Мария Ордынцева
Может быть, позже....

Глава 1. Защита и семечки

Паленая водка, кажется, так и не выветрилась из одежды. Уничтожали ее всем отделом и даже не жалели: слишком уж много народу потравилось этой бурдой. Непривередливый у нас все-таки мужик пошел: пьет все, что горит. И каждый раз надеется: авось, пронесет. А вот не проносит как-то.

Впрочем, их проблемы, оборвал сам себя Рудаков. Впереди еще был небольшой походец по адресам, а усталость от вчерашнего дежурства и недосыпания сказывалась во всем теле.

Игнорируя безмолвные стоны организма, желающего срочно на диван к любимому телевизору, Дмитрий прибавил шаг – до остановки оставались считанные метры. Перехватив легко старенькую папку с бумаженциями в другую руку, поправил кепку. Краем глаза он уже заметил вдали троллейбус, причем именно тот, который ему был нужен.

Среди прочего утомленного люда, груженного авоськами и пакетами, Рудаков заметил вдруг знакомое лицо. Девчонка – высокая и стройная шатенка – с тоской во взгляде всматривалась в ветви тополя напротив, черные от ворон. Интересно, что она там увидела? Кажется, они когда-то здоровались пару раз при мимолетных встречах в городке, и у нее каждый раз глаза светились по-особенному. Однажды в троллейбусе она улыбнулась ему – неизвестно, о чем она подумала и чему была так рада, но слишком уж красивая и искренняя улыбка получилась тогда у нее. До такой степени, что сердце замерло на секунду, показавшуюся вечностью. Очнувшись от столбняка, Дмитрий сбежал как последний кретин, испугавшись своего возникшего внезапно желания подойти и познакомиться.

Сейчас все было иначе. Она не видела его и не обращала, следовательно, на него никакого внимания. Значит, хозяином положения мог стать он сам: подойти, удивить, заинтересовать. Тем более, им было по пути: они часто встречались на остановке по утрам, видимо, жили где-то рядом. Что ж, пожалуй, стоит рискнуть. Кажется, девчонка ничего, хорошая, нестандартной красоты и потому удивительно естественная и обаятельная. Но больше всего Рудакова привлек взгляд – взгляд далеко не глупого человека. И поддавшись самому себе, Дмитрий подошел.

Цепляясь за провода, троллейбус медленно подползал к перекрестку. На остановке все зашевелились и двинулись поближе к дороге. Мария продолжала стоять, с тоской наблюдая за стаей ворон, облепившей огромный, безлистный еще тополь. Не в ее натуре было с дикими глазами кидаться в самую гущу толпы, отчаянно работая локтями, чтобы пролезть потом в салон и обнаружить, что все сидячие места там все равно уже заняты. Лучше уж понаблюдать со стороны, пока рассосется толчея, и спокойно войти позже.

Светофор мигнул красным, троллейбус остановился, отчаянно сигналя поворотником в сторону остановки. А Мария в этот момент думала, что на этой планете ей уже ничего путного не светит: надоевшая рутина, однообразные действия, одни и те же лица, одни и те же места. Жажда резко поменять жизнь снова проснулась и стала грызть любимую косточку, злорадно хихикая и элегантно порыгивая от удовольствия.

– Хочешь семечек? – услышала она возле своего уха и с недоумением обернулась.

Рядом стоял высокий парень в темной кепке и черном полупальто… Ах, да, они виделись с ним как-то в следственном управлении, когда Мария была там на стажировке. После этого они иногда здоровались, а однажды она улыбнулась ему в троллейбусе – просто так, без всякой задней мысли, от хорошего настроения. Он тогда выскочил из салона, как ошпаренный, и помчался прочь по дорожке на работу. Оперативник из ОБЭПа. Как же его зовут? Хоть убейте, Мария не могла вспомнить.

Тоска, едва не обуявшая ее, внезапно куда-то улетучилась. Мария удивленно вскинула брови, все еще пребывая в легком замешательстве, и ответила:

– Нет, не хочу.

Она попыталась понять, с чего это вдруг он решил подойти к ней после месяца обычных для шапочного знакомства «привет-привет».

Парень помолчал, чуть улыбнувшись, подумал немного, глядя в землю, и снова поднял на нее свои внимательные серые глаза:

– Давно стоишь? – это про транспорт. Мария пожала плечами, поглядывая искоса на троллейбус, который, наконец, собрался-таки пересечь перекресток и порадовать народ своим прибытием:

– Минут пятнадцать.

– Ты меня всегда с собой бери на остановку. Видишь, сразу троллейбус приехал, – неловко пошутил он, снова улыбнувшись.

– Ладно, так и буду делать, – кивнула Мария.

Они чуть задержались, пережидая толкучку у двери, и вместе двинулись к троллейбусу.

Отделавшись от кондукторши, Мария по привычке пересчитала цифры в билете: нет, счастливой комбинации не выпало. Видимо, заметив этот ее разочарованный жест, ее новый знакомый заметил:

– У меня тоже не счастливый билетик, – и в его глазах запрыгал веселый чертик.

Почувствовав, как румянец заливает ее щеки, Мария поспешно спрятала билет в перчатку и отвела глаза к окну.

Разговор не клеился: общих тем, как назло, не находилось, а Мария просто не знала, о чем с ним можно поговорить в троллейбусе, кроме как о погоде.

– Меня зовут Дмитрий, – вполголоса сказал вдруг ее попутчик, склонившись к самому ее уху.

Быстрицкая в этот момент задумалась о том, чего бы прикупить к ужину, и потому от неожиданности вздрогнула, но тут же сориентировалась:

– Мария, – и засмеялась тихонько над собой.

– Красивое имя, – кивнул Дмитрий, улыбнувшись. – Редкое по нашим временам. Сейчас чаще встречаются Ольги и Елены.

– Спасибо, – отозвалась Мария. Ей пришло в голову, что она отвыкла от нормальных человеческих отношений с мужчинами. По роду ее работы ей встречались в основном люди совершенно другого склада: алкоголики, наркоманы, запутавшиеся в долгах игроманы, раскаявшиеся убийцы своих жен и прочие «сливки» общества, а также, само собой, представители родных правоохранительных органов. Конечно, все они по вполне объяснимым причинам постоянно проявляли свой интерес к ней, но у первых этот интерес был продиктован отчасти попыткой расположить к себе своего адвоката, отчасти скукой в изоляторе, у вторых же – желанием разнообразить рутину рабочей и семейной жизни. Ни те, ни другие ее как кандидаты на серьезные отношения не устраивали. Постепенно она стала уже отвыкать от того, что кто-то может заинтересоваться ею просто так, ни ради чего. И потому даже сейчас, в троллейбусе, поймала себя на мысли, что не верит этому обаятельному симпатяге. В конце концов, ему может быть просто скучно ехать одному и хочется с кем-то поговорить. И с чего она вдруг решила, что понравилась ему?

«Глупые мысли, решила Мария, не хочу об этом думать – уже добивает. Мне просто нужно отвлечься, я устала и хочу отдохнуть. Сейчас дома наемся и лягу спать. А там хоть потоп».

От этого потока планов ее отвлек Дмитрий, спросив:

– У тебя какие-то дела в городке? Я часто тебя там видел.

– Дела, – подтвердила Мария. – Я же адвокат.

– Понятно, – кивнул он. – Мы ловим, а ты отпускаешь.

В его голосе проскользнуло нечто, на что Мария посчитала себя обязанной ответить:

– Ну да, мир не спасаю. Так уж получилось.

В конце концов, каждый может ошибиться. От тюрьмы и сумы не зарекайся, продолжила она про себя этот извечный спор защиты и обвинения. Ведь должна же быть справедливость, а не просто месть за зло.

