Игорь Константинович Ларионов, Ирина Ивановна Ларионова
Вывих времени

© Ларионов И.К., Ларионова И.И., 2023

© ООО «ИТК «Дашков и К0», 2023

Лунный свет

Теплой летней ночью 1913 года выпускник Петербургского университета Пьер Горский, погруженный в ощущение блаженной неопределенности, не нарушаемой никакими мыслями, воспоминаниями или желаниями, медленно подошел к двум каменным Сфинксам, застывшим на набережной Невы напротив Академии Художеств. Машинально он поднял глаза и долго-долго смотрел Сфинксу в лицо, ощущая что-то очень знакомое и в то же время такое, с чем не могло ассоциироваться ни одно из воспоминаний. Вдруг в своей затаенной глубине он почувствовал некий толчок. В нем завибрировала едва уловимая струна, а в сознание сами собой вливались строки стихов:

Великий Сфинкс и Грани Пирамиды,
В безмолвной пустыне и мраке тиши,
Луна освещает творенье Изиды,
И шепчет мне голосом нежным – пиши,
Я расскажу о жрецах, фараонах,
Любви неподдельной в глубинах времен,
Ты вспомнишь забытую мудрость ученых,
Я сказкой навею пленительный сон,
Там, в глубине Пирамиды большой,
Слышится молча, щемяще, маняще,
Странный, чарующий звон,
То ручеек хрустальный, прозрачный
Напев издает золотой,
На дне его драгоценные камни,
Узорами символов вечных,
На истины окна набросили ставни,
Там родилась загадка мира,
Питая древних мудрецов,
Свои дерзания скрывавших
От толп прославленных глупцов.

Пьер опустился на каменные ступени, присел и молча смотрел на черную, искрящуюся причудливыми огнями воду, которая, казалось, текла в две стороны одновременно. В нем продолжали звучать стихи, которые уже не оформлялись в слова. Его несла таинственная вибрация, властно поглощающая и душу, и тело. И только ум застыл в какой-то цепенеющей неподвижности.

Ему казалось, что черные воды реки поднимаются все выше и выше или, наоборот, он сам опускается в их поток. Различие между «выше» и «ниже», как и между «больше» и «меньше» потеряло свой привычный смысл. Он уже не мог различить: то ли все его существо растворилось в черном искрящемся потоке, несущемся из бездны прошлого во всепоглощающую бесконечность будущего, одновременно несясь обратно, к первоистоку всего и вся. То ли он сам стал бесконечно огромным и вобрал в себя весь этот поток, отсвечивающий мириадами огней в прозрачных сумерках летней ночи. С удивительной ясностью он вдруг осознал себя не только бесконечно малой точкой индивидуальности, своей неповторимости, но и огромной, стремительно расширяющейся сферой, в которой, как соринка в глазу, неподвижно застыла его фигура, вросшая в гранитные ступени набережной. Его сознание расширялось со скоростью взрыва. Оно уже проносилось по безмолвному космосу, освещаясь мириадами звезд. Где-то далеко внизу, в чернеющей пропасти, несся черный искрящийся поток, в глубине которого просвечивало лунным светом огромное лицо Сфинкса, приковывающее к себе остановившимся над временем взглядом. Это лицо становилось все больше, закрывая уже половину звездного неба. Гигантские веки были опущены и только между бровями ослепительным солнцем сверкал невообразимый глаз, втягивающий в себя, словно мотылька на горящий в ночи фонарь. Нет, это было уже не лицо Сфинкса. Луна с ее причудливой поверхностью предстала огромным серебрящимся диском и в одном из ее кратеров горел маленький солнечный диск, словно таинственный глаз загадочный планеты. Сознание Пьера начало постепенно сужаться, он вновь почувствовал свое тело, но только какое-то другое, легкое, невесомое, с головокружительной скоростью падающее на Луну, заглатываемое горящим солнечным пламенем кратера. Он проскользнул сквозь лунную поверхность, словно через молочный туман, и неожиданно остановился. Под его ногами, прочно стоящими на каменных, замшелых ступенях, прозрачным потоком текли воды реки. Там, внизу, насколько мог видеть глаз, открывалось речное дно, покрытое причудливой растительностью. В водорослях копошились всех цветов и размеров рыбы, замысловатые звезды н другие таинственные обитатели, никогда ранее не встречавшиеся Пьеру ни во сне, ни наяву. На другой стороне реки, утопая в пышных кронах деревьев с могучими стволами, возвышался замок, по виду напоминающий странную смесь готики с постройками средневекового Китая. Сзади ступеней, на несколько десятков метров, полукругом возвышалась стена, сложенная из гигантских каменных блоков, идеально правильной формы, тщательно подогнанных друг к другу. У ступеней покачивалась на воде узкая, длинная лодка черного цвета, на корме которой лежало одно единственное весло. Пьер вошел в лодку и поплыл к замку.

* * *

Серебристый автомобиль бесшумно подкатил к двум каменным Сфинксам, застывшим на набережной. Из машины выскочили трое – молодая женщина и двое мужчин средних лет.

– Вот он! – прокричала женщина. Через несколько мгновений подхваченный под руки Пьер Горский был водворен на заднее сиденье, и серебристая сигара плавно зашуршала вдоль гранитной набережной, потом свернула налево и, наконец, после нескольких поворотов, остановилась у одной из вилл, уютно вросшей в пышную зелень Каменного острова.

Пьер сидел в огромном старинном кресле у выложенного серым мрамором камина. Большой абажур, венчавший черненой бронзы торшер, излучал мягкий, успокаивающий свет. Напротив, в таком же кресле, забравшись в него с ногами, сидела, облаченная в синий атласный халат с вышитыми золотом драконами, женщина, привезшая Пьера домой.

– Элен, – обратился Пьер к своей сестре. – Что за спешка! Ты так взволнована. Зачем тебе потребовалось хватать меня под руки и срочно везти домой. Что-нибудь произошло?

– За время твоего сна? Да. Эти пять лет были насыщены такими событиями. Боюсь, что сразу тебе будет трудно все понять.

– О каких пяти годах ты говоришь? Если мне не изменяет память, то мы виделись не далее, как несколько часов назад!

– Так ты ничего не помнишь?

– Напротив, я помню все до мельчайших подробностей. Кроме, пожалуй, одного. Какой-то туман. Что-то очень важное и не могу прорваться. Но я обязательно вспомню.

– А что же ты помнишь сейчас Пьер?

– Мы поужинали и проводили гостей. Ты, кажется, ушла на кухню, а я поднялся в свой кабинет. Хотелось немного почитать. Накануне мне принесли заметки моего однофамильца, тоже Пьера и тоже Горского, жившего примерно пятьсот лет назад в этом городе. Он занимался психологией, искал пути трансформации своего сознания. По его утверждениям, ему удавалось выделять из своего организма тонкий экстракт особого, плазменно-магнитного тела и путешествовать в нем на большие расстояния. Однажды он проник сквозь поверхность Луны и обнаружил внутри планеты целый мир, в котором господствовала живущая по чуждым нам законам цивилизация. Им была подготовлена на этот предмет специальная книга, которая так и не вышла в свет. Рукопись исчезла, как и он сам, перед началом мировой войны, если мне не изменяет память, не то в 1914-м, не то в 1915-м году. Вообще, материалов о моем однофамильце осталось мало. Со всем, что было, я ознакомился за полчаса. Потом мне захотелось прогуляться. Побрел по ночному городу, дошел до египетских Сфинксов. Присел на ступеньки. Глядя на темные воды реки, погрузился в какой-то поток настроений, неожиданно подхвативший меня и понесший в открытый космос. Это было, конечно, воображение, но ощущалось как реальность. Я влетел в раскаленный, словно малое Солнце, кратер Луны и вдруг оказался у, спокойной, прозрачной реки. Сел в лодку и поплыл к видневшемуся на другом берегу замку… А вот дальше, какой-то туман. Что-то очень важное. Но что? Не помню. Вдруг слышу твой голос. Вы подхватили меня под руки и втиснули в автомобиль.

– Понятно, Пьер. Только когда ты ушел бродить по городу после того ужина, мы нашли тебя на ступенях у Сфинксов в полном бессознании пять лет назад. Тогда ты так и не пришел в себя. Ты спал целых пять лет! Глубочайший летаргический сон. Почти никаких признаков жизни. Вдруг исчез. Мы, я и двое наших общих друзей, бросились тебя искать. Что-то инстинктивно подсказывало мне, где ты можешь быть. Остальное ты знаешь.

– Пять лет сна? Ты не шутишь? Если бы так, наши медики без труда вернули бы меня к нормальному состоянию менее чем за час.

– В твоем случае, Пьер, они оказались бессильны. К тому же, за это время стали происходить столь странные события: возникли ничем необъяснимые болезни, перед которыми медицина бессильно опускала руки.

– В это трудно поверить! Медицина досконально изучила каждый нерв, каждую функцию организма. Техника позволяет получать сколь угодно сложные и невероятно эффективные препараты. Ведь уже двести лет назад медицина могла восстановить тело раздавленного в лепешку человека. А современная! По одной клетке тела она способна воспроизвести весь генетический комплекс, лежащий в основе конкретного человека и возродить его заново.

– Все это так. Но психика в большей своей части осталась для нас белым, не исследованным пятном. Последующие столетия прогресса открывали скорее не новое, а своими неудачными попытками разгадать тайны психики и сознания, еще более оттеняли грандиозность пустыни, в которую не удалось прорваться всаднику науки на его стальном скакуне технического прогресса. Короче, что-то разладилось между психикой и физическим организмом. Дело дошло до парадокса. Люди сами стали создавать болезни в качестве орудия для достижения каких-то эфемерных целей.

– Ничего не понимаю.

– Расскажу подробнее. Примерно через год после твоего впадения в сон на всех континентах планеты вспыхнула мгновенно распространяющаяся эпидемия. Люди сгорали буквально за несколько часов. Их тела обугливались изнутри и, что самое ужасное, сильно деформировалась каждая клетка их организма. Это делало невозможным их восстановление методами генной индустрии.

– Подожди. Ведь любой вирус, какой только может существовать, мгновенно разгадывается компьютером, который тут же дает рецепт противоядия. В случаях массовых заболеваний по всей планете распространяется в течение нескольких минут специальное излучение, нейтрализующее любой возможный вирус. Эта техника была тщательно отточена с целью безопасного осуществления межпланетных перелетов, чреватых доставкой на Землю незнакомого на ней вируса.

– Но это был не вирус. Причиной эпидемии, как открыли впоследствии, были особые микросущества, названные бионами. Окончательно их природу не удалось разгадать до сих пор. Сами по себе бионы безвредны для тела и психики в отдельности. Но, попадая в организм, а иногда и в психику, улавливаясь телепатически, бионы фатально нарушают традиционное взаимодействие души и тела. Возникший диссонанс вводит психику в различные формы безумия, а клетки тела деформируются вплоть до своей глубинной генной структуры, пожираясь внутренним огнем, выделяемым организмом за несколько часов его мучительнейшей агонии. За два года население Земли уменьшилось наполовину, пока, наконец, не было найдено лекарство. Вскоре нашли и источник бионов. Их изобрела группа авантюристов, задумавших изменить направление развития человеческой цивилизации. Обнаруженных виновников тщательно изолировали, лишив их технических средств, которые могли бы быть использованы во вред окружающим. Но джин был выпущен из бутылки. У их идеи возникали все новые и новые приверженцы. Эти, возникающие в различных городах планеты, группы, совершенно независимые друг от друга, объявляли себя спасителями человечества. Основное их кредо сводилось к тому, что жизнь, полная безопасности и комфорта, уничтожает саму возможность развития, эволюции. Только борьба за существование, угроза катастрофы и смерти способны накалить до должной степени жизненное ядро человека. И только такой накал является толчком к эволюции и прогрессу. Они указывали на достижение пределов в развитии основанной на технике цивилизации. Пространство для человечества стало невероятно обширным, но качественно не изменилось. Космические корабли за десятилетия полетов так и не смогли обнаружить следы разумной' жизни. Жизнь же на Земле стала бесконечно долгой, комфортабельной и развлекательной. А ради чего? Все цели в пределах машинной цивилизации практически были уже достигнуты человечеством. Нужно было пробовать в других направлениях. Для этого требовалось крайнее напряжение духа, воли, ума и души. Но именно такую возможность в корне подорвала современная цивилизация. Поэтому в нее надо внедрить болезни и мучительную смерть. С этой дубиной можно будет встряхнуть ставшее дряхлеть и расслабляться человечество, направив его к новым, неизвестным горизонтам. Первый шаг – изобретение принципиально новых ядов и противоядий. Второй – расшевелить этим орудием погрязшее в комфорте и роскоши человечество. Такая идейная платформа сформировалась у многочисленных групп, отличающихся лишь внешней пестротой – набором риторики и выбором авторитетов. Но сущность у всех идентична. Они изобретали тайные средства, порождавшие болезни и смерти. Противоядие находилось обычно очень быстро. Все подобные группы тоже не долго оставались в секрете. Их раскрывали и нейтрализовывали. Но на их месте возникали новые. Они росли, как грибы. И вот здесь-то произошло самое страшное. Возник ЦОЧ.

