Чёрное пятно
Сборник хоррор-рассказов
Ася Май

Моей любимой розе. Спасибо, что всегда была рядом со мной, читала все мои работы и просто освещала мою жизнь.

© Ася Май, 2022

ISBN 978-5-0059-0273-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Необязательное Предисловие

Вы имеете полное моральное право не читать это предисловие: кто Вас заставит? Точно не я.

Когда я была маленькой, я много читала. Я выросла, и сильно в этом плане не изменилась, разве что совсем иначе начала относиться к предисловиям. (Готовьтесь, слово «предисловие» и его синонимы будут встречаться на этой страничке более чем часто).

Будучи ребенком, я никогда пресловутые предисловия не читала, находя их скучными. Мне хотелось поскорее перейти к самому главному: к искристой начинке леденца, скрытой посредственным карамельным панцирем.

А вот став постарше и начав читать более вдумчиво, я обратила внимание на предисловия. И нет, это не относится к предисловиям переводчика, издателя, или литературного критика (последние, впрочем, тоже часто бывают довольно интересными). Я говорю об Авторских предисловиях. Любовь к ним мне привил Стивен Кинг, который довольно часто общается с читателем посредством предисловий, а потом я вспомнила и про вступление Оскара Уайльда в «Дориане Грее» и твердо решила: в моем сборнике они будут. Не Уайльд и Кинг, а предисловия.

Каждый из рассказов, написанных в долгий период с 2015г по 2022г (с ума сойти, семь лет!) сопровождается небольшим вступленьицем, где я, чаще всего, распинаюсь на тему «история написания». Вы можете пропускать их, и поскорее приступать к самому интересному: мои предисловия всего лишь способ немножко приоткрыть завесу писательской мастерской и просто способ сказать читателю – «привет!».

Ася Май.

Старуха

«Старуха» – открывает мой сборник, и это, наверное, большая честь. Но на самом деле, я не считаю, что расположение рассказов в сборнике (хоть я и весьма корпела над этим) имеет столь большое значение. Хотя бы потому, что, во-первых, не всегда замысел автора будет понятен читателю и, получается, ты корпел зря. А во-вторых (и это более важно), я сама обожаю читать сборники с рассказами не подряд, а вперемешку. Открываешь оглавление, пробегаешься глазами по списку названий, и выбираешь понравившееся.

Не знаю, будете ли Вы читать так, или по всем правилам согласно порядку, но, надеюсь, Вы в любом случае получите удовольствие.

Кстати, это второе предисловие подряд, которое Вы читаете, а еще даже не добрались до хотя бы одного рассказика!

Конкретно этот рассказ пришел мне в голову ранним утром, когда я переходила дорогу рядом с моей работой. На другой стороне улицы стояла пугающая пожилая женщина в старом тулупе (а ведь стояла жара), и я подумала: напишу-ка я рассказ про страшную старуху. Ни в коем случае не оскорбляю пожилых людей, это исключительно полет фантазии.

Написался рассказ за пару часов и шел удивительно легко, пока я не дошла до концовки, не зная, как там все завернуть. В итоге оставила как есть, а Вам только предстоит об этом узнать.

Приятого вам чтения!

Старуха была страшной.

Нет, не так.

Она была пугающей.

Старуха стояла посреди двора, невысокая, тонкая, завернутая в старый бордовый тулуп, как перепеленатая кукла. Ее маленькая круглая голова была так обильно обернута обветшалым шарфом, что лица почти не было видно. Только глаза, два круглых злобных глаза, горели на нем, а в остальном – абсолютно пустое, до белого бледное лицо, лишенное всяческого выражения.

И то, как она стояла – посреди серого, скучного двора, неподвижно, с висящими как плети длинными руками, тоже наводило ужас. Она покачивалась, едва заметно, будто от ветра, но в остальном никак не привлекала внимания.

Каждый раз, когда я видел ее по пути домой, что-то внутри меня неуловимо вздрагивало. Так вздрагиваешь ночью, в темноте, когда идешь в туалет и принимаешь старый халат, висящий на дверце шкафа, за незнакомца. Вздрагиваешь, холодеешь от ужаса, а потом расслабляешься, понимая, что бояться было нечего.

Однако образ старухи не отпускал, точно оставленное во рту неприятное послевкусие.

Впрочем, стоило мне вернуться домой, к Лиле, как я мгновенно забывал о старухе, извечным пугалом маячившей у подъезда.

В то лето мы съехались, и, возвращаясь домой, я испытывал волнение, как школьник перед свиданием, томительный трепет и радость от того, что вновь вижу ее, могу засыпать рядом с ней, и просыпаться каждое утро, и теперь все время на свете принадлежит нам обоим.

Мне и Лиле, с ее подвижными рыжими кудрями, отливающими медью на солнце, темными глазами, с извечными смешливыми морщинками в узких уголках, точками веснушек, как будто кто-то просыпал корицу на ее нежные щеки. От нее и пахло также, светло, уютно, домашней выпечкой и корицей, и само ее присутствие успокаивало.

Она не была моей первой любовью, и самой сильной, должно быть, тоже не была. Моей первой любовью была Викуся Короткова, с которой я просидел за второй партой все школьные годы. А ведь первая любовь всегда самая сильная, трагичная, и никогда не забывается.

Но Лиля была безопасной, домашней, совсем своей. И решение съехаться пришло само собой, естественно, без долгих разговоров.

Ей от бабушки осталась небольшая квартира в старом районе.

«Не старый район, а исторический центр», – всегда говорит Лиля. А еще: «не совковый ремонт, а сохранивший очарование старины аутентичный дизайн». У нее всегда и на все свой собственный неповторимый взгляд. И на квартиру, и на меня, иначе совершенно непонятно, отчего такая необычная девушка обратила внимание на такого обычного меня.

– У тебя лицо как закрытая книга. Про таких говорят – морда кирпичом, а мне кажется – загадочно, – сказала мне Лиля при первой встрече. Она всегда так, порой, прямолинейна до грубости, но сама может даже не понять, что нагрубила.

– Я ведь ничего такого не имела виду, – беспомощно говорит она, пожимает плечами, и делает виноватое лицо, которому совершенно ничего невозможно противопоставить.

Она не была моей первой любовью, а я не был ее первым возлюбленным, но это была любовь на всю жизнь. Наши отношения были как любимые домашние тапочки, мягкие, заношенные, в которые так приятно сунуть ноги после тяжелого трудового дня. Нам было хорошо вместе, ей и мне. Для меня она была воздушным шариком, тянувшим меня вверх, в небо, к чему-то новому, неизведанному, чудесному. А я для нее надежной рукой, не позволявшей шарику улететь слишком далеко.

