Бабка Котяжиха
Елена Воздвиженская
Елена Вакуленко

Дизайнер обложки Мария Дубинина

© Елена Воздвиженская, 2022

© Елена Вакуленко, 2022

© Мария Дубинина, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0059-0207-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Как бабка Котяжиха с ведьмой боролась

На высоких берегах, посреди полей золотых да лугов цветистых, недалёко от тёмного леса, стоит деревня Ильинка. Живут там люди разные – и добрые, и не очень, и приветливые, и угрюмые, и весёлые и тихие, как и везде на белом свете. Да только хороших-то людей всё больше, чем плохих, так уж Богом заведено. И как во всякой деревеньке, случаются в Ильинке той всякие чудные истории, много их, вон, что звёздочек на небосклоне, когда над Ильинкой раскидывает ночь черничное своё покрывало, одну из них я вам сегодня и расскажу.

Почти у самого озера изба стояла, хорошая изба, крепкая. И жила в той избе семья – мать Настасья, отец Яков, да дочка Прасковья, по-деревенски – Парунька, значится, девчонка ладная да гоженькая, коса ниже пояса, глазки голубеньки. Держала семья корову, как без неё в деревне-то? Уж до чего замечательная корова! Ночкой её звали. Молока давала много, густого да жирного. И сливки мать делала из того молока, и сметанку, и творожок, и маслице. И самим вдоволь хватало, и людям на продажу оставалось. Любили они свою кормилицу-матушку, а больше всех Парунька коровушку любила, они с ней и выросли вместе. И гладила-то Парунька Ночку, и чесала, и сенца послаще давала, и пасла её, когда та тёлочкой была махонькой и в стадо ещё не ходила.

И вдруг – беда, как гром среди ясного неба! Захворала Ночка! Невесть какая хворь на животинку напала. Вернулась она вечером из стада, а молока-то и нет, пустое совсем вымя. Ну да ладно бы только это одно, так ведь не то что-то с Ночкой – мычит она страшно, будто стонет, в руки не даётся, хвостом машет, брыкается. Чуть позже видит мать – вроде как вымя набухло, молоко пришло. Решила подоить. Обмыла вымечко, ведро подставила, потянула – и обомлела… Из вымени вместо молока кровь одна идёт. Назавтра Ночку в стадо не погнали, в хлеву оставили. Стоит коровушка сама не своя, и у Паруньки слёзы на глазах – что делать? Чем помочь родненькой кормилице? Об те года врачей звериных ещё и в помине не бывало, да ещё в глуши такой, в глубинке Руси-матушки. День, проходит, второй, третий, всё хуже коровушке. Да тут и осенило семейство, нужно бабку Котяжиху на помощь звать! Уж коли не она, так и никто не поможет.

Бабка Котяжиха, как говаривали деревенские, занималась «всякими делами». Могла и сглаз снять и постылого отворожить, и боль зубную заговорить, и кость вправить, и лихорадку прогнать. Посылает Настасья Паруньку к бабке, та и жила-то через три дома, вовсе недалёко. Пришла бабка Котяжиха, зашла в хлев, к коровке подошла. Погладила по бокам, по головушке, пошептала что-то ей на ушко, а Ночка слушает внимательно, прямо в глаза смотрит и кивает, а после мычать принялась жалобно, протяжно, будто жалуясь да помощи прося.

– Значит вот что, девка, – говорит бабка Котяжиха Паруньке, – Завтра вечером, как пастух стадо в деревню погонит, бери ты два ведра, да ступай на озеро. В ту сторону с пустыми вёдрами пойдёшь, а обратно с полными, да смотри, кто к тебе первый подойдёт, чтобы ни слова, ни пол-слова ты с этим встречным не обмолвилась! А будет это обязательно женщина. Станет она тебя и уговаривать, и расспрашивать – ты молчи. Хоть бить начнёт, иди себе к дому и молчи, воду неси.

– Что делать? – говорит мать, как ушла Котяжиха, – Надо, Парунька, спасать кормилицу. Сделаем, как бабка велит, а там видно будет.

На том и порешили.

На следующий день к вечеру пришла к ним бабка Котяжиха. Взяла Парунька вёдра да коромысло и отправилась к озеру за водой. Идёт она и дивится – на улице ни души. А ведь время вечернее, бойкое, сейчас хозяева выходят пастуху навстречу, стадо встречают, да и когда в деревне тихо бывает? Целый день то ребятишки бегают, то взрослые по делам хлопочут, а тут – тишина и никого вовсе нет. Набрала Парунька воды и повернула к дому. Вдруг, откуда ни возьмись, словно чёрт из табакерки, выскакивает из-за угла соседка их ближняя. Подлетела к Паруньке и ну вокруг виться, ну приговаривать:

– Парунька, а куда ты ходила?

– Парунька, а где ты была?

– Парунька, а вы что, стирать под ночь собрались? Для чего воду несёшь?

Идёт Парунька, молчит, помнит она наказ бабки Котяжихи, зубы только крепче стиснула, чтобы не сболтнуть ненароком слово какое, да пальцы на коромысле сжала добела. А соседка не унимается:

– Парунька, да дай хоть вёдра подсоблю донести, ведь тяжело тебе! Парунька то, Парунька сё…

Но вот и изба родимая, толкнула Парунька калитку ногой, а соседка змеёй вертанулась, да вперёд проскочила. А тут в избе дверь распахнулась и выходит на крыльцо бабка Котяжиха. В руках у ей нож большой.

– Не наш нож, – отчего-то подумалось Паруньке.

Подняла бабка Котяжиха руку, да махнула ножом крест-накрест перед соседкой, та и застыла столбом, не может дальше-то идти. А Парунька бегом с вёдрами в хлев, бабка Котяжиха за нею, да отцу Якову и матери Настасье и наказывает:

– Идите в избу, да глядите, кто стучать будет, никому не отпирать! Хоть дверь будут вышибать, молчите.

Стала бабка Котяжиха той водой коровушку обмывать. Обмывает, а сама приговаривает что-то, шепчет, гладит Ночку. А та смирно стоит, понимает, что ей помочь хотят. А Парунька ног не чует, в глазах замельтешило, голову повело, задрожала она, что осиновый лист на ветру, всё поплыло перед ей, мочи нет.

И чем больше бабка читала, тем сильнее соседка в дверь колотила. Тарабанит кулаками да кричит:

– Настасья, открой! Да что там у вас случилось?

– Парунька, отвори дверь!

То в дверь хлева застучит, то в стену, то снова к избе кинется, да только никто ей не отворил. А Ночка-то ожила, повеселела, замычала радостно, хвостом захлопала, притопывает и будто улыбается, полегчало ей, по всему видать.

Подошла тут бабка Котяжиха к Паруньке, в лицо глянула, дунула, пошептала, да и окатила с головы до пят той водой, что в ведре ещё оставалась. Как гора с плеч Паруньки упала, так легко стало да весело, с той водой вся зараза-то с неё слилась, видишь. Тут вмиг и соседка пропала, стихли все стуки, тишина кругом наступила. Вышли бабка Котяжиха с Парунькой из хлева, а на дворе уж сумерки, месяц рогатый с неба глядит, звёздный шатёр раскинулся. Наутро подоила Настасья коровушку, молока много, как и прежде! Не нарадуется семья. Погнали Ночку в стадо. Стала она на луга ходить, молочко приносить.

День-другой прошёл, слух по деревне разлетелся, что та самая соседка захворала. Так захворала, что слегла в постель. А бабка Котяжиха Настасье и говорит:

– Не вздумай навещать идти, иначе всё вернётся, да хуже прежнего, тогда уж и я ничем помочь не сумею.