– Что это такое?

– ЦОЧ – это центр охраны человечества. Инициативная группа потребовала провести общечеловеческий референдум на предмет создания такого центра. Голосование через систему компьютеров, сдублированное троекратно сетью непересекающихся каналов, для предотвращения случая технической фальсификации в подсчете голосов, дало неограниченные полномочия вновь созданному ЦОЧ. С этого момента открылась эра тотального контроля за всеми видами деятельности человека, начиная от записываемых и высказываемых мыслей и кончая любыми поступками как в сфере общественной деятельности, так и научно-технического творчества. Вскоре, под предлогом общественной безопасности, ЦОЧ присвоил себе право мгновенного уничтожения любого человека, действия которого даже потенциально могут представлять угрозу для человеческой цивилизации. К счастью, телепатический контроль остается вне компетенции ЦОЧ. Здесь машинная техника бессильна. Мысль непосредственно может быть уловлена только мыслью. Но это еще не все. Около года назад сам ЦОЧ раскололся на два центра. Управление территорией планеты так или иначе меньше, чем за год поделилось между двумя центрами ЦОЧа. Один из них назвал себя Центром оздоровления, ЦО, и провозгласил своей целью возвращение к старому образу жизни, господствовавшему до последних бурных лет. Другой – Центр революционных преобразований, ЦРП, провозгласил необходимость создания человека нового типа. Для этого он вводит полный контроль рождаемости, компьютерный подбор родительских пар. Рождение детей без визы ЦРП категорически запрещается. В случаях рождения невизированного ребенка, последний подлежит уничтожению.

– И все это за каких-нибудь пять лет. Трудно представить.

– Тем не менее, это так. Правда, в городах-музеях, типа нашего, острота обстановки ощущается не столь болезненно. ЦРП, под неограниченной властью которого мы сейчас находимся, считает нас – историков, как и вообще всех гуманитариев, разновидностью потребителей. Нечто вроде спортсменов или коллекционеров, только в сфере интеллектуальной информации. Поэтому в нашу личную жизнь службы ЦРП вмешиваются сравнительно редко. Лицензий на рождение детей людям нашего круга почти не дают. Кстати, рождающиеся дети немедленно отдаются на государственное воспитание. После четырех столетий вновь возродилось государство. И первым его практическим шагом явилось строительство инкубаторов для производства идеальных граждан будущего на основе компьютерного подбора генетических кодов искусственно зарождаемых детей. Одновременно вводится профессиональное планирование численности нарождающихся поколений. Заранее определяется, сколько, например, потребуется математиков или биологов, пилотов или штурманов космических кораблей.

– Неужели люди терпят весь этот авантюризм, разросшийся до планетарных масштабов?

– Тише, Пьер. За такие слова может не поздоровиться. А если попадешь под горячую руку, мгновенно сотрут в порошок в самом буквальном смысле слова при помощи особого вибратора, которым вооружены все сотрудники службы ЦРП.

– Что же это такое! Выходит и свои мысли высказать нельзя.

Да это же абсурд.

– Нельзя, Пьер. Но можно передавать их непосредственно. Телепатическое общение вне контроля всех служб ЦРП, этой средневековой инквизиции, возрожденной на новом витке человеческой цивилизации. Сейчас очень многие обучаются телепатии. Вообще интерес к психическому миру очень возрос. В тайны психики сейчас стараются погрузиться и одиночки, и группы единомышленников.

– Как относятся к этому охранные службы?

– Смотрят сквозь пальцы. Они видят в этом клапан для оттока энергий потенциального возмущения всеобъемлемостью их новоиспеченной власти. Все их карающее острие направлено в первую очередь на многочисленные группы террористов, которые мечтают изобрести принципиально новое оружие и при его помощи, методом шантажа и угроз, подчинить себе все человечество.

Поздно ночью входная дверь на вилле Каменного острова застрекотала режущими ушные перепонки стуками, оторвавшими Горского от старинного манускрипта, в изучение которого он был погружен накануне. Выйдя на балкон, он увидел две черные фигуры, ожесточенно колотившие в дверь. Рядом стоял микроавтобус оранжевого цвета. Его фары выхватывали из окружающей зелени две ослепительные белые полосы, словно две светящихся дороги, параллельно бегущие в щемящую сердце даль.

– В чем дело? – удивленно спросил Пьер.

– Служба ЦРП, откройте! – резко и безапелляционно ответил один из стучавших.

Едва открыв дверь, Пьер был бесцеремонно схвачен вошедшими за руки, на которые в то же мгновение были одеты два черных металлических кольца, соединенных короткой цепью.

– Следуйте за нами. Всякое сопротивление бесполезно, – отчеканила одна из черных фигур.

Через несколько секунд Пьера втолкнули в машину. Осмотревшись, он обнаружил себя в небольшом тускло освещенном купе без окон. Пол, стены и потолок представляли из себя толстую, упругую губку. Сидений не было. И только из небольшой решетки, в углу одной из стен, изливался тусклый свет.

Примерно через десять минут задняя дверца открылась, и двое в черном, приказав Пьеру выйти, провели его несколько десятков шагов вдоль ярко освещенного двора-колодца до высокой глухой серой стены. В этот момент в стене открылся голубой квадрат, войдя в который они оказались в просторном лифте, бесшумно поплывшем наверх. Далее Пьера повели по белоснежному коридору без окон, на многочисленных дверях которого, столь же кипенно-белых, как и стены, светящимися рубинами горели номера комнат.

Пьера втолкнули в номер 213. Большая комната, начиная от стен и потолка, была столь же белой, как и коридор. Только пол был покрыт багряными плитами искусственного гранита. Немного поодаль от стены, напротив входной двери, стоял огромный полукруглый стол. За ним восседал бритый наголо человек в черной мантии, поверх которой висела белая цепь с цифрой – 213. Его серо-голубые глаза властно уставились на Горского, которого подвели к столу, тут же, при помощи застегивающихся колец и обручей, накрепко закрепили его ноги и грудь к стулу, намертво врезанному в багряный пол. Затем сопроводители в черном разошлись по углам и застыли в них, как изваяния.

– Что за спектакль, да еще ночью? – негодующе произнес Пьер.

– Вопросы здесь задаю только Я, – ответила сидящая за столом фигура.

– Нам известно о Вас все, – продолжил человек в мантии, – все, кроме одного: как Вам удалось проникнуть внутрь Луны и, что Вы узнали там?

– Какой силой я был заброшен на Луну, мне и самому не ясно. Что же мне довелось там узнать, к сожалению, покрыто в моей памяти туманом, непроницаемым для сознания.

– Мы поможем Вам рассеять туман забывчивости, – пристально глядя в глаза Горскому, проговорил двести тринадцатый.

В этот момент двое в черном отделились от стены и, подойдя к Пьеру, надели на его голову серебристый шлем. Тут же в ушах заговорил медленный металлический голос:

– В течение нескольких минут компьютер составит подробнейшую карту биотоков и биополей Вашего организма, зафиксирует специфику их соединения с каждым нейроном Вашей нервной системы. В последующие минуты будет составлена программа болевых ощущений, максимально возможных для Вас, в Вашем настоящем состоянии без угрозы вызвать фатальный исход. Затем в течение четверти часа Вы ощутите первую порцию болевых импульсов. Потом Вам представится возможность отвечать на вопросы экзекутора. В случае отказа болевой сеанс будет повторен. Помните! Помните! Единственное средство избежать боли – правдиво и досконально отвечать на все задаваемые Вам вопросы. Корректор истинности контролирует искренность Ваших ответов.

Горский почувствовал, как все его тело охватывает леденящее пространство. Вот он уже проваливается в окружающую его ледяную пустыню, причем падает в нее во все стороны одновременно, превращаясь в колоссальной величины ледяной шар, весь испещренный изнутри тончайшей сетью нервных фибр, чувствительность которых обостряется до предела. Вдруг какая-то сила сжала один из нервов, словно стальные клещи, схватывающие вырываемый зуб, и в сознании мучительно загорелся очаг нестерпимой боли. Потом еще один. Один за одним в нем возникали очаги острейшей, непереносимой боли. Между сжимающим сердце невообразимым страданием проносились все сметающие ураганы острейших болевых потоков.

Неожиданно все стихло. Горский сидел сбоку от массивного письменного стола в уютном кабинете, обставленном в стиле девятнадцатого века. За столом в мундире с золотыми погонами полковника сидел наголо бритый человек, серо-голубые глаза которого тяжелым лучам вдавливались в переносицу Пьера.

– Итак, господин Горский, где же Ваша рукопись, которая готовилась Вами к изданию и вдруг испарилась без каких-либо следов?

– Я не хочу отвечать на Ваши вопросы. Моя рукопись не имеет никакого отношения к Вашему ведомству. Меня задержали незаконно, и я требую, настоятельно требую освободить меня сию же минуту.

– Не горячитесь, молодой человек. Наше ведомство охраняет интересы самого Государя-Императора и потому нам до всего есть дело. Что же касается законности Вашего ареста, то извольте взглянуть на собранные в этой папке документы. Они неопровержимо доказывают, что Вы, завербованный германской разведкой, предатель Отчизны. С этими документами не успеете глазом моргнуть, военный трибунал приговорит Вас к расстрелу. Впрочем, можно и не дожидаться заседания трибунала. К тому же время военное, Россия в состоянии войны с Германией. А Вы – ее агент. Не хорошо, молодой человек. Вот, полюбуйтесь.

Горский взял протянутую ему папку и несколько минут полистал.

– Но ведь это подделка. Нет, не подтасовка, не натяжка, а подделка самой чистейшей воды. Ничего не понимаю. Кому понадобилась эта фальшь?

– Это творчество, господин Горский, или подделка, если Вам больше нравится такое определение, нужна для обоснования законности Вашего ареста, а, если потребуется, – и для вычеркивания из списков живых. Короче, Вам, наверное, ясно, что Вы полностью в наших руках.

– Что Вы от меня хотите?

– Не так много. Где Ваша рукопись? Предоставьте ее нам. И ответьте нашим экспертам на все интересующие их вопросы. Тогда Вы будете свободны, как ветер. Или… взяв на себя некоторые обязательства по сотрудничеству с нами, Вы станете не только свободны, но и могущественны, как сам император, и богаты, как крез.

– Доносчиком тайной полиции я не стану, ни под угрозами, ни за любые блага. Жить без уважения к самому себе не мыслимо.

– Разумеется, господин Горский, доносчиков, которых Вы имеете в виду, я и сам не уважаю. Это все разменная монета. И предложить Вам, с Вашей благородной натурой, роль презренного доносчика, упаси господь! Речь может идти совсем о другом. Сильные мира сего не могут без оглядки опираться на официальную власть. Сегодня она одна, завтра другая. К тому же, где официальность, там закон. А перед законом все равны. Сильные же никогда не потерпят выравнивания с толпой. Поэтому, хотим мы или нет, сильные всегда будут выходить за официальные рамки. Для этого они должны быть более сильными, чем любые учреждения государства. Это возможно лишь при условии, что сильные входят в некий негласный, тайный союз, по принципу – один за всех, а все за одного. Естественно, что участие в таком Союзе предполагает принятие на себя определенных обязательств. Однако, все это более далекая перспектива. В настоящее время меня интересуют Ваши рукописи.

– Мои рукописи не должны быть тайной ни для кого. Именно поэтому я и хотел их опубликовать. Исчезновение записей – загадка для меня самого. Если Вы поможете их найти, то они, будучи опубликованными, станут достоянием всех, в том числе и Вашим, если Вы, конечно, дадите себе труд вникнуть в их содержание. Только при чем здесь Тайная полиция и некие тайные Союзы?

– То, что внутренность Луны насыщена загадочной, таинственной жизнью – такая информация поступала к нам и помимо Вашего открытия. Но то, что Вам удалось побывать там, а главное, Ваша наука о выделении тонкого тела, в котором можно путешествовать в пространстве и времени, все это интересует нас чрезвычайно. Но заметьте, не для всеобщего обозрения и использования, а лишь для избранных единомышленников, связанных незыблемыми узами, объединенных в тайную семью, раскинутую по всем уголкам нашего мира.

