут чесаться и терзаться, но подумают не на меня и не на мой товар. Снова и снова они будут приходить ко мне, а я буду щедро одаривать их алмазами – которые на самом деле окажутся кристаллами-оборотнями, драгоценною обманкой: вопьются они в кожу, точно клещ иль клоп, и не отпустят больше. Всё во славу Алмазного короля!

И сказал четвёртый свою клятву, но неясыть, не дослушав его речь, стремглав помчалась по высям небесным обратно во дворец.

– Полноте выдумывать тебе! – Рассердился Даннор. – Тот, кому они там присягают, уже давно исчез; много вёсен я не видывал Его, не слыхивал о Нём. Пустословие одно. Даже если всё так, как ты твердишь – не думаю, что этот Алмазный король станется опаснее Бендикса.

В унынии, в отчаянии великом летит неясыть незаметно; под облаками, под Солнцем она. Скрылась и сидит себе претихо; невдомёк шестнадцати, что клятвы их слышны кому-то, понятны и ясны.

Когда клятву презлую, престрашную явил своими устами шестнадцатый, то неясыть охватила своими крыльями главу, и сидела так некоторое время.

И в третий раз прилетела неясыть, с головы до лап покрытая страхом, но не открыл ей форточку Даннор, не впустил её. Не внял он птице трижды – что ж; авось, действительно привиделось, примерещилось глупой птице, аки дурной сон.

Но случилось непредвиденное: шестнадцать свирепеев клялись не столу, и не друг другу, но Тому, кто много древнее и их, и всех прочих; Тому, кто, победив Свою лень, предприимчиво дерзнул отважиться на злодеяние великое и могущественное. По собственной воле присягнули они на верность Тому, кого сочли достойным.

Вот, сошёл Он с гор пред каменный и жертвенный алтарь во всём Своём великолепии; так и сияет, сверкает солнечный луч, пронзая собой насквозь алмазы, бриллианты на Его чёрных одеждах. То не шкура и не кожа – не шёлк, не бархат, не атлас; не махр и не замш. И блескуча, и черна, и переливчата, темна та ткань; плотная, но лёгкая, и в самый раз.

Ибо собственной персоной Он, Бендикс-великан, соизволил вдруг предстать пред лице рабов Своих; Алмазный король снизошёл на стол-престол из густого, непрозрачного тумана, поглотив Собою все краски утренний зари.

И вынул Он из-за пазухи один прозрачный камень, и вот: обагренный кровью верной Даннору неясыти, Рубин пред очами. И вынул Он другой такой же камень, и протёр листвою и травою ядовитых флор – Изумруд прям на ладони. И вынул третий, и долго держал в талой мёртвой воде, ибо рядом водопад – се, пред глазами он, Сапфир. В четвёртом камне – лунный свет, а в пятом – солнечный. И были это камни с большой буквы, а не те, что добывают в копях гномы.

И склонились шестнадцать, и даже пали ниц. И надрезав каждый длань свою, дали ещё более страшную клятву; страшнее, нежели прежде, ибо клялись на крови и в присутствии Того, кому клялись. И клялись они Богоубийце – Тому, кто собственноручно убил Бога, ведь прозевал Бендикс-великан сотворение венцов божественного замысла, и за это отомстил жестоко. Отныне всё хорошее, что может быть, выйдет из-под руки эльфа, реже гнома, человека – и подавно; зло отныне правит миром, оно – во всей своей красе.

Внимательно выслушав клятвы всех свирепеев, присутствующих близ кромки воды бушующего водопада, разрезанного на две части каменным столом, и стремительно низвергающегося вниз, Алмазный король, находящийся среди них в обличье злого волшебника Бендикса, с тростью-костью в руке, шляпой-цилиндром на голове и трупной краской на прекрасном лице снял перчатки и повелел в знак почтения принести одного из шестнадцати в жертву Ему, властелину кристаллов, властелину бриллиантов, властелину всех камней драгоценных.