После работы и ужина – готовил обычно я, Лиля же мыла посуду и кормила кота – мы часто сидели и пили чай на балконе, свесив ноги с краю, слушая, как засыпает город. Иногда молчали, иногда разговаривали. Но знаете, любовь – это когда вам есть, о чем помолчать. Когда молчание не несет неловкой паузы, судорожного поиска слов, скуки. Любовь – когда в молчании уже сказано все.

Мы пили чай на балконе и в тот вечер, и чай был ужасен, но заваривала Лиля, и я ничего не сказал. Она очень восприимчива к критике. Я просто спросил, откуда эта старуха у подъезда. Где живет, кто такая, когда она планирует перестать буравить дом злым взглядом.

– Да она всегда тут была, сколько я себя помню, – Лиля качает босой ногой в воздухе, кидает на меня задумчивый взгляд, – я еще мелкой была. Мы к бабушке часто ходили в гости, она же тут в этой квартире жила.

– А потом что, тут и умерла? – немного нервно спросил я, чем заслужил сердитый взгляд.

– Нет, дубина, она в Озерцах, я же говорила. Старая совсем, мы и отдали ее в дом престарелых. Хороший дом, – уточнила Лиля, поймав мой взгляд, – у нее там уход, компания, пилатес… или чем они там занимаются. Ты будешь слушать, или нет?

– А ты что, страшилки собираешься рассказывать?

Лиля снова сердито на меня посмотрела и зябко повела плечами.

– Да, можно и так сказать. Она все копалась тут в палисаднике, молчала, смотрела косо, особенно на нас, на детишек. Взрослые ее тоже не особо любили, говорили не подходить близко. Но я не помню, чтобы она с кем-то ругалась, даже чтобы разговаривала не помню. Сажала свои цветочки. Ты как раз на них окурки свои дурацкие сбрасываешь.

– Не всегда же, только когда забываю, – пристыжено буркнул я и затушил окурок в банке из-под огурчиков.

– Да ладно, там сейчас все равно уже ничего нет, – Лиля сделала еще глоток чая, и торопливо продолжила, словно ей не терпелось отделаться от этой истории:

– Потом я бабушку долго не навещала, мы в другом городе жили, я училась, все такое. Вернулась, когда уже в квартиру заселялась, и эта старуха тут уже маячила. Что с ней случилось – никто и не знает, с тех пор большая часть соседей поменялась, переехала, померла, еще что, а с новыми я не общаюсь, сам знаешь. Да и выспрашивать не хочу, она и без жуткой предыстории пугающая какая-то.

На этом наш разговор о старухе закончился, и, скорее всего, мы бы и не заговорили о ней снова, если бы не произошедшее через неделю. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что она, каким-то образом, знала… Но обо всем по порядку.

В то утро я возвращался домой очень рано, еще только рассвело. Город еще спал, только вдалеке сонно и гулко шумели заводы. Было прохладно и стоял туман, густой, как будто шагаешь в дыму, и от влажности у меня волосы прилипли ко лбу.

Я шел, с неохотой переставляя ноги, и мысленно был не в своем мрачноватом дворе, а уже дома, в уютной квартире, заползая под одеяло к теплой и сонной Лиле.

Двор был пуст, и я заторопился к подъезду, по привычке скользнул взглядом по темным окнам квартиры – Лиля спала. Я думал о ней, когда почувствовал, как на моей руке сомкнулись чьи-то холодные пальцы и глухо, совсем не мужественно, испуганно охнул. Мой вздох резко превратился в невнятное бульканье, когда я опустил взгляд.

Пальцы были белые, мягкие, как брюхо мертвой рыбы, скрюченные, как пальцы ведьмы из сказки, с узловатыми шишками артрита и толстыми, желтыми ногтями.

Старуха сжала пальцы на моей руке, слабо, почти как ребенок, но взгляд ее серых до белизны глаз впился в мое лицо, не давая возможности даже отвести глаза.

– Я тебя съем, – она улыбнулась, лицо ее, сморщенное, как печеное яблоко, лицо старой нездоровой и злобной женщины, растянулось, точно пластилиновое, обнажая широкий рот с острым рядом желтоватых зубов.

– Чт…

– Я тебя съем, – она закивала, мелко-мелко, как игрушечный болванчик, улыбаясь, счастливо, как ребенок, и затараторила в такт кивкам, все повышая голос, – я тебя съем, съем, я съем тебя, я тебя съем, съем… Я СОЖРУ ТЕБЯ, Я…

Она рванулась ко мне, точно действительно намеревалась впиться в меня мягкими старческими губами, вгрызться остатками зубов, и я едва удержался от крика, лишь сдавленно выдавил какое-то ругательство, отталкивая ее. Она оказалась неожиданно тяжелой, но я думал только «почему? Почему она хочет съесть меня?». Я бежал к подъезду, взлетел по узкой лестнице, практически ввалился в квартиру, и глупо думал только об одном: «она же не ведьма из сказки, чтобы есть меня…».

– Она же не ведьма из сказки, чтобы есть тебя, – сказала сонная Лиля, обнимая меня, поглаживая по голове. Ее тепло и знакомый запах сладковатых духов успокаивали. – Тебя всего трясет. Неужели эта сухонькая старуха так тебя напугала? Она просто выжила из ума, вот и все.

«Она просто выжила из ума, вот и все», подумал я на следующий день, с содроганием проходя мимо нее. Безобидная старуха с протекающей крышей, и ничего другого.

Она и вправду казалась маленькой и безобидной, просто старухой.

Она хотела, чтобы мы так думали.

И мы думали. До той ночи.

Вернее, это была даже не ночь, скорее, поздний вечер, просто ночь звучит куда драматичнее. Я готовил ужин, а Лиля валялась на диване, покачивая ногами, и намекающе бурчала животом. Я продолжал готовить ужин, а она недовольно вздыхала и качала ногой с удвоенной силой, как будто это могло заставить меня готовить быстрее.

Ее всегда выводила из себя моя неторопливость, сама-то Лиля все делала наскоком: училась, работала, готовила, занималась уборкой. Все делала быстро, с каким-то напором и уверенностью, а я, напротив, кропотливо и дотошно уделял внимание любой мелочи. Удивительно как мы, такие разные, живущие абсолютно на разных скоростях, подходили друг другу.