– Господин полковник! Тайные общества всех рангов и мастей крайне модны в наш бурный век. Что привлекает в них людей? Одних – внешняя мишура, чувство принадлежности к избранным, ощущение загадочности и наслаждение несбыточными химерами больного воображения. Других, более серьезных и практичных, объединяет жажда власти и денег, возможность утверждать свое мелкое, эгоистичное «Я» во все большем числе прямо или косвенно порабощенных людей. Извините, господин полковник, но это не для меня. К тому же то, что Вы называете наукой об использовании тонкого тела, не для эгоистичных людей. Одно исключает другое. Раб эгоистических наклонностей не способен стать господином своей психики, без чего наука использования тонкого тела останется для него за семью печатями. Или, другими словами: «Бодливой корове Бог рог не даёт».

– Не столь примитивно, молодой человек. Ученому не пристало делать выводов о том, что он не знает. Вам ведь не известны благородные цели нашей великой, духовной семьи.

– Но о методах достижения мне кое-что уже известно. Не трудно догадаться и о степени благородства целей.

– Что делать? Ведь благими поступками устлана только дорога, ведущая в Ад. Кто может судить о средствах, не зная конечной цели. По сравнению с ней все в этом мире, да и он сам, – ничто. Что зло? А что добро? Что хорошо и что плохо? Все зависит от точки отсчета, от критерия деления на то или другое. Если за критерий брать мораль, специально изобретенную для человеческого стада, то с такими мерками великая цель останется лишь недостижимой мечтой. Если же осознать, что нравственно и хорошо лишь то, что приближает к цели, а дурно и предосудительно все, что отдаляет ее достижение, то возникнет совсем другая шкала моральных ценностей. Причем, заметьте, наша мораль не абстрактна, не бездушна. Она учитывает реального человека, с его слабостями и вожделениями, неудовлетворенными психическими комплексами. И если человек, со всеми его пороками, в традиционном понимании, конечно, самоотверженно служит целям великой духовной семьи, то нравственно и морально он чист, как стеклышко! И это трезво и мудро, как сама жизнь.

– Значит не преодолевать человеческие слабости, не возвышаться над инстинктами, а давать простор их раскрытию?

– Не совсем так. Человека без слабостей на бывает. У каждого свои. Иначе он не пришел бы на нашу грешную Землю. И чем больше человек борется со слабостями я искушениями, тем больше они прилипают к его нутру. Мы же стараемся превратить слабость в силу. К примеру, почему отдельные люди так вожделеют подняться к славе и власти? Да потому, что они ущемлены в глубине души ощущением собственной неполноценности. Мы не призываем их осознать и искоренить гложущего их червя. Напротив, мы помогаем им стать сильными мира сего. Так слабость превращается в силу. Слабые начинают поедать сильных, меняясь с ними местами. И ключ к такой трансформации – занятие слабыми места, которое позволяет быть сильным. В одиночку же, это невозможно. Поэтому слабые объединяются с тем, чтобы сообща, протягивая друг другу руку помощи, захватить все ключевые места, совокупность которых составляет неограниченную власть в обществе. Блаженны слабые, ибо их удел безраздельное могущество и неограниченная власть над миром. И весь парадокс в том, что эта великая идея может быть реализована только через слабых. Ибо только слабый, не имеющий точки опоры в самом себе, способен полностью отождествить себя с занимаемым местом, местом, дающим власть и влияние, почет и уважение, славу и известность.

– Настоящая сила в способности творить, создавать, производить. И это – основа всякой жизни, реального могущества человека. Ваша же сила – это ухищрения присваивать и потреблять созданное другими. Все это эфемерно. Все до поры до времени, пока дыхание великого потока жизни не смоет корку нароста на его поверхности.

– Поток жизненной эволюции демонстрирует нам диаметрально противоположное. Фундаментом всего видимого мира являются минералы. Растения строят свою жизнь, поглощая продукты минерального царства. Животные поедают растения. Человек живет за счет потребления животной и растительной пищи. Но человек не венец создания, нет. Это одна из ступеней великой эволюции. Следующий виток ее спирали сформирует новый вид жизни – сверхчеловека. Причем, на новый виток переходит всегда не весь вид, не его большинство, а именно – избранное меньшинство. Животных всегда меньше, чем растений, а людей – меньше, чем животных. В избранники человечества может попасть только его меньшая часть. И она будет питаться за счет основной массы человеческого стада. Таковы законы эволюции.

– Почему будет? Разве это не имеет место уже сейчас? Так сложилось тысячелетиями. Правящее меньшинство процветает за счет нещадной эксплуатации большинства. Один купается в роскоши, а другому нечего есть. Но будет ли так всегда? Сомневаюсь.

– Ах, Вы об этом, об этой революционной демагогии. Я имел в виду другое. В каждом человеке течет таинственный жизненный сок. Сверхлюди приобретут сверхжизненность, цветущее жизнерадостностью бессмертие за счет постоянного поглощения этого сока из всего остального человечества. Правда, правящие круги вдыхают ароматы этих соков очень давно. Но это только намек. До настоящего поглощения таинственного сока им еще очень далеко.

– Интересно, как смотрят на такое мировоззрение отцы церкви. Кое-кто из них, надо полагать, также входит в Вашу духовную семью.

– Несомненно.

– Тогда получается лицемерие. Две нравственности, две морали. Одна для избранных. Другая – для масс. Заповедь «Возлюби ближнего своего, как самого себя» оказывается лишь маской, лишь призывом к сильному обезоружить себя перед слабым и добровольно пойти к нему в рабство.

– Ничуть. Никакого лицемерия. И самое интересное в том, что нравственность и мораль одна для всех, для избранных и для масс. Весь секрет в том, что понимать под «ближним». Ближний – это вовсе не всякий человек. Как сказал Достоевский, человечество к сердцу не прижмешь. Ближний – это член общей духовной семьи. Истинная христианская мораль имеет силу только внутри этой семьи. С остальными можно поступать по усмотрению, исходя из обстоятельств.

– Однако христиане относят к своим братьям всех, кто верует во Христа. Круг же вашей духовной семьи надо думать, значительно уже.

– Очень узкий. Все эти миллионы христиан поклоняются лишь имени Спасителя. Сам же он учил, что Бог есть дух и поклоняться ему надлежит в Духе и Истине. Видеть же дух Христа способны лишь члены нашей духовной семьи. Только особое посвящение в великое таинство открывает духовные глаза, способные созерцать сам Дух. Христос как Дух – только для избранных. И только они способны возлюбить друг друга как самого себя. И более того. Постижение Духа открывается на разных глубинах его сокровенной сути. И к каждой глубине сопричастен все меньший круг братьев по Духу. Зато тем сильнее их узы взаимной Любви.

– Если продлить эту логику дальше, то в итоге окажется, что на предельной глубине Духа пребывает всего одно существо, которое наслаждается тем, что любит только само себя, а живет за счет поглощения жизни преданной ему пирамиды живых существ.

– Может быть и так.

– Тогда чем такой Бог будет отличаться от дьявола, этакого своеобразного космического вампира?

– Бог и Сатана, Христос и Антихрист, Любовь и Ненависть – все это разные маски Великого Одного. Эту великую тайну не понять без посвящения в высокие степени таинства нашего духовного братства.

– Все Ваше духовное братство, господин полковник, несмотря на то что в него, вероятно, входит немало сильных мира сего, обречено.

– Что натолкнуло Вас на такой вывод?

– Вы, вероятно, дослужились до высоких степеней Вашего тайного ордена?

– Я Вам об этом не говорил, но, допустим.

– Вспомните древних греков. У них, прежде чем наказать человека, Боги накладывали на его глаза повязку невидения. Извините за откровенность, но именно такая повязка крепко наложена на Ваши глаза. И если с такой повязкой можно принадлежать к верхушке Вашего братства, то перспектива у него незавидная. Потеря видения чревата потерей ориентации. Потеря ориентиров в борьбе неминуемо ведет к поражению.

– Не понимаю, к чему Вы клоните.

– Говоря так много о Духе, Вы, кажется, не уяснили, что первым его признаком является чувствительность, умение различать одно от другого. Если бы Вы обладали такой чувствительностью, прошу не обижаться за откровенность, Вы бы осознали нашу с Вами духовную несовместимость. Как личность Вы интересный собеседник, с которым есть о чем поговорить. Но наши устремления в духовной плоскости настолько различны, что точки пересечения для сотрудничества отсутствуют. Что же касается Вашего тайного Братства, то предпочитаю, чтобы оно оставалось для меня тайным, точно так же, как и для других составляющих подавляющее большинство человечества.

– Мы допускаем, что Вы не захотите стать членом Великого Тайного Братства. Хотя, кто знает, жизнь покажет. В случае отказа потеряете прежде всего Вы. Но в любом случае Вам не остается ничего другого, как работать на нас. Выйти на свободу Вы сможете, только вступив в наше Братство, тем самым добровольно приняв на себя определенные перед ним обязательства.

– Я категорически отказываюсь вступать в какие-либо сообщества, условием пребывания в которых является замена собственной свободы воли на волю, диктуемую их анонимным руководством. Точно так же я не хочу заменять мою внутреннюю нравственную ответственность на ответственность перед Вашим братством. Заменить же свободный поиск Истины на фанатичное преследование Ваших «великих целей» – значит загасить в себе последнюю искру того священного пламени, которое делает человека Человеком. Вы обречены не только потому, что не чувствительны. Вы обречены тем, что делаете ставку исключительно на слабых и на слабости человека. Сильные духом к Вам не примкнут.

– Не будем спешить с выводами. Во всяком случае, Вы как ученый, искатель истины, не откажетесь от интересующих Вас исследований, особенно в исключительно благоприятной обстановке. Вы, конечно, можете не передавать нам результаты своих открытий. Мы сами позаботимся, как их изъять. Но мыслящий человек не может перестать мыслить. Его же мысли, так или иначе, выразятся во вне. Вот эти-то выражения мы и ухватим. И только мы. Короче. Сейчас будет письменно оформлено Ваше убийство при попытке к бегству. Вы окончательно исчезнете из официального мира. Вас же самого, живого и невредимого, доставят на тихую, уютную виллу, разумеется, под строжайшей круглосуточной охраной. Можете заказывать какие угодно книги. Все, что нужно для опытов, доставят Вам немедленно. И в этой изоляции Вы можете делать все, что угодно. Хотите – работайте, хотите – нет. Но я знаю, что Вы не сможете сидеть сложа руки. Как видите, не такой уж я не чувствительный. А там посмотрим. Утро вечера мудренее.

Жизнь Горского на одной из роскошных вилл Каменного острова действительно оказалась чем-то типа домашнего ареста. Внутри ограниченной территории он пользовался полной свободой, обрамленной изысканным и утонченным комфортом. Обслуживающим виллу людям было запрещено обмениваться с ним и словом, и взглядом. Попытки завести дружбу с четырьмя огромными псами, день и ночь разгуливавшими по парку, тоже оказались тщетны. Временами к нему приезжали люди. Группами и по одному. Разных возрастов мужчины и женщины. Среди последних попадались и весьма привлекательной внешности, начиная от обжигающих зноем пустыни чувственных красавиц и кончая одухотворенными личиками невинной непосредственности. Беседы проходили на самые разнообразные темы. Так прошел год. Но выудить у Горского каких-либо серьезных сведений о методах выделения плазменно-магнитного тела не удавалось.

Однажды ночью Горский проснулся от какого-то шума. Неожиданно дверь его спальни открылась, и в комнату вошли четверо в черных масках.

Один из них резким приказным тоном велел Горскому подняться и следовать за ними. Другой добавил, что собак и охрану удалось временно усыпить, но нужно торопиться. Горскому нечего опасаться, но если он поднимет шум, пусть тогда пеняет на себя.

Вскоре Пьера втиснули в большой автомобиль, стоявший невдалеке от ворот. Глаза тут же завязали повязкой, после чего машина понеслась с бешеной скоростью, круто поворачивая, иногда отчаянно тормозя. Примерно через час они остановились. Горского вытолкнули из машины и куда-то повели, не снимая повязки. Ему пришлось идти какими-то запутанными коридорами, подниматься по лестнице и вновь опускаться вниз. Наконец Пьера усадили на стул с очень высокой спинкой и развязали глаза. Вокруг стояло несколько человек в черных масках. Комната производила впечатление тюремной камеры без окон.

– Господин Горский, мы не намерены проводить с Вами душеспасительных бесед, – жестким тоном проговорила одна из масок. – Коротко. Мы те, кто изъял Вашу рукопись. Теперь нам, наконец, удалось изъять Вас у разгильдяев, именующих себя Великим таинственным Братством. Нам нужны полные сведения о том, как выделять особое тело жизненного магнетизма и как с ним обращаться. Написанного в Вашей рукописи, как Вы сами понимаете, недостаточно. Согласны ли Вы предоставить в наше распоряжение требуемые сведения?

Горский молчал.

– Мы оставляем Вас одного в обществе амбарных крыс на два часа. Подумайте. Согласитесь – Ваше счастье. Нет – Вам придется испытать мучения, которые не снились узникам святой инквизиции.