Спустя неделю собрала Настасья в корзину яичек да молочка крынку, сметанки, да маслица и отправляет Паруньку к бабке Котяжихе:

– Ступай, дочка, отнеси бабушке угощенье за нашу Ночку.

Пришла Парунька к бабке, та по дому хлопочет, обрадовалась её приходу, чай пить усадила, разговор завела о том, да о сём. Тут Парунька и осмелела, да и спрашивает бабку Котяжиху:

– Бабуся, а что это было тогда?

Глянула на неё бабка с улыбкой и отвечает:

– Дак та соседка и сделала вам на коровку-то, али не поняла? Оттого и сама теперь хворает, что назад я ей колдовство её вернула. Ну да ничего, поболеет малость и поправится, на пользу ей наука будет, поделом. Завидовала она вам, вот что. А вот тебе, Парунька, ой как плохо было бы, коли не послушала бы ты меня тогда – заговорила бы с ней или дверь открыла. Коли корова бы не сгинула, так ты бы, Парунька, сама умерла, вот как. Но ты молодец, справилась, хвалю тебя!

***

Вот до чего зависть-то людская доводит… И брат на брата идёт, и сосед на соседа. Зависть она глаза застилает, сердце омрачает, лукавого тешит, радость тому, когда люди эдак-то живут, не по-Божески. Да только горе завистникам, ибо они соделывают себя чуждыми благости Божией.

Чудо на богомолье

А расскажу я вам сегодня, мои хорошие, как дед Яков из Ильинки на богомолье ходил.

Ну, это сейчас он, положим, дед. А в те времена, про которые я речь поведу, был он совсем молодым парнишечкой, не женатым даже. Было Якову годов семнадцать, когда собрался он с другими богомольцами в город Киев, в Киево-Печерскую лавру, святым мощам поклониться, со старцами побеседовать, коли Бог даст, да и просто исполнить давнюю свою мечту. Мальчонкой ещё, глядя на проходивших через их деревню странников с котомками, останавливающихся, бывало, в их избе на ночлег, решил он, что во что бы то ни стало сходит и он однажды в Киев ко святым местам. И вот наступил такой день, снарядился Яков в путь. А долго ли оно? Как бабушка его старенькая говорит:

– Нищему одеться – только подпоясаться.

Лапти обул, рубаху чистую с собою завернул, это чтобы, значится, на святой-то земле переодеться, в котомку заплечную каравай положил, матушкой испеченный, луковицу, да несколько картофелин. От маменьки с тятенькой благословение получил в путь-дорогу, да и подбился к идущим мимо паломникам. Так и пошли.

Ладно. День идут, другой, путь неблизкой, почти три тыщи вёрст. Да всё пешком. Обычай такой благочестивый, чтоб всю дорогу своими ноженьками пройти, вот как. Только уж хворым да старикам послабление было, где на подвозе, где и попутчики понесут…

С Яковом вместе семеро человек шло, трое мужиков, двое баб, да двое ребятишек, мальчишек лет десяти. Яков восьмой. Шли неспешно, день с молитвы начинали, завтракали, чем Бог пошлёт – сухариком ли с водой из ручья, яичком ли, коли кто подаст, хлебом с луковичкой. Затем снаряжались в путь, мимо лесов да деревень, мимо озёр да полей, мимо лугов да перелесков… А чтобы идти веселее было, песни поют да псалмы. А мальчонки-то оба на дудочке ещё умеют, подыгрывают. Ноги сами бегут. Где дождичек настигнет, под деревьями обождут, где жарко невмоготу станет – в речке искупнутся, а время скорёхонько катится, ровно колесо – день да ночь, сутки прочь. Идут наши страннички. Вечером старались поближе к жилью человеческому прибиться, до села какого али до деревни добраться, возле людей не так боязно, как в лесу, в те времена разбойники на дорогах орудовали. Коли попадёшься им, последнее снимут. У голого да нищего и то найдут, что забрать. Ничем не брезговали. Потому и старались паломники хоть под забором, да всё ж таки не на дороге ночевать. Встречались и добрые хозяева, кто на ночлег пускали в избу, не брезговали путниками. В то время странников привечали, ведь за ними ангелы шли.

А как хорошо-то идти по Руси-матушке! Дорога так и стелется, будто все святые тебе помогают в деле благом, по краям от дороги луга разноцветные стелются, что одеяло лоскутное, птицы поют-заливаются, славят Божий мир, в траве кузнечики стрекочут, дух стоит пряный, мёдом липовым разливается, там вон – поле пшеничное золотом под ветром волнуется-колышется, вдалеке река разлилась полноводная, широкая, свежестью веет от неё и прохладой, блики солнечные на волнах играют, а вон там, под пригорком – деревенька очередная, выплывают избы из утреннего тумана, или полуденного жара, или заката розового, и как картинки лубочные мелькает, кружится перед глазами жизнь люда простого многострадального… Идут наши богомольцы… Дальше и дальше… Мимо храма Божьего идут, остановятся, в земном поклоне головы приклонят, где и на службу зайдут, исповедаются да причастятся, а тогда и вовсе крылья за спиной вырастают, и ещё слаще путь и невзгоды земные, как услада на пути к главной награде – к миру душевному, ко Господу.

В ту ночь остановились Яков с попутчиками в одном постоялом дворе, хозяева пустили за копеечку, мол, много не возьмём. Ну, согласились богомольцы. Ночь пришла, уснули все сном крепким, безмятежным. И Яков уснул. И снится ему вдруг женщина прекрасная, в чудесном голубом одеянии, платье на ней длинное, небесного цвета, а сверху вроде как плаща какого, голова капюшоном прикрыта. Расшита одежда её каменьями драгоценными, и блестят они так, что глазам больно. Подходит та женщина к Якову и рукой машет, мол, идём, идём со мной! А Яков смутился, думает:

– Да куда же мне идти-то с такой богатой царицей? Верно не меня она зовёт.

А женщина не унимается, машет настойчиво Якову рукой, зовёт за собой и дальше показывает, вроде как вдаль куда-то. Ничего Яков не поймёт, что она от него хочет? Может подсобить чего надобно? Тут женщина ближе подошла, да как махнёт рукой перед самым лицом Якова, да так нетерпеливо, что он проснулся. Проснулся, сел на лавке и думает:

– Что это было? То ли сон, то ли явь? Чудо какое-то.

Одно понятно – знак это был.

– Уходить отсюда надо! – осенило его неожиданно.

Принялся он попутчиков своих тормошить, те не поймут ничего, самый сладкий сон перед рассветом, а сейчас как раз за окном только-только зорька алая стала заниматься, на востоке полоска неба заалела, ветерок утренний чуть подул. Трудно людям ото сна отойти, ведь устали они за предыдущий-то день.

– Что случилось? – спрашивают они Якова, не поймут ничего спросонья, – Зачем нам так рано вставать, ведь ещё поспать можно.

А Яков на своём стоит – уходить надо отсюда и поскорее. Торопит их. А вид у него как есть блаженный сделался, людям аж не по себе стало, с вечера парень как парень был, а сейчас глаза горят, как у лихорадочного. Что ты станешь делать! Ну, пойдём, коли так. Да надо хоть хозяв-то поблагодарить за постой.

– Нет! – отвечает Яков, – Быстрее уходить надо, никому не сказывайтесь.

А про женщину ту, что из сна, молчит.