– Ты скоро меня заморишь голодом, садист несчастный. – Лиля трагично посмотрела на меня и вздохнула, сложив руки на животе, как Карлсон из книжки. – Не думала, что влюбилась в садиста.

– Садиста?

– Да-да, – с жаром подтвердила она, – ты настоящий садист. Как можно так долго готовить на глазах у умирающего человека? – она поднялась, скептически проследила за тем, как я нарезаю огурец, и вздохнула. Ее взгляд красноречиво выражал все, что она думает обо мне в целом, и моей скорости готовки в частности.

– Могла бы помочь, это бы ускорило процесс…

– Я не готовлю, я смотрю за котом и фикусом.

– Но у нас нет кота, – кот как раз развлекался с родителями на даче. Не в смысле, что он пил там коньяк у камина и рассматривал неприличную котографию, а в том смысле, что он бегал в траве, гулял с другими свободными кошками и ловил мышей в подвале.

– Но фикус же есть, – Лиля взяла любимую белую лейку, металлическую, с детскими зайчиками в платьишках на пузатом боку, и подошла к окну.

Не знаю, что я услышал первым: металлический лязг упавшей лейки или абсолютно душераздирающий, полный ужаса крик Лили, но я тут же рванулся к ней, сжимая в руках нож, на котором нелепо повисла кожурка огурца.

В окне никого не было, а Лиля, как-то совсем жалко пискнув, прильнула ко мне, бессвязно бормоча что-то насчет «кого-то в окне».

– В окне никого нет, Лиля, дорогая, – пробормотал я, – должно быть ты увидела отра….

– Старуха, я видела эту долбанную старуху, прямо в окне! – Лиля закрыла лицо руками, замотав головой, точно хотела закрыться от моих доводов рассудка, – я видела ее лицо, и глаза у нее горели как у безумной, и она улыбалась, я клянусь тебе, она улыбалась, точно услышала хорошую шутку!

– Четвертый этаж, Лиля, – пробормотал я, вновь выглядывая из окна. Улица была пуста. На ней никого не было.

Лиля не могла успокоиться всю ночь, все повторяла, описывала лицо этой старухи, но к утру немного успокоилась.

«Это всего лишь отражение», – убеждал я Лилю, она согласно кивала, но судя по ее взгляду, все еще не была в этом уверена.

Однако, старуха пропала. Ее не было во дворе, она не появлялась у подъезда, и мы оба вздохнули спокойно. С глаз долой, из сердца вон.

– Почему так воняет? – простонала Лиля, слоняясь по квартире пару дней спустя. Стояла жара, и сладковато-гнилостный запах наполнял квартиру, даже открытая балконная дверь и распахнутые во всю ширь окна не спасали.

Лиля смотрела на меня с подозрением, считая, что я где-то запрятал и забыл столетний бутерброд, я грешил на кота, но у кота было неопровержимое алиби – он все еще был на даче.

Мы методично обшаривали квартиру, и я наконец-то нашел пару к любимому серому носку, а Лиля пропавшую сережку, но источник запаха мы так и не обнаружили.

Я как раз с опаской заглядывал под ванную, ожидая увидеть парочку подсохших кошачьих какашек, когда раздался Лилин вопль отвращения.

– Смотри! Кто-то из соседей нас нагло заливает какой-то гадостью! Свалили в отпуск, забыли пакет с мусором, и он теперь протекает.

В углу потолка в гостиной действительно темнело и капало, а еще крайне воняло, серо-бурое пятно.

– Фу, – я брезгливо сморщился. У меня всегда от неприятных запахов тошнота.

– Еще какое, – Лиля кипела от возмущения, – пошли, поскандалим, если там кто-то есть.

Дверь квартиры оказалась старой, выкрашенной отвратительной коричневой краской, местами облупившейся, и со сломанным замком. Из квартиры пованивало.

– Тут, видимо, собака живет, – резюмировала Лиля, рассматривая царапины, красующиеся на внутренней стороне двери. От их вида у меня почему-то свело живот.

– Тут вообще, похоже, никто не живет, дверь же не заперта. – Я поймал взгляд Лили, и тут же нахмурился, – нет, мы сюда не пойдем. Вызовем полицию и все.

– А как же дух приключений?

– А как же, если там вдруг окажется чей-то убиенный труп?

Труп там действительно оказался, но я рад, что Лиля его не видела. Ни к чему ей это. Удивительно споро приехавшая полиция меня попросила быть понятым, и я в целом пожалел, что вообще пошел проверять, что там капало у нас на потолке. Ну и пусть бы капало. Зато я мог бы спать спокойно, без удушающих кошмаров.

Во снах я видел эту картину снова и снова.

Захламленная квартира, на кухне груда старых газет, протухшая кошачья еда, проеденные молью и воняющие нафталином вещи. Даже протиснуться в узких, заваленных коридорчиках трудно. Судя по обилию вещей и вони, она тащила в квартиру с помоек все подряд, но больше всего тут было засохших, старых цветов, в потрескавшихся горшках и просто оборванных в неряшливые букеты.

Старуха, улыбаясь, сидела в кресле, развалившаяся, как будто ужасно устала. Ее кожа местами вздулась, пожелтела, размякла, и когда мы вошли в комнату из-под обрывков ее тулупа облаком шмыгнули черные тараканы. Глаза мгновенно заслезились от стоявшего в комнате отвратительного запаха, казалось, сам спертый воздух в комнате потемнел от него. Она улыбалась и ее светлые глаза бессмысленно, как и при жизни, уставились в одну точку. Безвольно обвисшая белая нижняя губа зашевелилась, точно давно мертвая старуха силилась что-то сказать, и из-под нее выскользнул черный панцирь усатого таракана.

– Блюйте не здесь, пожалуйста, – сдавленно попросил один из полицейских, и я послушно отвернулся в коридор.

Должно быть, лицо у меня было действительно траурное, когда я вернулся домой, поэтому Лиля, вопреки обыкновению, не стала задавать множества вопросов, а молча принесла мне сигареты и мы вышли на балкон. Во дворе провожали машину скорой и полиции местные кумушки, уже обсасывающие новую сплетню, и я подумывал было пойти покурить в кухонное окно, чтобы они не напоминали мне увиденное, но замер, услышав одну единственную вещь:

– Говорят, она сына своего съела. Спятила, и съела! – громко возвестила одна из сплетниц, высокая тучная бабушка с румяными щеками, – но никто этого так и не доказал. Вот она и сбрендила!

– Не слушай, глупости болтают, – неловко вставила Лиля, и мы все-таки вернулись к кухонному окну.

