Анна Степанова
Из ада в рай – Божий промысел. Книга 2

Моё послевоенное детство в Донбассе

27 сентября 2014 года у нас была вечеринка по поводу моего дня рождения. 76 лет. На этот раз мы пригласили русскую женщину Тамару из Прибалтики с семьёй, а из церкви Софию – родственную душу – и Маргарит с её сыном Ричардом. Объединяющий момент – все читатели моей книги «Любовь и слёзы». Превосходная компания. Англичане обычно любят порассуждать, до меня смысл не доходит, мне ужасно скучно. Иногда я даже могу запеть бодренький марш «Нам песня строить и жить помогает». Так однажды было. На этот раз без всякого ожидания конца беседы сразу к делу.

Во время трапезы я попросила включить магнитофонную запись моего друга со студенческих лет и до сего времени Володи. Он всех бодрых ещё взбодрил и настроил на лирический лад. После закуски я показала альбом со своими последними работами пастелью. Я рисую портреты и по памяти, и по воображению. Все были впечатлены. На волне любопытства и признания моей способности реально изображать людей самое время начинать музыкальную часть. Иришенька хорошо играет на гитаре и пианино. Мы поём вместе русские, украинские и английские песни. Ирина раздаёт слова, и у нас звучит настоящий хор. На этот раз я осмелилась «прорекламировать» себя украинской песней «Гандзя». Я понимаю, что здесь нужен профессионально сильный голос и тонкий юмор. На этот раз, казалось, даже стены резонировали, я сама себе удивилась. Подумала: «Вот бы так в 17 лет». Так звёздный час самоощущения пришёл в 76. Тамара после прочтения моей книги посоветовала мне написать книгу о моей судьбе и сейчас вместе с другими пожеланиями эту просьбу выдвинула на первое место. Для этого подарила толстую в кожаном переплёте тетрадь для заметок и на удачу трёх замечательных слоников.

Я начала писать о моём послевоенном детстве. Мама поправилась после менингита, и мы стали собираться в школу. Сейчас современным детям и родителям даже представить невозможно как нас в послевоенные годы собирали в школу. Теперь это всеобщее семейное торжество: букеты цветов, новая форма, ранец наполнен всем необходимым для 1 класса. А в 45-м мне мама сшила полотняную сумку через плечо, вышила на ней красными нитками большими буквами «Аня». В сумке две тетрадки, чернильница в мешочке и ручка. Вместо пальто из фуфайки сшила руками что-то такое трудно слово подобрать, на ноги – резиновые ботики. Вот так я и отправилась в Златополе через базарную площадь в школу. Рядом стояли две школы №1 и №2. От двухэтажной №1 остались только руины, и я часто бродила по этим руинам, даже не заходя в класс. Слишком чудной у меня был вид. Я бы в классе с удовольствием слушала учительницу, будь у меня шапка-невидимка.

Но учиться мне в этом году не пришлось. Жизнь была очень тяжёлой, даже топить было нечем. Мама ходила корчевать пни. Это очень тяжёлая работа: приволочёт домой, а потом ещё разрубить его надо. Прослышав, что несколько семей завербовались на Донбасс искать счастья, мама присоединилась к ним. Семей шесть собрали в товарный вагон. Детей не было, были юноши, девушки, тёти, дяди. Запомнился особенно бравый парень лет 17-18 Вася. На остановках он бегал с чайником, приносил кипятку и даже пирожки с картошкой или капустой. Ехали с надеждой на удачу «з українськими піснями». А как же без этого? Як затянуть: «Посіяла огірочки, близько над водою, Сама буду поливати дрібною росою.» або «Їхав козак на війноньку, казав прощай дівчино-онька. Прощай миленька чорнобривенька їду в чужу сторононьку». Ехали весело, не заметили, как приехали в Енакиево. Здесь нас встречали представители разных организаций и всех распределили кого куда.

Связь между земляками была потеряна. У каждого свои хлопоты. Маму взяли вагонетчицей на шахту. Поселились мы недалеко от шахты на руднике у одной многодетной семьи. И тут стало ясно: всё познаётся в сравнении. Если в Златополе можно было картошку купить, фасоль, то здесь ничего кроме хлебной карточки не было. На взрослого – полкило чёрного как земля хлеба, на ребёнка 200г и всё. Я не помню сколько было ребятишек у хозяйки – 4 или 5. Были и постарше, и младше меня. Мы все вместе бегали в столовую, которая находилась недалеко от шахты. Если удавалось собрать картофельные шкурки, мы их мыли, бросали на раскалённую плиту и ели. Был ещё вариант: кипятком заливали куски хлеба и туда же бросали поджаренные на плите шкурки и с удовольствием хлебали это тёплое пойло. Мне казалось, я никогда не наемся. Всё время хотелось есть. Часто из пайка хлеба варили суп, казалось, процесс еды растягивался. Но мирно жилось недолго. Мама получила зарплату, а через день она испарилась. Можно себе представить, в какое положение мы попали без денег, без запасов в чужом городе. Маму вдруг осенило пойти в комнату хозяев и поискать в тумбочке, заглянула в шкаф и что-то словно дёрнуло заглянуть под подушку, и там нашлась пропажа. Тут вошла хозяйка Катерина Семёновна.

– Что ты забыла в моей комнате?!

– А вот что – несчастные копейки, и те забрали. Как нам жить дальше?

Тут завязались настоящие баталии. Я, помня эти женские спектакли с Асей, забилась в уголок в ожидании, что вот-вот вцепятся друг другу в волосы. Но мама была обессилена и ушла в нашу комнату. Утром она рано меня разбудила.

– Одевайся, пойдёшь со мной на работу.

– Мама, мама возьми меня в шахту. Мне очень интересно, как там под землёй.

– Будешь умницей, я попрошу, если разрешат – спустишься со мной.

Прогудел гудок, сотни шахтёров устремились в шахту и сотни шахтёров с черными как смоль лицами выходили из шахты. На лицах у них выделялись только белки глаз и зубы. Дважды побывав в этом чёрном подземном царстве, невозможно его забыть. Мы пристроились в очередь шахтёров, которые спускаются в шахту. Вначале все толпятся в ламповой. Там шахтёрам беспрерывно наполняют стеклянные лампочки маслом и вставляют их в предохранительные проволочные футляры, закреплённые на шахтёрских шапках. В этой комнате мне удалось как-то прошмыгнуть. А вот в следующей, где табельщик проверяет каждого шахтёра – нет ли у него спичек, папирос и каждого отмечает в журнале, мне проскользнуть не удалось. Табельщик удивился такому пополнению. Но то было время, когда в забое работали даже женщины. Только в 1961 году Хрущёв издал приказ о выводе женщин из подземных работ. Поэтому появление ребёнка в шахте – это не было что-то из ряда вон выходящее. Одна платформа, гружённая вагонетками, выскакивает из-под земли. В один миг рабочие сталкивают вагонетку на рельсы и влекут на шахтёрский двор. Пустая платформа тотчас же наполняется людьми и по звонку с грохотом опускается в подземное царство. В галерее кипучая суета смены. Мама направляется в одну из лав. Два забойщика отбойными молотками, всем телом налегая на них, дробят чёрный с блеском антрацит, мама помогает нагружать вагонетку и выкатывает её из лавы и через галерею по рельсам катит к платформе.

Из шахты я вылезла как маленький чертёнок. При шахте был душ, мы помылись. Мама пошла к начальству проситься, чтобы её перевели на гора работать в медпункт. А то приходится с собой брать и это чудо. Начальник, очевидно, очень любил детей, он меня спросил, как мне понравилось в шахте. Я ему рассказала о черном царстве, о богатырях, которые добывают в нём земное солнце. Он как все любопытные взрослые спросил, знаю ли я какой-либо стишок или песенку, и тут я вспомнила сибирские частушки и песенки. Он был удивлён и растроган. Пообещал при первой возможности перевести маму в медпункт. Мы ушли с надеждой, что скоро всё устроится и зашли в шахтёрскую столовую. День был явно удачный. По карточкам здесь выдавали хлеб. Мама заняла две очереди – одну за хлебом по карточкам, а меня поставила в очередь за комплексным шахтёрским обедом. Мы подошли к столику, за которым сидели Василий Петрович и Толик – шахтёры, с которыми работала мама.