Вышли потихоньку со двора, Яков за собой всех ведёт. Отошли уж далече, двор тот постоялой за поворотом остался, и тут слышат – топот. Кони скачут вдалеке. Огляделся Яков по сторонам, видит – мостик впереди деревянный, под мостом речушка протекает, а по берегам её заросли ивовые.

– Давайте под мост, родные! – торопит Яков странников.

Только под тот мост-то засели, как выскочили из-за поворота трое всадников на конях быстрых. Туда-сюда метнулись, и встали на мосту. А там дорога, надобно сказать, надвое разделялась – одна шла через мостик в лес, другая в чистое поле, степь даже.

– Не могли они в степь далеко уйти, увидели бы мы! – говорит один другим, – А там не видать никого.

– Значит лесом пошли, – отвечает ему второй.

– Поехали туда, авось нагоним! – отозвался третий.

Ну, и ускакали они в лес, а путники наши так и остались под мостком сидеть, ни живы-ни мертвы со страху, теперь уж поняли они, что дело тут нечисто. Молчат, и ждут только, чем дело кончится. Спустя какое-то время вернулись всадники, снова встали на мосту и давай балакать:

– Да куда ж они подевались-то? – злится один.

– Как сквозь землю провалились, – рычит второй.

– Видать, ничего мы с них не поимеем, – сплюнул наземь третий, – А у того, что с бородой, видел я, денежки-то были при себе, в портке замотаны. Э-ех, упустили! Ну, что будешь делать, ворочаем домой.

Сказали так, и ускакали назад, только пыль подняли. А богомольцы наши так и сидели под мостом, покуда окончательно не рассвело, да народ мимо не потянулся. Тогда только и решились они выйти из своего укрытия, да путь продолжить.

– И как только ты, Яков, беду почуял? – спрашивают.

А Яков снова про женщину молчит.

К вечеру следующего дня дошли они до небольшой деревеньки, тут пустила их на ночлег бабушка одна, что на краю деревни жила в небольшой избушке. Накормила она путников, да спать уложила, а перед сном разговор завели в сумерках – откуда идут, да куда путь держат. Вот и спрашивает их та бабушка:

– А где вы, миленькие, вчерашню-то ночь ночевали?

– Так вот, бабушка, – отвечают, – На том-то постоялом дворе, незадорого нас пустили, за копеечку.

Как услыхала старушка те слова, так руками всплеснула:

– Родненькие мои, да как вы оттудась живые-то ушли?

– А что там, бабонька?

– Дак ить там разбойники орудуют, берут хозява те постояльцев на постой, да высматривают, что у их есть доброго с собой – деньги ли, одёжа ли, ишшо ли кака ценность, а ночью, как постояльцы уснут, нападают на двор разбойники и убивают всех. Да только разбойники те не случайные, это сродственники хозяев. Так они по сговору дела тёмные делают. А несчастных людей опосля находят то в лесу, то в реке, то в логу, то ещё где и без голов.

А Яков опять молчит про женщину в голубом…

***

Вот и остались позади почти три тыщи вёрст. Когда до Киева уж совсем недалече осталось, решили до конца дойти без ночлежек, и вот на рассвете показались на горизонте золотые маковки церквей, дома белокаменные, площади широкие, град великий. Дошли богомольцы! Переоделись в чистые рубахи, да умылись в роднике, и пошли в долгожданный Киев.

А лишь только добрались, да в храм первый вошли, и увидел Яков ЕЁ… Прямо напротив входа икона во весь рост, а на ней Пресвятая Царица Небесная, Богородица, в том самом голубом одеянии, в котором она Якову являлась. Упал тут Яков на колени, заливаясь слезами, и поведал всё своим спутникам, и те тоже диву дались и возрадовались, вознесли хвалу Господу и Матери Его Пречистой, и всем святым за чудесное своё спасение. Слава Богу за всё! Ходят по земле богомольцы и благословенны они, ибо сам Христос посреди них.

– Ты куда идёшь, скажи мне,

Странник, с посохом в руке?

– Дивной милостью Господней

К лучшей я иду стране.

Через горы и долины,

Через степи и поля,

Чрез леса и чрез равнины

Я иду домой, друзья.

– Странник, в чём твоя надежда

Во стране твоей родной?

– Белоснежная одежда

И венец весь золотой;

Там источники живые

И небесные цветы,

Я иду за Иисусом

Через жгучие пески.

– Страх и ужас не знакомы

Разве на пути тебе?

– Ах, Господни легионы

Охранят меня везде!

Иисус Христос со мною,

Он направит Сам меня

Неуклонною тропою

Прямо, прямо в небеса.

– Так возьми ж меня с собою,

Где чудесная страна.

– Да, мой друг, пойдём со мною,

Вот тебе моя рука.

Недалёко уж родная

И желанная страна.

Вера чистая, живая

Нас введёт с тобой туда.

Приворот

Вот уж вечер за окном, месяц ясный светит в дом, значит наступило время вечерней сказки. А в деревне Ильинке их много водится. И сегодня расскажу я вам о том, как бабка Котяжиха помогла мужа вернуть. А началось всё так…

Жили в Ильинке две подружки, Дуняша и Мария. Были они неразлучны с самого детства, и была их дружба такая, что все их за родных сестёр считали. Всюду-то они вместе были, то на озере лягушек ловят, то на речке купаются, то куколок из кукурузных початков мастерят – обернут початочек тряпицей цветной, баской, а волосики наружу выправят, вот и куколка готова. Зимой на саночках вместе катаются, да снежных баб лепят. Весной запруду строят, да из щепочек лодочки мастерят. Дуняшка та побойчее была, а Марийка поспокойнее. Если только мальчишки вдруг Марийку обидят, Дуняшка тут как тут – налетит, тумаков надаёт, мальчишки врассыпную от неё, только пятки сверкают! Боевая девка была Дуняшка, огонь прямо. А Мария та тихая была да задумчивая, сядет у озера на бережку, песню длинную, душевную затянет, а то просто сидит, на воду глядит и думает о чём-то своём, мечтает. Как в лес придут, Дуняшка, не успеешь оглянуться, уж полную корзинку ягод да грибов наберёт, а Марийка сначала все цветочки перенюхает, все травинки переберёт, каждую букашку приметит, каждую пташку послушает. А места-то в Ильинке красивые! Поля бескрайние, луга разноцветные, леса дремучие, поляны душистые, речка певучая, небо высокое, живи да радуйся!

Так и росли девчатки, зима сменяла осень, а лето весну, пролетело времечко, заневестились Дуняшка с Марийкой, выросли. Красавицами стали, глаз не отвести. Дуняшка кучерявая, тёмненькая, глазищи как изумруды, зелёны, у-ух! Как взглянет, так сердце ёкает. А Марийка светленькая, коса длинная, глаза голубеньки, как небушко. Песню запоёт – заслушаешься. Женихи к ним посватались. И вот сыграли подружки две свадьбы в один день. Вся деревня дивилась их дружбе – и росли-то как сёстры и даже замуж вышли в один день! Вот и жизнь пошла семейная, хлопоты да заботы. Мужья обоим хорошие достались, работящие парни, крепкие, ладные, и руки откуда надо растут, и умом Бог не обидел. Да вот только по разному судьба сложилась у девчат. У Марийки две доченьки-близняшки родились, беленькие, голубоглазенькие, словно два солнышка. Все в мать пошли. Муж Марийкин так и называл их всех троих – солнышки мои. А вот у Дуняшки никак с ребёночком-то не получалось. Уже и муж стал косо на неё поглядывать, серчать вроде как. А что Дуняшка может сказать, молчит да плачет. Думала она, думала, да и решила пойти… А куда, как думаете? Правильно, к бабке Котяжихе. Она много чего знает, непременно поможет. Так и сделала Дуняшка. Вечерком, как смеркаться стало за окном, собралась, да пошла огородами, чтоб никто не видел и вопросов не задавал, к бабке Котяжихе.