Кто знает, возможно, если бы в тот день мы послушали этих старух еще немного, если бы мы были чуть более суеверными и доверчивыми, не верили так безоговорочно в науку и истину, если бы мы не были бы столь узколобыми…

Наука изменила нашу жизнь к лучшему, мы познаем мир все глубже, дальше, шире. Но на многое мы, дети двадцать первого века, закрываем глаза. Ведь все уже доказано, прописано и опровергнуто. Существует только то, чему есть определение в энциклопедии.

Мы закрываем глаза на все, что выходит за рамки нашего восприятия, за рамки нашей новой религии – науки. Но иногда полезно быть атеистом.

Сейчас я это понял, сейчас я вижу гораздо дальше и вижу гораздо больше…

Но не в ту ночь. В ту ночь я не мог уснуть, а Лиля, напротив, спала как младенец. Я завидовал ее способности спать в любой ситуации, позе и в любое время суток. А мне страшно хотелось курить. Я просто не мог без этого уснуть.

Сигареты, как назло, закончились.

Оделся я кое-как, и уже в темном подъезде мне стало прохладно. Ощущение, что кто-то стоит на дальнем пролете, в темноте, наблюдая за мной, было невыносимым, и я, фальшиво напевая под нос, вылетел из подъезда. Рука из тьмы должна была схватить меня, но не схватила.

Старуха, мертвая, разлагающаяся, должна была стоять у подъезда, но там никого не было. Лишь в темноте, в неясном свете уличного фонаря, шуршали листья под теплым летним ветром.

Сонная недовольная продавщица сунула мне пачку, и я закурил прямо на улице, неторопливо подходя к дому. Дверь подъезда была открыта нараспашку, а мне казалось, что я закрыл ее, но мало ли кто еще мог открыть ее. Я рассеянно курил, чувствуя расслабление и подступающий сон, когда скользнул взглядом по темным окнам нашей квартиры. Сухонькая невысокая фигурка стояла в темноте, высвечиваясь нечетким силуэтом. Я моргнул. Фигурка, слишком широкая для Лили, продолжила стоять в окне, а затем неловко, точно сломанную, вскинула неестественно длинную руку в странноватом приветствии.

Фильтр сигареты обжег мне пальцы, но я даже не заметил этого, лишь неловко отбросил его в сторону, влетая в подъезд, гостеприимно распахнувший темные объятья. Первый этаж, второй, третий, гулко бьющееся сердце и медный привкус во рту, я ворвался в квартиру, рванув на себя незапертую дверь, которую я запирал, исцарапанную дверь, исцарапанную точь-в-точь как дверь старухи.

– Лиля! – крик застрял у меня в горле плохо прожеванным, сухим куском, и я бездумно, с пустыми руками вбежал в квартиру, не разбирая дороги, ударяясь плечом о косяк, почти ничего не видя перед собой.

Лиля лежала на полу нашей спальни, в обрывках своей нелепой пижамы и улыбалась, уставившись пустыми глазами куда-то в стену, безвольно запрокинув голову, и ее медно-рыжие волосы сплелись с черно-алыми разводами.

Старуха сидела на корточках, склонившись над ней, отвратительно обнаженная, и между валиками жировых складок сочился гной. Она склонилась над животом моей Лили, распоротым, точно мешок, и погружала когтистые пальцы в горячее нутро, черпала, зажимала бледными ладонями кровавую мешанину и жадно прихлебывая – жрала. Она обернулась не сразу, точно давая мне разглядеть все в деталях, точно желая, чтобы я запомнил это все четко для своих будущих ночных кошмаров.

Она обернулась, качнув ссохшимися мешочками грудей, между которыми проступили зеленые гнойные язвы, и улыбнулась. Между передними ее зубами застрял кусочек плоти.

– Я тебя съем, – сообщила она с радостью ребенка, и рассмеялась, громко, радостно, переходя на визг.

А я закричал.

Мне кажется, я кричал несколько часов. Наверное, я прекратил только когда мне вкололи убойную дозу успокоительного и увезли прочь.

Полиция, допросы, врачи, все это прошло мимо меня. Я не мог говорить с ними, зачем, когда весь мир перевернулся? Когда я понял, как эфемерно, шатко наше восприятие мира, как быстро все, во что мы верим, может рухнуть?

Откуда мне знать, что там, в темноте? Ему, там, в глубине, плевать, верю я в него или нет. Оно просто придет за мной снова.

В него никто не верит, и это его защита. Он будет убивать снова и снова, а люди будут винить других людей. Как обвинили меня в смерти Лили.

Я сижу в этой белой палате, запертый за замками и решетками, но я не защищен.

Когда-то человек, только обретя разум, придумал религию, придумал сказки и мифы. Чтобы хоть как-то объяснить реальность вокруг себя, создать смысл жизни, придумать смысл смерти. Чтобы не сойти с ума от неизвестности и пустоты, что окружала его жизнь.

Человек придумал все это, искусство, науку, религию, и спрятался за ними, как за щитом. Но что, если существует что-то еще?

Иногда, я верю, что я просто сошел с ума.

Иногда, я разговариваю с врачом, и я верю, что я просто сошел с ума и убил Лилю. Что-то перемкнуло в моих мозгах, этом супермощном компьютере, таком сложном, что никто и никогда еще не смог разобраться в нем до конца. Перемкнуло пару проводков, застряло пару нейронов, оборвалось пару сетей, и я спятил. И убил Лилю. Вспорол ей живот и пил ее кровь, как дикарь.

Иногда я верю в это.

Но иногда, по ночам, выглядывая в окно, я вижу ее. Старуха стоит и смотрит в мое окно. Я не вижу ее лица, но знаю, что она улыбается.

Кинотеатр

История этого рассказа проста, мне сказали: «напиши про кинотеатр». Я написала. У него и название такое, просто и по факту.

На самом деле, это моя дань любви к кинотеатрам, к которым я глубоко привязана с раннего детства. Очень жаль, что сейчас их становится все меньше.

Мне всегда нравились кинотеатры. Большие, с огромными залами и современными креслами, и маленькие уютные кинозалы, в которых едва помещается два десятка человек. Новые, в сияющих торговых центрах, похожих на стеклянные многоуровневые муравейники, и совсем другие, неловкие и застенчивые кинотеатры, прячущиеся в старинных каменных зданиях, скрывающие пестрые афиши за монолитными колоннами.

В кинотеатрах приятный полумрак, и всегда стоит теплый запах попкорна. Я закрывала глаза, предвкушая его соленый хруст и холод стаканчика колы, который вот-вот небрежно замрет в подставке подлокотника.