– Извини, не хотел обидеть, – поспешил сказать Дмитрий. – Привычка. Обычно адвокаты другие.

Насколько адвокаты бывают разные, Мария и сама прекрасно знала, поэтому решила промолчать, просто кивнула в знак прощения. А ее попутчик посмотрел на часы и попрощался:

– Ну ладно, мне выходить. До свидания, – и вышел в очень кстати распахнувшуюся дверь.

– До свидания, – отозвалась Мария, чувствуя некоторое разочарование.

Впрочем, какое ей дело, что думает этот опер?

Через две остановки она тоже вышла. Рядом, метрах в пятнадцати, был тротуар, но народ у нас никогда не искал легких путей – и протоптал тропинку напрямик, через кусты, к магазину, за которым располагался дом Марии. По этой вот тропинке и побрела она неспеша, размышляя о том, что пора бы ей завести в доме мужчину. С другой стороны, разве мужчину заводят? Он предпочитает заводиться сам, причем не в каждом доме и не у каждой женщины.

Мария фыркнула в ответ сама себе. Что-то ей вообще сегодня в голову приходили странные мысли. Загрузилась совсем, заработалась. Нет, надо точно отдохнуть, выбраться куда-то. Только не сейчас. Позже.

Дома все было по-прежнему. Телевизор разве что не вилял хвостиком при виде хозяйки, плюшевый медведь улыбался из угла дивана, часы строго тикали со стены: так-так, тик-так. Тихо, уютно, но пусто.

Чтобы отвлечься, Мария включила радио, но песни, словно сговорившись, повторяли извечные сюжеты: она полюбила – он не оценил, либо она полюбила – он погиб, либо она полюбила – он изменил, и т.д.

Что-то это стало действовать на нервы, подумалось девушке. Да что ж за день сегодня такой паршивый? Нет, спать, спать, спать! Чтобы побыстрее все это кончилось. Будет новый день – новая пища, новый интерес, новая жизнь.

Уже засыпая, она проводила мысленно уходящий день словами: «Новая жизнь… Позже…Может быть, позже…»

Глава 2. Новое дело

Ее разбудил телефонный звонок. Мужской голос, достаточно молодой и уверенный в себе, осведомился:

– Мария, ты?

– Я, – сонно выдохнула Быстрицкая, пытаясь продрать хотя бы один глаз и посмотреть на часы. Наконец, ей это удалось: – Андрей, ты сдурел что ли? Без четверти три!

– Не ругайся, – попросил с усмешкой Стожаров, – дело есть.

– Ну? – промычала Быстрицкая, закрывая глаза обратно и возвращаясь в объятия подушки с трубкой возле уха.

– У нас убийство, приезжай утром ко мне, – сообщил Андрей.

– Ладно, – бросив телефон на тумбочку, Мария снова погрузилась в свои радужные сновидения.

Рудаков задержался в коридоре на секунду дольше обычного. Начальник его отдела Ринат долго возился в своем кабинете, поэтому Дмитрий остановился как раз напротив лестницы, готовый уже бежать по поручениям, и в следующее мгновение понял, почему его интуиция так настойчиво требовала стоять именно на этом месте, а не мчаться, как обычно, мимо. Он услышал голос своей вчерашней попутчицы и шаги, явно приближающиеся к месту, где Дмитрий так неожиданно задержался. Еще через несколько секунд он увидел и саму Марию. Она с обреченным видом рылась в своих бумагах и наверняка не собиралась что-то там найти, потому что рядом с ней без умолку трещала о своих горестях упитанная тетка с авоськой, полной банок и свертков. Наверняка эта особа измучила девчонку до смерти, а та в силу врожденной вежливости не решалась заткнуть ей рот и послать подальше.

Видимо, Мария почувствовала его взгляд на себе, потому что внезапно обернулась в его сторону, и щеки ее зарделись румянцем, отчего она приобрела чертовски привлекательный вид.

Чтобы прибодрить ее немного, Рудаков подмигнул ей весело. Это подействовало: обреченный вид мгновенно улетучился. Дмитрий даже удивился, как возможно так разительно измениться за такой короткий промежуток времени. И решил, что обязательно найдет ответ на эту загадку.

Между тем, предмет его размышлений легко побежал вверх по лестнице, оставляя Рудакова стоять в коридоре с открытым ртом. Тетка с невообразимой резвостью бросилась за девушкой, ни на секунду не закрывая рот и не отставая.

Дмитрий не сомневался, что теперь переносить занудство этой тетки Мария будет не так скорбно, как раньше, и потому с чувством выполненного долга отправился к Ринату, который уж очень долго копался у себя в кабинете.

Дух сумасшествия уже начинал просыпаться в Быстрицкой после получасового разговора с мамочкой ее нового клиента Панина, доставшегося ей от позавчерашнего дежурства. Печально кивая головой в такт ее речи и иногда вставляя многозначительное «угу», она плечом к плечу с женщиной поднималась по лестнице в следственное управление. Чтобы как-то отвлечься, Марья стала рыться в своей папке с бумагами, хотя сама толком не знала, что конкретно она хочет найти. В конце концов, тяжело вздохнув, девушка оторвалась от своего занятия и неожиданно встретилась глазами со своим вчерашним попутчиком. Вспыхнув, Быстрицкая, не успев даже подумать, почему и зачем, улыбнулась, встрепенулась, расправляя перышки, и от этого мгновенно преобразилась из унылого создания в веселую и привлекательную мадмуазель. Удивительно все-таки, как благотворно действовало на Марью общество этого опера: сразу захотелось жить, веселиться, нравиться.

Дмитрий между тем внимательно осмотрел ее собеседницу и хитро подмигнул девушке. Одарив его в ответ самой благодарной и очаровательной улыбкой, Мария прибавила шагу и быстренько вознеслась на следующий этаж. Неугомонная Панина не отставала ни на ступеньку, продолжая забрасывать Быстрицкую вопросами типа «может быть, его в свидетели можно перевести?». Так и хотелось ответить: какие свидетели, помилуйте! Ведь он в групповом разбое участвовал, да еще по голове потерпевшему ударил арматуриной! Она на ходу ответила лишь:

– Посмотрим, – и, ускорив шаг еще больше, ринулась к благословенной двери следователя Стожарова.

Взъерошенное недавней встречей сердце улеглось обратно, лениво постукивая, румянец сменился благородной белизной – и Мария, абсолютно спокойная и уравновешенная, вошла в кабинет. За ней по пятам пробралась ее преследовательница.

– Здравствуйте, Андрей Валентинович, – произнесла Маша, подходя к Стожарову. – Как у нас дела?

Подняв свою белесую и ужасно умную голову от подшитого дела к вошедшим, Андрей хлопнул удовлетворенно белыми ресницами и кивнул, приветствуя Машу:

– Приветствую, Мария Александровна. Какие у нас дела? Так, делишки, – а крадущейся попятам за своим адвокатом мамочке строго велел: – Подождите, пожалуйста, за дверью.

Женщина моментально растворилась в полумраке за дверью.

– Не прибедняйся, – отмахнулась Быстрицкая, плюхаясь на ближайший стул. – Ну, так что? Где?

– Сейчас, – он набрал номер и, подождав пару секунд, приказал: – Это Стожаров. Давайте его сюда.

Вдавив трубку обратно на рычаги, Андрей придвинул Маше дело:

– На, почитай, что твой красавец сочиняет.

Маша пробежалась глазами по протоколу. Ничего удивительного. За воображение Панина она нисколько не беспокоилась. Достаточно было дать направление его мысли, и робкая идейка превращалась в живописный рассказ со всеми подробностями. Самое интересное, что он сам первый во все это верил. Его сегодняшнее собственноручное «чисто сердечное» признание получилось у него особенно хорошо, и Мария с трудом смогла скрыть улыбку, подумав: Андерсен, чистый Андерсен.