– Ну как, ангелочек, понравилось тебе подземное царство? – спросил Василий Петрович.

– Я думаю, что там прячется Змей Горыныч, но вы такие сильные, не выпустите его.

– Зачем Вы её в шахту берёте, ведь она и так вся светится как одуванчик?

Мама рассказала нашу историю.

– Нам теперь жить негде. Возвращаться на квартиру, где тебя обворовали, страшно, нужно искать новое жильё.

Василий Петрович почесал затылок, помолчал немного.

– Я что-нибудь придумаю. А ты спой мне, красавица, что-нибудь.

Я вспомнила, как дедушка Дмитрий Иванович учил меня Гимну Советского Союза, встала по стойке смирно и слабеньким голосочком запела: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…» Когда я пела «Захватчиков подлых с дороги сметём», перед глазами проходили наши полки и драпали фашисты. Василий Петрович и Толя заулыбались и тоже встали по стойке смирно. Василий Петрович поднял меня, поцеловал.

– Ах ты, пушиночка, а какой патриотик! Я попрошу сестру, у неё частный дом, может она вас пустит. Приходи ещё раз к нам в подземное царство, буду рад тебя видеть и скажу результат.

Через день мамина смена. Василий Петрович ждал нас с хорошей новостью и кулёчком конфет для меня. Он провёл нас через проходную. Я снова спустилась в подземное царство. А после смены он повёл нас на новою квартиру. Анна Петровна, новая хозяйка, встретила нас приветливо.

– Здравствуй, тёзка Аннушка. Проходите в комнату, располагайтесь и чувствуйте себя как дома. Мы прошли в небольшую комнату. У нас был чемодан и узел с вещами. Вот и все пожитки. В комнате стоял стол, два стула и платяной шкаф. Кровати не было. Анна Петровна сказала, что на первых порах у неё есть матрас соломой набитый, в сарае лежит. Мама пошла, принесла матрас, и мы были рады всему. Анна Петровна отличалась от всех людей, с которыми мне приходилось встречаться до сих пор. Долгое время у меня хранилась фотография её с сынишкой Серёженькой может 5 или 6 месяцев. Благородное аристократическое лицо, полное достоинства и смирения. Говорила она тихо и старалась нас не беспокоить. И мы не докучали ей, решали свои проблемы самостоятельно.

Маму перевели в медпункт при шахте. Она иногда брала меня с собой на работу. Однажды ранней весной, когда ещё и снег полностью не растаял, мы увидели облокотившегося на стену столовой юношу. Лицо смертельно бледное, но очень знакомое. Как-то странно он выглядел: словно стеклянные глаза на выкат, изо рта пена. Мы подошли поближе. Я узнала – это был молодой человек лет 18, который ехал с нами из Златополя. Я позвала его: «Вася, Вася!» Но он не шелохнулся. Я и мама осторожно потрогали его, но он был холодный. Он был мёртв. Мама побежала в дежурку, заявила и его увезли. Вот как обернулись поиски лучшей жизни.

Мама устроилась медсестрой на шахте. Всех остальных отправили на другой участок. Мы какое-то время пытались найти своих попутчиков. Но потом – свои проблемы. И вот в середине марта такая встреча. После смены мама пошла узнать, куда отправили покойника. Но ей ответили: родственников не нашли, и его увезли в морг, а там -братская могила. Таких эпизодов было немало. Я и сама была больше похожа на покойника, чем на живого ребёнка. Цвет лица, рук, ног и особенно пятки были землисто-жёлтого оттенка. Возможно, это следствие перенесённой малярии.

Мне долгое время снились стеклянные глаза Васи. Я какое-то время боялась оставаться одна дома. Теперь мама иногда покупала на базаре молоко и картошку. Молоко было синего цвета, т.е. это скорее забелённая молоком вода. Но в конце лета случилась беда, и нас чуть не постигла судьба Васи. Пропали хлебные карточки. То ли потеряли, то ли кто-то украл. Эта тайна покрыта мраком. Как жить дальше трудно было придумать. Мы собирали лебеду и варили суп. Мама работала на шахте посменно, сутками. В выходные вставали очень рано и шли далеко за 15км собирать колоски. Однажды разбудила меня мама ночью. Трудно сказать во сколько в час или два. Но я встала без капризов. В полусонном состоянии оделась, обулась – что-то навыворот или не на ту ногу… В конце концов собрались и вышли на улицу. Прохладный воздух быстро взбодрил, и я вприпрыжку поскакала по дороге. Было совсем темно, а путь – длинный предлинный. Ножки устали, и я даже отстала. Мама прикрикнула.

– Мы должны успеть к рассвету, чтобы не нарваться на объездчика.

Соседка тётя Валя 3 дня тому назад ходила за колосками. Она рассказала маме как идти и предупредила, что надо быть всё время начеку, чтобы не попасть на глаза объездчику, а то можно и в тюрьму попасть. Лучше начать собирать как только взойдёт солнце. Я мало понимала, за что можно попасть в тюрьму.

– Мамочка, отдохнём немножко, и я опять побегу.

– Не отставай, отдыхать нет времени.

Понять меня может только тот, кому приходилось преодолевать такой путь. Зардел восток. Стало светать, облака порозовели. К счастью, дорога нас вела на Восток. Я не раз наблюдала восход солнца. И всегда восхищалась этому моменту.

– Мама, скоро появится солнышко! Солнышко, солнышко, появись! Дай мне силушки побежать скорее!

И я снова запрыгала. Словно проснулось второе дыхание. И вот за поворотом серовато-жёлтое колхозное поле. Пшеницу собрали, повязали в снопы и сложили в копны.

– Мама, давай побыстрее собирать колоски, пока объездчика нет.

Мы ползали по стерне и собирали в мешочки колоски. Солнце поднималось над горизонтом, и было радостно на душе. Но вдруг мама на горизонте заметила всадника.

– Прячься, доченька, за копну и сиди тихо, не шевелись.

– А то что будет? Мы ведь собираем колоски на земле. Там чёрные вороны тоже собирают колоски, и их никто не гоняет.

– Тише, если нас поймают, то посадят в тюрьму.

Мне стало страшно. Я вся дрожала, когда объездчик подъехал совсем близко. Но вот он повернул обратно, к счастью, не заметив нас. Подождав, пока он скроется за горизонтом, мы поползли к дороге, по пути собирая между стерней колоски.

– Теперь, Аннушка, пойдём домой, пока не нарвались на беду. Сколько собрали, столько и собрали, на первое время хватит. С перепуга, да и после дальней дороги я совсем ослабела. Прошла немного и в лесополосе свалилась под деревом и словно погрузилась в небытие. Мама не стала меня тревожить.

– Пусть поспит немного. Такая длинная дорога. Как она дойдёт?

Вдали показалась подвода.

– Пойду-ка я попрошусь, может смилуются над нами и подвезут хоть немного.

– Мил человек, ради Господа Бога, смилуйся над нами. Подвези сколько можешь. Видишь, дитё совсем умаялось. Мы утром сюда пришли из Енакиево, а обратно ну никак.

Старенький дедусь остановил повозку, да и спросил:

– Какая нужда вас сюда привела?

– Беда великая, хоть помирай. Потерялась у нас хлебная карточка. Есть совсем нечего. Вот и пришли в такую даль колоски собирать. Да тут объездчик напугал до смерти.

– Ну веди свою горемычную. Мама взяла меня на руки и посадила на подводу.

– О, да на ней кровиночки нет. Где-то у меня краюшка хлеба да молоко. На, поешь.

Я разделила кусок ржаного хлеба с мамой, и мы с настоящим коровьим молоком хорошо подкрепились.

– Спасибо большое, дедушка, очень вкусно.

Не доезжая километра 3, дедушка свернул в сторону. А мы пошли своей дорогой. Дома мама намолотила из колосков пшеницы горсть зерна, замочила её водой, а утром сварила кашу. Иногда варили суп, добавляли лебеды или крапивы и были счастливы.