Стальной засов угрожающе лязгнул вслед покинувшим камеру черным маскам.

Пьер Горский погрузился в раздумье. Нет, никакой пыткой они не заставят его говорить. Его наука может стать слишком опасным оружием в руках этой беспощадной банды. К тому же, возможны ли физические пытки для него, умеющего отключать свое сознание от ощущений тела?

В назначенное время дверь открылась, и вошло шестеро в масках.

– Ваше решение? – спросила одна из них.

– Мне нечего решать. Известно мне не более, чем содержится в имеющейся у вас рукописи.

Один из присутствующих сделал какой-то таинственный знак остальным.

Четверо подхватили Горского и распластали на металлической кровати в углу камеры. Его руки и ноги пристегнули стальными браслетами. Пятый открыл небольшой черный чемоданчик и достал коробку со шприцами и ампулами.

– Послушайте, Горский, – проговорил человек, явно командующий всеми остальными, – внешне это выглядит не столь ужасающе, как если бы Вас жгли и резали на части. Но зато внутри Вы ощутите такую боль, по сравнению с которой ожоги и порезы сущий пустяк. В Вашу кровь сейчас введут такой препарат, который до предела возбудит каждый болевой нерв Вашего тела. И тогда будет поздно. Тогда мы, даже если захотим, уже не сможем Вам помочь. Придется ждать много часов, пока действие препарата ослабнет. Спрашиваю последний раз. Вы не изменили своего решения?

Горский молчал.

Профессионально вколотый шприц вызвал ощущение укуса комара. В течение полминуты никакой реакции не было. Но постепенно тело становилось слабым и вялым, к горлу поднималась тошнота, голова тяжелела и мало-помалу охватывалась мучительной мигренью. Границы комнаты и всего окружающего стали сливаться с границами тела, все окутывалось каким-то вязким противно-давящим туманом. Вдруг последовал следующий укол, который мгновенно взорвался болевым смерчем. Из глубины позвоночника в голову выстрелил остроболевой вихрь, закруживший ее в невообразимом водовороте все возрастающей боли.

Это невозможно, невыносимо – пронеслась в сознании мысль. Держись, это только физическая боль. Поднимись над ней. Она сможет мучить тебя только до тех пор, пока в тайниках твоего подсознания ты не освободишься от убеждения, будто ты раб физической боли – последовала другая. Тело не Я, оно лишь мое орудие, во всем подвластный мне инструмент, всегда и несмотря ни на что – озаряющей вспышкой сверкнула третья мысль.

Горский неожиданно почувствовал пьянящую легкость свободного полета. Он парил в солнечных лучах, устремляясь к солнечному диску, который его не слепил, не обжигал. Еще мгновение – и Пьер провалился в этот диск. Нет, не в само солнце. А в его отражение в таинственном кратере Луны. Он сидел в густой зеленой траве, а вокруг него летали огромные бабочки удивительно ярких цветов, с тончайшими узорами на крыльях.

Люди в черных масках, все, как один, бросились к кровати. Узник растаял на их глазах.

– Теперь мне и полковнику несдобровать – мрачно подумал человек, организовавший эту экспериментальную пытку и с раздражением сдернул с покрытого холодным потом лица черную маску.

Пятьсот лет спустя, в эту же минуту, только на другой временной шкале, аналогичное исчезновение узника произошло из 213 комнаты Дворца Дознаний. Бритоголовый человек болезненно съежился за своим огромным белым столом, ожидая испепеляющего удара молнии от своего всесильного начальства. Рука судорожно сжалась и не могла сдвинуться в направлении кнопки экстренной связи с Верховным Экзекутором.

Неожиданно Пьер вспомнил. Он сел в лодку и переправился через широкую реку. Почти невесомо выплыл из лодки и легкими, летающими шагами вступил на серебристую, каменистую дорогу, извилистой лентой поднимающуюся в гору между густыми рядами огромных, причудливых деревьев, под кроной которых царил таинственный полумрак. В густой сочной траве всеми цветами радуги, словно гигантские светлячки, горели полуметровые шляпы грибов. На одной из лужаек Пьер остановился, зачарованно глядя на огромный с полутораметровой шляпкой гриб. За ее матово-прозрачной поверхностью просвечивали созвездия драгоценных камней, сверкая зеленью изумрудов, пурпуром рубинов и чистотой ослепляющих бриллиантов. Вокруг гриба носилась стая больших, угольно черных бабочек, беззвучно махающих своими крыльями, напоминающими по размеру и форме театральные веера. Вдруг гриб зашевелился и, словно гигантский шуруп, развернувшись в сторону Пьера, начал вывинчиваться из почвы. На его шляпе горела пара черных тарелкообразных глаз, а поперек толстой удавоподобной ножки разверзлась оскалом бриллиантовых зубов пасть. Раздвоенный язык, словно черный канат с двумя красными рубиновыми иглами, медленно вытягивался по направлению к Пьеру. Из гортани змеевидного гриба послышался странный звук, вибрации которого проникали в каждый фибр натянутой, как струна, нервной системы. Звуки, какая-то невообразимая смесь свиста и шипа, были удивительно просты, и в то же время, словно сложнейшая симфония, сдавленная в одну тонкую нить. Они парализовали Пьера, отнимали силы двигаться, тем более бежать. Тем временем гриб уже вывинтился и повис в атмосфере выше самых высоких деревьев. Словно щупальца спрута, извивались его упругие корни. Одним рывком они окрутили все тело Пьера и сжали с силой стального пресса. Дышать было невозможно. Мучительной болью отозвался хруст раздавленных костей. Нижняя часть змеиного туловища изогнулась наверх, и корни-щупальцы мгновенно запихали раздавленное тело в чудовищную пасть. Мгновенье Пьер смотрел на всю эту сцену как посторонний свидетель, уже не ощущал ни боли, ни страха. Затем его сознание стало гаснуть, засасываясь всезаглатывающей бездной сна без сновидений.

Придя в себя, Пьер огляделся. Он лежал на большой, залитой оранжевым светом лужайке. Все тело было словно ватным. Было трудно пошевельнуться. В горле пересохло и страшно хотелось пить. Вокруг росли ягоды, похожие на землянику, размером с большое яблоко. Пьер с трудом протянул руку, сорвал плод п положил в рот. Нёбо слегка обожгло. Плод оказался сочным, по вкусу напоминая смесь манго с клубникой. По телу разливалось ощущение бодрящей силы. Съев с десяток ягод, Пьер почувствовал себя заново рожденным в мир бодрости и веселья. Он легко поднялся и двинулся между деревьями, старательно избегая приближаться к цветным шляпкам грибов-великанов. Вскоре перед его глазами открылось красное поле. Неожиданно налетел порыв ветра. На горизонте показались быстро приближающиеся к Пьеру какие-то цветные пятна.

На него ураганом неслось стадо крылатых животных, похожих на смесь лошадей с ожиревшими псами, только в несколько раз большего размера. На спинах животных, словно античные амазонки, в эротическом танце извивались обнаженные женщины. Каждая держала в руке короткое копье со сверкающим жидким огнем наконечником. Еще мгновенье – и вокруг Пьера образовался сплошной круг фантастичных животных, застывших вдруг словно каменные изваяния.

Одна из женщин спрыгнула со спины своего крылатого спутника и, подлетев к Пьеру, обняла его одной рукой за шею с неожиданной для хрупкого создания силой, с остервенелой страстью всосала свои ярко рубиновые губы в его шею. В первый момент Пьер почувствовал сладостно приятный ток, который тут же сменился туповатой, слегка ноющей болью. Он почувствовал, как из его тела выжимается порция жизненности, медленно вытекающая в рот лунной амазонке. Через некоторое время ее объятия ослабли и она сонно, отяжелело опустилась к его ногам. В этот момент на Пьера прыгнула другая женщина. Он пытался увернуться, сделав резкий прыжок в сторону. Навстречу ему бежала новая амазонка. Еще секунда и на нем уже барахталась дюжина обнаженных тел. Острые зубы разрывали одежду, а жадные рты впивались, высасывая таинственный человеческий эликсир. Воздух звенел от резких, пронзительных криков вошедших в исступление женщин.

Как по мгновению волшебной палочки настала мертвая тишина. Все покрылось непроницаемым мраком. Пьер почувствовал, что он плавно поднимается вверх. Под ним в ужасающей тишине, словно в кадрах немого фильма, во все стороны разлетались крылатые животные, унося подальше своих обескураженных хозяек. Пьер посмотрел наверх. Все пространство над его головой было закрыто чудовищными зарослями гигантских перьев. Где-то в отдалении, словно две черные, непроницаемые тени, медленно колыхались треугольные крылья. Когтистая лапа, торчащая из снопа перьев, крепко держала его за талию. Внизу расстилались леса, реки и поля. Никаких признаков жилья не было видно.

Вдали показались серебристые скалы. Они, быстро приближаясь, росли на глазах, занимая уже половину видимого горизонта. В одной из них зияла огромная, идеально правильной формы, круглая дыра. Из нее доносился какой-то рокот. Словно многотонные жернова дробили тяжелые горные камни. Вдруг из отверстия вылетел сноп огня, словно выстрел какого-то тяжелого орудия. Все пространство сотрясалось оглушающим громом. Навстречу им несся серебристый монстр. Металлообразная чешуя его искрилась блеском ослепительной яркости. Перепончатые крылья мерно вспахивали прозрачную голубизну атмосферы. На трех вытянутых шеях, словно на стволах невиданных размеров орудий, хищно горели прожекторы испепеляющих глаз, по одному на каждой голове.

Пьера стремительно подбросило вверх. Чудовищная птица нахохлилась, встряхнулась, расправив свои черные крылья. В этот момент когтистые лапы раскинулись в стороны, готовясь к встрече с врагом. Пьер, оглушенный пронзительным криком птицы, стал падать вниз. Еще мгновение – и он вдавится в стремительно несущуюся на него поверхность. Но, неожиданно для себя, он опустился легко и плавно.

Сидя на небольшом скалистом уступе, Пьер задумчиво глядел на глубокий прозрачный ручей, хрустальной полосой разрезавший серый, скалистый грунт. Все кругом усыпано крупными серебристыми камнями. Каменистая пустыня. Вдали зубчатые скалы. Летучие хищники давно уже скрылись, обнявшись в титанической схватке гигантов. Он был совсем один в чужом, незнакомом ему мире.

Повернув голову, Пьер увидел какой-то черный угол, медленно приближающийся к нему по поверхности ручья. Вскоре, словно шея черного лебедя, появился величественный изгиб и полутораметровая, блестящая змея поравнялась с Пьером. Ее голову украшала алмазными зубцами строгой формы корона, а странное птичье лицо вдруг повернулось к нему. Большие человеческие глаза, каким-то таинственным пониманием всего и вся на мгновение приковали Пьера к себе, ослепительной вспышкой осветили все тайники его существа, тут же закрывшись овальными веками, обрамленными полосами длинных серебристых ресниц. Змея приоткрыла свою пасть и из нее вылетело что-то красное, упав рядом с Пьером. Затем таинственное существо постепенно скрылось, уносясь по поверхности ручья к нему одному ведомой цели.

Пьер внимательно разглядывал небольшой красный цветок, напоминающий розу. Его лепестки излучали тончайший, едва различимый аромат, будящий предчувствие постижения чего-то исключительного важного, не похожего на все известное до сих пор.

Глядя на цветок, Пьер постепенно впадал в сон, вплывая в волшебный мир сновидений Луны. И хотя он помнил их отчетливо ярко, вряд ли возможно описать их лучше, чем безмятежной детской улыбкой счастья, застывшей на лице взрослого человека.

Проснувшись, Пьер долго сидел, созерцая прозрачные воды ручья, символизирующего его мысли, устремленные в неизвестность. Вдруг он вспомнил свой дом. Нет, не один, а целых два. Один – в двадцатом веке, другой – в двадцать пятом. Он вновь ощутил себя земным человеком и в этот момент ему мучительно захотелось есть. Вон тот камень, по форме и цвету так напоминает пирожок, из тех, что так вкусно готовила его бабушка. И чудо! В его ладони лежал настоящий горячий пирожок, который он немедленно надкусил.

– Интересно. Значит здесь мысль способна формировать из камней все, что угодно. Попробуем, – подумал Пьер.

Через минуту он сидел на мягких подушках в шелковом шатре. Низкий столик ломился от угощений, заказанных со всех уголков памяти. Шатер окружала тенистая роща, а в ней щебетали земными голосами земные птицы.

Выйдя из шатра, Пьер посмотрел на серебрящиеся вдали скалы. Превращу-ка я их в замок, – подумал новоявленный чародей. Но скалы оставались по-прежнему скалами.

– На этой планете есть вещество, подверженное трансформации мысли. Другое вещество не реагирует непосредственно на мысль существа, облаченного в форму, – тихо проговорил внутри него голос то ли его собственный, то ли кого-то еще.

