Сергей Волков
Бересклет. Книга стихов

Волков Сергей Вадимович (1972, Ленинград) – поэт, автор книг стихов «На улице Бурцева» и «Дорога к февралю», публикаций в журналах и альманахах «Звезда» (СПб), «Нева» (СПб), «Паровозъ» (Москва), «Сибирские огни» (Новосибирск), «Веси» (Екатеринбург), «Город» (Тольятти), «Девятый Сфинкс» (Николаев) и др., член Союза российских писателей.

© Волков С.В., текст, 2022

© «Знакъ», макет, 2022

«На углу Таврической и детства…»

На углу Таврической и детства,
На стене, закрашенной давно,
Если хорошенько приглядеться,
Надписи проступят всё равно.

Поcтою, и вспомню, как дружили,
И крутили первую любовь,
Как, однажды, сам Егор Дружинин
Мне рассёк мячом бейсбольным бровь,

Бочку с квасом желтую, поэта
Юрку, отошедшего от дел,
Помню, помню, и не только это,
Я и сам стихи писать хотел.

И писал – с нажимом, и с напором,
Жаль, что выходила ерунда,
Но любовь к рефренам и повторам
Приобрёл я раз и навсегда.

«Обрезали тополю ветви…»

Обрезали тополю ветви,
И спиленный ствол оголён,
И, живший с ним в тесном соседстве,
Покинутым выглядит клён.

А всё ж непонятно, откуда,
Как буйного тополя дух,
Как белая пена, как чудо,
Доносится в комнату пух.

На волосы, на одеяло —
Волшебный, воздушный налёт,
Как если бы небо упало,
А снег всё идёт, и идёт.

Как если б кто был здесь и вышел
Не весь, кто любил горячо,
Хорошую весточку свыше
Тебе положил на плечо.

И плещет как будто над ухом
Всё тот же зелёный прибой,
И не было праха, и пухом
Летят тополя над тобой.

«А первою книгой был «Остров сокровищ»…»

А первою книгой был «Остров сокровищ»,
А первый товарищ – Кирилл Альперович,
Впоследствии ставший врачом.
А первой любви не взбираемся выше,
За некую M. низвергался я с крыши,
И землю таранил плечом.

Всё лучшее было, ушли корабли все.
Осталось учиться у доктора Ливси
Пить ром да растить самосад.
Набить бы им трубки, заныкаться в шлюпке,
Но ласковый голос из кухни, из рубки
Командует полный назад.

Пиастры, пиастры, в таверне, в шалмане,
Да, кстати, и не было женщин в романе,
Поскольку сбивают с пути, —
Поклажа, пропажа, беда экипажа, —
И вовсе не М., а конечно же, Маша,
Пропажа, заноза в груди!

«Просто мальчик, юнга с бригантины…»

Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!

Павел Коган

Просто мальчик, юнга с бригантины,
Молодое терпкое вино,
Вас ни с кем не спутаешь, – один вы,
Все за борт попрыгали давно.

Это мы вокруг – всё те же рожи.
Лица, лица, милые черты.
На кого та девушка похожа?
На кого похож сегодня ты?

Мальчик Павел, вечная разведка,
Песня в клочья, китель в решето:
Почему так мало, и так редко,
Рано, редко, чисто, как никто?

С той высотки, сопки, с той вершины
Из угла расходятся лучи.
Никогда не вырастут большими,
Взрослыми не станут трубачи.

А углы всегда каким-то боком
Задевают наши косяки,
Светлый лучик, мальчик, Павел Коган,
Острый угол, чистые стихи.

Шахматы по переписке

Сыграл незадолго до смерти
Ладья g4 – и вот
С блистательным ходом в конверте
Почтовый плывёт пароход.

Котлы наполняются паром,
Волна за кормою бежит,
А в спальне, разбитый ударом,
Любитель Корнеев лежит.

Лежит и не знает, что скоро
Навеки в учебник войдёт —
В развитье идей Филидора —
Его неожиданный ход.

Он умер, но там, в Ливерпуле,
В свирепом табачном дыму,
Три дня просидевший на стуле,
Гроссмейстер сдаётся ему,

И, дату в тетрадке пометив,
На доску кладёт короля,
На белые клеточки эти,
На чёрные эти поля.

Назад пароходик помчался,
И в дверь постучал почтальон.
Любитель Корнеев скончался,
Но партию выиграл он.

«Сейчас и не зайдёшь-то с улицы…»

Сейчас и не зайдёшь-то с улицы
Во двор, где по ночам гремел
Кассетник наш, и Кира Суровцев
В брэйк-дансе равных не имел.

Он в тренировочных пространных,
И в рваных кедах, как у нас,
Зато ветровка – иностранная,
Вся на липучках, первый класс!

И с равнодушьем слишком деланным
На Киру девочки глядят,
А он волну пускает телом,
А он садится на шпагат,

Он крутит мельницы и ножницы,
Земли не чуя под собой,
Молчат девчонки, как заложницы,
Его ветровки голубой,

И я сквозь шум в глазища Танины,
Пока совсем в них не упал,
Кричу, что сам на рынке в Таллине
Для Киры куртку покупал.