Мне нравились красочные рекламы и трейлеры, что пускали перед показом фильма, когда ты замираешь в предвкушении, основной свет погас, но лампы горят, и тебя медленно и неотвратимо затягивают истории, торопливо сменяющие друг друга на экране.

Мгновение, еще одно, и свет гаснет, погружая тебя в приятную темноту, и мир замирает вокруг, отключаются телефоны и забываются проблемы, ты уплываешь.

Не важно, хорош фильм или плох: ничего иного не существует, ты – в нем.

Я любила ходить компаниями. Когда весело и шумно, и ты можешь находиться в двух мирах одновременно, и было с кем поделиться впечатлениями.

Я любила ходить вдвоем, только вдвоем, когда отодвигались ручки кресла и мы сидели так близко, тесно прижавшись друг к другу, лишь иногда молча обмениваясь поцелуями в темноте, и разделяя одну историю на двоих.

Я любила ходить одной, утопая в истории, становясь ее частью.

Сейчас я всегда только одна, здесь, в пустых кинозалах.

Я хожу по гулким пустынным коридорам между залами, провожу пальцами по огромным цифрам на их дверях, сижу на каждом потертом кресле, разглядываю свое отражение на блестящем стекле машины для попкорна.

Ночью, когда кинотеатр закрыт, я здесь единственная гостья, и все здесь принадлежит мне. Можно даже постараться и запустить какой-нибудь фильм, занять кресло на самом последнем ряду в третьем зале, закинуть ноги на спинку кресла впереди. Провести пальцем по обивке, почти такой же, как и на других креслах, но чуть светлее, чуть… новее. Старую, покрытую бурыми пятнами моей крови, быстро заменили. Никто не знает, что когда-то я умерла здесь, на его кресле, которое он всегда занимал, когда мы ходили в кино вдвоем.

Мы любили поздние сеансы, когда билеты стоили неприлично дорого, а других людей в зале почти не было, и любили ранние, когда ты еще толком не проснулся, но сразу ныряешь в красочные кадры.

Мы любили друг друга до тех пор, пока он не перестал.

Мне бывает одиноко, и иногда, в выходные, я скольжу среди людей. Родители с детьми, сжимающими нелепо большие ведерки попкорна. Парочки, что всегда сидят в обнимку и, порой, даже не видят фильма. Шумные компании подростков, сосредоточенные ценители, замученные офисные работники. Все торопятся, в спешке шарят по карманам в поисках билетов, роняют колу и рассыпают попкорн. Рассаживаются по местам, точно непослушные школьники, опаздывают, проскальзывая в зал уже после начала и отбрасывая длинные призрачные тени на экран.

Я скольжу среди них бесплотным призраком когда-то умершей в этом кинотеатре девушки и чувствую себя почти живой, почти ощущаю биение сердца, почти вдыхаю ароматы кинотеатра и его шум и жизнь.

Я занимаю свое кресло, в котором умерла, в котором сидела, впившись в глаза в экран и не видя ничего, не слыша шороха оберток, хруста чипсов и шепотков, не ощущая боли в растерзанных запястьях, из которых медленно, будто во сне, скользили черные капли.

Я сижу в нем, невидимая для всех, и жду. Когда он придет, и займет кресло рядом со мной. Займет свое место рядом со мной.

Черное пятно

Черное пятно один из тех рассказов, который родился утром. Я проснулась с фразой, крутящейся в голове, и эта фраза стала первым предложением «Черного пятна». Сборник носит название этого рассказа вовсе не потому, что я считаю его самым удачным или особенно любимым (из здешних рассказов мне больше по сердцу «По ту сторону»), а просто потому, что это позволило мне создать забавную обложку.

Что самое интересное, те, кому я давала прочесть рассказ до публикации, находили в нем какие-то абсолютно новые смыслы, а порой и идеи, которые вообще не приходили ко мне в голову. Наверное, это рассказ особенной «аллюзийности», но мне это в нем и нравится.

Надеюсь, и Вы, читатель, увидите в нем что-то новое.

Когда Маргарита проснулась этим утром, на её щеке уже темнело пятно.

Конечно, она увидела его не сразу, а только когда ввалилась в ванную, чтобы почистить зубы.

Маргарита даже не сразу поняла, что что-то не так. Сонно уставилась на себя в старенькое зеркало, обрамленное неказистым пластиком, краем сознания отметила маленькие капельки пасты и разводы на стекле, подумала, что надо бы протереть после работы, да и вообще устроить уборку в ванной. Из использованных ватных дисков на краю ванны вообще уже собралась приметная горка.

И только потом она поняла, что на ее левой щеке – огромное черное пятно.

Она так и подумала: огромное черное пятно.

А потом подумала, что не такое уж и огромное, сантиметров пять в длину, но из-за глубокого черного цвета оно казалось куда больше.

Наверное, я еще сплю, – подумала она.

Но кафельный пол был холодным, она ощущала гусиную кожу на руках, и приятный запах влаги и сырости, исходящий от ванны.

Наверное, я уже не сплю.

Маргарита ущипнула себя за руку так сильно, что едва не заплакала, но не проснулась, значит, все это было не сном.

Она хотела закричать, но это было уже как-то глупо, момент для крика ужаса был упущен, и она просто тихо застонала, осознавая, что пятно настоящее.

Пятно, однако, не болело, казалось плоским, и вполне могло оказаться просто потемнением кожи, если не учитывать того, что еще сегодня ночью его не было. По крайней мере в полвторого, когда Рита ложилась спать.

Со стороны пятна было очень невежливо появляться в такую рань, а еще в день, когда льет дождь, на улице противно и вязко, а ей надо на работу.

На работу не хотелось, и она трусливо подумала: «может быть, не пойти, сказать, что я заболела огромным черным пятном».

Но не пойти было нельзя – заменить ее было некому, да и чем меньше смен, тем меньше денег ты получишь в конце месяца, а платить за квартиру и что-то кушать надо.

Она хотела потрогать пятно, но что-то остановило ее, возможно, ужасающая мысль о том, что ее палец провалится за край этой черноты. Она внимательно всмотрелась в пятно, но ничего, кроме темноты, не обнаружила. Ни белых силуэтов зубов, не красноватых десен, ни влажного языка. Ничего. Это была не дырка.

И на том спасибо.

Маргарита почистила зубы и аккуратно умылась, не задевая кажущуюся незнакомой щеку, заплела косичку, и даже позавтракала, стараясь не думать о…

Не думать.