Вскоре Пьер облачился в перламутрового отлива кольчугу, остроконечный шлем и малиновый, расшитый изумрудами с золотом плащ, в складках которого скрывалось два серебристых крыла. Вооружившись прямым лазерным мечом, он решил, что достаточно экипирован для путешествия по незнакомой планете. На золотой цепи, квадратными скобами свисающей на грудь, сверкал огромный граненый кристалл, внутри которого алел цветок, подаренный черной змеей.

В его воспоминаниях загорелись ее выразительные глаза, и он понял, что до сих пор повстречал на планете всего одно по-настоящему живое существо. Чудовищные змеи-грибы, амазонки на их крылатых животных, гигантских гриф и дракон – были только фантомами, созданными чьей-то причудливой мыслью. Но чьей?

– Ответ приходит только на вопрос, поставленный в глубине истинной сущности. Он приходит в то мгновенье, в которое и возник, – где-то в глубине себя услышал он таинственный голос.

Птицей взлетев в прозрачную атмосферу, Пьер наслаждался стихией полета. Он поднимался все выше и выше, глядя на удивительный диск лунного Солнца. На этот раз оно излучало фиолетовый свет. Затем он сменился багровым, потом оранжевым, желтым, наконец, голубым. Казалось, что он падает на светило. Но вот, пролетев мимо, Пьер стал от него удаляться, приближаясь к поверхности.

– Лунное солнце является ядром Луны, между ним и внутренней поверхностью – океан тончайшей атмосферы, – подумал Пьер. Внизу он увидел уже знакомые ему реку и замок.

Опустившись на массивные каменные плиты, поросшие мхом, он остановился перед высокими фигурными створками ворот, отлитых из тяжелого, черного металла. Пьер подошел поближе. Бесшумно, словно завеса, створки ворот упали куда-то вниз, освобождая проход. Переступив за линию ворот, Пьер оказался в большом круглом дворе, выложенном все теми же плитами. Сам замок лежал несколько поодаль, на возвышении и к нему вела длинная, широкая лестница, по обе стороны которой стояли вереницей рыцари в черных доспехах, с опущенными забралами и обнаженными мечами, клинки которых сверкали пламенем жидкого огня. Поднимаясь по лестнице, Пьер насчитал двести тринадцать рыцарей, а может быть их изваяний, настолько неподвижно застыли они на своем посту.

Пройдя лестницу, он миновал полукруглый вход и оказался в широком длинном коридоре, освещенном тусклыми разноцветными бликами, просвечивающими через закрытые витражами овальные окна. Когда Пьер дошел до середины коридора, неожиданно все погрузилось в кромешную тьму. Только перед его ногами горел маленький светлячок, медленно плывший вперед. Следя за ним, Пьеру пришлось несколько раз сворачивать в сторону, пока он вдруг не оказался в огромном сводчатом зале, освещаемом солнцем. Крыша, находившаяся на невообразимой для здания высоте, во многих местах была обвалена и сквозь проемы вливались снопы голубых лучей. Наверху, под самым потолком, на перепончатых крыльях парили птицы. Пол зала представлял собой прекрасно сохранившиеся, идеально отполированные шахматные квадраты, белые и черные. Окна в этом циклопического размера зале отсутствовали. Его темносерые стены были испещрены какими-то барельефами и знаками. Вдоль стен тянулись сводчатые анфилады высоких колонн с выбитыми на них письменами.

В конце зала на рубиновом шаре – резной, слоновой кости трон, к нему вели двадцать две ступени, черные и белые. На троне, неясными контурами, застыла черная тень.

Пьер шел в мертвой тишине. На середине зала его шаги вдруг стали гулко отдаваться резкими звуками, каждый из которых постепенно угасал приглушенным эхом. Наконец он остановился перед ступенями, ведущими к трону.

Черный силуэт, неподвижно застывший на нем, оказался фигурой, облаченной в черную мантию, увенчанной черной шляпой, большие поля которой бросали на лицо непроницаемую тень. Из-под мантии были видны лишь руки. Длинные зеленые пальцы, шесть на одной руке и семь на другой, усыпанные драгоценными перстнями, покоились на изогнутых подлокотниках.

– Остановись, странник! – послышался медленный, несколько приглушенный, но в то же время отчетливый голос, который, казалось, доносился одновременно со всех сторон.

– Где я? – спросил Пьер.

– Я знаю твой язык. Знаю тебя. Мой же язык всегда будет закрыт от тебя завесой неведения. Поэтому ты никогда не постигнешь «Где ты» и «Кто Я». Бессмысленно вопрошать здесь о чем-либо. Ты должен только внимать! И отвечать «да» или «нет», если тебе будет предложена альтернатива выбора. За более чем сто миллионов лет истории твоего человечества, в этом зале побывали лишь немногие земляне, числом эквивалентные пальцам на моих обеих руках.

Окончив говорить, черная фигура медленно подняла шестипалую руку, и из-за колонн вышли две вереницы существ, напоминающие людей, только раза в три превышающие их по росту. Все они были обриты наголо и обнажены по пояс. Их темно-серая кожа лоснилась. Одна процессия несла огромный каменный саркофаг. Другая – большой серебристый шар из зеркально отполированного металла.

Шар был водружен по правую сторону трона, саркофаг – по левую. Вдруг мгновенно шар раскрылся на две равные половины, внутренние срезы которых оказались наверху, строго параллельно полу. Из них поднимались клубы тончайшего белого пара. Одновременная многотонная крышка саркофага плавно поднялась в воздух, оставаясь висеть в неподвижности. Изнутри каменной громады источался нежный, заманивающий в блаженное забытье запах.

– Посмотри в Зеркало Времен, – поговорил голос.

Пьер подошел к раскрытому шару. В этот момент половинки шара стали медленно опускаться в пол, словно он был не из твердых плит, а представлял собой поверхность водоема. Под ногами у Пьера теперь были две плоские окружности, одна из которых зияла непроницаемой чернотой космической бездны, а другая… За ней переливался кристально чистый океан, нет, это было скорее круглое окно в ярко освещенный океан бесконечных вод. И в них мириадами огней горели звезды. Один голубой огонек становился все больше и больше. Он как бы выплывал из остального Космоса к Пьеру, становясь виднее, ярче и отчетливее. Земля! Пьер видел Землю с хорошо знакомыми ему очертаниями материков и океанов, с потоками атмосферных течений, нежной пеленой окутывающих планету. Теперь он уже различал города, улицы, дома и отдельных людей. Картины человеческой истории стремительным калейдоскопом проносились перед его завороженным взглядом. Неожиданно картина сменилась. Он увидел точное отражение зала, в котором стоял, себя самого, смотрящего в магический диск. Вот он отходит в сторону и проваливается сквозь пол, молнией проносясь сквозь темную, глубокую шахту. Вдруг оказывается в белой сферической комнате. Его тело распластано на столе сложной формы. Вокруг ходят металлические люди с белыми, губчатыми шарами вместо лиц. Их упругие щупальцы держат какие-то инструменты, которые переливаются причудливыми цветами жидкого огня. Над изголовьем стола – большой сферический экран, густого малинового цвета. На нем, в объемном изображении, во всех мельчайших подробностях, солнечным светом горит карта его мозга и нервной системы. Над другим концом стола висит такой же экран, только сине-голубой. В нем лунным светом горит его генетическая карта – целый космос замысловатых спиралей, знаков, фигур. Металлические люди приносят маленькую черную шкатулку и бережно открывают ее. В ней лежит небольшой черный цилиндр, излучающий, видимые каким-то особым зрением, черные концентрированные лучи. Лучи проникают в его генную карту и ее знаки приходят в движение, нет не все, а только некоторые. В наиболее важных узлах зияющей чернотой отпечатываются новые карты, которых не было раньше. В сторону малинового экрана направлен один-единственный черный луч. Он проникает в глубину мозжечка, точнее, где-то рядом с ним, и впечатывает непроницаемое черное пятно. Слышатся странные, болезненно сжимающие душу ритмы, которые видимым для внутреннего зрения звуком вливаются в черное пятно, вмонтированное в карту мозга. Эти видимые звуки ложатся в пятно спиралями, словно навечно пишутся на магнитофонную ленту, вмонтированную в основание мозга. Послышался звук, напоминающий удар гонга. В этот момент обе горящие солнечным и лунным пламенем карты выплыли из своих экранов и повисли над распростертым телом. Еще мгновение – и они провалились внутрь, будучи впитаны организмом Пьера, словно губкой. Металлические люди бросились к нему. С бешеной скоростью они стали массировать все тело своими многочисленными щупальцами. Постепенно тело становилось все меньше и меньше. Вот оно уже размером с новорожденного. Теперь – с воробья. С пчелу. Маленьким светлячком оно вылетает из сферической комнаты, проносится по черному тоннелю, сквозь пол влетает в залу и проваливается в голубую окружность, стремительно падая на Землю. Завороженно глядя в магическую окружность, Пьер увидел, как светлячок влетел в большое многоэтажное здание из стекла и бетона. В продолговатом зале, под овальными прозрачными колпаками лежали тела младенцев. Человеческий инкубатор. Светлячок пулей ударил в темя одного из младенцев. Пьер болезненно вздрогнул от пронзившего его крика родившегося на свет ребенка. Двое, в белых халатах и масках, бережно вынули из-под колпака нового гражданина планеты. Далее, как в ускоренном фильме, пронеслись его детство, юность, обучение наукам и искусствам. Вот, уже повзрослевший, он создаёт новую философию нового времени, которая стремительно превращается в планетарную религию. Ее адепты устанавливают скрупулезный контроль не только за каждым вздохом и шагом каждого человека, но даже за тенью его мыслей. Из особой плазменно-магнитной материи созданы чудовищные телепатические компьютеры. Каждый человек с рождения готовится и получает определенное поле деятельности, в соответствии с заранее заложенной в него генетической программой. Как правило, все виды работ, возложенные на людей, сами по себе никому не нужны и бессмысленны. Однако, эта бессмысленность тщательно скрывается интенсивными излучениями скрытых телепатических сооружений, специально созданными для определенных типов людей. Но за всей этой бессмысленностью проступает точный расчет. Еще до рождения человека, компьютеры рассчитывают, какие виды и формы деятельности на него возложить, чтобы на протяжении всей его жизни выжать из него максимум жизненных соков. Пьер увидел, как тончайшие нити невидимых капилляров соединяют Землю с Луной. И как по этим капиллярам поднимается жизненный сок, концентрируемый в гигантских озерах, скрытых в толще лунной коры. Временами, из нависающего над ними черного, непроницаемого тумана появлялись извивающиеся клубки белых щупалец, присоски которых жадно втягивали в себя живительную влагу. Когда они исчезали, уровень жизненного эликсира в озерах заметно убывал, постепенно поднимаясь вновь, напитываясь мириадами капилляров, опущенных к Земле, словно титаническая паутина космического паука-вампира. Для гурманов человеческих соков требовались различного типа эликсира жизни. Не только выдавливаемые во время изнуряющей работы из зажатой в тиски запретов и страхов души. Не только взрываемые во время ссор, неугасающих раздоров, конфликтов, тайных и явных войн. Нужен был еще особый сорт эликсира, получаемый от нечеловеческих мучений души и тела. Его получали в особых, задекорированных под госпитали, зданиях, где пациентам устраивали самые изощренные экзекуции, с использованием далеко продвинутой компьютерной техники. И над всем этим реяли лозунги всеобщего благоденствия, процветания народных масс, вооруженных прогрессирующей техникой двадцать шестого века, вдохновленных великими идеями человеческого гения всех времен и народов, его, Пьера Горского. Везде – его статуи и портреты. Ему поклоняются, как Богу. Возливают фимиам славы и почитания. И когда в возрасте двухсот пятидесяти лет он неожиданно умирает от странной и неразгаданной компьютерами болезни, его тело, заключенное в золотой саркофаг, доставляют на вечное успокоение на Луну, в специально выдолбленную для этой цели шахту.

– И тогда, – заговорил уже знакомый ему голосе восседавшей на троне фигуры – выполнив возложенную на тебя миссию, ты воскреснешь в этом зале и будешь принят в наш внутренний круг. Ты можешь, конечно, и отказаться. В таком случае ты будешь заключен в этот каменный саркофаг. Он наполнен самыми жизнестойкими травами, собранными с сотен планет близких и далёких галактик. Ты заснешь в невообразимом для тебя блаженстве и будешь вдыхать самые сладостные грезы целого сонма планет. Сколько ты так проспишь, не знаю. Может быть, несколько тысячелетний, может быть много больше. Тебя разбудят, когда нас навестят наши Владыки, Вампиры мироздания. И тогда ты со всей душой, всем своим телом, до его последней ничтожной частицы, будешь подан на стол в качестве угощения. Знай, что твои муки тогда намного превзойдут самые грандиозные страдания, которые испытывал кто-либо на Земле. Выбирай!