Осенью 1946 года я опять пошла в первый класс. Перед школой мне купили настоящую школьную форму и пальтишко. Всё та же полотняная сумка, в ней 2 тетрадки, ручка, чернильница в мешочке на верёвочке. Мы имели один букварь на 2-3 человека, одну тетрадь в клеточку, одну в косую линейку, куда мы записывали только особые классные работы. Всё остальное писали на простой бумаге. Пишу эти воспоминания, когда мне уже идёт 77 год. Часто забываются обычные слова и русские, и английские. Это пугает. Не могу вспомнить лекарство, которое принимала годами от гипертонии, хотя сама врач. Но вот сидишь день, второй и постепенно начинают открываться тайники памяти. И так явно вижу лица, как будто расстались только вчера. Если дух моей первой учительницы вечный и способен почувствовать, что кто-то её помнит… Вот это фантазия! Когда я читала «Агни Йога», я погружалась в мир иной как в продолжение существования души в форме пластического тела, способного чувствовать, обонять, видеть необычайные красоты. Для всех перспектива попасть в мир иной неотвратима. Хочется верить, что то, что описано в этих мудрейших книгах, именно так и будет. Мы многого не знаем. Всё открывается постепенно. Научно-технический прогресс так стремителен в последнее время. Многое, что написано в «Агни Йога», мы воспринимали как фантастику. Но уже дожили до времени, когда фантастические предсказания стали абсолютно реальны. Вот и представим, что кто-то земной мысленно сосредоточится на парящей во вселенной высокой душе. Эта душа почувствует и возрадуется. Меня помнят! Валентина Сергеевна, я Вас помню, очень ясно вижу: среднего роста, худенькая. В то время патологией избыточного веса не страдали. Белокурая, правильные черты лица, строгие и в то же время добрые серые глаза. Я не помню истерических криков учительницы, да и ученики не отличались особой резвостью. При всех материальных недостатках, с чувством постоянного голода, занятия проходили серьёзно. Научить красивому правописанию было трудно, так как тетрадки в косую линейку у нас были в дефиците. Возможно, и программу она составляла сама. В первом классе мы выучили таблицу умножения, и это мне очень помогло в дальнейшем. Часто она учила нас каким-то внепрограммным интересным стихотворениям. Я очень любила декламировать с выражением и всегда с желанием шла в школу.

Жили мы от школы далеко, меня поднимали в 6 часов и где-то в полседьмого я выходила. На Донбассе чернозём очень вязкий, ноги застревают. Один раз помню, ботики остались в грязи. Я с трудом вытащила ботики из грязи и босяком пришла в класс со значительным опозданием. Валентина Сергеевна уж очень сокрушалась, помогла мне отмыть грязь и включиться в работу. Валентина Сергеевна в конце года решила, что я отличница. Для меня это было полной неожиданностью. В течении учебного года она ко всем относилась ровно. Не знаю, были ли четвертные оценки или нет, но мама точно на родительские собрания не ходила, а я часто имела повод от мамы получить плёточку. А тут в конце года собрали родителей и при всех мне вручили табель со всеми пятёрками. «Похвальных листов» тогда не было. И полный сюрприз был для всех, когда Валентина Сергеевна сказала: «Аня Степанова, сейчас подъедет автобус, и ты поедешь во Дворец Шахтёров на праздник». Всё это было в высшей степени спонтанно, даже предварительно никто со мной не репетировал и не предполагал, что я там буду выступать. Очевидно, распоряжение пришло неожиданно и для Валентины Сергеевны.

Много учеников толпилось перед большим зданием Дома Шахтёров. Через задний ход нас направили прямо за кулисы. Вызывали по одному. Услышав свою фамилию, я вышла на большую сцену. Передо мной было море людей. Не умея плавать, я всё-таки не утонула. Ласковая тётя в белой кофточке и чёрной юбке похвалила меня «Молодец, Анечка, хорошо училась. А может ты нам расскажешь стихотворение?»  Я бодро, как будто бы только и ждала этого, продекламировала какое-то стихотворение. Зал бурно аплодировал, и ведущая на свой страх и риск попросила меня что-нибудь спеть. Я вспомнила сибирские частушки и спела, пританцовывая. Мне вручили путёвку в пионерский лагерь.

Лагерь располагался в лесу, возле озера. Красота – не налюбоваться! Я часто вставала на рассвете и шла к озеру. Уже тогда меня пленяло потрясающее зрелище, когда горит восток и отражается в зеркале озера. Иногда я вставала и не знала, куда себя деть. Простынка была мокрая. Опять насмешки ребят, упрёки вожатых. Трудно даже передать, как тяжело было мне переносить это. Мне хотелось уединиться, куда-нибудь скрыться. Но после первой недели всё прекратилось. Заработал звоночек в моём мозгу, и я навсегда избавилась от энуреза. Здесь было нормальное трёхразовое питание, я поправилась. Наконец я приобрела формы нормального ребёнка.

Возвращение в Златополь в 1947 году

В 1947 году отменили карточную систему, и мы из Донбасса вернулись в Златополь. Мы получили однокомнатную квартирку по улице Русская. После войны во дворе было много окопов. Я была довольно резвой, легко лазила по деревьям, прыгала с зонтиком с крыши сарая, мечтала быть лётчицей. В компании мальчиков с Витей, Женей, Костей часто играли в догонялки, в прятки.

Мама работала патронажной медсестрой в тубдиспансере. В её обязанности входило посещать туберкулёзных больных всего района на дому. Район большой, транспорта тогда не было. Она ходила за 20-15 км пешком туда и обратно. Я часто ночевала одна. Рано приучилась готовить на примусе или керогазе. Сейчас мало кто имеет представление, что это такое. А тогда дети управлялись с этим капризным, да и небезопасным устройством для приготовления пищи. Я и воды из колодца наношу вначале бидончиком, а потом и ведром, и всё остальное по хозяйству было на мне.

Для меня это был счастливейший период моей жизни: я была сыта и чувствовала себя здоровой, ловкой, быстрой. Осенью пошла во второй класс. В школе было много детдомовцев. Я со всеми дружила. Славные были ребята. Это было послевоенное время. В детдомах были дети погибших родителей, в большинстве своём переростки по возрасту. Очень добрые. Многих и теперь я помню по фамилии. Нина Приходько – высокая блондинка, роскошные вьющиеся золотистые волосы, большие голубые глаза – Принцесса! Но ей трудно было ходить – стопы отморожены, пальцы стоп ампутированы. Нина Федорченко – небольшого росточка хохотушка; по воскресным дням я приглашала её к себе. Я помню и мальчиков из нашего класса. Два близнеца Вася и Миша похожи как две капли воды, вполне могли подменять друг друга на уроках. Учителя никак не могли их различить. Володя Головченко очень хорошо учился, но после контузии у него было недержание мочи. Конфуз мог случиться даже на уроках. Ох как это для здоровенного парня! В Анапе в 41 году я попала под бомбёжку, меня откопали, и такая проблема была. Только в пионер лагере на Донбассе я от неё избавилась. Я хорошо понимала его. В третьем классе его уже не было – его перевели куда-то, не знаю куда. В детдоме было неплохое обеспечение. Они всегда меня угощали. Учебников всех у меня не было, они часто давали мне домой. Училась я легко, и второй класс закончила с похвальной грамотой.

Однако, долго благополучно жить не получалось, обязательно что-нибудь сверхъестественное стрясётся. Я пошла в третий класс и проучилась до 25 сентября. 26 – моё день рождения. Своё десятилетие я отметила на всю жизнь. 25 сентября вечером мы, как всегда, бегали в догонялки. Я никак не могла убежать, спрятаться, все меня догоняли и приговаривали: «На дорожку хлеба крошку, чтоб тебе сломало ножку». Такая присказка была. А на самом деле я сломала голову.

У нас ночевала мамина подруга Варвара. В 6 утра она говорит маме: «Моя Валя всегда рано встаёт, а Ваша – 10 лет, уже большая, а до сих пор спит». Я услышала и вышла в коридор, чтобы достать дров с чердака. По дверям, как это делала обычно, полезла на чердак. В полусонном состоянии, может, продолжая видеть какой-то сон, я начала сбрасывать сухие подсолнухи. Как-то незаметно я положила поперёк чердачного отверстия ствол подсолнуха и без всякой задней мысли обеими руками взялась за него и упала головой вниз. Безусловно, это был смертельный номер. Именно так погибают ныряльщики, получив перелом шейных позвонков. Но я как-то умудрилась при падении оттолкнуться ногами от двери и изменить траекторию приземления, ударилась затылком. Тут можно только удивляться и верить в судьбу, которая подарила мне долгую и интересную жизнь.