Вопреки расхожему мнению, что адвокаты и честность – две вещи не совместные, Мария врать не умела. Поэтому для себя Быстрицкая сразу установила другой стиль работы. Только опираясь на факты, на имеющиеся доказательства, которым она умела давать вполне логичное объяснение, благоприятное для интересов защиты, Быстрицкая создавала ту картину происшедшего, которая ей была нужна, находила лазейки в документах, добивалась правильной квалификации, справедливого приговора, который мог устоять при обжаловании другими участниками во всех инстанциях. Ее правилом было сформулированное ею же утверждение, что идеальных обвинительных заключений не бывает. Зная, что ложь рано или поздно выходит наружу, она не пользовалась ею, но, даже защищая заведомо глупую позицию клиента, пыталась найти как можно больше разумных доводов в пользу защиты. Так было с большинством дел, но иногда встречались настолько интересные обстоятельства, что Быстрицкая, забывая о своей адвокатской стезе, начинала рыть землю не хуже любого детектива. Сколько раз они со Стожаровым спорили в такие моменты, ругаясь на чем свет стоит и клянясь, что никогда больше не поздороваются друг с другом, даже если солнце упадет на землю. Но проходило время, логика и интуиция Марьи торжествовали над поспешной логической выкладкой следствия. Стожаров, умница, признавал ее правоту и угощал кофе с коньяком с очередной премии за раскрытие.

В этот раз Быстрицкую снова распирало любопытство: просто так бы Андрюша посреди ночи не позвонил, но он молчал, как партизан. И она решила из принципа сделать вид, что забыла об этом.

Вернув бумагу Стожарову, Марья пожала плечами:

– Нормальные показания, что еще скажешь?

– Ну-ну, – промычал с сомнением в голосе Андрей.

В этот момент в заставленный разными вещдоками кабинет втиснулся широкоплечий опер из «убойников» – Данила Громов:

– Привет, заводить что ли? Привет, Маш.

– Привет, – отозвалась Быстрицкая и перевела вопросительный взгляд на Стожарова.

– Заводи, – разрешил тот. – А мать пусть пока в коридоре подождет. Потом покормит своего балбеса.

В кабинете появился Панин – маленький, худощавый, с уверенным взглядом. Увидев Быстрицкую, он явно расслабился и, здороваясь, едва заметно улыбнулся ей.

Начиналась работа.

Часа через три, вдоволь налюбовавшись сценой из мелодрамы «мать, рыдающая над своим непутевым сыном», Стожаров удалил семью Паниных из кабинета восвояси, с облегчением откинулся на спинку стула и возвел глаза к потолку:

– Господи, как ты это все терпишь?

– Он уже привык, – заметила Марья и стала демонстративно складывать свои записи в сумку, немного задетая таким долгим молчанием Стожарова.

– Погоди, – остановил ее Андрей.

Он не поленился даже подняться и запереть дверь, чтобы кто-то не подслушал случайно разговор. Затем вернулся на место и вытащил из верхнего ящика тонкую картонную папку-скоросшиватель.

Вот оно, пронеслось в голове Быстрицкой. Наконец-то!

Андрей покопался в немногочисленных протоколах, проверяя, все ли они тут, и придвинул дело Марии:

– Читай.

Первым делом она нашла рапорт об обнаружении признаков преступления и протокол осмотра места происшествия. Дело и впрямь было громким. Не далее, как сегодня утром, собираясь на работу, Быстрицкая собственными глазами видела репортаж с места событий. Еще бы: один из самых известных бизнесменов области Владимир Александрович Смирнов был найден накануне в туалете собственного офиса мертвым! Вся областная власть начиная с губернатора на ушах теперь будет стоять, областной прокурор взял дело под личный контроль. Только вот каким боком здесь Быстрицкая? Подозреваемых может быть масса, у каждого давно имеется свой навороченный адвокат… Мария вопросительно взглянула на Стожарова.

– Читай, потом объясню, – подбодрил Андрей.

Ну что ж, на первый взгляд – обычное дело: подозрения на сердечный приступ, признаков насилия на трупе не обнаружено, в туалете в момент смерти находился один… Кстати, откуда это известно? Ах да, объяснения его телохранителя Станислава Кротова: курил на улице один, потом зашел в туалет, увидел Смирнова, который уже хрипел в предсмертной агонии, побежал за помощью, на пороге столкнулся с уборщиком Сережкой (фамилия? Да черт его знает, какая у него фамилия), оба побежали в приемную вызывать скорую и милицию. Шефа до этого видел в кабинете: он ругался с женой. Жена вскоре ушла. Секретаря Лизу шеф в итоге отправил, видимо, с досады в магазин, Кротов ее лично до двери проводил, потому и курил потом на крыльце. Кто такой Кротов? Да обычный тридцатилетний крепыш, бывший десантник, прошел Кавказ, теперь вот служит на благо долгого экономического процветания руководства…

Уборщик Савичев, естественно, дублирует рассказ Кротова: убирался в коридоре, услышал громкие крики, заглянул в приемную, шеф ругался с женой, продолжил убираться, Кротов вскоре вернулся и зашел в туалет, выбежал и поднял панику.

Секретарь Лиза на допросе повторила показания Кротова.

Получается, что Кротов сам себя подставил: ведь он нашел тело и алиби у него нет, его никто не видел примерно полчаса. Что делал шеф в эти полчаса – тоже неизвестно: приемная была пуста. И вот, как раз когда Кротов зашел в туалет, Смирнов умирает. Очень кстати. И почему Кротов не воспользовался мобильником, а побежал куда-то? Очень странно как-то все.

А вот и объяснения жены Смирнова. Интересно, что она скажет по этому поводу? Говорит, что никакой ссоры с мужем у них не было. Глупо. Ведь есть два свидетеля обратного (или три, если считать уборщика). Отрицает очевидное. Тем более глупо, что она сразу же попадает под подозрение.

Быстрицкая порылась в бумагах. В протоколе осмотра на первый взгляд ничего полезного не было: в кабинете и в туалете найдены отпечатки пальцев, отправлены на экспертизу. В туалете длинный светлый волос на полу – взят на экспертизу. Следов насилия на трупе нет, но есть след от внутривенной инъекции. Найден флакон инсулина в письменном столе, шприцов не найдено – даже в мусорном ведре. Еще одна странность. Что-то слишком много странностей…

Вот и справки экспертов. Во флаконе обычный инсулин, заводское производство, никакого криминала. Отпечатки принадлежат разным людям, подробнее – после изъятия образцов для сравнительного исследования.

Да, немало успели нарыть за сутки. Но вот при чем здесь она?

Стожаров терпеливо ждал, когда она дочитает, и курил от нечего делать. Наконец, поняв, что Быстрицкая закончила чтение, заговорил, потушив окурок в пепельнице:

– Сама понимаешь, я тебя с этими бумагами не знакомил.

– Андрюш, мог бы и не говорить, – немного обиделась Марья.

– Мысли есть?

– Есть немного, а что?

– Я говорил вчера вечером с женой убиенного. Думаю, она обратится к тебе.

– Почему ко мне? – удивилась Быстрицкая. – У нее что, своего адвоката нет?

– Есть, – кивнул Стожаров. – Но она хочет работать с тобой. Слышала от друзей про твои подвиги по таксистам.

Дело банды, убивавшей таксистов, гремело пару лет назад на весь город. Троим обвиняемым тогда дали максимальные сроки наказания, а еще паре человек – по двенашке. За сотрудничество и помощь следствию. Все мало-мальски знакомые с делом люди точно знали, что, если бы не Марья, которая представляла интересы одного из потерпевших, трупов было бы больше. Никто не верил тогда в успех раскрытия: следов было мало, а эпизодов много. И, тем не менее, именно Быстрицкая нашла ключ к делу. Тогда ее даже звали работать в органы, но рутина следовательских будней от зари до зари не слишком ее привлекала.