И не убоялся шестнадцатый, но безропотно, покорно, смиренно дал себя сгубить во славу Алмазного короля – а Тот, напившись вдоволь его крови, отметил, что та пришлась Ему по вкусу – интересно, а какой на вкус она у эльфов, гномов и людей? Он пробовал однажды, съев живьём одну бедную и несчастную девочку по имени Эбигейл в тёмной, сырой и прохладной пещере, но было это весьма давно и неправда – зато правда то, что однажды она воскреснет и начнёт мстить своим родным и близким за то, что не спасли, не уберегли её, хотя нет на то вины их.

Возложив окровавленные персты на главы Своих слуг, по-чёрному благословил их князь тьмы и зла на худые деяния их.

До конца покорившись воле направляющего их, пятнадцать свирепеев отправились прочь от мерзкого капища, дабы исполнить все заветы, врученные им. Однако же, не дремлет провидение, хотя Бога уже нет: до селений из пятнадцати немилосердных духов добрались лишь тринадцать – но и их было вполне достаточно, чтобы поставить под сомнение, под вопрос наличие в будущем всякой жизни на земле.

Один из пятнадцати, добравшись вначале до владений своих, вдруг ощутил какое-то непонятное чувство, внезапно охватившее его. Неожиданно он охватил ладонями главу свою, и начал в непонятном для самого себя бешенстве кататься по полу, и была это скорее духовная, нежели физическая, ломка: раскаялся подлец, и вовремя, ведь не успел ещё сгубить он душ, хоть и продана его собственная душа в вечное служение мраку. И в горечи, в исступлении великом наложил на себя руки свирепей, и издох, испустив дух. Его временное тело обратилось в прах; рассыпалось оно, а душа сгинула во мраке – туда, где нет места всякому свету.

Другой из пятнадцати также ощутил в себе всякое раскаяние, но пошёл дальше свирепея-самоубивца: не о себе, о других он вдруг подумал, и вот: превозмогая всю свою прогнившую сущность, каким-то образом дополз он до владений кхуздаиль, и, сгибаемый своими собственными грехами, на последнем издыхании поведал тайну страшной клятвы гномьему королю.

– Отчего именно мне решил раскрыть секрет ваш гнусный? – Подивился Фрор, сидя на троне и глядя сверху вниз на странное, дымящееся существо, на котором не было лица, и у которого не было лица.

Тогда поднялся во весь рост дух в чёрных одеяниях, и скорбь на лице его.

– Лишь твой народ в камнях искусен; лишь он большая оппозиция Ему.

– Не понимаю до конца я всех твоих речей; молви ясней.

– Уши да услышат, глаза да увидят, разум да поймёт, – Проворчал про себя свирепей, и вид его был жалок. – Иль не видишь ты, что таю я, тлен одолевает? Пока я исполняю волю – я среди вас; призвавший меня есть демон древний и кошмарный. Едва начну творить добро – оболочка моя пойдёт прахом, ибо зло во мне, по сути.

Теперь и Фрор обратил внимание, что всё естество пакостного умертвия противится тому, чтобы тот послужил кому-либо во благо – таял на глазах, развоплощаясь. Осталась лишь тень с горящими огнём глазами.

– Берегись великана с Севера, – Хрипел умирающий дух. – Пуще всего на свете любит Он алмазы; скрывай их от Него. Для Него они как допинг. У Его рабов вместо сердец сосульки, иль алмазы. Вся сила, вся злоба анти-природного бунтаря заточена в блестящих камешках. Живёт Он этим, собирает их. Своих камней Коллекционеру уже мало; все горы Севера разграблены Им, и все донышки глубоких вод изрыты вдоль и поперёк. Алмазы ест на завтрак, на обед; спит и видит блеск. Соперников увидел среди гномов, ибо мастера вы не хуже Его; эльфов ненавидит Он за то, что им отпущен столь же вечный срок; людей боится так же, ибо и в них есть некий божественный стержень, загадку которого доселе не разгадал Король. Хмурится, хмурится, хмурится Он, глядя на всех вас с вершины башни цитадели Своей, и хочет заморозить…

Дух умолк, ибо подох; тлен одолел плоть. Духовная же субстанция, извиваясь и чадя, кадя злосмрадием, устремилась ввысь – но не найдя там упокоения, снизошла в ад, где пребывает и доныне.