Теперь, в период, когда мне нужно заполнить свободное время, и я решила писать книги, мне нет необходимости что-то сочинять, фантазировать – я могу опереться на свою жизнь, открывая тайники памяти. Там есть много такого, что взбудоражит любую чуткую душу.

В то утро 26 сентября 1948 года после падения всё изменилось на долгие годы – я потеряла равновесие на три года, не могла ходить, а страдания и головные боли остались на всю жизнь. Тяжелейшая травма. Мама схватила меня и на руках понесла в больницу, которая находилась квартала через три. Конечно, она не чувствовала тяжести моего тела, она почти бежала. Я несколько дней была в тяжелейшем состоянии, какое-то время без сознания, долго мучила меня неукротимая рвота. Вызвали врачей из областного центра Кировограда и меня забрали в областную больницу. Навещала меня мама пешком, до Кировограда было 60 км. Через какое-то время, забрав из областной больницы, она повезла меня в Одессу. В неврологическом отделении ощутимого улучшения не произошло, единственное, что мне хорошо запомнилось – особо курьёзный случай. В палате случилось короткое замыкание электрических проводов. Пожар был сильнейший. Ядовитый черно-желтый дым очень быстро заполнил всё пространство, в палате – гирлянды искрящихся проводов падали на пол. Я попыталась встать и тут же упала. Я долгое время не могла ходить и осталась в таком же состоянии в Одессе. Мама забрала меня домой.

Местные врачи решили направить меня в нейрохирургический институт в Киев к профессору Арутюнову. В больнице я ничего не могла есть, у меня почти постоянно была рвота. Там ко мне было совершенно нехарактерное для больниц родственное отношение персонала… Может быть, именно это определило мой выбор профессии и, работая врачом, я часто вспоминала своё пребывание в институте хирургии и старалась в силу возможности быть для больных близким человеком. Как можно забыть сестричек, которые по несколько раз без всякого вызова подходили ко мне, санитарочки старались подбодрить меня. Инициатором была маленькая худенькая тётя Даша. Именно она где-то нашла кровать, поставила на балконе и в своё дежурство обязательно выносила меня на свежий воздух. Затем и другие последовали её примеру. Часто санитарочки садились кушать у нас в палате, вынимали домашние помидоры, что-нибудь вкусненькое и старались меня угостить. На моё день рождения врач Антонина Васильевна подарила мне большой букет цветов. Я – сама врач, и хорошо понимаю, что это было нетипичное отношение к больной. Можно подумать, что это сказка. Клянусь, это правда. Чем-то я всех растрогала.

Там меня тщательно по тем временам обследовали. Делали ангиографию сосудов головного мозга, пневмоэнцефалографию. И установили диагноз – опухоль мозга. Очевидно, за опухоль приняли обширную гематому, последствия которой я ощущала всю жизнь. Даже теперь при сканировании головного мозга на магнитно-резонансном томографе обнаружили следы той травмы. Тогда меня готовили на операцию. Без всякой электронной почты мама почувствовала и приехала в Киев. Мама рассказывала:

– Сижу в коридоре. Много врачей поднимается по лестнице. Ой, думаю, это к моей доченьке. Спрашиваю у сестрички: «Можно пройти к Степановой Ане?» «Нет, – говорит, – только вечером, сейчас – профессорский обход». Сердце моё так и защемило – это к Анечке…

Действительно, это был большой консилиум, собранный по поводу меня. После обхода ко мне пришла парикмахер, побрила и на второй день готовили к операции. После обеда мама пришла, её пригласили в ординаторскую и объявили:

– Мы все полюбили Вашу дочь. Но, к сожалению, жить ей осталось недолго, необходима операция, которая назначена на завтра.

С ней стало дурно. Очнувшись, она сказала:

– Будь что будет, но я заберу её домой.

Мама забирала меня домой 11кг весу в 11 лет. Кости, обтянутые кожей. Как с котёночком носилась со мной в Киеве на вокзале. Потом – пересадка в Знаменке. В Новомиргороде нас встречала тётя Мотя. Увидев меня, заголосила:

– Ой дитя ти наше любе та в тебе і кровиночки не видно. Ярино, покрести найшвидше.

– Сестричко моя рідненька, ти бачиш яке горе. Як же моє серце боліло. Як би трохи затрималась – зарізали б мою Аню. Приїхала, а її на другий день приготували на операцію. Перед тим, як заїхати в Київ, я поїхала до одної знахарки. Вона мені дала зілля – квітку папоротника, казала положи під подушку, та кожен день читай молитву. Господь милостивий він її допоможе.

Через неделю после приезда меня покрестили. Крёстной взяли тётю Олю – маму Виктора, а крёстным был Павел Никонорович Романенко. Он жил в доме напротив, у него был взрослый сын Толя, гордость златопольской школы. Крестили дома в нашей малюсенькой комнатушке. У Романенковых была бабушка София, мама наняла её, чтобы она смотрела за мной. Я пристрастилась вязать крючком. Слушала бабушкины сказки и вязала салфетки, кружева к простыням, в подушки прошвы. И потихоньку стала поправляться.

Как дух Господний приходила тётя Мотя. Маленькая, худенькая, а с такой доброй улыбкой, казалось, вся комнатка засияет.

– Анночка, наша квіточка, розцвітай скоріше. Дивись якого я гостинця тобі принесла. Вареничків з картоплею та мочених яблук. Давайте Богу помолимся, сили наберемся, все поїмо, та ходити будемо.

– Тётя Мотя, а мені сьогодні снилось, що на горі сонце, та я лізу до нього, і мені становиться тепло та приємно.

 Я повторяю за ней Отче Наш, и она добавляет:

– Святий Боже, Святий кріпкий, Святий безсмертний помилуй нас грішних. Допоможи Аніним ніжкам ходити по світу твоєму, та нас всіх радувати.

Я с удовольствием съедаю пару вареников с картошкой с зажаренными шкварками и с особым наслаждением закусываю моченными в капусте яблоками. Таких больше нигде никогда не ела. Сорт называется пипинка. Продолговатой формы, одна половинка светлая, а другая розовая. В капусте они становятся рассыпчатые, мягкие и вкус необыкновенный – сладкие, немножко с остринкой.

– Спочинь трішечки, голубочко моя. А я тобі байку повідаю.

Мне казалось, день и ночь бы слушала её спокойный голос, та всё присказками, прибаутками. Она рассказывала про своё село, хутор, подвиги моей мамы и нелёгкую свою долю. Кажется, пищу организм принял. Теперь и за работу. Она поднимает одеяло и разминает мои ноги. А там – как анатомическое пособие, одни кости, всё атрофировалось за два года. Потом мы потихонечку встаём. Голова кружится, ноги не свои, но начало положено. Теперь – только вперёд.

А ранней весной мама выносила кровать на улицу и меня на целый день. Я дышала свежим воздухом, наслаждалась пением птиц, свежей зеленью. Я стала понемногу кушать и поправляться. Когда мама была на работе, часто наведывалась крёстная тётя Оля. Иногда ко мне подходили ребята. Один раз Женя не подошел, а стоял и смотрел издалека. Оказывается, он прощался. Они уехали. Больше я никогда не видела своего капитана и ничего о нём не слышала. Женя был капитан моей детской мечты. Кинофильмы в клубе показывали редко, но фильм «Дети капитана Гранта» я смотрела несколько раз. Женя как две капли воды похож на капитана. Он и во сне мне снился. Как будто плывём на корабле под парусами, высокие волны бьют о корму, но капитан держит курс правильно…

Я потихонечку стала ходить. И готовилась к школе, решила пересдать за 4-й класс осенью. В Златополе две школы стояли рядом – одна двухэтажная большая №1, и вторая – одноэтажная №2. Я училась в школе №2. На нашей улице Петровского жила учительница русского языка и литературы Елена Никитична. Она помогала мне по гуманитарным предметам, по русскому языку. Её муж Виктор Ефимович – по математике. Осенью я сдала экзамены за 4 класс. Сразу пошла в 5-й. У меня была цель – догнать свой класс, и я догнала. На следующее лето уже смелее сдавала за 6 класс.  Мне помогали Григорий Фёдорович учитель физики Елена Ивановна преподаватель украинского языка и конечно Елена Никитична, преподаватель русского языка и литературы. Так из 5-го в 7-й я догнала свой класс. Правда, всю жизнь, особенно в молодости, были сильные головные боли. Казалось, череп поднимается, мозги вот-вот вылезут. Иногда это сопровождалось неукротимой рвотой. Во время приступа каждый поворот головы, каждый шаг отражался болью. И тем не менее, никакого послабления, никакой пощады, облегчённого труда или чего-то, что нельзя делать – такого не было. Когда я обращалась к врачам, они готовы были дать мне пожизненную инвалидность. Но я отказалась, и решила больше терпеть и реже ходить в больницу.