– Я буду драться! – с непоколебимой решимостью ответил Пьер.

– В саркофаг, – коротко приказала фигура с трона.

Серые великаны направились к Пьеру. Он выхватил свой лазерный клинок, за его спиной раскрылись серебристые крылья, и он поднялся на несколько метров от пола, разрубая окружающее пространство испепеляющим лезвием лазерного луча.

Масла, втертые в кожу великанов, слегка задымились. Всему остальному его меч не причинил никакого вреда.

– Оставь эти игрушки, они здесь бесполезны, – надменно произнесло восседающее на троне существо.

Пьер направил лезвие в ножны и в самый последний момент лазерный луч прошел по указательному пальцу семипалой руки. Зал содрогнулся от оглушительного, нечеловеческого вопля, а обрезанный зеленый палец свалился на пол, взорвавшись буро-серым облаком, источающим сильный запах гнили. Вскоре облако загорелось сине-голубым пламенем и исчезло.

В этот момент Пьер непроизвольно взглянул на вторую половину диска, покрытую непроницаемым мраком. В нем на одно мгновение появилось существо, снежно-белое, похожее на спрута. Вся его голова была утыкана десятками глаз, излучавших сжигающее сладострастие, ледяную ненависть и холодный, уверенный в себе, расчетливый ум. В следующее мгновение оба диска исчезли, а на их месте появился серебристый шар, который медленно оторвался от пола и поплыл.

По каменным плитам гулко отдавался топот одетых в стальные латы ног. Вбегающие в зал стальные рыцари несли шесть каменных плит, каждая из которых весила несколько тонн. Пьер поднялся над полом и вновь обнажил лазерный меч. В этот момент группа рыцарей бросила одну плиту ему под ноги, другие соорудили четыре стены, возложив шестую плиту в качестве крыши. Шесть плит мгновенно срослись в один, полый внутри, монолит, которому было суждено стать темницей для Пьера. Эта темница с глухим гулом и скрежетам стала куда-то двигаться. Потом наступила полная тишина.

Лазерный луч не оставлял на стенах темницы ни малейших царапин, освещая ее прямоугольными бликами света. Положив меч в ножны, Пьер сел на пол, в отчаянии обхватив голову руками. Темницу заливал нежно-розовый свет. Свет излучался из его груди. Это таинственный цветок освещал каменную гробницу. Пьер невольно залюбовался его завораживающей красотой, внимательно разглядывая таинственное переплетение его лепестков, наполненных полнотой жизни. В его глаза ударил сноп света. В стене ослепительным солнечным пятном загорелась дверь, в которую Пьер тут же влетел, уносимый в свободное пространство сконцентрированным потоком живительных лучей. В его сознании мелькнула тайна формы, позволяющая выходить из любого замкнутого пространства. На мгновенье весь мир предстал скопищем больших и малых шаров, прозрачных сфер и фигур, являющихся основой всевозможных трехмерных форм. Каждый шар имел свой внутренний центр, тончайшими радиусами соединенный с поверхностью. И единственная точка центра через радиусы содержала в себе все точки сферической поверхности. Шары пульсировали. Одно мгновение они собирались в точку. Другое – взрывались в сферы. И в этой пульсации все точки поверхности поочередно становились центром. Частота пульсаций была столь велика, что за секунду земного времени происходили мириады мириад сокращений. Только для не разбуженного восприятием сверхвремени сознания, сферы материи казались наглухо закрытыми, непроницаемыми корпускулами, атомами-темницами. Такому заглушенному сознанию совсем невдомек, что один-единственный атом способен вмещать в себя всю вселенную. Одно мгновение – каждый атом песчинка вселенной. Другое – он уже вмещает ее в себя. Пульсация таких бесконечно малых мгновений выражает вибрацию жизни всего грандиозного Космоса. Тайна формы чудесно начинала сливаться с тайной времени, открывая тайну превращения, трансформации одного явления в другое. И за всем этим стояло сознание, творческая энергия мысли.

В ореоле солнечных лучей, несомый их могущественным потоком, Пьер опустился на зеленой лужайке, усыпанной чудесными благоухающими цветами. Он наклонился над одним из них, с упоением вдыхая его аромат, долго, не отрываясь. Постепенно, то ли цветок вырастал на его глазах, то ли Пьер превращался в серебристого рыцаря, размером с бабочку, летающего на крыльях вокруг его раскрытых лепестков. Так или иначе, цветок стал настолько огромным по отношению к Пьеру, что он без затруднений влетел внутрь его стебля.

Перед его взором раскрылись анфилады удивительных покоев, стены и потолок которых напоминали сталактитовые пещеры Земли. Только в прозрачных «сталактитах» цветка переливалась радуга огней. Из них излучались симфонии тончайших ароматов, пульсировавших в мозгу сменяющими друг друга волнами космического блаженства. Полы представляли собой жидкий, текучий поток прозрачного кристалла, сквозь который просвечивали загадочные узоры драгоценных камней. Какая-то непостижимая сила несла Пьера по анфиладам комнат, витиеватым переходам, мостикам, гротам, пока он не оказался в большой сферической зале, в центре которой рубиновым цветом горел огромный цветок. В его лепестках сидела женщина, облаченная в тунику из моря переливающихся огней. Ее огромные, ни с чем не сравнимые глаза, обволакивали Пьера никогда не испытываемым им чувством. Каждое мгновение лицо и выражение ее глаз становились неузнаваемо другими и в то же время за всем этим потоком текущих, меняющихся лиц, проступало одноединственное лицо, которое Пьер знал и удивительно хорошо, и совсем не знал, пытаясь уловить его в многочисленных грезах и снах.

Оно, казалось, вот-вот возникнет, но оставалось всегда за гранью создаваемых образов. Теперь оно было перед ним наяву.

– Мне пора, – биением его сердца беззвучно прошептали его губы. – Ведь я – мгновение, а для мгновения я и так очень долго задержалась с тобой. Мгновенье может останавливаться только в Вечности Ты же плывешь в потоке времен. С этими словами женщина превратилась в птицу, перья которой излучали мириады живых огней, проникающих в душу Пьера и растекающихся в ней морем всепоглощающих чувств. – Птица твоего счастья, – тихо прошептала она, и этот шепот слился с его внутренним голосом, который говорил те же слова. Взмахнув крыльями, птица стремительно взмыла вверх. Потолок зала превратился в голубое небо, в центре которого светило, совсем как земное, Солнце.

Исступленно махая крыльями, Пьер взлетел следом, пытаясь догнать птицу своего счастья. Вдвоем, она – впереди, он – поодаль, они приближались к Солнцу. Внешне, будучи похоже на земное, оно не слепило и не обжигало. Вот оно уже заняло все видимое пространство. Птица влетела сквозь его поверхность и исчезла в его лучах. Пьер натолкнулся на невидимую преграду. Он летал вокруг лунного Солнца, ощупывал его полированную поверхность, но не мог проникнуть в него.

Покружив несколько часов вокруг лунного Солнца, казавшегося то ли идеально правильным шаром диаметром всего в несколько километров, то ли массой таинственного огня, окруженного сферической границей, природу которой он не мог уяснить, Пьер тихо полетел в сторону в полной неизвестности того, что ему предстоит увидеть в дальнейшем, на новом участке внутренней поверхности Луны.

Пьер опускался в густом, совсем как на Земле, тумане. Внизу смутно просвечивали контуры каких-то строений. Через несколько минут он обнаружил себя стоящим на выложенной большими каменными плитами дороге. А по обе стороны от дороги смутно вырисовывались контуры зданий высотой от двух до семи, восьми этажей.

Неожиданно на дороге показалась пара ослепляющих огней, стремительно приближающихся к Пьеру. Он еле успел отпрыгнуть в сторону, как мимо него пронесся довольно большой предмет, быстро удаляясь двумя красными светлячками. Глаза Пьера постепенно осваивались в туманной мгле. Вдруг на ней опять появилась пара ярких огней, уже виденная ранее. Когда они проносились мимо, он от неожиданности вскрикнул. Пьер ожидал увидеть что угодно, только не это. Автомобиль! Мимо него пронесся типичный автомобиль Земли начала двадцатого века. Или он опять на Земле? Если так, то нужно соблюдать осторожность. Ведь за ним идет охота как в двадцатом, так и в двадцать пятом веках.

Неожиданно почувствовав толчок, Пьер обернулся и увидел большого длинношерстного пса, преданно глядящего на него понимающими глазами и приветливо виляющего мохнатым хвостом. Пес развернулся и тихонько пошел, постоянно оглядываясь, следует ли за ним Пьер. Пройдя несколько десятков шагов, они оказались перед тяжелой дубовой дверью, врезанной в высокий забор из красного кирпича. Пес уверенно ударил лапой по двери – и та приоткрылась. Проскользнув внутрь, собака придержала лапой дверь, пригласив Пьера следовать за ней. Вскоре они подошли к небольшому одноэтажному домику, выложенному из того же красного кирпича. Собака точно так же уверенно открыла дверь – и Пьер вошел следом. Они оказались в большой квадратной комнате с красивыми окнами вдоль одной из стен, обшитых, как и потолок, мореным дубом. Комната хорошо освещалась большим матовым шаром, свисающим с потолка. По полу в беспорядке были разбросаны шкуры различных зверей. Между ними находилось несколько небольших столиков.

В углу стояла тумба, на которую был водружен большой черный овал. Под ним в линейку вытянулось несколько цветных кнопок, каждая размером с собачью ступню. Пес подошел к тумбе, привстал и нажал лапой на красный кружок. Черный овал тут же превратился в переливающийся волнами голубой экран. На нем возникла цветная объемная картина уютной комнаты, напоминающей кабинет его сестры Элен на вилле Каменного острова. Спиной к нему сидела женщина. «Гав» – отчетливо произнес пес. Женщина повернулась. С экрана на Пьера взглянула его сестра, Элен. Она приветливо кивнула, тут же поднялась и куда-то вышла.

Через несколько минут дверь открылась, пропуская женщину в комнату.

– Элен! Элен! В это трудно поверить, – тихо воскликнул Пьер. Женщина ласково и приветливо смотрела на Пьера. Но в ее взгляде определенно чувствовалось, что она видит его впервые.

– Мое имя Элона. Как зовут тебя и откуда ты? – спросила она.

– Пьер, Пьер Горский. Где я нахожусь?

– В моем доме.

– А где этот дом? Что это за страна? Какая планета, Земля или Луна? Какой сейчас год, наконец?

– Я вижу, что ты сбился с системы координат и, вполне естественно, хочешь внести в них ясность. Я помогу тебе. Но для этого я должна знать, что произошло с тобой в последнее время. Пойдем.

Она взяла Пьера за руку и вывела его в парк. Несмотря на туман, Пьер различал, что по виду это был типично земной, ухоженный парк, из тех, которые часто окружают богатые дома. Вилла, за исключением второстепенных деталей, была очень похожа на занимаемую им на Каменном острове. Поднявшись по лестнице, они оказались в комнате, которую Пьер уже видел на экране, включенном псом в собачьей сторожке.

Пьер как мог рассказал свою историю. Когда он закончил, до этого внимательно слушавшая Элона несколько минут сидела молча, будто отсутствовала.