Не сказать, чтобы тот случай сделал Марию безумно популярной. Для нее практически ничего не изменилось, кроме несколько возросшего авторитета в глазах коллег и следователей всех мастей. Постепенно все подзабылось, и лишь несколько человек, помнивших о том, что «голова у нее варит», иногда звали ее в дела, грозившие стать висяками. Одним из таковых был Стожаров, с которым они когда-то учились на одном курсе в универе.

– С чего ты взял, что ей вообще понадобится адвокат? – Быстрицкая чувствовала, что бывший однокашник темнит и она чего-то еще не знает, что надо бы было учесть.

– Создана следственная группа. Кроме меня, в нее войдет еще Репин. Он же ее возглавит. А у жены все мотивы налицо, – кратко объяснил Стожаров.

Мария могла предположить, конечно, мотивы. Самые очевидные – выгода от наследства или месть за ссору, например. А вот участие на главных ролях Репина как-то резко усложняло дело. Олег Николаевич Репин отличался высокой скоростью раскрываемости дел. Настолько высокой, что иногда даже у суда и прокурора района возникали вопросы типа «а был ли мальчик». Но для высокого начальства в области показатель успешной и быстрой раскрываемости зачастую определял ценность сотрудника, а потому его, видимо, и предложили для расследования убийства Смирнова.

– Ладно, если Смирнова ко мне обратится, я тебе позвоню, – кивнула Быстрицкая.

Глава 3. Подробности

Юридическая консультация, где работала Мария, располагалась на территории «городка», как все называли комплекс зданий, окружавших большую площадь. Этот комплекс был расположен в частном секторе и обособлен решетчатым забором с двумя воротами. Здесь были собраны практически все правоохранительные службы района, что было чрезвычайно удобно для всех них вместе взятых, и потому здесь постоянно ходил народ. Естественно, что этот замкнутый мирок предполагал, что, как в большой деревне, здесь все друг друга знали так или иначе.

Попав однажды в этот городок, Быстрицкая, как девушка молодая и очень привлекательная, быстро сделалась известной на территории. Она даже не знала многих по именам, но с ней то и дело стали здороваться, и было очень неудобно, когда во время разговора ее называли по имени, а она в ответ, интересуясь делами или здоровьем, не могла назвать по имени своего собеседника. Вот и сейчас, возвращаясь к себе, Мария раз пять была остановлена и расспрошена о том, о сем, в том числе о надвигающемся дне рождения, который должен был состояться буквально завтра.

Уже поднимаясь на крыльцо, Быстрицкая заметила проходящего мимо Дмитрия. Тот кивнул ей, но не остановился. А она постаралась поскорее скрыться за дверью консультации.

Ее родной кабинет располагался на первом этаже, недалеко от входа. Скромные светлые обои без рисунка, большое окно, недорогая мебель. Даже табличкой с фамилией на двери Мария еще не обзавелась, да и зачем? Ни у кого в консультации их не было.

В кабинете ее ждал сюрприз в виде красивой тридцатипятилетней женщины, одетой в черное, с йоркширом на руках. Женщина явно принадлежала к состоятельным слоям: холеные руки в модном маникюре были украшены парой колец с явно натуральными камнями каратов по пять, длинные светлые волосы волнами были уложены в прическу, лейблы просто бросались в глаза со всех предметов ее одежды – начиная с обуви и кончая легким шифоновым шарфиком. На столе у Быстрицкой возлежала как на витрине черная сумочка гостьи (тоже не дешевая). Довершал все это великолепие симпатичный темно-серый в клетку костюмчик собачки. С женщиной рядом стоял телохранитель – так, обычный двухметровый товарищ в очках и черном костюме. Что-то в его облике не понравилось Марье, но она пока отнесла это на счет рода его работы.

Любопытствующие коллеги Быстрицкой потеснились, давая ей пройти и закрыть перед их носами дверь. Мария уже поняла: госпожа Смирнова явилась к ней лично. Посторонние тут ни к чему. Такие дамочки обычно не соизволяют в консультацию, обычно к ним приходится ездить самой. Значит, дело действительно серьезное.

– Здравствуйте, вы ко мне? – осведомилась Быстрицкая, чтобы дать им обеим время оценить друг друга и собраться с мыслями.

Она присела за свой стол, и Смирнова тут же убрала свою сумочку на колени. Ее питомец потоптался по ней, и она передала в итоге сумку телохранителю.

Явная растерянность чисто по-человечески Марье была понятна: муж вчера убит, они плохо расстались, теперь ее саму подозревают в убийстве. А то, что так обязательно будет, зная Репина, Быстрицкая не сомневалась. Если у нее есть мотив – он обязательно его найдет.

– Вы Мария Александровна Быстрицкая? – уточнила Смирнова, удивившись, видимо, что она так молода.

– Да, это я, – кивнула Мария. – А вы, как я понимаю, Ирина Аркадьевна?

– Вы уже знаете! – эхом откликнулась гостья. – Что ж, мне не зря вас хвалили.

– Спасибо, – Быстрицкая не могла сдержать улыбки. Это немного разрядило обстановку и позволило Смирновой расслабиться. – Итак?

– Вы знаете обстоятельства дела?

– Да, частично, – Мария перевела взгляд на телохранителя: нужен ли лишний слушатель?

– Это Стас, – Смирнова поняла ее моментально. – Стас Кротов.

Так вот в чем дело! Быстрицкая еще раз – более внимательно осмотрела телохранителя, пытаясь понять, что с ним не так. Так и не найдя никаких зацепок для размышления, она пока оставила его и обернулась к Смирновой:

– Мы с ним сможем потом поговорить без вашего присутствия?

– Это обязательно? – в глазах Ирины Аркадьевны появилась тревога.

– Да, – Мария всматривалась в ее лицо и поняла вдруг, что если отбросить весь показной лоск и внешность светской львицы, перед ней останется обычная несчастная женщина, попавшая в очень неприятную ситуацию и пытающаяся теперь найти хоть какой-нибудь выход. Ей стало ее жаль.

– Хорошо, – вздохнула Смирнова, поежилась, оглядевшись по сторонам. – Может быть, нам лучше поехать в другое место для беседы?

Быстрицкая уже хотела спросить, чем ее не устраивает кабинет консультации, но та сама продолжила:

– Мария Александровна, я в любом случае оплачу ваши услуги, поскольку я сама к вам обратилась. Но мне не хотелось бы лишних ушей. Я предлагаю вам поговорить там, где нам никто не будет мешать. Может случиться так, что завтра мы уже не сможем этого сделать.

Это было разумно.

Вскоре обе они уже входили в ресторан «Арагви». Их встретил администратор и проводил в отдельный кабинет, где был накрыт столик. Начищенные до блеска столовые приборы, ведерко со льдом, свежие цветы       в маленькой вазочке, белая скатерть. Такие картинки Мария видела обычно на рекламных фото и в глянцевых журналах.

Женщины уселись за стол, официант в белом френче и белых же перчатках разлил вино по бокалам, пожелал приятного аппетита и скрылся за дверью. Кротов тоже остался снаружи.

      Смирнова отпила глоток вина из бокала и угостила своего йоркшира маленьким кусочком сыра. Мария ждала, когда она заговорит, и в этом ожидании ковыряла вилкой салат.

– Мария Александровна, – Смирнова пока старалась не смотреть на своего адвоката, занимаясь собачкой, – я не убивала своего мужа.

Это внезапное заявление несколько удивило Быстрицкую, но она промолчала.