Пришла и рассказывает той, так, мол, и так, детей у нас нет и никак не получается, а хочется деток, очень хочется! Что делать? Как быть? Расплакалась от беды своей горько, нету сил в себе боль держать. Выслушала бабка Котяжиха её внимательно да и говорит:

– Помогу я тебе, девка, будут у тебя дети. Как полнолунье наступит, приходи ты ко мне в вечор, да так, чтобы ни одна живая душа тебя не увидела, и мужу ничего не сказывай. Сила материнства она тайны требует.

Вот и созрела луна, повисла на небе тяжёлым оранжевым шаром, полная, брюхатая. Окольными путями прокралась Дуняшка к бабке Котяжихе. И дала ей та пузырёк с настойкой, да и сказала:

– Пить будешь эту настойку по капелькам десять ночей подряд и с мужем спать каждую ночь. Ну, а там увидишь, что будет.

Ушла Дуняшка от бабки Котяжихи с надеждой, сжимая крепко заветную скляночку под складками шали.

Прошло время, всё делала Дуняшка, как ей бабка наказывала, и настой пила, и с мужем каждую ночь ложилась. И в один день почувствовала она, что изменилось всё кругом – и чай иначе пахнет, и молоко, которое она так любила, неприятно ей сделалось вдруг, и от борща её воротит. Пришла она как-то к подруженьке своей Марийке вечерять, а та из сенцев капустку принесла квашеную, сочную, хрустящую, да с клюковкой алой. Ох, и набросилась Дуняшка на эту капусту, ест да нахваливает. А Марийка следит за ней с улыбкой, ничего не говорит, а после уж и сказала:

– Не тяжёлая ли ты, Дуняшка?

Удивилась Дуняшка, глаза на подружку вытаращила, рот раскрыла:

– Да ну, Марийка?

А сама задумалась, поди, правда? Хотела было на радостях поделиться с подружкой тайной-то своей, да вспомнила наказ бабки Котяжихи, чтоб язык за зубами держала, и смолчала. Поспешила Дуняшка домой, скинула шубейку и валенки, подбежала к зеркалу, глянула на себя – глаза светятся, лицо сияет какой-то особой красотой, тихой и вместе с тем величественной! Ой, неужто и вправду сбылось желание её заветное? Но решила Дуняшка пока обождать и никому не сказывать, дождаться тех женских дней, о которых говорить при людях негоже.

День пождёт, другой, третий, а как неделя прошла, поняла Дуняшка – всё! Получилось, понесла она. Как срок подошёл родила Дуняшка доченьку, хорошенькую, гоженькую, вылитая мать – кудряшки вьются чёрные, глазки глядят зелёненькие. Не нарадуются они с мужем на свою кровиночку долгожданную, души в ней не чают. Стали доченьку растить, в любви да счастье жить.

Вот наступила зима холодная, вьюжная. Закончились у них дрова. И поехал Дуняшкин муж в лес. Ждёт-пождёт Дуняшка, нет мужа, вот уж и стемнело за окном, метель поднялась, а его всё нет. Тревожно у неё на сердце, тоска обуяла, чует она, что-то случилось с ним. Уж она и у калитки постояла, и за околицу сбегала – нет мужа. Ночь прошла, Дуняшка и глаз не сомкнула. Лишь только рассвело, побежала она к Марийке.

– Марийка, помоги! Муж мой пропал, попроси своего, чтобы лошадь запряг, да в лес меня свёз, беда, видать, случилась с моим-то!

А надо сказать, что в лес все одной дорогой ездили, плутать негде было. Вот и поехали они все вместе Дуняшкиного мужа искать, Марийка тоже подружку не бросила, в сани прыгнула. Не успели они ещё и до леса доехать, как видят – стоят их сани у дороги, лошади нет, и мужа нет, лишь тулуп разодранный на снегу валяется, да кровь повсюду. Муж Марийкин велел женщинам в санях оставаться, с места не сходить, а сам в лес пошёл, куда следы уводили. И увидел он там страшную картину… Напали на лошадь волки и разодрали и её, и Дуняшкиного мужа, одни кости остались от них. Эти кости и похоронили…

Как пережила это Дуняшка никому не ведомо, и врагу такого не пожелаешь, выла и кричала, и волосы на себе рвала, и оземь билась. Осталась она одна с маленькой доченькой. Марийка про свою подруженьку не забывала, жалела её, голубила, каждый день навещала, к себе в гости зазывала, доченьку её, как родную любила. Так и стали они жить рука об руку.

В один из дней почувствовала Марийка, что происходит с ней что-то, а спустя недолгое время и поняла – отяжелела она, понесла. Вот радость-то какая! Муж-то её о сыне уж давно мечтал, доченьки подросли, помощницами стали матери, вот бы ещё сыночка им Бог послал. Вот встретила Марийка вечером мужа с работы, накормила-напоила, а как спать легли и спрашивает его:

– А что ты думаешь, если бы у нас сыночек родился?

– Я бы счастлив был! – отвечает муж

Призналась тут Марийка в своей тайне. Уж как муж-то обрадовался, только колесом по избе не ходил, так и светился от счастья, обнимает свою любимую, целует, милует.

Встали утром, Марийка принялась по хозяйству хлопотать, а муж на работу отправился. Идёт он по улице и видит, Дуняшка стоит у своей калитки и плачет горько. Подошёл он к ней, спрашивает:

– Что ты, Дунечка, плачешь так, убиваешься?

А она ему и отвечает:

– А то не знаешь ты про горе моё…

А опосля и попросила:

– Не помог бы ты мне? Работа по дому мужская накопилась, а мне не под силу. Наколю я дров на разок протопиться, а больше и не могу. И крыша вон под снегом просела. Поди, не обидится Марийка?

– Да что обижаться? – отвечает Марийкин муж, – Зайду, конечно, вечером, помогу тебе.

Пришёл он вечером и видит, плохо всё у Дуняшки, без мужской руки всё не так – тут лавка сломана, там забор упал, у шкафа дверца провисла, дрова, которые мужики из лесу привезли, неколотые лежат… Поработал он, сколько мог, да и домой собрался. А Дуняшка зовёт его:

– Пойдём, я на стол собрала, борща наварила.

– Да некогда мне, домой надо, – отвечает Марийкин муж.

– Да я надолго тебя не задержу, – уговаривает Дуняшка, – Мне ведь отблагодарить тебя хочется.

Остался Марийкин муж поужинать, борщ у Дуняшки и вправду отменный, а она ещё и самогону своего налила стопочку, подаёт ему. Выпил Марийкин муж, поел, поговорили они за жизнь, покалякали, да отправился он домой. Он-то ушёл, а вот Дуняшкина душа заныла, глядит она ему вслед и думает:

– Вот отчего всё в жизни так? Почему Марийке всё, а ей, Дуне, ничего? Вот у Марийки и муж жив-здоров рядом, и родители помогают, и доченьки две, и сама она вся такая ладная да красивая, а у неё, у Дуняши и мужа нет, похоронила, и мать о прошлом годе зимой под лёд ушла, когда бельё на речке полоскала, сиротой её оставила. Тяжёлые думы обуяли Дуняшку. Ночь не спит, две не спит, три не спит… И задумала она нечистое.