«Бывало, что стоишь, забыт и брошен…»

Бывало, что стоишь, забыт и брошен,
Всё крутишь диск, и не отнять руки,
И снегом перекрёсток запорошен,
И в трубке только длинные гудки.

В обледеневшей будке автомата
В ладони мокрой тает горсть монет,
Когда пропало всё, когда так надо,
Но никого на свете дома нет.

Я и теперь, как бедный тот подросток,
С надеждой двухкопеечной в горсти,
Метелью запорошен перекрёсток,
И видит Бог, мне некуда идти.

Merry Christmas

Пусть волхвы колдуют, и царят
Пусть цари, и тьма стоит в пещере, —
Нынче все о Мери говорят,
Только что и слышно, – Мери, Мери.

И блестит снежок на волосах,
И скрипит снежок под башмаками,
В Ипсвиче двенадцать на часах,
В Норвиче двенадцать, в Ноттингаме.

Мери Кристмос – так назвал бы я
Свой рассказ и подарил другому.
Мери Кристмос – прачка и швея,
Помогает Диккенсу по дому.

А сегодня вымоталась вся —
Целый день по городу кружила,
И на стол поставила гуся,
И колечко в пудинг положила.

Уж она давно легла в постель,
А вокруг всю ночь стучались в двери.
Кто-нибудь, окликни нас в метель,
Кто-нибудь, скажи нам, – Мери, Мери!

«Ты открой два письма, не одевшись ещё…»

Ты открой два письма, не одевшись ещё, —
Я хочу до теней и до пудры
Губ твоих незнакомых коснуться и щёк,
Улыбнись, моё горькое утро.

Ты ведь в среду в мои прилетаешь края,
Не ко мне, ну и пусть, – только в среду,
Чтоб не знать, как ты близко, из города я
На два дня бесконечных уеду.

Слишком долго робел и сходил я с ума,
И сойдя, на судьбу положился,
И читаешь ты строки второго письма,
А на первое я не решился.

«Значит, и впрямь, никуда без поэзии…»

Значит, и впрямь, никуда без поэзии,
Если на сцене, на самом краю,
Старенький Зяма покойного Дезика
Так и читает, как душу свою.

Долго читает, набухло под веками, —
Зямина дорого стоит слеза.
Так и стоит, и смахнуть её некому,
И описать невозможно глаза.

Ноет осколок, доставшийся смолоду
Дезику в руку, у Зямы в ноге.
Это читает Давида Самойлова
Зяма, Зиновий Ефимович Гердт.

Это, не чуя земли под ногами,
Так оживает старик в старике,
Это читает по памяти «Гамлета»
Гамлет, и воздух сжимает в руке.

«В окно открытое, с гулянья…»

В окно открытое, с гулянья,
Ворвался ветер впопыхах,
Грозою бредил, тополями,
Сырою свежестью пропах,

Вилась, кружилась занавеска,
Как плащ, металась за спиной,
Но прозвучал в квартире резко
Звонок отчаянный ночной,

И ты почуял дуновенье
Привычной в общем-то беды,
И понял, как ещё мгновенье
Тому назад был счастлив ты.

«Храни меня, прекрасная пора…»

Храни меня, прекрасная пора,
Осенние колхозы институтские,
В райцентре дискотеки до утра,
Грузовики, дороги наши русские.

Как выяснилось позже, за морковь
Мы бились на развалинах империи,
Но выходили в поле, и любовь
Ещё была таинственной материей.

И потому, храни меня туман,
Пусть позже прояснится слишком многое,
Ты утром тем на счастье был мне дан,
Туман над пашней чёрной, над дорогою.

«Останься на Сущевской станции…»

Останься на Сущевской станции
Под самый августовский путч,
Как был никем, так и останься,
Зря только разум наш кипуч.

У стрелки часовой на кончике
Гудит вокзал, – хватай мешки;
Ордынцы грузятся в вагончики,
Шансон врубают ямщики.

Кто с жиру бесится, кто с голоду,
А мы стоим тут стороной,
И жаль не родину, а молодость,
Она-то и была страной.

А мы в буфете семки лузгаем,
Последний режем ананас,
И поезда Великолукские
Летят в грядущее без нас.

«Что нельзя состоять при народе…»

Что нельзя состоять при народе
И противно в парадный расчёт,
Напиши генералу Чарноте —
Он тебя с полуслова прочтёт.
Нас как будто бы ветром надуло,
Нам родные сулят берега
То чахоточный воздух Стамбула,
То его тараканьи бега.
Никого ни о чём не просили,
Увлекались спортивной борьбой…
Что Россия? Ты тоже Россия,
И, похоже, что Бог не с тобой.

«На самой кромке, у воды…»

На самой кромке, у воды,
Где галька и песок,
Хочу, чтоб опустила ты
Мне руку на висок.
Пусть на песке лежит баркас,
И ветер пусть ночной,
Но луч закатный не погас
На соснах за спиной,
На мокрой гальке, на ветру,
На кромке, до конца…
И ты, покуда не умру,
Не отведёшь лица.

«Снег в лучах фонарей и вечернее улиц теченье…»