– Мне трудно объяснить тебе ситуацию, в которой ты находишься, тем более и мне самой не все ясно, – неожиданно проговорила она. – Ты по-прежнему находишься на Луне, но в той ее стране, которая очень похожа на Землю. Но именно эта внешняя похожесть является сильным препятствием для понимания существа нашей жизни здесь. Ты, конечно, знаешь, что каждый человек имеет два физических тела. Одно – тонкое, а другое – более или менее плотное. В истории вашей Земли люди одно время имели определенные сведения о различии двух физических тел. Затем, после серии планетарных катастроф, последовавших периодов деградаций, знания постепенно затемнялись и искажались. Дело дошло до того, что одни тонкое тело стали называть духом, другие – эфирным телом. Вокруг этого плодились всевозможные небылицы. Быстрый всплеск науки о физической материи рассеял сотворенные вокруг тонкого тела миражи. Одновременно стало отрицаться и оно само. Этому способствовали две роковые ошибки земной науки. Во-первых, улавливаемые чувствительными фотопластинками излучения тонкого тела стали трактоваться, как излучения плотного. Во-вторых, открытие генов, познание генных структур, инспирирующих формирование плотного тела, создало иллюзию, переросшую в закостенелый предрассудок, будто генетические молекулы являются самодовлеющим архитектором, строящим весь плотный физический организм, более того – всего человека в целом, в его совокупности. Совершенно не учли, что за генами скрыты неизмеримо более глубокие структуры. Генетические спирали – это только «слова», «произносимые» тем или иным набором молекул. Саму же программу разговора пишут энергии, обращающиеся в глубинах тонкого тела. Естественно, термины «плотный» и «тонкий» – это только слова, не более чем намеки. Точное значение может уловить лишь тот, кто обладает внутренним зрением, зарождающимся из «шестого чувства», словно осязание, присущее червяку, расцветает в ходе эволюции в чудесное зрение человека. Но это – качественно другая эволюция, в сравнении с эволюцией машинной техники. Ваши ученые на пороге ХХ века были шокированы открытием того, что атом, коим они назвали известную им одну из мельчайших частиц, делим неограниченно. За пятьсот с лишним лет наука Земли, опирающаяся на машинную технику, намного продвинулась в открытии все более мельчайших частиц, которых и частицами, в полном смысле, назвать нельзя. Тем не менее, она практически также далека до открытия тонкой материи, из мельчайших частиц которой сформировано тонкое тело. Мы, в отличие от этого, используя принципиально другие методы исследования, строя наши чудесные «микроскопы» из еще более тонкой, психической материи, тщательно изучили тонкое тело и научились использовать заложенные в нем возможности. Кстати, наши тонкие тела в своей основе идентичны вашим. Однако существует принципиальное отличие. Они зеркально противоположны. Попытаюсь объяснить геометрически. Представь сферу, идеально правильный шар и его центр внутри. К каждой точке поверхности от центра идут радиусы. Каждое мгновенье, равное интервалу вибрации сознания внутри нашего самосозерцания, этой бесконечно малой частице времени, все точки поверхности сливаются с центром, а затем снова разбегаются в сферу. Теперь представь, что, собравшись в центре, все точки поверхности вновь разбегаются в сферу, но уже не снаружи по отношению к ее центру, а изнутри его. Другими словами, наши тонкие тела эквивалентны земным, только вывернутым наизнанку. Можно сказать, наоборот, что ваши тонкие тела вывернуты наизнанку по отношению к нашим. Все зависит от точки отсчета. Сказанное звучит абстрактно. Хотя именно в абстрактном мышлении мы принципиально не отличаемся друг от друга, если не брать во внимание уровень его развития и направленность. Конкретные следствия различного разворота тонких тел, однако, весьма непохожи. В отличие от вас, наше тонкое тело не порабощено плотным. Напротив, мы являемся полными хозяевами плотных тел. В частности, мы в одно мгновение можем поменять нашу физическую внешность. Так, восприняв тебя на расстоянии, я тут же приняла образ близкого тебе человека. Одновременно наша мысль освобождена от сдавливающих тисков порабощения тонкого тела плотным. Учитывая нашу многомиллионную историю, практически не ограниченную продолжительность жизни, мозг каждого из нас намного превосходит любой из ваших земных компьютеров ХХV века. К примеру, мне достаточно было одно мгновение сосредоточиться на твоем мозге, чтобы свободно овладеть твоим языком.

– Какие же мы ничтожные пигмеи в сравнении с вами, – прервал ее объяснение Пьер. – Но что странно, при всем этом, зачем вам копировать элементы нашей цивилизации, типа ее автомобилей или домов при наличии такого колоссального развития мысли.

– Это имеет глубокие корни, – ответила Элона. – Конечно, мы не вытачиваем, как вы, детали машин и не кладем кирпичи или блоки для создания зданий, похожих на ваши. Внутри Луны, наряду с обычной плотной материей, такой же, как на Земле, имеются грандиозные россыпи особо преобразованной материи, наследие цивилизации более могущественной, чем наша. Эта особая материя подчиняется нашей мысли. Из нее можно строить дома, машины, дороги и все прочее, что есть у вас на Земле. Подражая земной культуре, мы имеем в нашей стране как образцы культур давно исчезнувших на Земле, так и таких, которые возникнут в далеком будущем. В частности, у нас ты сможешь увидеть грандиозные подземные и подводные дворцы атлантов, египетские храмы и пирамиды, изящнейшие строения космического типа и, конечно, многое другое. В том числе и привычные тебе постройки Каменного острова древнего Петербурга. Мы имитируем земное развитие не как хобби, хотя кое-кто из наших этим грешит, а с определенной целью быть ближе к мыслям и чувствам земных людей, их представлениям об окружающем мире. Дело в том, что земная жизнь исключительно важна для нас, несмотря на всю вашу отсталость. Вы обладаете тем, чего мы лишены. Всякое преимущество часто имеет свою оборотную сторону. Сила в одном приобретается за счет слабости в другом. Корень наших достижений в том, что тонкое тело освобождено от порабощения плотным. Корень вашей отсталости – в узурпации плотным телом тонкого. Но именно последнее обстоятельство дает вам преимущество и возможности, которых мы лишены. Вы подвержены страданиям разрушения и смерти, особым страданиям духа, заключенного в узы плотной материи. Преодоление этих уз в порыве творчества и созидания рождает особый жизненный сок, таинственный эликсир жизни, который не в состоянии производить не только мы, но даже те, кто оставил нам некоторые из плодов своих достижений, ставших краеугольными камнями нашей цивилизации. Мы создаем грезы, идеи, великие замыслы, которые улавливаются частью вашего человечества. В ответ с Земли поднимаются по тончайшим невидимым капиллярам, связывающим две планеты, живительные капли чудесного эликсира. Он является источником нашей жизни. Без него мы бы постепенно впали в сон без сновидений, пребывая в бессознательности миллиарды лет до тех пор, пока через нас вновь не стала бы течь блаженная влага.

– Получается, что люди Земли не способны создавать самостоятельно ничего великого, что все высокие идеи и образцы приходят только с Луны? – спросил Пьер.

– Конечно нет, – ответила Элона, – люди способны творить самостоятельно. К тому же, идеи и образы приходят на Землю из всего необъятного Космоса. Тем не менее, изрядная доля умного и прекрасного пришла в земное человечество от нас. Наше же жизненное пропитание для вас не столь обременительно, если учесть, что нас не более семидесяти тысяч, а притекаемая к нам энергия, в другом случае, все равно рассеялась бы в космическом пространстве. Кроме того, нужно учитывать специфику творчества. Оно не всегда универсально, когда создается принципиально иное, чего никогда не было во вселенной. Творчество часто бывает связано со временем и местом, когда творец привносит в родной ему мир идею, мысль или форму, существующую где-то в далеком мире. В этом случае, используя наши послания, приходящие в форме намеков для интуиции, ваши творцы являются истинными создателями. Мы, так сказать, являемся соучастниками творчества. Как, например, соловей, своим пением навевая поэту его рифмы, является, тем самым, соучастником его творчества, так же и мы. С нашей стороны нет менторства, школярства, высокомерного поучительства по отношению к жителям Земли.

– Скажите, а черная фигура со змеиными зелёными пальцами, предлагавшая мне особую миссию на Земле, тоже один из граждан вашей страны? – с оттенком неуверенности спросил Пьер.

Лицо Элоны болезненно подернулась. – Это – наши и ваши враги. Они принадлежат совсем к другой лунной стране. В отличие от нас, они посылают на Землю идеи вражды, порабощения и угнетения, поглощая из вашей планеты излучения страданий и ужаса, жизненных выделений от тупой и бессмысленной работы. Это вампиры жизненных соков вашего человечества.

– Нельзя ли нам объединиться и уничтожить их? – предложил Пьер.

– Чтобы объединиться, мы должны войти в постоянный сознательный контакт. Для этого вы должны научиться отделять тонкое тело от грубого и хотя бы некоторое время в полном сознании пребывать в первом. Окончательно же уничтожить этих вампиров нельзя. Они, как и мы, бессмертны. Их можно лишь лишить источников питания. Но, для этого вы, люди Земли, должны перестать выделять те разрушительные эмоции, на которые они вас постоянно провоцируют. Тогда они засохнут, как умершие насекомые. Но, если где-нибудь, пусть через миллиарды лет, возникнут условия для сосания необходимых им жизненных соков, они возродятся опять. Мы боремся с ними уже не один миллион лет. Периодически верх берет то наша, то их сторона, но до полного разгрома той или другой стороны еще не доходило.

Нашим победам на Земле соответствовали времена расцвета и подъема. Победы вампиров сопровождались упадком и разложением, обычно заканчивающимся крупной геологической катастрофой.

– Не может ли какая-либо из сторон, вы или они, высадиться на Землю, повести за собой человечество и тем самым обеспечить себе решающую победу? – спросил собеседницу Пьер.

– Это запрещено.

– Кем?

– Законом, – ответила Элона. – Если бы та или другая сторона попытались нарушить Закон, немедленно вмешались бы стражи пространства и восстановили равновесие. Луна – это не планета в обычном смысле слова. Это – космический корабль, история которого простирается на неисчислимые миллиарды лет. Он создан цивилизацией, неизмеримо превосходящей наши самые фантастические мечтания. Около двух миллиардов лет назад он был доставлен к Земле и превращен в ее спутник. За лунным грунтом лежит необычно прочная броня, до такой степени, если бы даже рядом с ее поверхностью взорвалось Солнце, внутренность Луны осталась бы невредимой. Но даже этой великой цивилизации не удалось еще решить проблему, каким образом прямо и непосредственно черпать энергию из бесконечного океана космической жизни. Поглощать энергию Первичной Жизни им удается только посредством впадения в особый сон, который длится около полумиллиарда лет. В этот период они скрыты внутри лунного Солнца, проникнуть внутрь которого для нас немыслимо. Сейчас мы переживаем именно такой период. Просыпаясь, они выходят из нашего Солнца, и начинается грандиозный период космического творчества, тогда все преображается. Все это длится тоже около полумиллиарда лет. Затем они снова впадают в сон. Таким образом, текут их космические циклы. Они, несмотря на все свое могущество, питают большие надежды на ваше земное человечество. Они надеются, что вам в ваших специфических условиях существования удастся решить исключительно важную для них проблему: найти новый способ непосредственного получения энергии жизни из ее космического океана. Решение этой проблемы не лежит в сфере интеллекта, хотя в отдельных аспектах он, безусловно, необходим и полезен. Речь идет об особом способе жизнесуществования, страдания и радости творчества через преодоление порабощающих уз плотной материи. И для этого земное человечество должно развиваться естественно, без прямого вмешательства с чьей-либо стороны. Поэтому мы, как и наши враги, – вампиры, можем вас лишь склонять, но не принуждать. Звезды не принуждают, но склоняют – говорит древняя поговорка астрологов. Если бы, например, кто-то из нас или вампиров попытался появиться на Земле и сделал бы себя видимым для ее жителей, он бы немедленно был нейтрализован одним из Стражей, оставленных бодрствовать Спящими внутри нашего Солнца. Это не значит, что нам запрещено путешествовать по Земле. Нет, мы очень часто посещаем ее. Но мы не можем делать себя видимыми для ее обитателей. Мы не имеем права их к чему-либо принуждать. Но можем только намекать их интуиции. Не более. В нужное время и в соответствующей точке пространства.

– А что представляла из себя плывшая по потоку змея, подарившая мне цветок? – спросил Пьер.

– Не знаю. На Луне много живых существ, природа которых нам представляется смутно или, более того, не ясна совсем. Почти все живущие на Луне существа владеют тайной превращений и могут предстать в любой внешней форме. Лишь обладающие особым внутренним зрением способны за любой формой видеть ее настоящего носителя. Внутри Луны обитает сонм сновидений земного человечества, в том числе и таких, которым суждено присниться через сотни, тысячи и миллионы лет. Мы же живем в этих сновидениях, как в собственных телах. Для нас – это не беспорядочный хаос, а окружающий нас мир, подчиненный определенным, строгим законам, которые мы познаем и используем. Конечно, внутри Луны живут сновидения не только для земного человечества. И не только грезы и сны, многие из которых рано или поздно находят свое воплощение. Все, созданное человечеством, первоначально было грезой, его мечтой.

В этот момент Пьер непроизвольно повернул голову в сторону пустого кресла, стоявшего невдалеке от него.

– Совсем такое, как в его доме, на Земле, – подумал Пьер. Вдруг, словно сконцентрировавшись из воздуха, в кресле оказался человек. Неожиданное появление незнакомца на несколько минут парализовало все внимание Пьера. Он настолько был поглощен случившимся фактом, что не сразу смог разглядеть лицо и фигуру появившегося перед ним. Но чувство чего-то удивительно знакомого и попятного, ощущение сконцентрированного смысла Человека и Бытия в первое же мгновение встречи переполнили Пьера. Только несколько позже он успел разглядеть его внешность. По лицу трудно было определить, сколько ему лет, мальчик он или глубокий старик. И только белоснежные волосы, седые борода и усы, обрамляющие смуглое лицо монголоидного типа, выдавали его успевший отдалиться от юношества возраст.

– Меня зовут Янтао, – проговорил он, причем тоном, как будто он не только что, словно по волшебству, перенесся с другого отсека пространства, а продолжал уже давно начатую многочасовую беседу со своим многолетним знакомым.