Перескакивая через класс, я быстро адаптировалась и училась довольно успешно. Очень рада была, что догнала своих. По воскресным дням иногда приглашала своих подружек к себе домой – Нину Федорченко, Свету Павычан, Свету Лукьянченко. Мы вместе готовились к экзаменам. 7 класс я закончила с Похвальной Грамотой. Из детдомовских до 7-го класса дошли Нина Федорченко, Лёня Рыбалко и Костя Косов. Потом всех отправили в ремесленное училище. Через год они приехали к нам на пару дней. Мальчики в железнодорожной форме поодиночке пришли ко мне домой, оба признавались мне в нежных чувствах. К тому времени я сама страдала от любви к Лёне Басенко (об этом читайте рассказ «И не введи нас во искушение»). С Лёней и Костей я больше не виделась, но светлые воспоминания о детдомовцах и о школе остались навсегда.

Посвящение учителям

Именно сейчас, спустя время, много повидавши, я могу реально, искренне оценить моих учителей. Это были совершенно необыкновенной самоотдачи люди. Я училась в небольшом местечке районного масштаба на Украине в послевоенные годы. Тогда кругом была разруха, и наши учителя прилагали максимум усилий, чтобы дать не только знания, но и по возможности обеспечить культурную программу.

Я пишу о щедрости и душевности наших преподавателей. Предметы преподавались насколько позволяли возможности по учебной программе. А вот в таком объёме культурную программу они вели бесплатно. Наш классный руководитель, учитель химии Конон Федорович, уже пожилой человек, играл на скрипке и гитаре, организовал классный хор и небольшой ансамбль музыкальных инструментов. Григорий Фёдорович, преподаватель физики, играл на аккордеоне, пел, рисовал и преподавал нам рисование. Да так, что моя дочь позавидовала бы, потому что у них рисование в школе отбивало всякое желание рисовать. А у нас, хотя красок не было, и мы рисовали только карандашом, я на всю жизнь усвоила навык как передать объём через штриховку. В кабинете физики было много оборудования, сделанного руками Григорий Фёдоровича, висели графические портреты физиков, им нарисованные. В 10 классе он учил нас трактоведению, машиноведению. Когда в 80 г. приехала комиссия из Киева, все были озадачены, удивлены, восхищены и Григорий Фёдоровичу Клычко присвоили звание «Заслуженный учитель Украины». Об этом мне рассказывала Елена Никитична, когда была у меня в гостях в Алма-Ате, и с сожалением говорила, что он не выдержал демократических отношений учащихся в школе и ушёл. Я помню, что мы его обожали. Старались не пропустить ни одного слова. Но пришло время, когда ученики почувствовали себя равными с учителями, посчитали, что они имеют право нахамить, не слушать. И учитель, который так самоотверженно, бескорыстно служил своей работе, не смог перенести новых демократических отношений и ушёл. Ведь можно только представить, какая это была трагедия для него. И это трагедия современной школы. Очень обидно, что ушёл Григорий Фёдорович не из-за низкой заработной платы, а из-за хамского отношения учеников. Много ли сейчас таких найдётся учителей?

Нам вдалбливали и лжеучения. Я совершенно четко помню, как по ботанике мы изучали учение Лысенко, его яровизацию, его имя приравнивалось к мировым светилам науки, и ни слова не упоминали о Н.И. Вавилове. Вавилов был всемирно признанным учёным, его коллекции семян, собранных со всех континентов планеты, стоят триллионы долларов и только сейчас начинают находить применение. Лысенко – неуч и подхалим. С его подачи был варварски убит Вавилов. Но такова была пропаганда!

И, наконец, Елена Никитична. Её уроки русской литературы похожи были на спектакль одного актёра. Она совершенно свободно читала наизусть многие внепрограммные стихотворения и цитировала прозу. Иногда, мы слушали пластинки с отрывками из оперы Чайковского «Евгений Онегин». Когда проходили это сложное произведение, арии Ленского действительно помогли мне понять лирический романтический образ поэта… Я помню, следуя информации того времени, Елена Никитична говорила нам о «врагах народа» – Анне Ахматовой, Марине Цветаевой. Но потом сокрушалась, какие же мы были слепые. И уже в Алмате она читали нам Ахматову и Цветаеву. И всё же, она воспитывала у нас свободу мысли, умение фантазировать. Мы писали много сочинений на свободную тему и потом обсуждали. Моё сочинение «Будущее нашего города» обсуждали в классе, и самое удивительное, что многое сбылось почти точно.

В 8-м классе у нас часто замещал Елену Никитичну преподаватель русского языка и литературы из школы №1. Он обещал нам: кто будет хорошо учиться, летом повезёт на экскурсию в Москву. Я очень старалась, часто ходила к Елене Никитичне не только заниматься, но и помогать ей по хозяйству. У неё было две девочки Таня и Наташа (Тане – 6, Наташе – 3 года) и больной муж. Виктор Ефимович страдал неизлечимой болезнью рассеянный склероз. Даже в описании этого заболевания отмечается мнительный, тяжёлый характер больных. Трудно даже передать словами, в какой тяжёлой обстановке они находились. Он шипел как дракон и на Елену Никитичну, и на девочек. А сам постепенно словно таял. Если представить образ Павки Корчагина в предсмертный период, то это копия Виктор Ефимович. Он с трудом передвигался, ему вынуждены были приобрести инвалидную коляску. Без содрогания невозможно вспомнить ту коляску на высоких колёсах с рычагами впереди, его тяжёлый взгляд глубоко впавших черных глаз, скулы, обтянутые кожей. Я боялась его, и всё же почти каждый день приходила, убирала в двух малюсеньких комнатах, иногда стирала одежду Тани и Наташи, что-то приносила из продуктов. Елена Никитична сама была больна язвой желудка. Она вынуждена была определить Виктор Ефимовича в дом инвалидов.

Директор нашей школы был брат Виктор Ефимовича, Леонид Ефимович. Он устроил скандал, обвинив её в том, что она как жена должна была ухаживать за мужем до последнего. Елене Никитичне тут же на работе стало плохо, её увезли в больницу. У неё перфорировала язва желудка. Ей сделали резекцию желудка. Мы с мамой и соседи напротив, Марченки, ухаживали за девочками. Недели через две Елена Никитична вернулась домой. Конечно, ей ещё долго нельзя было поднимать тяжелого. Но скоро она впряглась в свой обычный ритм. Эти стопы тетрадей… Несложно представить преподавателя русского языка и литературы. А потом до 2 или даже до 3 часов ночи – подготовка к урокам и проверка тетрадей.

После окончания 8 класса преподаватель русской литературы Фёдор Никонорович Божно выполнил своё обещание. Каким-то образом он договорился с одной из московских школ и нас разместили бесплатно в Москве. Боже мой, сколько было впечатлений! На ВДНХ, в Третьяковке, в парке Горького, в Кремлёвских палатах – везде побывали, и, конечно, в Мавзолее. Тогда ещё Ленин и Сталин лежали рядом. Возили нас в МГУ. В это же время туда приехала вьетнамская правительственная делегация, и мы даже общались с живым Хо-Ше-Мином. Я много раз была в Москве во взрослой жизни, но первое путешествие было самое запоминающееся.

Иногда мы бегали на вечера в школу №1. Там всегда были очень интересные литературные и музыкальные вечера, математические олимпиады, фестивали школьной художественной самодеятельности, и я в них иногда участвовала. Я помню первый послевоенный выпуск. Все взрослые, действительно таких красивых учеников я больше не видела никогда. Как они красиво кружились в вальсе или танго, может быть как на светских балах. В школьные годы я ни разу не танцевала. Но любила смотреть, когда танцевали эти ребята. Многие из них после окончания школы, когда приезжали на каникулы, приходили в школу и устраивали специальные вечера с танцами, я старалась их посетить. Я помню, как элегантно танцевал Виля Мирошниченко с Мариной. Так легко и элегантно они кружились в вальсе, временами все расступались, потом присоединялись другие пары.