– Я хочу, чтобы вы это знали с самого начала, – пояснила Смирнова и взглянула, наконец, на Марию. В ее голубых глазах стояли слезы, и Быстрицкая решила, что хватит уже мучать бедную женщину:

– Я верю вам. Но чтобы представлять ваши интересы, мне нужно знать все, – ее уверенный тон, кажется, немного успокоил Ирину Аркадьевну. Чтобы скрыть волнение, она вновь переключила внимание на собачку, и стала рассказывать.

Они познакомились незадолго до ее двадцатилетия на юге. Владимир Александрович Смирнов тогда занимался поставками запчастей для предприятий города, а Ирина училась на медицинском и собиралась стать врачом-педиатром. Их курортный роман вскоре перерос в настоящие серьезные отношения. Дела у Смирнова шли в гору, он мог позволить себе устроить их совместную поездку на острова или огромные букеты роз на восьмое марта. Вскоре он ушел от своей гражданской жены, оставив ей пятилетнего сына и все, что на тот момент имел. Ирина покончила со своим двухлетним браком, просто собрав чемоданчик и написав мужу записку, что подает на развод. Они начали все с нуля, в съемной квартире, абсолютно счастливые и любящие. Свадьбу не играли, просто забежали в ЗАГС расписаться. Вместе начали новый бизнес по тому же профилю, и через год уже переехали в собственное жилье. Институт пришлось бросить: через несколько месяцев после свадьбы родился сын Никита. Владимир взял управление фирмой в свои руки. Ирина подсказала ему идею заняться медоборудованием, это сработало. Фирма получила выгодные контракты по госпоставкам, сотрудничала с частными клиниками. Приемлемые цены, прямые поставки из за рубежа, многолетняя гарантия – все это импонировало заказчикам. Ирина занималась сыном и домом, Владимир зарабатывал деньги, хотя по мере роста предприятия все реже бывал дома.

Их статус и благополучие обязывали теперь бывать на светских мероприятиях, иметь свой дом, ездить отдыхать за границу. Они так и делали.

Потом что-то изменилось. Ирина узнала, что у Смирнова появился еще один партнер по бизнесу – Самохин. Они заключили с ним инвестиционный договор, Самохин вкладывал деньги и получал проценты, в дела особо не лез. О своей побочной деятельности распространяться не любил, хотя в дом наведывался иногда погостить. Ирине он не нравился, но Владимир уверял ее, что все хорошо. Несколько раз она слышала, как они с Самохиным в кабинете во время таких визитов говорили на повышенных тонах – эти ссоры участились в последний год, но совместный бизнес пока продолжался.

Полгода назад Смирнов заболел и пару месяцев пролежал в больнице. Все это время Ирина замещала его, будучи в курсе его дел. Самохин за это время появлялся только однажды, но, узнав, что ее муж в больнице, моментально испарился. После больницы Владимир изменился. Настолько, что они даже спать стали в разных комнатах. На все вопросы он отвечал, что все в порядке, просто он устал. Мрачное расположение духа стало его постоянным состоянием. Он не хотел видеть даже сына.

Ирина стала подозревать, что у него появилась другая женщина, и потому он так изменил свое отношение к семье. Но на все расспросы по этому поводу Владимир либо отмалчивался, либо говорил, чтобы она перестала дурить. Наконец, ее нервы не выдержали, и вчера днем она приехала в офис к мужу, чтобы окончательно прояснить обстановку.

Ирина Аркадьевна судорожно схватила бокал и залпом выпила его до дна. Быстрицкая решила дать ей закончить свой рассказ и молча пригубила из своего бокала, чтобы ее поддержать. Видимо, упоминание той злополучной ссоры было болезненной темой, но очень важной для дела – обе они это понимали.

Наконец, Смирнова собралась с духом и продолжила.

В ответ на ее претензии по поводу вероятной измены Владимир взбесился. Он закричал, что она сама таскалась по мужикам и принесла ему в подоле чужого ребенка, а теперь еще имеет наглость требовать от него верности.

– Это был такой шок, что я даже потеряла дар речи на секунду, – Ирина мяла свою белоснежную салфетку, и Быстрицкая заметила, как дрожат ее руки. Почуяв волнение хозяйки, йоркшир заскулил и попытался лизнуть ее в щеку, чтобы утешить. – Все хорошо, мой маленький, – сказала она ему и погладила между ушей. – Понимаете, Мария Александровна, он с чего-то решил, что наш сын Никита не от него. Естественно, я сказала, что он сошел с ума. А Володя вытащил из ящика какую-то бумажку и, размахивая ею у меня перед носом, кричал, что он все проверил, что все подтвердилось. В тот момент земля ушла у меня из-под ног, я упала в обморок. А когда пришла в себя, то я лежала на диване, а Володя, уже успокоившись, сидел рядом и пытался привести меня в чувство. Я не знаю, что там была за бумажка, но в тот момент я была настолько обижена, что даже не подумала ее прочитать, я поднялась, чтобы уйти. Володя хотел что-то сказать мне, но я не стала его слушать и ушла.

– Почему вы сказали следователю, что не ссорились с мужем? – Быстрицкая не могла не спросить: этот вопрос не давал ей покоя все это время.

– Когда я вернулась домой, мне по факсу пришла записка от Володи. Он писал, что все равно меня любит и дома мы обо всем поговорим.

– И вы решили не предавать этот факт огласке?

– Вы знаете, как жестоки дети в нынешнее время? Если бы в школе или где-то еще появились подозрения, что Никита – не сын своего отца, на него бы стали показывать пальцем, шушукаться у него за спиной, называть меня гулящей. Это мнение их родителей, но дети бы его высказывали прямо. Зачем мальчику портить жизнь?

Ответ Быстрицкой не понравился. Что-то она не договаривала. Ирина это, кажется, почувствовала.

– Вы мне верите? – спросила она на всякий случай.

– Я не могу представлять ваши интересы, если вы не будете честны со мной, – пояснила Быстрицкая. – Если потом всплывут факты, о которых я не знаю, я не буду к ним готова и не смогу дать отпор.

Ирина Аркадьевна замялась. Кажется, она разрывалась между необходимостью рассказать правду до конца и желанием сохранить свою маленькую тайну. Наконец, разум возобладал.

– Я очень прошу вас оставить это в тайне, насколько это возможно, – попросила она.

– Я обещаю вам это, но, если кто-то другой обнаружит этот факт, я ничего сделать уже не смогу, – честно призналась Быстрицкая.

– Хорошо, – сдалась Ирина Аркадьевна. – Я действительно не читала эту бумагу, но муж сам рассказал мне ее содержание. После того, как я очнулась, мы все-таки поговорили. Он сказал, что, когда лежал в больнице, выяснил, что у него и Никиты не совпадают группы крови. Поскольку с моей группой крови кровь сына также не совпадала, у него возникло подозрение, что я изменила ему. Он сделал экспертизу ДНК и узнал, что Никита – не его сын… Но я не изменяла ему, я сама не понимаю, как это могло случиться, – поспешила добавить она.

– Это можно будет установить позже, – успокоила ее Быстрицкая. – Сейчас не это важно. Важно то, что ссора была, а вы этот очевидный факт отрицали в разговоре со следователем. Это уже является поводом подозревать вас. Но больше всего сейчас важно выяснить, кто наследует имущество вашего мужа?

– Это легко сделать, – Ирина Аркадьевна заглянула в свою сумочку и вытащила оттуда визитку нотариуса: – Там находится завещание Володи. Он написал его, когда лег в больницу. Оглашение завещания назначено на завтра. Я надеюсь, вы придете?

– Обязательно, – пообещала Мария.

Глава 4. День рождения

День начинался многообещающе. Солнце, правда, немного слепило глаза, но ведь это поправимо, если сдвинуть кепку пониже или, на худой конец, просто надеть солнечные очки. Главное, что было тепло и как-то радужно на душе.