Не думать получалось довольно хорошо, ровно до того момента, как она глянула в зеркало перед выходом из дома. Пятно никуда не делось, ему явно было наплевать, думала о нем Рита или нет.

Пятно пришлось заклеить – бинт, сложенный вчетверо, пластырь сверху, и готово. Скажет, что на даче процарапала щеку о железку, или просто поранилась. Врать всегда нужно просто и незамысловато, без лишних деталей, чтобы никто ни о чем не догадался.

Под повязкой пятно ничем не выдавало свое присутствие – ни зудом, ни запахом, ничем.

В автобусе было жарко и пахло потом, а Маргарите крайне не повезло занять место в самом хвосте, между двумя весьма дурнопахнущими мужчинами. Она ощутила резкий приступ тошноты. Хорошо еще, что ехать не долго.

Да и она почти не заметила пути – всю дорогу старательно гуглила свое пятно.

Пигментное пятно? Нет.

Дырка или рана? Нет.

Камедон? Нет.

Больше всего, судя по фотографиям, это было похоже на меланоз, и Маргарита немного успокоилась.

Что ж, раз это случилось, значит, это обыкновенное природное явление, просто редкое.

Не черная же это дыра прямо на ее щеке, правильно?

Ничего сверхъестественного не произошло.

Она же вообще далека от медицины, может, это вполне себе нормальное явление.

А что, если это какое-нибудь раковое пятно?

Или другая заразная болезнь?

Она озабоченно покосилась на сидящих в автобусе пассажиров. Что если она их всех заразила этой новой ужасной болезнью?

Зато ее вполне могут назвать в мою честь.

Ей страшно хотелось хихикать.

Наверное, это истерическое.

На работе никто толком не спросил, что у нее с щекой, просто менеджер смены отправила ее на склад, сказав не отсвечивать в зале, и Маргарита смогла весь день посвятить перебиранию бракованных штанов, вышедших из моды юбок и новой коллекции летнего сезона.

Интересного в этом было мало, и она невольно снова и снова возвращалась мыслями к…

Нет, не возвращалась. Она не думала о…

В обед она тихонько заглянула под повязку, надеясь, что утреннее видение было именно видением, коротким помутнением рассудка.

Надеюсь, я просто тихонечко спятила, вот и все.

Мысль об этом показалась ей успокаивающей. Тихонечко спятить было очень даже приятным дельцем. Поселится где-нибудь в глухой деревушке на отшибе, будет собирать травы и грибы, разговаривать с птицами и займет должность местной сумасшедшей. Сошьет себе цветастое платье в пол…

«Если ты так об этом думаешь, то ты точно сошла с ума,» – подумала Рита, относя в угол очередную перебранную коробку. Это просто естественное явление, с которым ты раньше не сталкивалась. Какая-нибудь экзотическая болезнь… чего паниковать раньше времени? Да и паникой делу не поможешь, надо просто записаться к врачу и все.

Идти к врачу было лениво. Вновь подкатила жутчайшая апатия, теплая и уютная, которая караулила ее уже очень давно, временами отпуская, временами накрывая с головой.

Тут два варианта, либо я умру, либо нет. Если первое, то уже ничего не попишешь, а если нет, то придется продолжить как-то жить.

Как-то жить. Это донельзя лучше описывало последние годы ее жизни, каждый день тянул за собой предыдущий, и она катилась по горкам жизни, давно уже не американским, с покорностью шарика, влекомого инерцией.

Как будто этого мне не хватало.

Она уже давно отчаялась почувствовать вкус жизни также, как это было в детстве и юношестве, когда даже небо казалось ярким импрессионическим полотном, вкус жвачки бил по языку фруктовой волной, а летний воздух пах так таинственно и сладко, заставляя сердце замирать.

И теперь даже столь экстраординарное событие не могло выбить ее унылую жизнь из скучно проторенной колеи.

Дорога с работы и та была лишена радости: духота автобуса, теснота и неприятное кисловатое амбре потеющих усталых людей прижала Маргариту к окну на задней площадке, впечатав в стеклянную поверхность. Но даже она не несла благодатной прохлады, а лишь дышала отпечатком дневной жары.

Маргарита думала о пятне – впрочем, она занималась этим с момента его появления – когда завибрировал телефон в заднем кармане ее потертых джинсовых шорт. Кто-то звонил.

Это просто спам.

Брать телефон не хотелось, а он звонил все настойчивее.

Ошиблись номером.

Телефон все звонил.

Пришлось достать и полюбоваться яростно высвечивающейся на экране надписью «Людмила Петровна».

Выключив звук, Маргарита убрала телефон в карман. Разговаривать с бабушкой не хотелось. Настроение и без того было паршивым, а бабушка обладала удивительным, почти сверхъестественным умением портить без того нижеплинтусное настроение, которое, казалось, ухудшить уже не под силу даже самому изобретательному садисту.

А сейчас это было последнее, чего ей хотелось. Голова медленно наливалась горячей слабостью, Рита кожей чувствовала исходящий от нее жар.

Хотелось завалиться в постель после прохладного душа, может быть, выпить чаю со льдом.

Пульсирующая тянущая боль наполнила ее щеку, и Рита едва не вскрикнула, таким неожиданным было это чувство, напоминающее боль в зараженном кариесом зубе, только расползающееся по коже и внутри плоти.

Боль исчезла также быстро, как и появилась, и Рита хотела было коснуться языком изнанки щеки, но отдернула сама себя. Какое-то глубоко затаенное предвкушение страха вынудило ее воспротивиться этому порыву, и она замерла, боясь даже пошевелить головой.

Душное отупение овладело ей, и все, о чем она думала, так это о прохладной постели, которой ей не светило, и крепком сне без сновидений.

Смутное воспоминание о сегодняшнем сне всколыхнулось в ней тревожными образами, которые Маргарита быстро отогнала. Если думать о сне слишком много, рано или поздно он начинает преследовать тебя.

В подъезде стоял запах сырости и чего-то, напоминающего протухлый сыр. Кисло пахнуло стариковским запахом, когда приоткрылась дверь ее соседки снизу. В узкую щель между дверью и косяком высунулся подслеповатый глаз, наполовину разъеденный катарактой.

Маргарита хотела поздороваться, но уже старушка исчезла, резко хлопнув обшарпанной дверью.

Телефон в кармане вибрировал с прежней настойчивостью, Людмила Петровна отличалась этим качеством – могла и камень пробить, дай ей немного времени. От одной мысли о том, чтобы взять трубку, голова Риты наполнялась жужжащей болью, как будто в ее мозг впивались мелкие алчные жучки.