Прошло несколько дней, зовёт она снова мужа Марийкиного к себе:

– Загляни ко мне, пожалуйста, помоги ещё немного, кадки надо в подполе передвинуть, дров поколоть.

Ну, он и пошёл без задней мысли. Сделал снова дела, а Дуняша его к столу зовёт. Огурчиков достала, картошечки сварила, стопочку налила. Выпил Марийкин муж, сидит, смотрит на Дуняшку и думает:

– И как это я раньше-то не замечал, какая Дуняша красивая? Глаз не отвести, всем девка взяла, и статная, и высокая, и всё-то при ней.

Поговорили они снова, посидели, но пошёл он всё таки домой. Пришёл, а там Марийка с доченьками, встречают его, ластятся. У Марийки и животик уже округлился, сыночек там бьётся, растёт день ото дня. Легли спать. А Марийкиному мужу не спится. Лежит он, и Дуняшка у него из головы нейдёт. Утром встал он, голова у него дурная, мысли путаются, дела из рук валятся. Марийка хлопотать принялась, ничего не замечает. Только с этого вечера стала она понимать, что с мужем её неладное творится. И случилось так, что в одну из ночей муж Марийкин домой ночевать не пришёл…

Страх какой обуял Марийку, что и слов нет. Сколько дум она передумала. И туда, и сюда по деревне пробежалась, нет его нигде. По людям идти искать неудобно, разговоры пойдут нехорошие. Так и просидела всю ночь Марийка у окна, прождала. А наутро явился муж. Вошёл в избу и встал перед ней столбом:

– Ухожу я от тебя, Марийка.

Так и ахнула Марийка, за живот схватилась, присела на лавку:

– Как же так? – спрашивает, – Ведь семья у нас, сыночек скоро народится.

– Детей я не оставлю, помогать стану. А ты, Марийка, живи как знаешь.

– Да куда же ты уходишь-то?

– К Дуняше, – отвечает.

Марийка белугой выла, девчонки перепугались, утешают мать, водой отпаивают. Насилу успокоили. Не спала эту ночь Марийка. А наутро подкараулила она, пока муж её от Дуняши на работу уйдёт, и пошла к Дуняшке.

– Что ж ты делаешь-то, Дуняша? – говорит она ей, – Что ж ты мужа моего из семьи уводишь?

А Дуняшка сидит на лавке, да усмехается, ни капли раскаяния, ни грамма сожаления нет у неё.

– А что же, всё счастье тебе только? – отвечает она Марийке, – Я тоже может счастья хочу?

– Так найди счастье-то своё, зачем чужое счастье сманиваешь?

– А что мне искать, когда вот он, рядом? Хороший да красивый, ласковый да работящий.

Упала Марийка перед ней на колени.

– Проси, – говорит, – Что хочешь, только мужа отпусти. Я за ним по снегу босиком пойду, в огонь, и в воду, люблю я его!

Но не было жалости у Дуняшки, лишь посмеялась она в ответ.

Марийка ей и денег предлагала, и серёжки тятенькой дарёные, и крестик золотой, нет, ничего не надо Дуняшке.

Ушла Марийка домой. И задумала она страшное. Приходит она к бабке Котяжихе и говорит:

– Дай мне, бабушка, отвар такой, чтобы ребёночка скинуть.

Ох, как глянула на неё бабка Котяжиха, глазами сверкнула:

– Да ты что удумала, девка? – отвечает она Марийке, – Душу свою погубить захотела?

Бабка Котяжиха хоть и была ведьмачкой, да тоже разбиралась какими делами заниматься, а какими нет, не желала она за просто так душу-то дьяволу отдавать. Спрашивать она стала у Марийки, что случилось с ней, отчего грех такой решила она на душу взять. Та и поведала ей со слезами обо всём.

– О-о, – отвечает бабка Котяжиха, – Знаю я, милая, кто это сделал. Погоди, разберусь я ещё с нею, придёт её время. А тебе, Марийка, я помогу. Не реви.

И научила она её, что нужно сделать.

– Как луна на убыль пойдёт, поезжай, – говорит, – В город. Найди там место, где три храма треугольник образуют промеж собою, есть там такое место, там-то и там-то. Вот ты встань там, посредине, да слова повтори, а какие – я тебе на ушко шепну. А после того зайди во все три храма, да сорокоуст подай о здравии Евдокии. А после домой возвращайся. И все сорок дней, пока о Дуняше молиться станут, ты к ним не ходи, и ничего плохого не думай, жди. А потом и увидишь что будет.

Всё сделала Марийка, как велела бабка Котяжиха, и домой вернулась. Стала ждать.

А муж Марийкин с ума сходит, ночью с Дуняшей ему хорошо, ночная-то кукушка, всем известно, дневную перекукует, а днём, как на работу-то идёт, сердце его о Марийке болит да о девчонках, о сыночке всё думает, который скоро народиться должен. Всё умом понимает, а ноги сами к Дуняшкиному дому его вечером ведут. А Дуняшке хоть бы хны, живёт да радуется. Встретит чужого мужа вечером, накормит досыта, да в постель уложит, ублажает его всю ночь.

– Вот и на моей улице праздник, – ухмыляется.

А Марийка издалека на мужа своего глядит, похудел тот, осунулся, сам не свой стал. Плачет Марийка, жалеет мужа, а сделать ничего не может, помнит наказ бабки Котяжихи – ждать сорок дней и помалкивать.

И вот проходит срок. Пошёл муж Марийкин на работу, и в тот день случилось с ним вот что – ненароком попал он себе топором по пальцу, да и отрубил половину. Кровь хлестала так, что еле уняли. Помогли ему мужики, перевязали тряпицей. И в этот момент, как очухался он вдруг, будто пелена с глаз его упала! Словно проснулся он от глубокого сна. В тот же день вернулся он домой, к Марийке и детям, прощения просил, в ногах валялся, и простила его, конечно, Марийка, ведь любила она его очень. Стали жить они снова в любви и согласии, старались про то, что было не вспоминать.

А бабка Котяжиха вот что сказала:

– Сделала Дуняшка твоему мужу приворот на женскую кровь, опоила его по чьёму-то навету. Знаю я кто её научил, получит она ещё своё. А как муж твой палец себе рубанул, так дурная кровь-то из него и вышла!

Спустя какое-то время видят деревенские – Дуняшка ходит чернее ночи, что такое? Оказалось, дочка её единственная заболела. Хворь неведомая с ней приключилась. Начала она быстро расти, телом-то в длину тянется, а внутренности не успевают следом расти. Стала девочка чахнуть, то одно с ней, то другое, слепота пошла… Прибежала Дуняшка к бабке Котяжихе, плачет, в ноги упала:

– Помоги!

А бабка сурово на неё глянула, да и ответила:

– Не могу я тебе помочь, Дуняша! Грех ты большой на душу взяла, мужа чужого приворотным отваром напоила, оттого и расплачиваешься сейчас. Одно скажу тебе, коли хочешь дочку спасти – уезжай отсюда. Если тут останешься, потеряешь ты ребёнка.

В тот же день заколотила Дуняшка ставни, заперла дверь, и уехала с дочкой в город. Больше никто её в деревне не видел и ничего о ней с той поры не знали.

Вот какая история приключилась в деревне Ильинке с двумя подружками Марийкой и Дуняшкой.