Мать в который раз утром спросила о делах. Дмитрий промычал что-то нечленораздельное, но на самом деле знал, что именно ей хотелось услышать: когда он познакомит ее со своей девушкой. Эти разговоры иногда повторялись, но ни к чему не приводили. Она не понимала, что ему просто физически некогда искать себе невесту. Она, правда, пыталась пару раз познакомить его с дочерями своих подруг, но Дмитрий сбегал при первом же намеке на подобные сводни.

И вот в ожидании троллейбуса на остановке в памяти неожиданно всплыло недавнее знакомство. У девушки было красивое имя – Мария. А еще – внимательные, глубокие, цепляющие душу, светящиеся неким внутренним светом зеленые глаза. Мучительно захотелось увидеть их еще раз, нырнуть в их омут и забыть обо всем остальном. Ее недостатком можно было назвать род ее занятий, но это – естественный профессиональный негатив по отношению к адвокатской братии. Можно было оставить это в стороне.

Наверное, все-таки правы те, кто говорит, что мысль материализуется, если очень сильно захотеть. Сойдя с троллейбуса и чуть пройдя вперед по дорожке, все еще вспоминая троллейбусное рандеву, он вдруг впереди увидел Марию. Удивительно, что она спешила в такую рань по своим адвокатским делам. Спонтанное желание снова услышать звук ее голоса и убедиться еще раз, что он такой же нежный и серебристый, как ее имя, Дмитрий вдруг сказал ей, когда они поравнялись:

– Привет. Как дела?

И почти физически почувствовал ее смущение, когда она ответила:

– Привет, хорошо. А у тебя?

Рудаков завел с ней разговор о том, что первое пришло в голову, – о ее работе. Человек раскрывается в мелочах, поэтому он не столько слушал ответы на ничего не значащие вопросы, сколько наблюдал за поведением, реакцией, интонацией. Из ответов Маняши можно было заключить, что она умна и имеет чувство юмора. Из манеры излагать свою речь складывалась еще более благоприятная картина. В конце концов, Рудаков решил, что ее небольшая рассеянность и прямота скорее не недостатки ее, а некое подчеркивание прочих достоинств, те необходимые штрихи, без которых образ был бы не полон. И он не чувствовал в ней ни капли лжи, что было особенно удивительно. Обезоруживающая искренность и обаяние лучились в ее зеленых глазах, живость манер и общительность делали ее абсолютно неотразимой. Почему же до сих пор такая девушка была одинока (а в этом Рудаков не сомневался, чувствуя ее привычку к независимости)? Зная по опыту, как женщины нуждаются в присутствии мужчины рядом с собой, цепляясь за него всеми доступными средствами и способами, Дмитрий почему-то был все же уверен, что Маняша не станет держат человека рядом, если тот не захочет быть с ней; не станет бегать за ним и умолять вернуться – она слишком горда для этого. Она слишком сильная для этого, потому что не привыкла быть слабой: ее некому было защищать, кроме нее самой. Возможно, ей не встретился человек, способный взять на себя ответственность за нее, готовый принять ее такой, какая она есть.

Рудаков вдруг понял, что хочет обнять ее крепко-крепко и вдохнуть аромат ее волос. И мучительно рылся в памяти, отыскивая предлог для встречи. Наконец, он вспомнил: ему нужно было проконсультироваться по поводу квартиры его тетки. И между делом вставил в разговор вопрос, нельзя ли завтра зайти в консультацию, чтобы подробнее поговорить о разделе жилплощади.

Ответ был немного странный и неожиданный, но зайти теперь уже он был обязан: во-первых, сам напросился, во-вторых, праздник у Маняши. Скорее всего, она сама удивилась своим словам и потому залилась очаровательным румянцем. Решив не смущать ее еще больше, Рудаков пообещал зайти с утра и ускорил шаг. Фактически же – просто сбежал, не в силах больше бороться сам с собой. Маняша не догоняла его, не окликнула даже. Это лишь укрепило его выводы насчет нее. Вот только стоило теперь подумать, нужен ли он ей такой, вечно пропадающий на работе, за которую платят копейки, фактически – человек из противоположного лагеря.

Некоторое беспокойство Дмитрия по этому поводу было неделикатно прервано буквально через минуту.

Он почти дошел до ворот городка, когда прямо перед ним затормозила черная «Волга». Рудаков инстинктивно отшатнулся в сторону, чтобы не быть задавленным.

Из машины вышел человек в черной кожаной куртке. Дмитрий узнал его сразу. Это был начальник оперативно-розыскной части при УВД области подполковник Виктор Иванович Нефедов. Холеный, импозантный, даже вальяжный, попадая в компанию, Нефедов мог быстро снять эту маску и, став на время просто Иванычем, был непрочь покутить и потрындеть о чем-нибудь; уважая женский пол, победами не хвастал, хотя все знали, что бабы его любили до безобразия. Рудаков пару раз встречался с ним на поздравительных мероприятиях по случаю 23 февраля и дня милиции, но близко они тогда не общались.

Нефедов поманил к себе Рудакова, но, не дожидаясь, сам пошел к нему навстречу.

Заинтригованный таким нежданным оборотом, Дмитрий поспешил подойти к начальству.

– Долго жить будешь, Рудаков, – сказал Нефедов без всяких предисловий. – Я как раз думал о тебе.

– Здравия желаю, товарищ подполковник, – тихой скороговоркой пробормотал Дмитрий, ничего не понимая. С чего бы это такая важная птица вдруг заинтересовалась обычным опером, да еще из районного ОБЭП – структуры, с ОРЧ никак не связанной.

Вокруг никогошеньки не было, даже случайных прохожих. А этот странный интерес начальства к его персоне не предвещал ничего хорошего. Нет, он когда-то просился переводом в убойники, но это было давно и все об этом уже прочно забыли. На всякий случай Дмитрий попытался вспомнить, не проштрафился ли где, не задел ли ненароком чьих-то начальничьих интересов. С другой стороны, это же не собственная безопасность, а всего лишь ОРЧ.

– Как у тебя со временем сейчас? – поинтересовался подполковник, с хитрым прищуром оглядывая своего собеседника.

– На оперативку спешу, – совсем растерялся Рудаков, не понимая уже совершенно ничего.

– Подождет твоя оперативка, – беспечно махнул рукой Нефедов. – Поехали, прокатимся куда-нибудь. С начальством твоим я уже договорился.

Сев в «Волгу», Дмитрий лихорадочно размышлял, что бы все это значило. Подполковник между тем, развалясь на переднем пассажирском сиденье, скомандовал лениво водителю:

– Поехали куда-нибудь.

Машина мягко покатилась вперед.

«Куда-нибудь» оказалось кабинетом Нефедова. Про его хоромы ходили легенды. Кто-то говорил, что там спонсоры за какие-то дела сделали ему евроремонт. Другие, напротив, утверждали, что его презентабельный вид – только вид, и не более. А хоромы у него такие же, как у всех оперов, и ремонта в них не было с момента развала Советского Союза. Оглядевшись, Дмитрий понял, что и те, и другие ошибались: кабинет был просторный, светлый, отделан простенько, но чисто. Видимо, такое мнение сложилось у людей из-за манеры Нефедова держать себя и недостатка информации, ведь о Нефедове, по сути, никто ничего не знал, кроме легенд и слухов. Внешне открытый и жизнерадостный рубаха-парень, Иваныч никогда не распространялся о своей жизни, тем более личной жизни. Да и о работе рассказывал в пределах необходимости. А, в конце концов, может, так и правильно, подумал вдруг Дмитрий с симпатией. Зачем кому-то знать? Какое их собачье дело?