Вибрация исчезла, когда она вошла в квартиру, где царила сверхъестественная, но божественная, отрезвляющая прохлада. Температура здесь все равно поднималась выше столбика с цифрой «восемнадцать», однако все же находиться здесь после жаркой улицы было настоящим благословением.

Кровать ее встретила восхитительно-свежими простынями, и она с головой нырнула в мягкую подушку, даже не сняв обуви.

Она смутно помнила, как вставала ночью – в туалет, попить воды – она всегда спала неспокойно, с самого раннего детства, мучая родителей, а порой и бабушку. Однако утром она обнаружила, что умудрилась еще и сменить повязку на щеке – она была вполне себе свежей и чистенькой, а у ванны валялись обрезки бинта и пластырей.

«Это очень странно», – подумала Маргарита за завтраком, состоящим из одного стакана двухпроцентного кефира – ничего другого в холодильнике не нашлось, а ей пришлось долго нюхать упаковку, проверяя, не испорчен ли напиток.

Это очень странно, но я не хочу об этом думать.

«Посмотри, что там», – робко высказался любопытный голосок в ее голове, но его тут же одернул более уверенный, даже грубоватый голос: «Не надо. Не лезь в то, чего не понимаешь».

Маргарита с детства усвоила, что не понимала многого. «Не лезь к плите, обожжешься», – говорила бабушка, и Рита послушно не лезла к плите, избегала ее, даже повзрослев. «Математика не для тебя, это мальчикам надо учиться, девчонкам бы замуж выйти», – говорила Инесса Венеровна, старомодная учительница математики, знаменитая не только своими запутанными пространными объяснениями простейших тем, но и изобилием крохотных шляпок, которые каждый день восседали на пуховой перине ее седых волос, и никогда не повторялись.

И Маргарита послушно переписывала примеры с доски, списывала контрольные у Миши Козина, соседа по парте, даже не пытаясь вникнуть в смысл крохотных разномастных значков.

«Машину тебе не водить, у тебя на это мозгов не дано», – говорил ей папа, и Маргарита продолжила ездить на автобусах и трамваях, изредка раскулачиваясь на таски.

Маргарита никогда не лезла в то, чего не понимала. Вещи, находящиеся за гранью ее понимания, пугали, вызывали странное зудящее беспокойство и мешали спать по ночам, а именно от спокойного и глубокого сна она получала удовольствие. От размеренной и предсказуемой работы, от небольшой, но постоянно-своей квартирки, пусть и работа порой изматывала ее до предела, и квартира нуждалась в ремонте, но вещи эти были простыми и понятными, и не пугали ее, не заставляли думать слишком много.

В то время как это дурацкое пятно совершенно выбивало ее из колеи.

Любопытство грызло ее, между тем она заставила себя запихать его поглубже, спрятав в голове где-то между постыдными мечтами о браке и толикой сомнений по поводу того «правильно ли она проживает свою жизнь». Именно в этот уголок Рита заглядывала реже всего.

Для верности, она даже накинула на единственное квартирное зеркало, царствующее в ванной, старый выцветший парео.

Чтобы не видеть повязку на щеке. Ведь если ты чего-то не видишь, этого как бы и нет.

Весь день Маргарита провела наедине с собой, но это показалось ей весьма комфортным. Включив на телефоне парад из ток— и реалити-шоу, она с особенным удовольствием навела порядок в квартире: отмыла полы, протерла повсюду пыль, перемыла горы накопившейся за рабочие дни посуду, вынесла мусор, перебрала вещи и закинула одежду в стирку. Домашние дела казались ей медитативно-успокаивающими. Она точно знала, что и как делать, в каком порядке, а главное зачем она это делает – результат проявлялся прямо на глазах. Длительные занятия, не имеющие четкого быстрого результата, казались ей излишне утомительными и бестолковыми.

А какое удовольствие вечером засесть на диване, вытянуть натруженные ноги, наслаждаясь сверкающей квартирой и витающими вокруг ароматами чистоты, достать пачку чипсов или соленого арахиса и уткнуться в интригующий детективный сериал. Ей нравились те, где особо думать не надо, где харизматичный детектив щелкает дела как орешки, попутно флиртуя с хорошенькой свидетельницей или помощницей.

Все вышеперечисленное вовсе не означало, что Маргарита была туповата. Она вполне сносно училась и даже проскользнула сквозь перипетии университетской учебной деятельности, получив достойную, пусть и не слишком востребованную специальность, она не велась на уговоры телефонных мошенников и не верила всему, что написано в интернете, на заборе или в газетах. Последние, впрочем, все чаще перебираются теперь в интернет-пространство, но скептически Рита воспринимала все издания.

«Нет, я не тупая», – говорила она сама себе в минуты тревоги и стыда перед собственным личиночным образом жизни, – «я просто не люблю напрягаться зазря, мне близка философия гедонизма».

Умное слово Маргарита узнала в том же университете, и оно пришлось ей по душе. Хорошо, когда ты живешь унылой жизнью не потому, что неудачник, а потому что у тебя такой образ жизни и ты сам его выбрал, и вообще у тебя есть своя жизненная философия.

В глубине души Маргарита считала себя вполне себе особенной и очень даже интересной личностью, которая пока еще не успела окуклиться и превратиться в бабочку.

Она с удовольствием хрустела крабовыми чипсами, лениво размышляя, не сходить ли ей за чем-нибудь сладким в магазин, (красавчик-детектив как раз словил пулю, защищая свою привлекательную помощницу), когда зазвонил телефон, и Рита взяла трубку. Она взяла ее как-то машинально, и все внутри оборвалось от голоса бабушки.

– Риточка…

Бабушка не называла ее Риточкой, пожалуй, никогда. Хотя смутно всплывал в памяти эпизод, когда она, будучи еще шкодливой и маленькой, скакала с подоконника на диван и обратно, не удержалась и расшибла голову о торчащий из батареи чугунный штырь. Тогда бабушка ехала с ней на скорой помощи и держала за руку, бесконечно приговаривая «Риточка, Риточка, душенька, ты только не умирай, пожалуйста».

Потом бабушка ей всыпала, конечно, а все штыри замотала старыми вязаными носками, дырки в которых заштопать было уже нельзя.

– Да, бабушка?

– Риточка, что-то худо мне, милая, – голос Людмилы Петровны был слабым, жалобным, лишенным прежних стальных ноток главнокомандующего, – ты бы заехала на днях ко мне, как выходной будет, а?

– Да я вот без выходных работаю, бабушка, как только – так сразу.