Оттого грех-то происходит, что люди хотят быть мудрее законов Божиих, и не хотят учиться так, как Он им заповедал, потому ничему и не научаются (Иоанн Златоуст)

Невеста Водяного

Ну что, друзья, заждались очередную сказку? Ну так слушайте, мои хорошие. А расскажу я вам сегодня про девушку Валю, которая жила в деревне Ильинке, с ней-то и приключилась вся эта история…

Жили-были две подружки, Валюшка и Ниночка. Дружили они с малых лет, не разлей вода были. Да и то, обе горе с малых лет мыкали. У Валюшки родителей не стало, когда она ещё в пелёнках лежала, хворь неведомая унесла их жизни, и осталась малютка с бабушкой, та её и воспитывала. А у Ниночки другая беда, как исполнилось ей десять лет, заболела она сильно, возили её в город, по врачам, и признали болезнь неизлечимую, с которой Ниночке придётся теперь жить всю свою жизнь, сколько уж Бог даст. Тяжело было девочке, то лихорадка, то боли, такие, что с постели она не в силах подняться, то пятна безобразные по всему телу выступят. Так и сошлись Валюшка с Ниночкой, утешая друг друга, понимая друг друга, и были они ближе, чем родные. Родные-то ведь как в жизни бывает? Порой хуже врага – и высмеют, и презрением обольют, и пакость подстроят, зная, по какому месту ударить больнее. Одни слёзы с такой-то родней. А бывает и так, что встретишь человека, пересечёт Господь ваши пути, и вроде чужой он тебе по крови-то, а душа твоя ему навстречу раскрывается, сердце ему доверяется и понимаешь ты, что неслучайно оказался он на твоём пути, а промыслительно. И боль твоя с ним утихает, и горести забываются, и утешит он тебя и поможет.

Бабушка Валюшкина, она, конечно, женщина была хорошая, добрая, да всё не мать с отцом. Вот и тянулась Валюшка к Ниночке и её семье. А Ниночка хоть и родителями обласкана была, да из-за хвори своей тяжёлой на улице нечасто бывала, всё больше дома, вот и нашла в Валюшке радость. Та прибежит, новости ей деревенские расскажет, косу длинную переплетёт как-нибудь затейливо, необычно, цветочков полевых принесёт аль ягод красных. И согревается душа Ниночкина, улыбка озаряет бледное измождённое личико. Так и дружили, так и росли. Годы шли, времечко бежало, и вошли девушки наши в возраст невест. Да только Ниночке женской доли и любви не суждено было испытать из-за болезни своей. Слабенькая была она, словно свечечка прозрачная, подует на неё ветерок и затушит лёгкое пламя. А вот Валюшка крепенькая выросла, ладная, парни на неё заглядывались. Да только она им не отвечала, глаза опустит низко, пройдёт скорее. Скромная была Валюшка, даже боязливая. За то прозвали её парни «дикаркой», да отчего прозвали-то? Чтоб себя оправдать, мол, это не мы такие негожие, что ей с нами и на танцы пойти нелюбо, а девка такая, разборчивая больно, горделивая.

А гордости-то вовсе в Валюшке не было, просто душа её была, словно птаха малая, и так девчонка счастья не видала, а тут боялась она, что ещё больше сердце её ранят, довериться не тому боялась. Вот и отказывала она парням деревенским, все вечера с Ниночкой проводила.

Та уж её сама отправляет :

– Сходила бы ты, Валенька, на посиделки, всё веселее, чем со мной сидеть.

А та лишь руками замашет:

– Не болтай, Ниночка, хорошо мне с тобой, спокойно, и не хочу я вовсе ни на какие танцы-гулянки.

Сидят они вечерами, вышивают, вяжут, разговоры ведут, а то просто молчат и хорошо им. Ниночка уж больно красиво гладью вышивала, до того затейливо выходило у ей, ну просто загляденье. И вышила она однажды Валечке своей платочек носовой в подарок, с вензелем вязью да цветами по краешку яркими.

– Какой же красивый платочек! – восхитилась Валюшка, – Спасибо тебе, сестрица!

И обняв Ниночку, добавила:

– Он теперь всегда со мной будет! До самой смерти!

– Да ты что такое говоришь, Валенька! – отпрянула от подруги Ниночка, – Тебе ли о смерти думать? Это я вон хворая, а ты у нас красавица, умница, мы тебя ещё замуж выдадим, да на свадьбе твоей погуляем.

А Валюшка лишь улыбнулась в ответ как-то печально и говорит:

– Сама не знаю, почему так сказала, как-то вот с языка слетело, будто чует сердце что-то недоброе.

– Брось, Валюшка, знала бы, лучше бы не дарила тебе этого платочка.

– Да ты что, Ниночка, разве в платочке дело? – поспешила утешить подруженьку Валя, – Это я так… Забудь ты мои слова!

Ниночка вроде как и вправду забыла тот разговор, да только пришлось однажды его вспомнить.

На соседней улице семья жила, четверо мальчишек в ней росло, и вот старший из братьев, Семён, начал Валюшке знаки внимания оказывать – то под окнами стоит, то проводить вызовется, то у реки «случайно» встретится. А Валюшка с ним так же, как и с остальными поступает, голову опустит, да мимо пройдёт. Но Семён настойчив оказался, напорист, целыми днями крутился вокруг. Куда Валюшка ни пойдёт, всюду он её встречает. Мало-помалу, начала девушка к нему присматриваться. А ведь и вправду хорош Семён – весёлый, с лица гожий, по хозяйству работящий, чем не жених? Может и зря она такая нелюдимая? Закрылась за семью замками, схоронилась от мира. Всю жизнь-то не напрячешься. И потому, когда подошёл к ней однажды Семён в очередной раз, и согласилась она с ним вечером погулять. С того дня начали они вместе вечера проводить. Ниночка поначалу было встревожилась, что с Валюшкой, отчего она её забыла? А в один из весенних тёплых вечерков, в черничных сумерках, под сенью цветущих яблонь, и поведала Валюшка, краснея, подруженьке свою тайну – с Семёном она гуляет, да не просто так, а полюбила она его всем сердцем, так, что замуж за него готова выйти, тем более намекает он ей на то, только не зовёт пока, но оно и понятно, ведь всего ничего они вместе, два месяца лишь только. Порадовалась Ниночка за свою подругу, обняла её крепко, весь вечер они проговорили, сидя рядышком и слушая песню сверчков в саду.

Немного погодя, собрался Семён в город ехать, работу искать. Валюшка расстроилась малость, но умом понимала, что так надо. Вот встанет на ноги Семён, а там и поженятся они. Уехал Семён. Валюшка ему письма пишет, ждёт-пождёт его в гости, как выходной приближается. А его всё нет. И писем тоже нет. Неужто забыл он её? Неужто разлюбил свою Валечку голубоглазую. Прошло время. И вдруг, в один из вечеров, приходит Валюшка к Ниночке сама не своя, молчаливая, задумчивая.

– Что с тобой? Приключилось чего? – встревожилась за подругу Ниночка.

– Ничего не случилось, не переживай, Ниночка, – отвечает Валюша.

А на самой лица нет.

Ниночка к ней и так и эдак подступится, а Валюшка всё одно твердит – всё, мол, хорошо у меня.

Посидели они в избе, поговорили, а после, как стемнело, во двор вышли.

– Луна нынче какая! – сказала тихо Валюшка, – Необыкновенная, вот бы мне туда полететь и навсегда там остаться.

– Да ты что? – отвечает Ниночка, – Зачем тебе на луну? Ты нам здесь нужна. Да что за разговоры ты ведёшь, Валюшка?

– Да ничего, я так.