Бросив на стол ключи, Иваныч широким жестом пригласил Рудакова:

– Располагайся.

Пока Дмитрий усаживался на предложенный стул, заранее напрягшись и не ожидая ничего хорошего, Нефедов запер дверь изнутри и включил чайник. Потом сел за свой стол, повертел в руках сигарету.

– Курить будешь? Угощайся, – предложил Рудакову.

– Нет, товарищ подполковник, спасибо, – отказался Дмитрий.

Нефедов молчание прервал сразу, по-деловому:

– Хочу взять тебя в аренду у начальства твоего на пару месяцев, – и внимательно посмотрел на Дмитрия.

Ну и правильно, согласился мысленно с ним Рудаков. Чего темнить-то? Но внешне нужно было показать удивление:

– Виноват, товарищ подполковник?

– Все ты понял, Дмитрий Алексеевич, – уверенно объявил Нефедов, усмехнувшись. – Ну-ну, не притворяйся валенком.

Рудаков не смог сдержать улыбку, но постарался ее все-таки скрыть по мере возможности. Не положено.

– Я тебя давно заметил, – сообщил доверительно Иваныч, закуривая. – Толковых людей я быстро замечаю и потом в поле зрения держу. Ты просился в убойный, не взяли – сами дураки. Может, мы сработаемся? – и опять усмехнулся по-доброму.

Рудаков молчал, не смея прерывать начальство, пусть даже и не родное, но все-таки.

– Ты у нас парень видный, но в наших краях и по нашим делам тебя никто не знает. Понимаешь, куда клоню? – Нефедов прищурился и внимательно посмотрел на гостя.

– Так точно, товарищ подполковник, – строго по уставу отчеканил Рудаков, поняв, что если его собираются внедрять в какую-то организацию, никаким его планам о личной жизни в ближайшее время не сбыться. Но отказаться от просьбы Нефедова было нельзя. Несмотря даже на то, что Иваныч сам тут же оговорился:

– Нет, если это мешает каким-то твоим личным делам, я пойму.

– Не мешает, товарищ подполковник, – тихо ответил Рудаков. День уже не радовал солнцем и теплом. И музыка в душе постепенно утихла. Но работа есть работа. Ничего не поделаешь. Личная жизнь должна быть на втором месте. Тем более замаячила реальная перспектива нормальной оперской работы.

– Насколько глубоко будем внедряться, товарищ подполковник? – решился он только спросить.

– Вот за что тебя хвалю, – оживился Иваныч, но тут же снова стал серьезным. – Но обрадовать не могу. Не очень глубоко. Недельки две-три поводишь машинку объекта, послушаешь, что говорят. Нужно каналы сбыта установить. Заодно информацию подсоберешь по убийству. Начальству твоему я найду что сказать, чтобы без лишних вопросов. По легенде пойдешь как бывший мент, который переквалифицировался в охранники-водители. Когда операция закончится, вернешься к своей прежней работе, если захочешь, – подполковник снова, хитро прищурившись, внимательно глянул на Рудакова. – А то, может, насовсем ко мне пойдешь?

Предложение было неожиданным, Дмитрий даже растерялся немного и затаил дыхание, чтобы не спугнуть удачу.

– Разрешите подумать, товарищ подполковник? – политес надо было выдержать.

– Подумай. Времени у тебя много будет, – засмеялся довольно Нефедов. – Тебе чай или кофе?

За работой Мария как-то позабыла, что надвигается неумолимо ее двадцать седьмое появление на свет. Она никак не могла осознать, что двадцать семь лет – возраст, когда пора думать о семье и детях. Может быть, из-за этого внутреннего ощущения самой себя подростком она выглядела моложе своих лет. Ей редко давали на вид более двадцати двух. Это было приятно.

С самого утра Быстрицкой захотелось не думать о личном, отвлечься по мере возможности на дела. Кажется, ей снилось что-то хорошее, и было бы интересно увидеть продолжение сна, который, впрочем, так и не вспомнился.

По дороге на работу ее догнал опер, с которым они недавно так неловко общались в троллейбусе, – Дмитрий. Они шли неторопливо бок о бок, разговаривая о совершенно не значащих вещах, Мария вдруг поняла, что у нее предательски дрожит голос. Несомненно, Дмитрий ей нравился. Непривычное ощущение родства душ на несколько секунд заняло ее мысли, так что даже важность сегодняшних встреч несколько потускнела в ее глазах. Она знала, что намерения его, скорее всего, самые невинные – разговоры о работе ведь ни к чему не обязывают, а потому нет смысла вообще рассуждать о каких бы то ни было отношениях. Но удивительное чувство беззащитности перед ним было сильнее и делало ее уязвимой. Мысль, что у нее явно сносит крышу, выбивала из колеи и выводила из себя. Терять ясность мысли сейчас было нельзя, просто катастрофически невозможно, для дела Смирновой ей нужен был чистый рассудок. А, следовательно, она попала. Как себя не выдать, а лучше привести обратно к здравомыслию, Быстрицкая не представляла. И была очень рада, когда он, устав от их пустой болтовни или вспомнив о делах, наконец, рванул вперед так, что через минуту оторвался от нее метров на пятьдесят.

Напугала она его идиотским сообщением о своих сегодняшних именинах. Он всего лишь спросил ее о ближайших планах, чтобы выгадать время посоветоваться с ней по каким-то семейным юридическим вопросам. И, не успев вовремя схватить себя за язык, Мария ответила, что у нее вообще-то день рождения, но он все равно может заходить.

Она тут же раскаялась, поругав себя за несдержанность. Но было уже поздно: кавалер распустил паруса и удрал со скоростью ветра.

Мгновенно наступившее отрезвление почему-то не порадовало. Видимо, попав под его обаяние, она теряла способность объективно мыслить. Этого следовало избегать впредь. На этом решении Быстрицкая и оставила тему Рудакова.

Важнее сейчас было две вещи: что нового в следствии по делу и как вовремя добраться к нотариусу.

Стожарова в кабинете не было. Ожидая его в коридоре, Мария подумывала, не заглянуть ли к Репину, но уверенность в том, что тот выставит ее из кабинета, пока Смирнова не подозреваемая официальным порядком, взяла верх, и она осталась сидеть на видавшем виды стуле под дверью Андреева кабинета.

Наконец, тот явился и, ни слова не говоря, под руку завел ее внутрь, запер дверь и пригласил сесть.

– Если сегодня на оглашении завещания выяснится, что Смирнова – наследница, Репин ее задержит прямо на выходе, – без всяких предисловий сообщил он.

– Но это же глупо, – Быстрицкая предполагала такое развитие событий, но не так же скоро!

– Волос, найденный в туалете, принадлежит Ирине Аркадьевне Смирновой, – Стожаров хлопнул папкой, которую держал в руке, об стол. – Ее отпечатки нашли в кабинете мужа. Два свидетеля утверждают, что они ссорились незадолго до убийства. Она закончила три курса медицинского. Этого достаточно? – он бухнулся в кресло.

– Ты тоже в это веришь? – спросила Мария, краем глаза читая акт экспертизы.

– А что мне остается делать? – Андрей уставился на нее устало. – Я две ночи не спал уже, Маш. Я больше не могу.

Быстрицкая задумалась на мгновение.

– Медики уже дали причину смерти? – Стожарова ей хоть и было жалко, но не до такой степени, чтобы прямо сейчас делиться с ним тем, что она знала. Ирина Аркадьевна сказала ей несколько больше, чем было записано в протоколе, и что-то подсказывало ей, что на следствии она не была столь откровенна даже для оперативных целей.

– Предварительно передозировка наркотическим препаратом, – после минутного молчания сообщил Андрей и затушил окурок.