Все сведения о моих преподавателях я получала от Елены Никитичны, и связь с ней мы поддерживали до самой её кончины. Когда в 1985 году мы с доченькой Иришей приехали в Златополь, мы застали его в полном рассвете. Там открылись шахты по добыче урана. В городе было построено много многоэтажных домов, высажены деревья, разбиты клумбы. Но вскоре, как писала мне Елена Никитична, шахты были закрыты. Всё пришло в упадок и запустение…

Она дважды прилетала к нам в Алма-Ату.

Елена Никитична восхищалась рукоделием моей мамы – её вышивкой и вязанием – и вспоминала, что время, проведённое у нас в Алма-Ате было лучшим временем в её жизни.

Она оценила моё стихотворение «Сердце матери». Ирина самостоятельно училась играть на пианино. Мы ей послали какой-то фрагмент, она была в восторге. Я храню кучу писем от неё. Мы всегда с нетерпение ждали её писем. Будучи очень больной, она всегда живо интересовалась всем, что происходит в России, Казахстане, на Украине и нашими занятиями, её письма были полны тепла и света. К концу жизни она стала полным инвалидом – не могла сама встать с постели. К ней часто приезжала из Черкасс дочь Таня. Но получилось так, что она ушла первой – умерла от рака груди. Я помню последний разговор с Таней по телефону – она сказала: «Я смирилась со своей судьбой, но к маме я больше не поеду». Столько пережить и к концу жизни узнать о кончине дочери – вот где истинно великомученица! Светлая память светлому человеку! Аминь. Храню память и благодарность моим учителям!

Памятный год

Помню 5 марта 1953 г. Мама пришла с работы расстроенная – дедушка при смерти. Она быстро собралась и ушла в Липьянку и ещё застала его живым. Я сделала уроки и часов в 12 ночи пошла в Липьянку. Может в час или в два ночи, когда я прошла мост, село Листопадово и оказалась одна в голой степи, стало страшно. Небо заволокли тёмные тучи, ни звёздочки, ни месяца – темень непроглядная. Проводником служили электрические столбы. Дорогу пересекали три оврага. В оврагах было много талого снега. Я буквально проваливалась, набрала полные сапоги воды. После третьего оврага я по предыдущим своим походам помнила – скоро село. Вдруг, впереди замаячили два огонька: бегут туда-сюда, туда-сюда. Это мог быть только волк. Меня охватил страх. Я припала к земле и стала молиться: «Господи спаси меня»! Заметьте, как только беда, самый убеждённый атеист обращается к Богу. Огоньки свернули в сторону, и я продолжила свой путь. Только к утру добралась.

Мама говорила, что дедушка до последней минуты ждал меня. Он чувствовал свою вину и хотел попросить прощения, но я не успела. Похоронили как положено на сельском кладбище. На похороны собрались родственники из ближайших сёл. Из Лебедина – дочь Софии, а моя двоюродная сестра Саша с мужем Николаем и Иван её родной брат, а мой двоюродный. Они все приглашали нас в гости. Пришли и Нина с Антоном, у которых я пела на свадьбе, они жили на хуторе, и тётя Нылька с Дусей, жившие всё в том же курине.

После похорон собралась довольно большая семья родственников. Я, возможно, первый раз осознала это. Встал вопрос: как делить наследство. Решили в дом пустить Ныльку с Дусей, а в другой половине осталась тётя Дуня. Мама на память взяла икону Иоана Крестителя и родословную «Библию», которая переходила из рода в род через несколько поколений Соколовских. Во время революции «Библию» закапывали в огороде, потому что, если у кого находили «Библию» – забирали и сжигали, а семья подвергалась штрафам. Мама оставила на хранение «Библию» у тёти Моти в Златополе. Только в 1987 году она привезла её в Алма-Ату, где она находится и сейчас.

Вернулась я из Липьянки через день. Златополь и вся школа в трауре, многие плачут, в том числе и я слёзы лила – умер Сталин. Как будем жить дальше? Всех волновал этот вопрос. Я помню, как провожали в мир иной Л.И. Брежнева – за катафалком длиной наверно с 1 км. несли на подушечках награды. Но вопрос «как будем жить дальше» не возникал. Андропов ушёл – жалели, но не очень. Черненко тихо пришёл, через год тихо ушёл. Реагировали совершенно спокойно. Один уйдёт – обязательно найдут, кого посадить. При Сталине был совершенно особый ореол почитания. Сталина благодарили, когда после отмены карточной системы с 1947г. ежегодно в апреле было снижение цен. Жизнь постепенно улучшалась. Люди абсолютно искренне верили в величие Сталина. Даже сейчас, когда все злодеяния Сталинских времён вылезли наружу, призрачный ореол Сталина ослепляет разум миллионов поклонников.

А тогда все боялись перемен к худшему. Действительно, вначале никак не могли определить в верхах, кому править страной. Это было страшно и неожиданно. Мне казалось, что наши правители самые умные, самые гуманные в мире. Может это покажется странным, но я, маленькая козявка – не полных 150 см, худенькая в чем душа держится, всегда интересовалась большой политикой. Ещё в школе читала газеты. Помню, читала доклад В.М. Молотова, о чём – забыла, но знаю -здорово. О том, что были репрессии, основная масса людей не догадывалась. Поэтому, когда начался делёж власти и всплыли откуда-то враги народа – вначале Лаврентий Берия, затем Маленков, Булганин и примкнувший к ним Шепилов, было странно и тревожно за завтрашний день. Что же будет? А то, что на самом деле происходило, для простых людей было покрыто мраком тайны. Это теперь всем понятно: все, кто был тогда в руководстве страны, разделял методы руководства Сталина, иначе и быть не могло. Хрущёв, как и все, пел под общую дудочку и был активным борцом с «врагами народа». Надо признать, личностью он был, безусловно, колоритной. Звонкий ораторский голос, речь россыпью усыпана народными выражениями, казалось пришёл свой в доску мужик и прочно воссел на трон. Но уже через какое-то время даже мы в далёком Златополе почувствовали его руку.

Мама решила завести поросёночка. Принесла малюсенького. Первое время я его даже ложила спать с собой. Накупаю, закутаю и себе. Нянчилась как с ребёночком. Потом определили его в коридор на крылечке и приучили, чтобы он оправлялся на улице. Приду со школы, открываю загородку, он бегом стрем глав по своим делам. Потом позову:

– Вася, Вася!!

– Хрю-Хрю!!

– О, ты мой Хрюшик! Васюшик, иди-ка скорей, теперь кушать будем!

Он возвращается, приговаривает:

– Хрю-хрю-хрю.

Я его покормлю, уберу. Он всегда был у нас сухенький и чистенький. Когда выпускала его, и дети любили с ним играть.

А тут вдруг странное дело – стали по домам ходить, описывать живность и запрещать, чтобы держали скот и даже курей, облагали налогом фруктовые деревья, поэтому их многие просто срубали. И такая довольно широкая кампания прошла по сёлам. Оказывается, Хрущёв хотел осуществить лозунг сравнить город с деревней: построить в сёлах многоэтажные дома, лишить колхозников приусадебных участков и домашнего скота, колхозы укрупнить и развить высокорентабельное сельское хозяйство. Главный лозунг того времени – догнать и перегнать Америку. Нам как-то не очень это было понятно. Нас убедили: «Мы и так самые богатые, самые лучшие в мире.» Он искренне хотел блага для людей. Период его правления называют Хрущёвской «оттепелью». С него началось ироничное отношение к руководству и что очень важно никто не преследовался за свой каламбур.

И не введи нас во искушение

Для названия я взяла слова из главной молитвы, хотя речь пойдёт о чистой любви. Бог – это любовь. Божественная Любовь к ближнему, к природе, к братьям нашим меньшим – животным – это одно. А любовный пожар, страсть, за которыми следуют последствия, в одних случаях богоугодные, но при определённых обстоятельствах и греховные, это другое. Сейчас, когда сняты преграды целомудрия и в моде демократическая вседозволенность, очень многие калечат свои судьбы. Преодолеть искушение страсти взаимной любви – сильнее усилий и представить невозможно. Здесь поможет ангел-хранитель. Я чувствую, что меня по жизни ведёт через испытания, подъёмы и падения мой ангел хранитель. Весь мой жизненный путь убедительно это доказывает.