– Что же было сие? – Вопрошал огорошенный Фрор у верноподданных своих. – Говорил он много, но понял я мало; технарь я по природе своей. Я понимаю язык сверхтяжёлого молота и остро отточенной секиры, мощной кувалды, кирки и лома. Все предки мои искусно месили глину; мы изобрели железобетон, мифрил, очки и шахтёрские каски. Сидите же здесь, дети и внуки мои; пойду за советом к эльфу – авось расшифрует он мне речи этого недо-негодяя и недо-соглядатая. Тьфу, какая вонь…

И оседлав горного козла, умчался гномий царь в густющий лес.

Даннор, возлежав на подушках, поедал в обилии фрукты, ягоды лесные. Когда до него донесли, кто пожаловал к нему и стоит сейчас у врат, король всех эльфов приоделся и вышел сам, дабы встретить друга и гостя.

– Приветствую тебя, о Фрор подгорный! – Сделал миниатюрный кивок эльф. – С добрыми ли вестями ты ко мне? Да ещё и сам!

Они проследовали в беседку близ замка – спешившись, Фрор привязал своего козла к дереву.

– Ох, не знаю, Даннор. – И слово в слово пересказал гном эльфу все речи, что исходили от свирепея-клятвоотступника, свирепея-клятвопреступника. – Сам явился, дабы… Ты же знаешь мой народ: коль не так поймёт – так приврёт. Работяги и трудяги, закостенелые бродяги; слух нам дан хороший, но к отзвукам инструментов наших, да к содроганию гор от катаклизмов. Вы же высоко в ветвях сидите; много знаете и много видите.

И выслушал эльфийский король короля гномов, и стало ему не по себе; дошло, наконец, до Даннора, какую оплошность он совершил, не вняв сове ночной. До скончания времён оплакивать ему неясыть, что столь преданной была.

– Одним словом, ждать беды! – Тяжело вздохнул Фрор, проглотив умозаключения друга. – Можем ли мы это как-то предотвратить?

– Прячь народ свой в глубины гор, а я заведу свой в непроходимую чащу. – Спокойно, но отрешенно и со слезами на глазах молвил Даннор. – Я пошлю гонца к Норману, что сидит сейчас на людском престоле; тому, что воцарился сравнительно недавно. Их жаль пуще всего, ведь негде им укрыться. Лес мой не укроет всех, равно как и твоя гора.

Тем временем Алмазный король, прознав о том, что двое из шестнадцати клятву не сдержали, в страшном гневе рвал и метал. Его хрустальные глаза почернели, помутнели от злости; иссяк в них прежний блеск; серебряные коронки Его зубов скрежетали друг о друга в ярости великой и ужасной.

– Молва приведёт их к алтарю, – Смекнул Он. – Узкая, но всё же приметная зоркому глазу тропа выведет их к жилищу Моему. Они становятся больше – и качеством, и количеством, тогда как Я уже не тот, что раньше.

И сказал король ещё:

– Если месть направит их, если все они выступят с войском, один Я могу не справиться: есть в них что-то, чего Я до сих пор не разгадал. Их Истина, их Правда, их Вера сильнее Моей злобной воли, Моего эгоизма, Моего эгоцентризма, Моего индивидуализма. Они ещё не знают, что Бога больше нет; но они верят в лучшее, в светлое, в хорошее и доброе, а это немаловажно, этого вполне достаточно. Я вижу и понимаю, что на самом деле они не враги Мне, и даже могли бы стать друзьями. Но Я привык быть плохим и злым, Я привык быть одиноким, чёрствым; Я люблю лишь Себя. И Мне не нравится, что они множатся, и селятся всё ближе к владениям Моим. Скоро яблоку негде будет упасть – столь велики они числом. И даже если Я призову всех тварей – Я не уверен, что победа будет за Мной. Я могу многое, Я могу всё – но Я столь древний, столь медленный, ленивый, что боюсь не поспеть за всеми этими народцами, которые, точно букашки, копошатся вон там на склоне.

Вскоре подошла зима, и на долгие годы сковала снегом и льдом, хладом и морозом землю, воду и воздух. Те же тринадцать, что дали клятву, сеяли раздор и сомнение в сердцах и умах – через себя, через деяния свои, через помощников, приспешников своих, коих становилось всё больше и больше. И сократилось население на девять десятых, и радовался Бендикс сему весьма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Похоже, речь идёт о частичной левитации.

Вернуться