Выходные у Риты были, но проводить их у бабушки, несмотря на вопящее внутри чувство вины и жалости, она не собиралась.

– Ну хорошо, хорошо, ты только сразу, ладно? Что-то чувствую я себя не очень… Ты осторожно, болезнь, говорят, ходит.

«Знала бы ты, что ко мне на щеку пришло», – подумала Рита, но оставила эту мысль при себе, лишь сердечно попрощавшись с бабушкой и клятвенно пообещав вскорости приехать.

Пятно, ушедшее из памяти, всплыло в голове снова, и Рита малодушно подумала: может быть, оно уже исчезло?

Ноги сами привели ее в ванную.

Руки, кажущиеся по кукольному чужими, коснулись повязки, осторожно, медленно стянули ее, миллиметр за миллиметром обнажая кожу, зараженную пятном.

Пятно не исчезло, оно изменилось, углубилось, точно разъедая щеку, за темнотой пятна на мгновение белым призраком очертились зубы, а потом его вновь заволокла непроницаемая темнота. Рита сдавленно хихикнула, подумав, что скоро можно будет в эту дыру складывать вещи, как на полочку, а после зажала рот руками, бессознательно не касаясь пальцами пятна, в стремлении подавить рвущийся наружу истеричный смех.

Пятно что, стремится сожрать всю ее? Что дальше, нос, губы, глаза?

Сюрреалистично, но она не испытывала никакой боли, ни малейшего ощущения, что что-то не так, и лишь касаясь языком щеки, чувствовала странную невесомость языка, который точно парил, не ощущая ни свежего наружного воздуха, ни преграды.

«Это какой-то бред», – подумала Рита, вытирая выступившие на глазах слезы.

«Это какой-то бред», – подумала Рита, выходя на работу на следующий день, обратив внимание на лоб своей начальницы, на котором красовалась неловко прикрепленная пластырем повязка.

«Это какой-то бред», – подумала Рита, когда мама сказала ей, что ее бабушка, Людмила Петровна, пятидесяти восьми лет отроду, не имеющая страшных хронических болячек, крепкая и удивительно бодрая – умерла прошлой ночью.

Людмила Петровна, всегда напористая, как танк с густо кудрявящейся темной шевелюрой, энергичная и пышущая эмоциями, абсолютно не вязалась со смертью.

На похоронах Рита не могла смотреть на лицо покойной, прикрытое густой непрозрачной вуалью. Рите казалось, что это огромная чернокрылая моль уселась на лицо ее бабушки.

Мерно гудел в воздухе чей-то голос.

Бабушка медленно опустилась в глубину могилы, толпа вокруг почтительно отступила.

Впервые за вечер Маргарита подняла глаза.

Почти каждый из гостей опускал взгляд, касаясь рукой свеженькой повязки.

Покрытые инеем

«Фэнтези – это побег в ослепляющее солнце и запах теплого хлеба. Сталь мечей и звон колоколов. Влажные густые леса и иссушающие пустыни. Побег в мир, полный драконьего огня и пения дриад.

Оно увлекает нас в ледяные пустоши и морские просторы, чьи чернильные глубины полны таинственных тварей. Мы путешествуем от Кэр-Паравела до Неверленда. Мы пробуем волшебные яства эльфов и пьем вино гномов, сладкое от солнца. Жарим на костре сочное мясо, прячась в лесах нимф, и пробуем кислые ягоды.

Фэнтези дарит нам вкус жизни. Той, о какой мы мечтаем, но не можем ощутить.

В каком мире мы живем, если хотим от него сбежать?»

«Покрытые инеем» несколько выбивается из ряда рассказов этого сборника хотя бы потому, что написан он в жанре фэнтези и к хоррору отношение имеет весьма опосредованное. Написан он в марте 2017 года, и изначально писался на конкурс. Сейчас я уже и не вспомню, что это был за сайт и что это был за конкурс, помню только, что не выиграла. На самом деле, в подобного рода конкурсах я никогда не выигрываю, так что это скорее забавно, чем грустно. Но этот рассказ все равно занимает важное место в моем сердце, потому что он – мое маленькое окошко в фэнтези, жанр, который я нежно люблю с самого детства, и я рада, что рассказ снова выходит в свет.

Мелисса поежилась. Меховая накидка с тёплой подкладкой не спасала от пронизывающего холода Зимней части Эльхейма. Дриада всю жизнь провела в солнечной Летней части и никогда не касалась снега, а теперь зимний мороз, словно в отместку, не давал ей пощады. Белые щеки Лиссы покрылись инеем, зеленоватые густые ресницы примерзли друг к другу.

Однако теперь весь Эльхейм промерз от темных глубин до самых розовых облаков.

Следопыт, дремавший в углу крохотной земляной пещерки, вздохнул и сунул дрожащей соратнице фляжку со жгучей огненной водой, которую носил с собой, как говорил, «для сугрева».

– Я от неё совсем завяну, – мрачно пошутила Мелисса, делая глоток. Темно-зелёные, как дно затянутого илом пруда, глаза наполнились слезами. Она закашлялась, но сделала ещё один мужественный глоток.

Маг, следивший за хилым костром, покачал головой.

– Хель бы побрала Тёмного, – пробурчал он, озабоченно глядя на дриаду. Пригнувшись, чтобы не удариться о низкий, то и дело осыпающийся, потолок, придвинулся к ней, протягивая грубые варежки. Большие, отороченные мехом и кое-где прожженные, но теплые.

– Выглядеть будешь как чучело, но зато тепло.

Маг, в отличие от напарника-Следопыта, заботу о товарищах проявлял открыто, не маскируя неохотным великодушием.

Высокий, темноволосый, смуглый – уроженец Осенней части, он более-менее привык к суровым холодам, особенно потому, что частенько отправлялся в путешествия по Зимним землям с давним другом – вышеупомянутым Следопытом.

Подобные вылазки проводили не все, только самые смелые или сумасшедшие, которых было не испугать ледяными пустынями и монстрами, обитавшими исключительно в морозных условиях.

– Ну и команда у нас, – улыбнулся Маг, поглядев на покрытого шрамами Следопыта, мрачно набивавшего трубку. Тот не преминул ворчливо вставить:

– Ещё бы. Летняя дриада, щуплый маг, побитый молью следопыт, и разыскиваемая всеми, кому не лень, охотница.

Охотница лишь усмехнулась, разделывая тушку кролика под укоризненным взглядом Лиссы, которая в принципе была против убийства чего-бы то ни было, а уж тем более милого крольчонка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.