Сейчас я смотрю на свои фотографии в молодости – вроде ничего. А в то время большего врага, чем я сама себе, наверное, не было. В школьные годы я много читала при керосиновой лампе, иногда засиживалась до 2-3 ночи. Была очень впечатлительной, романтичной натурой. На школьных вечерах с большим чувством читала Горького «Старуха Изергиль», «Буревестник» и т.д. Я помню, как проснулась первая любовь и сколько глупостей я натворила. Это сейчас молодые люди свободно, ни на кого не обращая внимания, целуются, обнимаются, познают жизнь во всех подробностях можно сказать с детского сада. А тогда почему-то это было стыдно. Само поведение значительно отличалось от поведения в настоящее время. Безусловно, мы были также шумные, бегали, играли. Но я ни разу в школе не слышала матерного слова. Возможно, некоторые ребята курили, но они так прятались, что никто этого не видел. Девочки точно никто не курил. Влюблённость тоже не демонстрировали, а старались скрыть.

Я тогда училась в 9 классе, а Лёня Басенко – в 10-м. Если кто помнит Тихонова в его первых фильмах – Лёня был очень похож на него, может быть, черты лица даже более утончённые. В то время я была секретарём комсомольской организации школы и часто задерживалась. И он задерживался. Мы возвращались домой вместе. Потом он утром встречал меня всегда на углу, вместе шли в школу. Шутили, фантазировали. Я делилась впечатлениями от летней поездки в Москву…

Как-то раз он пригласил меня на вечерний сеанс в кино, но я не смогла прийти. У нас комната была с саманными стенами (кто не знает, саманы – это как большие кирпичи из глины с соломой). От сырости они разваливались. Одна стена отсырела и чуть не провалилась, пришлось срочно заделывать. Мама меня не пустила, хотя я очень хотела пойти. На второй день мне бы подойти и объяснить. Он вопросительно смотрел на меня, а я отводила взгляд. Старалась не попадаться ему на глаза. Во мне словно зажёгся огонь. Я влюбилась. Да так, что глаз не могла поднять, дышать при нём не могла.

Весь год 9 класса я ходила буквально как во сне. Часто ночи не спала напролёт. Никому о своём чувстве не рассказывала, старалась скрывать. При встрече с ним у меня всё немело, буквально ком в горле становился, я ничего не могла сказать и поэтому избегала встреч. Как-то вышла из-за угла на шоссейку. Впереди на каком-то расстоянии Лёня идёт. Обернулся, остановился, ждёт меня. Я свернула в первый попавшийся переулок. И потом всю ночь проплакала. Или однажды в районном клубе был какой-то концерт. Людей битком набито. В толпе входит Лёня, и я сразу почувствовала. Он прошёл в зал, а я потихонечку вышла. Почему я так себя вела, сама не знаю. Только мне всегда казалось, что у меня что-то не так, и он обратит внимание на моё не так: то прыщики на лице, то одета довольно скромно. Да ещё зимой в кирзовых сапогах. Сейчас молодым девушкам и представить невозможно как это смотрится: маленькая и в тяжёлых солдатских кирзовых сапогах. А он всегда как денди. На Украине грязь, чернозём – трудно пройти, не испачкав обувь. А он словно летал. Всё на нём было безупречно. Высокий, стройный, глаза черные, когда смотрел на меня, в них было столько нежности и тепла, что у меня всё немело, хотелось просто испариться.

Конец года, прощальная линейка. Выстроили всю школу, и почему-то директор школы Фёдор Ефимович распорядился, чтобы знамя школы нёс лучший ученик (а он закончил с медалью) и передал знамя как эстафету мне. Причём это мероприятие было без предупреждения. Я чуть не упала. И опять всю ночь проплакала. Я так думаю, что это была любовь, которая пронизывала всю меня и отражалась в моей ауре. Иначе как объяснить: я всеми силами прятала своё чувство, а многие взрослые замечали. В августе перед школой я пошла делать стенгазету. Выхожу – вижу, Лёня идёт, я быстренько вернулась, нырнула в дверь, чтобы он меня не заметил. Оказывается, он поступил в Ленинградский кораблестроительный институт. А дальше – совсем абсурд. Я сейчас вспоминаю и не знаю, как оценить себя – супердура или суперумная. Но с позиции современного взгляда такой поступок не описан в мировой литературе и явно заслуживает чемпионского звания по глупости.

Через какое-то время Лёня присылает письмо на школу, в котором обращается, в частности, к ученикам нашего класса. Директор школы отдаёт мне письмо, чтобы обсудили в классе, и я дала ответ. Это – ещё одно подтверждение, что он как взрослый человек догадывался о моём состоянии. В письме Лёня описывает как интересно учиться, какой красивый город Ленинград.

Когда читали письмо я не проронила ни слова и вообще была в облаках. Молча взяла письмо домой и там наедине, чтобы никто не видел, целовала его. Я чувствовала, что оно было в его руках. Но что ответить? Я сразу представила, во-первых, что я не смогу поступить. Тогда очень строгие были правила при поступлении, требовался рабочий стаж 2 года. Я училась хорошо, но у меня был отвратительный почерк. Вот -отзыв от моей институтской подруги: «Анка, получила твоё письмо, 10 раз читала, половину поняла.» И тут ничего не поделаешь. Я и на медаль особенно не рассчитывала по этой причине. А при поступлении, как говорится, прежде всего обратят внимание на форму. Мне 5 не получить, а меньше и пытаться не стоит. У Лёни был очень красивый, круглый, ровный почерк, к тому же он – медалист. Мне поехать и не поступить – только опозориться. Придётся с высоко поднятой головой лучше отработать 2 года. Ответила я ему очень небрежно и, несомненно, глупо, в духе того времени и патриотизма: «В наше время нужны рабочие руки, и нас призывают 2 года отработать, а потом уже учиться». Что тут скажешь? Глупость непревзойдённая. Разве что его ответный шаг.

На зимние каникулы он в сопровождении директора школы пришёл в наш класс. Меня словно кипятком ошпарили. После звонка его обступили ребята. А я, пользуясь обстановкой, выбежала, и домой. Через два дня в районном клубе ставили пьесу «В неділю рано зілля копала». Впереди меня на рядов 5-6 сидел Лёня с родителями. В морской форме, просто ослепительный. Я могла наблюдать только издалека. Рядом сидел мужчина, он заметил: «Эта девушка влюблена по уши». Действительно, я пыталась скрыть своё чувство, делала много глупостей. Но моя любовь словно светилась изнутри и выдавала меня с головой.

После окончания школы у меня в аттестате было две «4» и, естественно, я медали не получила, как и предполагала. К отъезду готовилась заранее. Через 2 дня после выпускного вечера вместе с 13 учениками нашего класса и соседней школы №1 по трудовому договору завербовалась на Донбасс и отработала там год дорожной рабочей-асфальтоукладчицей. Лёня приехал летом, узнал о моём поступке и бросил Ленинградский кораблестроительный институт. Вот уж такого я, конечно, не ожидала. У него действительно было сильное чувство ко мне. Я не представляю, могли бы мы, оставшись наедине, преодолеть естественное влечение и не наделать глупостей. Возможно, действуя подсознательно, я такой ценой предотвратила по тем временам катастрофический поступок.

Конец этой истории. Когда я была на 3 курсе Одесского мединститута, мама мне написала, что её пригласили на свадьбу к Лёне и сказали: «Не довелось быть сватами». Для мамы это было неожиданное приглашение. У нас не было с ней доверительных отношений, слишком суров был у неё характер. Она ничего не подозревала о моей любви. Лёня уже тогда учился в Киевском мединституте. Так мы стали коллегами. Последний раз я его видела, когда приехала в Златополь в отпуск из Кустанайской области. Автобусная остановка находится на большой базарной площади. Я стою на одном конце, а он с женой и маленькой девочкой на другом. Я выглядела вполне подходяще для встречи. Лицо чистое, модная причёска, платьице, которое я сама пошила, облегало мою словно выточенную фигурку, на ногах – австрийские красного цвета лодочки на высоком каблучке. Я смотрю спокойно, уверенно, и в моём сердце самые добрые пожелания ему, его супруге и его дочери. Подойти я не решилась – зачем шевелить прошлое. Подошёл мой автобус, и я уехала. В 1983г у меня в гостях в Алма-Ате была Елена Никитична, наша учительница русского языка и литературы. Я спросила её о Лёне. Она мне поведала печальную весть: он работал хирургом и подрабатывал на скорой помощи. Попал в аварию и получил травму позвоночника. Я долго молилась о нём. У меня не было чувства ревности, было чувство вины.