– Извините за неожиданное вторжение. Однако дело не терпит отлагательства. О вас, дорогой Пьер, я знаю уже все. В настоящую минуту, мой друг, перед Вами стоит выбор, который Вы должны сделать в считанные минуты. Состояние Вашего тонкого тела сейчас таково, что если Вы еще останетесь на Луне некоторое время, то окончательно лишите себя возможности вернуться к своему человечеству. В таком случае Вы станете таким же, как мы. Разумеется, Вы сможете посещать Землю, видеть и слышать живущих на ней людей, сопереживать их мыслям и чувствам. Но, при этом Вы будете лишены возможности непосредственно проявить себя в их сознании, за исключением намеков для их интуиции. И, конечно, Вы уже не сможете искать тайну того, как напрямую выйти к Эликсиру Жизни через жизненный опыт земного человека. Вы уже знаете, как велика эта тайна, как она важна для всех нас. В другом случае Вы можете вернуться ка Землю. Вы забудете все, что пережили здесь или, по крайней мере, очень многое. Мы уже не сможем говорить с Вами напрямую, а лишь только намеками к интуиции. Но разговор в высшей интуиции Духа будет возможен напрямую по-прежнему. И у вас останется возможность преодолеть разделяющий нас барьер. Помните, что Закон высшей цивилизации запрещает только нам непосредственно появляться перед вами. На вас таких ограничений он не накладывает. И я надеюсь, что в будущем, именно на Земле, поняв тайну тонкого тела, постигнув, как можно непосредственно подключить его к Космическому Океану Жизни, Вы станете одновременно полноправным членом двух миров – Земли и Луны. До этого Вы, вероятно, еще не раз посетите нашу обитель. Итак, слово за Вами. С нами? Или до встречи!

– До встречи, – еле слышно проговорил Пьер. В тот же момент его взгляд приковался к большой картине с хорошо знакомым пейзажем Земли. Вдруг все видимые предметы завибрировали. Элона и Янтао растаяли в воздухе.

Тихий летний вечер

Высокий пожилой мужчина, с огромной гривой серебрящихся волос, только что закончив сервировку закуски, внимательно посмотрел в сторону парочки молодых людей – единственных посетителей его заведения в этот тихий, летний вечер. Впрочем, оно так и называлось – «Тихий, летний вечер». Название выбиралось в свое время не случайно. Это место предназначалось для тех, кто был настроен посидеть в тишине, поговорить о чем-то своем, а то и просто помолчать. Наиболее частыми посетителями здесь были влюбленные, да еще бизнесмены. Одни попадали сюда случайно, другие относились к завсегдатаям. Их притягивала сюда не только возможность посидеть в уютном месте, на время удаляясь от изнуряющих раздражений, кипящего, словно булькающий чайник, города. Собственно таких мест, где гарантировалась уютная тишина в придачу с закуской и выпивкой во всяком большом городе было немало. Но данное место выделялось одной, никогда не рекламируемой особенностью. Последнее и понятно. Реклама вызвала бы приток лишних посетителей, и пелена умиротворения, притягивающая сюда истинных ценителей тишины, улетучилась бы в таком случае, как туман. К тому же, эта притягательная особенность никак не могла тиражироваться в слишком многих экземплярах. То ли это был особый дар хозяина кафе, то ли какая-то мистификация, но, во всяком случае, если кто и приходил сюда в угнетенном состоянии духа, то всегда уходил с легкой и светлой душой. Всему секретом был коктейль, который хозяин, называвший себя Дионом. готовил персонально для каждого посетителя ему одному известным способом. Действовал он всегда по наитию. Какое-то мгновение, сосредотачиваясь на посетителе, отпечатывая его образ в своем сознании, Дион вселялся в него всей силой своего воображения, вплоть до того, что ощущал все изгибы состояния души и тела пришедшего к нему человека. Потом он из своих ощущаемых воспоминаний ловил ароматы тех соков растений, которые могли бы вселить в душу мир, а в тело – покой. Через несколько минут найденный в воображении рецепт воплощался в содержимое бокала, преподносимого сидящему за столиком вместе с одной единственной фразой: – «Специально для Вас». Впрочем, такие коктейли Дион делал только в случае, если его посетители нуждались в подъеме жизненного тонуса, что требовалось далеко не всегда. Вот и сейчас – эти двое. Они настолько упоены друг другом, что никакой особый коктейль им не нужен.

Дион задумался несколько дольше обычного. Ему показалось, что он на какой-то миг ощутил вкус того сока… Но нет, тут же он его потерял. Вот если бы его найти! Должен же он быть в какой-нибудь незаметной, малой травинке. Этот особый сок жизни. Тогда он повернул бы время назад и остановил его где-нибудь на годах тридцати. Диону шёл девяносто первый год. Он несколько пожилой, но еще очень сильный н бодрый мужчина. И всё же, силы уже не те.

Арт, так звали молодого человека, замолк на полуслове, в который для себя раз, помимо своей волн, застыв на огромном кристальной прозрачности камне, висевшем на массивной цепи из рубиновокрасного металла, опоясывавшей нежный бархат точёной шеи его собеседницы. Странно. Порой он не мог оторвать взгляда от её лица, больших глаз, словно бездонных колодцев, проваливающихся в немного знакомую, но больше непостижимую для него вселенную. И вдруг – этот камень. Он притягивал всё внимание Арта, который то впадал в оцепенение забытья, то видел в камне какие-то картины, обычно очень смутно, но иногда, на мгновенье – ярко и отчётливо, после чего он судорожно, помимо своей воли, отводил взгляд. Эми всегда успокаивала его в такие минуты, иногда гладила, иногда целовала. Расставаться со своим талисманом она не хотела и надеялась, что в конце концов Арт освоится с камнем, а потому не спешила прятать своё сокровище.

Впрочем, почему сокровище? Большой продажной ценой камень не обладал. Несколько замысловато отшлифованный кусок горного хрусталя, в середине полусфера, а вокруг масса небольших граней. Преломляющийся через них свет загадочными отблесками постоянно что-то рисовал внутри полусферы. Возможно было и нечто ещё. Но Эми всегда уходила от разговоров об истории камня, после того как однажды обмолвилась, что в её роду этот камень уже более тысячи лет.

– Я расскажу тебе эту историю, но лишь когда подойдет время. Тогда лучи двух далёких звёзд образуют внутри камня знак… А пока это лучше не трогать. Нет, я ничего не скрываю. Просто не хочу превращать в одну из сказок то, что слишком реально и слишком серьёзно. Но, чтобы увидеть это, должно подойти время, – однажды ответила ему Эми.

После этого Арт никогда больше не заводил разговора о камне, но тот порой молча и властно говорил с ним сам. Вот только о чем? Медленно придя в себя после очередного созерцания камня, Арт представил, уже в который раз и всё по-новому, проект монолитного храма Искусств, который он мечтал воплотить из расплавленной, разлитой в формы, а потом охлаждённой каменной массы. И лишь одна деталь оставалась всегда неизменной – огромная, в десятки раз превышающая натуральную величину, статуя Эми с огромной копией её камня.

– Что с тобой? – тихо прервала его размышления Эми.

– Всё думаю о том, какой построю храм. Ведь в наше время нужно строить дворцы и храмы, творить в оригинале, а не только в архитектурных картинках.

– Эти картинки не столь уж плохи.

– Как картинки, возможно. Да только они – очередная ступенька к тому, чтобы и всю жизнь людей превратить в сплошную череду ярких картинок. Как это всё начиналось? Сначала дома-коробки из стекла и металла. Потом двойные стёкла начали заполнять жидким кристаллом и при помощи компьютера рисовать на плоской стене какой-нибудь архитектурный шедевр. Хочешь – храм из одной части света, хочешь дворец – из другой. Можно и фантастическое инопланетное сооружение изобразить, можно абстракцию из кругов и ромбов. Достаточно лишь нажать кнопку. В памяти компьютера тысячи архитектурных образов. И отпечатка каждого из них на стене столь ярка и рельефна, что порой кажется реальнее самого копируемого строения. Но только световая копия – не оригинал. Оригинал насыщается мыслями и чувствами живых людей. Поэтому оригинальные здания, стоящие века, это не только памятники вдохновению и мастерству их творцов, но и окаменелые машины времени. Через них осуществляется живая связь поколений. Глядя на древний храм, сознание застывает в мгновении и сопереживает саму душу древнего строения. Но эту же самую душу, в то же самое мгновение сопереживают и строители храма, и многие из ушедших из жизни поколений, и те, кто ещё только родится в будущем. В этот момент происходит таинственный обмен токов, которые неуловимы для нашего сознания отчётливо. И тем не менее, в его глубине уже успели отложиться образы, мысли и чувства как давно прошедших веков, так и веков грядущих.

– Может быть электронные картинки тоже способны передавать сознанию незримую связь поколений?

– Нет, это совсем не то. Не знаю, как выразить точнее, но электронно-кристаллическая архитектура выхолащивает из людей нечто такое, что в конечном итоге может потеряться навсегда.

– Значит, ты хочешь вновь начать строить неповторимые шедевры из натурального камня?

– Не шедевры, а шедевр. Сначала один. Пусть на его строительство уйдёт вся жизнь. А если останутся время и силы, что же, можно будет подумать о чем-нибудь ещё.

– Строительство задуманного тобой храма потребует огромного капитала.

– Да, у меня, в отличие от тебя, нет ничего. Ведь я происхожу из широких масс, из тех, у кого нет номерного браслета, удостоверяющего наличие счёта во всемирном банке. Мне не в тягость отрабатывать по двести часов в год на каких-нибудь не очень обременительных общественных работах. Взамен я могу пользоваться вполне комфортабельным, хотя и небольшим коттеджем или квартирой – на выбор, вполне приличным автомобилем, есть любую пищу без ограничений и одеваться в какую только не воображу одежду, правда, в основном из искусственного сырья. Конечно, я имею персональный компьютер, заменяющий мне, помимо прочего, и весь необходимый набор бытовой аппаратуры. Но кто не имеет всего этого в наши дни? К тому же, мне принадлежит примерно половина планетной суши вместе с её прибрежными водами. Разумеется, не только мне, но и остальным трём миллиардам жителей Элеи. Около ста тысяч из этих трёх миллиардов, однако, владеют другой половиной планеты, разделив её на частные отсеки, качество и величина которых во многом зависят от числа нулей на персональном счёте всемирного «храма» капитала. А какое надёжное хранение! Ячейка в компьютерной памяти, а в ней – генетический шифр, номер счёта и сумма. Не украдёшь и не отнимешь. Малейшее насилие над владельцем браслета – и тут же срабатывает вмонтированный в него передатчик. Счёт блокируется, а на выручку владельцу немедленно вылетает охрана. Уж у неё достаточно техники и опыта, чтобы блюсти неприкосновенность частной собственности. Ведь, шутка сказать, на ней держится целая половина планеты, а может быть и вся!

– Тебе не нравится этот порядок?

– Нет, и тысячу раз нет.

– Ты можешь предложить что-нибудь лучше? Существующая система возникла не по прихоти случая. Она выстрадана в мучительной, порой кровавой борьбе, воплощая в себе наиболее разумное соответствие исходной, базовой природе человеческой личности. Это как аксиома. Одни личности готовы отдавать другим больше, чем брать себе. Среди них нередки и самопожертвователи. Другие личности стремятся подняться над другими, без чего жизнь теряет для них всякую привлекательность, становится лишённой стимула и смысла. Третьи – нечто промежуточное или нейтральное. Большей их части достаточно просто жить. И это базовые, сущностные характеристики всякой личности. Они не уничтожаются каким угодно воспитанием, образованием и развитием культуры, но постоянно воспроизводятся на каждом новом витке цивилизации. Что же остаётся? Создать братство альтруистов и окончательно подавить эгоистов? Такие теории и эксперименты неоднократно осуществлялись в прошлой истории. Но только альтруисты начинали брать верх, как росло ожесточённое сопротивление эгоистов. Возникала дилемма: отступить или подавить сопротивление. И тут же находилась особая, худшая часть эгоистов, которая, кто искренне, а кто маскируясь, жестоко подавляла сопротивляющихся, прикрываясь призывами свободы, равенства и братства. Распространить эти идеалы на абсолютное большинство без власти и насилия оказывалось невозможным. А вкусившие власти никогда добровольно от неё не отказывались. На почве власти вновь вырастало неравенство и расцветал эгоизм. Против него боролись уже другие поколения альтруистов. В общем заколдованный круг. Впрочем, однажды он чуть не разорвался всемирным пожаром ядерной войны. Остановил страх всеобщего уничтожения. К тому же, хищническая эксплуатация природы настолько нарушила её равновесие, что жизненно необходимым стало всепланетарное сотрудничество в деле сохранения среды обитания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.