А луна в тот вечер и вправду яркая, полная на небо выкатилась, такую редко увидишь, небывалых размеров, жёлтая, как мёд, выкатилась она медленно из-за леса, закрыв собою пол-неба, поднялась над избами, залив таинственным своим светом мир. Затихло всё кругом, даже сверчки не стрекотали вечную свою песню, по-особенному было нынче вокруг. Замирало сердце от величия природы и красоты лунного светила, и в то же время сжималось от неясной какой-то тоски, от неизведанной печали. Так бывает, когда вроде всё хорошо, и ничего не предвещает беды, однако душа предчувствует что-то, одной ей видимое и ведомое.

Стали прощаться Ниночка с Валюшкой. Как-то необыкновенно крепко обняла Валечка подругу свою, прижала к себе изо всех сил.

– Как же я тебя люблю, Ниночка! Очень-очень люблю! Будь всегда такой милой. Как я хочу, чтобы ты поправилась!

– Да что с тобой, Валюшка? – снова спрашивает Ниночка, – Что ты пугаешь меня?

– Ничего, – ответила снова Валюшка, и пошла к калитке.

А дойдя до калитки, внезапно развернулась, и в каком-то лихорадочном порыве бросилась снова к Ниночке, обняла крепко-накрепко, расцеловала и, заглянув ей в глаза, улыбнулась.

– Ну, до завтра, – улыбнулась в ответ Ниночка.

– До завтра, – прошептала Валюшка, и скрылась за калиткой, в темноте ночи.

На следующее утро весть по деревне пролетела – Валюшка пропала. Что такое? Как же так? Ведь с вечера они с Ниночкой ещё видались. Где она может быть? Всей деревней искали Валюшку, лес обошли, в реку ныряли, в соседних деревнях разведали – не там ли она? Нет нигде. Три дня прошло. Ребятишки на озеро купаться пошли. Говаривали, что озеро то без дна вовсе, да и всякое там творилось, некоторые рассказывали, что видели там Водяного. На том озере и нашли ребятишки Валюшку… В зарослях камыша, там, куда и пробраться трудно (да разве шустрые мальчишки куда-то не пролезут) и лежала Валя. Белые кувшинки обрамляли её лицо, словно свадебный венок, а в руках сжимала она подаренный Ниночкой платочек. Так сжимала, что и разжать не смогли, так и похоронили Валюшку с этим платочком в руке. Как хоронили, лучше и не сказывать, плач и стон стоял по деревне, все любили Валюшку, ведь тихая она была и трудолюбивая, на слово приветливая. А горше всех было, конечно, бабушке её, да подруге Ниночке…

– Незамужняя девка утонула, – шептались древние сухонькие старушки, – Значит Водяному невестой стала.

Похоронили Валюшку. Все глаза выплакали. И вот что потихоньку узналось.

Скучала Валюшка по Семёну сильно, тосковала, ведь полюбила она его всем сердцем, прикипела к нему, и отдала сердце своё девичье. А от Семёна ни писем из города, ни сам не едет. А немного погодя и поняла Валюшка, что не одна она уже на этом свете. Было у них с Семёном. Ведь он жениться обещал, поверила она ему. Что делать теперь? Долго Валюшка мучилась, плакала, ну а после пришла к бабушке своей, да и повинилась, рассказала всё, как есть. Бабушка внучку выслушала и пошла к родителям Семёна, чтобы те ответ держали. Поведала всё, как есть. А родители его и говорят, мол, мы от Валюшки не отказываемся, девушка она хорошая, да и то – сиротка, нельзя сироту обижать, а Семён, коли дело такое сотворил, пущай женится. Успокоилась бабушка, отлегло у неё от сердца. Вернулась она домой и внучке их слова передала. Повеселела Валюшка, снова ждать принялась. Время идёт, а от Семёна по-прежнему никаких вестей. А тут приходит к ним мать Семёна, да и говорит такие слова:

– Семёну мы всё рассказали и жениться велели, а сын нам и ответил, знать де не знаю, ведать не ведаю, от кого она беременна. Да, гуляли мы с ней, но ничего меж нами не было. От кого эта «нелюдимая» понесла, я не знаю. Да и к тому же, нашёл Семён в городе невесту себе, жениться хочет.

Сказала так и ушла. А Валюшка с бабушкой стоять остались, как громом поражённые. В тот вечер и пришла Валюшка к Ниночке в последний раз. Винила себя бабушка, что не уберегла она внученьку, да что теперь сделаешь? Поздно…

Прошла неделя, и услышала бабушка ненароком вот какой разговор – Семён-то оказывается с Валюшкой на смех гулял. Спор у них промеж парней вышел. Валюшка-то она, видишь, скромная была, никому не отвечала на заигрывания. А Семён на деревне первый парень был, вот и поспорил он с дружками, что Валюшку соблазнит. Так и сделал, подлец. А Валюшка о том и прознала, да только, когда уже случилось всё промеж ними. Не пережила Валюшка такого позора, кинулась с берега в воду. У озера того берег один пологий был, а другой высокий очень, обрывистый. Вот с него она в воду и прыгнула. Вначале ударилась сильно о камни, а после уж и ко дну пошла. Прошла ещё неделя, и у семьи Семёна сродственник ближний помер, не старый ещё мужик, брат матери Семёна. На похороны, как и водится в деревне, все собрались. Была там и бабушка Валюшкина. Сильно убивалась мать Семёна по брату своему, рыдала у гроба. И вдруг подошла ко гробу бабушка Валюшкина, глянула на мать сухими глазами, и сказала такие слова:

– Плачешь? Плачь, плачь. То ли ещё будет. Это лишь начало. Захлебнётесь вы Валюшкиными слезами.

Тишина наступила кругом, смолкли люди. Шёпоток пролетел промеж толпы:

– Прокляла! Страшные слова сказала. Теперь не видать им счастья.

А на сороковой день по Валюшке случилось вот что. Привёз Семён невесту свою к родителям знакомиться, да и ведь ровно дня другого не было для того, как в насмешку снова. И вечером, как стемнело, поехали они с парнями и девчонками на телеге кататься. Выехали за деревню. И тут лошадь будто взбесилась, понесла, захрапела. Кто куда из телеги вылетела молодёжь, кто сам спрыгнуть успел, кого вынесло. Но ничего, отделались ушибами да ссадинами. И невеста городская тоже. А вот Семён не успел. Донесла его лошадь до поляны, что у того озера как раз была, где Валюшка утонула, да там и перевернулась телега, разбилась о дерево, лошадь умчала, а Семён ничком в канаву упал. Когда парни нашли его, то лежал он лицом вниз, а как перевернули, то увидели, что изо рта его потекла вода вперемешку с кровью. Был он уже мёртв. Сразу же вспомнились всем бабушкины слова:

– Захлебнётесь вы Валюшкиными слезами…

***

С той поры много лет прошло. Нет давно в живых Валюшкиной бабушки. Состарилась и умерла подружка её любимая, ненаглядная Ниночка. А в лунные ночи, сказывают люди, когда луна бывает полная, жёлтая, на поляне возле озера и по сей день можно увидеть Валюшку, она кружится по траве в быстром танце, а на голове её венок из белых кувшинок. А ещё рыбаки видали, как сидит она порой у озера, на большом камне, и кормит младенца. Никого не обижает она, не трогает. Ласковая была Валюшка, приветливая…

Николушка и Водяной

Случилось это в старые времена, когда прабабушки наши ещё девчонками были. Деревенька стояла на берегу большого озера. Озеро то было солёное. Летом, в самые знойные дни, когда вода у берегов малость подсыхала, покрывались они белыми крупицами соли. Воду с озера люди, конечно, не брали, поодаль ещё одно озерцо имелось, махонькое, но зато пресное, да и родники били у подножия холмов, окружавших деревню. Для бани да полива собирали дождевую воду в кадки и лоханки. Ну, а вот рыба в том солёном озере водилась. И не сказать, чтобы мало. Но особенность одна имелась – ближе к берегам рыба не водилась, только в середине. И чтобы поудить рыбу, садились мужики в лодку, плыли аккурат до середины и там рыбачили. Да и тут интересно дело обстояло – много рыбы за раз нельзя было брать. Говорили деревенские, что в озере Водяной живёт, и у Водяного того есть своя мера для каждого рыбака. Сидят мужики, рыбачат, и как только видят – озеро в середине забурлило, значит – всё. Хватит на сегодня. Сердится, значит, Водяной, что лишнего берут. Уважали мужики закон хозяина. Тут же сворачивали снасти и к берегу гребли. Да и Водяной их никогда не обижал, щедрый улов привозили рыбаки своим семьям. И себе хватало, и на продажу в город возили.