Практически, он всегда был со мной. Это – моя виртуальная любовь по жизни. Сейчас мне 76 лет. В жизни было всякое: предательство, унижение, верная дружба с сокурсником Володей Решетняком длиной почти полвека. Его огромная моральная поддержка с помощью музыки прошла через всю мою жизнь. Если кто-то приходил в гости, я включала его записи. А там такие были романсы, что я вполне могла представиться некогда любимой. Но это было совсем не так. Мы были верные друзья-сокурсники – и такое может быть между мужчиной и женщиной… Я – талантливый слушатель, а он – обладатель совершенно индивидуального баритона и цыганской манеры пения. Провожая меня на Целину, он подарил мне много кассет с превосходными записями итальянской, испанской, немецкой музыки и, конечно, песнями в его исполнении, которые слушали я и моя подруга, коллега Евгения Ивановна в Кустанайской области. Володя до сих пор работает заведующим нейрохирургическим отделением в Одессе. Я поддерживаю дружеские отношения с ним и его семьёй. Но пожар любви больше не зажёгся. Я помню образ Лёни Басенко так ясно, как будто никогда не расставались. Уверена, он помнит меня, потому что назвал дочь Аннушкой. Не знаю, возможно ангел-хранитель оторвал меня от рокового шага. Но те испытания, через которые мне пришлось пройти, навряд ли могли сохранить нас вместе. Жизнь прошла, как прошла. Я ничего не знаю о Лёниной судьбе. Но память о прекрасном юноше всегда со мной. Господь не оставил меня без любви. В награду я получила такую заботу, такую нежную любовь доченьки, что период старости для меня – лучшее время в моей жизни, и я стараюсь делать всё, чтобы она была наполнена смыслом, добрыми поступками и приятными воспоминаниями.

Я – строитель дорог в Горловке

Я написала о работе кайлом, лопатой так светло и бравурно, что многие подумают: «Ну, не может быть. Тут впору ныть и проклинать судьбу. А она соловьём заливается. Понятно, романтики едут «за туманом и за запахом тайги». А она что, за запахом асфальта!!?» Выходит, что так. Поэтому я решила поместить фотографии живых свидетелей и здесь привести тексты, написанные на обратной стороне. Фотографировались мы очень редко. Вот – всё, что у меня есть.

Итак, по порядку: 1) Я со Светой на рабочем месте. Прошу обратить внимание: в кармане вельветовой курточки – блокнотик для регистрации машин с грузом. На парадной фотке Светочка мне подписала:

«На память дорогой Анечке от Светланы. Пусть ветер шумит у нас под окном, пусть злится холодная вьюга, пусть люди забудут о нас с тобой, но мы не забудем друг друга. 18.12.1957 года. Горловка. 44 общежитие»

2) Шурочка, моя подружка-мамочка, подарила мне фото перед моим отъездом, подписала так:

«Аннушка, родная, как мне будет тебя не хватать всю жизнь. Мы всегда весело жили. С кем мне теперь делить печаль!? Успеха тебе и счастья. Шура 30 мая 1958 года».

3) На фото «Привет из Донбасса» от Аллы подпись пророческая:

«На долгую и добрую память дорогой подружке Анечке от Аллы.     Аня,

Ты пойдёшь по широкой дороге далеко, далеко от меня. Но я в жизни своей одинокой никогда не забуду тебя. Анечка, вспоминай нашу весёлую жизнь на Донбассе.

Г. Горловка пр. Ленина 51 18.04.58г. А.Бочарова.»

Подпись на соседней фотографии:

«На память дорогой подружке Анечке от Тамары:

Вспомни меня, когда утром проснёшься, тихо откроешь глаза, вспомни меня, когда вечер настанет, в небе взойдёт луна. Кондратьевка в лесу. Здесь мы работаем 16.04.58г.»

Начинаю рассказ о моей трудовой жизни. На Донбасс собрались ребята не только из нашего класса, но и из другого и двое мальчишек из школы № 1. Приехали мы в Горловку. Поселили нас вначале, так скажем, в перевалочный пункт до распределения по участкам. Первое, что меня поразило и ужасно резало слух – все кругом матерились, и это казалось очень неприятным. Но со временем ненормативная лексика стала привычной, нормативной, и я сразу стала своим человеком. После нескольких дней пребывания в изоляторе нас отвезли в шахтёрский посёлок Калиновка, определили в общежитие и, наконец, повезли в бригаду строительства дорог. Бригада состояла из двух подразделений: мужская – бордюрщики и женская – подготовка дорог и укладка асфальта. Как инструмент использовали специальную ковшовую лопату в виде сердечка, кайло и для разравнивания щебёнки и асфальта деревянный инструмент типа грабель, но без зубцов, а с ровной поверхностью. Пополнение выглядело вполне привлекательно – здоровые, крепкие ребята. Только я и моя подруга Света Павычан, небольшого роста и худенькие, произвели на рабочих довольно сомнительное впечатление. Как эти детки с лопатой будут управляться? Ведь заработок делится на всех поровну. Решили нас испытать на прочность и силу духа. Всем дали обычные лопаты, а нам почему-то огромные. Я даже не знаю, где они их взяли, потому что больше никогда в жизни таких не видела. Бригадир Валентина Петровна вручила их нам перед всем коллективом торжественно:

– Ну, юный рабочий класс, покажите всем как нужно работать. Вот специально для вас комсомольские лопаты.

Ирония была очевидной. Перешёптывание и косые взгляды красноречиво говорили «как нам рады.» Что ж, ростом не удались, но характер проявили. Мы молча взялись за работу. Хорошо, что первое время пришлось разбрасывать асфальт. Если бы щебёнку, у нас бы точно не получилось. День бросаем, второй бросаем молча, не хуже других. На третий наши запястья опухли. Потом бригадир увидела и смиловалась, заменила на обычные, как у всех. Сомнений в нашей работоспособности больше не возникало никогда.

О, с каким аппетитом мы ели в столовой! Через две недели приехала мама посмотреть, как я устроилась. Мы, весёлые, уплетаем первое, второе блюда. Она такого аппетита у меня никогда не видела и, успокоившись, уехала домой. Через месяц все здоровые, сильные ребята уехали обратно. Им показалось, что очень тяжёлый труд. Да и заработок был не такой, за каким ехали. А мы со Светой остались и со временем так втянулись, что было нетяжело разбрасывать щебёнку, шлак, разгружать бортовые машины, когда надо нагружать самосвалы землей и т.д. Тогда много было ручного труда… Как-то я разгружаю бортовушку со шлаком (это отходы производства цемента, там были и огромные валуны застывшей массы). Я этот валун с метр длиной и так, и эдак, с трудом поддаётся. Приехал посмотреть на наш труд прораб. Не выдержал, ловко вскочил на машину и быстро справился с этим валуном. Это было в начале моей карьеры. Но вскоре откуда сила взялась – не знаю. Я легко разгружала машины. Как-то все ушли на обед, пришло 7 бортовушек со щебёнкой. Простоя не должно быть. Пока вернулись, я разгрузила 6 и была рада, что у меня так ловко и быстро получается.

После Пётр Васильевич не раз наблюдал, как я разгружаю машины, и добрая улыбка озаряла его лицо. Он даже предлагал мне поступать в дорожностроительный институт. Я подумала, что эта работа не для меня. Основная функция управленцев, бригадиров, прорабов, начальников участка и даже работников треста – это в конце месяца закрывать наряды так, чтобы что-то заплатить рабочим. Иногда они засиживались до полуночи, придумывая откуда приписать объём не проделанной работы, потому что расценки были очень низкие, и мы получали довольно мало. Большинство девочек в бригаде приехали за тем, что и я – за рабочим стажем, и мы в этот спор не включались. Но были и местные, и те, кто хотел что-то заработать. Они спорили довольно жёстко. Эта функция не для меня. Мне по душе самой работать, отвечать за себя. И вообще, мой любимый инструмент лопата навсегда остался в фаворитах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.