И жила, значится, в той деревне семья одна – муж да жена. Жили хорошо, изба у их крепкая стояла, хозяйство имелось, скотину держали. Муж лес валил, да продавал, жена по дому хлопотала. Уважали их на деревне за трудолюбие да приветливость. Всё у их ладно было. Только вот детей у них не получалось. И вот, уже в зрелых годах, когда и не чаяли они уже, понесла жена, и родила мальчика. Гроза в ту ночь разразилась страшная, ливень хлестал со всей мочи, ветер гнул деревья, выло в трубах печных, гудело, содрогалась земля от ударов молний. Тяжело рожала женщина, измучилась она. А как родила, то повитуха, взяв младенца в руки, глянула на него, да и сказала тихонько:

– Много слёз принесёт он в дом.

– Что ты говоришь? – не расслышала мать.

– Ничего, ничего, – ответила повитуха, так и не узнала мать, что же такое разглядела повивальная бабка в её младенце.

Прошло время. Подрос мальчишка. Имя ему дали Николай. Николушкой кликали. Родители в нём души не чаяли, баловали, да лелеяли, ублажали всячески, все капризы его исполняли. А мальчонка-то рос недобрым. И чем старше он становился, тем больше росла в нём злоба ко всему вокруг. Если играл он с кошечкой или щенком, то непременно так, чтобы прижать, придавить несчастное животное. Если гулял он по улице, то сбивал палкой цветы и траву, ломал тонкие деревца и ветви старых деревьев, бросал камни в колодец. Если подходил к ребятишкам, то кидался в них землёй да песком, строил рожи и обзывался.

Родители пытались учить его уму-разуму, уж они и уговаривали, и стращали, и наказывали, да только толку не было вовсе. Казалось, что лишь пуще росла в нём ненависть ко всему живому от их забот. Став постарше, начал Николушка и в отца плевать, и мать кусать, и кидаться в них палками. А когда исполнилось ему шестнадцать, придумал он новое злодейство. Лишь только случалось что не по нём, бежал он в стойло, где лошадь их стояла, на которой отец лес возил, и кусал её за шею. И до того сильно он кусал бедную животину, что раны на её теле не успевали заживать. Мужики дивились, как бывало приедет отец Николушки в лес.

– Что такое с лошадёнкой твоей? Вся шея в крови, отчего у животинки такие раны? Аль ты хлещешь её с такой силою?

Молчит отец, голову опустит, а то придумает чего, лишь бы сына не выдавать, да ведь деревня – это мир особый, там всё как на ладони, ничего-то не утаишь, ничего не скроешь. Вскоре и прознали люди, что Николушка-дурной злобу свою так вымещает. Поговаривали, что он и родителей стал поколачивать.

Дети деревенские с ним сроду не водились, знали, что дурной он, как, бывало, выйдет Николушка на улицу, так и поколотит кого-нибудь, да покусает. Вот и стали ребятишки его стороной обходить. Кому такой товарищ люб? Никому Николушка проходу не давал, ни старому, ни малому. Каждому пакость учинит исподтишка. Да ещё хитрость он имел великую, вот ведь что. Всегда умел выкрутиться так, что виноватым оставался кто-нибудь другой, только не он сам. Вывернет, перескажет, переиначит, и, глядишь, за его проказы другого наказывают. Всё ему с рук сходило. Да и любовь материнская она слепа. До последнего родители не желали верить даже собственным глазам, мол, не таков наш Николушка, наговариваете вы на него.

Однако ж дошло до того, что уже и мать с отцом поняли, что неладно тут дело, не такой их сын, как все люди. И принялись его водить и по церквам, и по бабкам, всё в кучу намешали от отчаяния, всему готовы были поверить, лишь бы чадо их исправилось, да злобу эту забыло. Но ничего у них не получалось. И травами его поили разными, и слова шептали тайные, и талисманы ему плели с оберегами, и чего только не делали, только всё напрасно. Ничего не помогало Николушке. Становился он злее день ото дня, как чёрт. А боялся Николушка лишь одного – воды. Когда был он ещё маленьким, то в банный день, когда вели его в баню – вся деревня это знала. Уж так он голосил, уж так вырывался, и чуть не в припадки падал, когда его хотя бы умыть пытались. Так что было для родителей настоящим испытанием искупать своего сына. Зимой, когда повсюду снег лежал, и летом, в дождливые дни, Николушка и вовсе из избы носу не казал. Дрожь начиналась у него при виде воды.

Но всё ж таки, на берег солёного озера он приходил, и даже сидел там подолгу, а если рыбачили там в то время рыбаки или купались ребятишки, то приступал он к своим извечным пакостям – камни в воду бросал, озеро мутил, рыбу пугал, детей в воду сталкивал, рожи строил да драку затевал. И опять же хитро поступал, обижал только маленьких, старших ребят не трогал, побаивался. Столкнёт махонького в воду, да ещё ногой прижимает, выбраться на берег не даёт, притапливает. Изворотлив был гад, словно сам сатана.

Крикнут ему рыбаки из лодки:

– Не мути воду, Николашка, не зли Водяного! Не любит он шума, начнёт людей топить!

Захохочет Николушка, как дурной, да убежит прочь.

И вот раз пришёл он так же на берег озера. Взрослых нынче не видать, одна малышня у бережка играется, на мелководье возится, из песка запруды строят, домики мастерят из щепочек да веточек. Подобрался Николушка к ним поближе, пригляделся, после подошёл, и давай пакостить по-своему. А один-то мальчишечка с братом старшим пришёл. Взрослые поодаль играли в лапту, да издалека за меньшими приглядывали. Вот подошёл Николушка к этому мальчишечке и разговор какой-то завёл, после песка ему в глаза сыпанул, а песок на том берегу с солью намешан, глаза раздирает. Заплакал мальчонка. А Николушка, пока тот глаза протирал, возьми да и столкни его в воду, и давай по своему обыкновению ногой прижимать, топить, сам-то воды боится, глубоко в воду не суётся. Стал мальчонка захлёбываться. Старшие ребята это дело увидали, бросились на выручку. Подбежали, а Николушка уже в сторону отбежал, и оттуда дразнится. Покричал, похохотал, да в деревню рванул. А ребята мальчишечку из воды достали, теребят его, в чувство приводят, а он не дышит, губки посинели. Перепугались ребятишки, в голос завыли. На их счастье (Бог, видать, послал его), ехал мимо пастух с деревенским стадом. Он коров на водопой водил к дальнему пресному озеру. Услыхал пастух рёв, спрыгнул с коня, подбежал к детям, увидел, что к чему и принялся мальчонку отхаживать. Очнулся ребёнок, задышал, заплакал, ожил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.