– Опа! – отравление или естественные причины Быстрицкая могла еще допустить, но такое сообщение сбивало с толку. По всей истории его жизни не похоже было, чтобы крупный бизнесмен Владимир Смирнов был банальным наркоманом. Но Стожарову сейчас было не до размышлений. Он кивнул:

– Да-да, наркота, нечего на меня смотреть, не я его вскрывал. По результатам экспертизы сегодня возбуждено уголовное дело.

– Понимаю, думать тебе сейчас тяжело, – кивнула Быстрицкая, помня о его бессонных ночах. – Только один вопрос: как она его убила? И как она смогла так быстро скрыться с места происшествия, что ее никто не видел? Вышла из офиса – все видели. Как обратно заходила – никто не видел, хотя охранник на входе курил, секретарь спускалась и возвращалась, уборщик в коридоре торчал. Как они ругались, весь офис слышал. Не во время же ссоры она ему внутривенно отраву вводила.

– Ты это понимаешь, я это понимаю, Репину попробуй это объясни, – Стожаров вытащил сигарету, постучал ею задумчиво по столу, потом закурил от зажигалки.

– У них в офисе есть видеонаблюдение? – осведомилась осторожно Мария, не отрывая глаз от бумаг.

– Уже проверили, есть. Только вот в кабинете шефа и в туалете его нет. Она могла его и во время разговора уколоть. Потом он вышел в туалет – и капец, – Стожаров, прищурив один глаз, смотрел на нее, словно пытался понять, знает ли она больше, чем говорит. – Я сейчас с Репиным к нотариусу. Тебя подбросить?

– Если не трудно.

Через полчаса они были на месте. Репин, заняв переднее пассажирское сиденье, всю дорогу наставительным тоном рассказывал своим спутникам, как важно правильно определить основную следственную версию – и дело в шляпе. Крупный, краснолицый, громогласный, с копной очень густых каштановых волос, он оставлял после себя ощущение мамонта, несущегося прямо на собеседника. Он всегда во всем был уверен, отбрасывая небрежно несущественные мелочи и детали. Быстрицкая знала его год или два, и за это время ее не покидало чувство, что у Репина есть скрытая форма мании величия. Она предпочитала избегать по возможности общения с ним, но сейчас от этого некуда было деться. Мария поэтому скромненько спряталась на сиденье прямо за спиной Репина, чтобы он не смог ее увидеть, и молчала всю дорогу.

Стожаров же, хотя и кивал на репинские картинные прокламации, кажется, не слышал его, полностью поглощенный вождением.

Едва машина затормозила, Мария с облегчением вырвалась из салона на воздух. Следом уже вылезал Репин и игриво сообщил ей, настигнув на крыльце нотариальной конторы и тронув за локоть:

– Мария Александровна, а ведь вашу клиентку я сегодня задержу.

– Надеюсь, Олег Николаевич, вам хватит ума с этим подождать, – широко улыбнулась ему Быстрицкая и зашла внутрь здания.

– Это почему же? – Репин не отставал от нее ни на шаг, обалдев от такой наглости.

– Давайте потом об этом поговорим, – предложила Мария. – Сейчас не та обстановка.

Ирина Аркадьевна уже ждала их вместе с Кротовым возле двери кабинета нотариуса.

Быстрицкая отвела ее в сторону, пока мужчины заходили шумной толпой в приемную (при этом шумел больше всех Репин, всем давая понять открытым текстом, кто он и откуда).

– Ирина Аркадьевна, хочу вас предупредить, – полушепотом быстро заговорила она. – Скорее всего, вас сейчас, сразу после оглашения, задержат по подозрению в убийстве вашего мужа. Я прошу вас сохранять спокойствие, пока я улаживаю это недоразумение. Но допрос в любом случае состоится, и вы очень поможете себе, если признаете факт ссоры. В детали можно не вдаваться, просто укажите причиной ревность вашего мужа. Видите ли, отрицание очевидного играет против вас. Ранее данные объяснения вы можете никак не комментировать.

– Благодарю, – тихо отозвалась Смирнова, тронув ее за руку. Кажется, она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– Я понимаю, что вам страшно, – Быстрицкая попыталась ее успокоить, – но просто поверьте мне. Я сделаю все возможное. И еще, я должна обязательно поговорить с вашим телохранителем.

– Да-да, конечно, – Ирина Аркадьевна кивнула.

Когда они зашли к нотариусу, там, кроме Стожарова, Репина и Кротова, находились еще два мужчины. Один из них был бородатым брюнетом, начинающим лысеть на макушке. Толстый, в сером костюме, впрочем, дорогом, но небольшого роста. Второй – наоборот, высокий, тщательно выбритый, подтянутый, с ранней проседью в аккуратной темной шевелюре, в синем костюме и с галстуком на английский манер. Нотариусом оказалась полная женщина средних лет, увешанная золотыми цепочками, словно рождественская елка.

Едва Быстрицкая и Смирнова вошли в кабинет, мужчина в синем костюме встал – что для него, как поняла Мария, было само собой разумеющимся как для человека хорошо воспитанного – и отодвинул от стола два стула, чтобы женщины могли на них разместиться. Остальные мужчины и женщина-нотариус смотрели на этого человека как на инопланетянина, но он даже этого не заметил. И потому сразу расположил этим Быстрицкую к себе, хотя они еще даже не были представлены друг другу.

– Итак, все в сборе, – подытожила нотариус, подождав, пока все усядутся. – Можно приступать к делу.

После всех формальностей она огласила завещание Владимира Александровича Смирнова. Все имущество, в том числе его доля бизнеса, банковские счета и прочее, переходило в собственность Ирины Аркадьевны Смирновой с условием, что по достижении совершеннолетия их сыном Никитой ему будет выделена указанная в завещании сумма для продолжения учебы и покупки жилья. Если же Никита Владимирович Смирнов по каким-либо причинам откажется от продолжения учебы, названная сумма передаче ему не подлежит.

В завершение процедуры вдове были переданы письма завещателя для нее и для сына.

Последняя воля Смирнова не стала неожиданностью для всех присутствующих.

Репин выглядел довольным, прямо-таки ерзал от нетерпения немедленно приступить к реализации своих намерений в отношении вдовы. Быстрицкая следила за ним краем глаза, но все-таки сейчас ее больше занимали двое других присутствующих – толстяк и «англичанин».

Толстяк, дослушав все до конца, встал, поздравил Смирнову несколько холодно, пообещал зайти на днях «уладить дела», а затем покинул помещение. «Англичанин», как назвала его про себя Мария, напротив, с несомненным сочувствием положил ладонь на руку Ирины Аркадьевны, пребывавшей в некотором забытьи после оглашения воли покойного. От его прикосновения она вздрогнула и взглянула на него с некоторым удивлением, впрочем, тут же сменившимся надеждой. Этих двоих явно связывало нечто большее, чем просто дружба.

После разъяснения всех необходимых действий по вступлению в наследство работа нотариуса была окончена, присутствующие дружно поднялись и все вместе вышли на улицу.

Вдохнув с наслаждением свежего искрящегося солнцем воздуха, Мария обернулась к своей клиентке. У той настроение было куда менее радужное – Репин уже спешил беседовать с ней о ее неприглядном будущем. Стожаров стоял молча в сторонке. Быстрицкая поймала его взгляд и поняла, что вмешиваться он не будет, хотя и не одобряет репинских маневров. «Англичанин» почему-то не отставал от Смирновой ни на шаг, даже сейчас стоял рядом и пытался вступиться за Ирину. Кротов был тут же, но не вмешивался. Мария поняла, что пора и ей поучаствовать в этом балагане в роли некоего безумного арлекина.

Она буквально в два шага оказалась возле Репина и Смирновой. Олег Николаевич как раз переходил к главному:

– Ирина Аркадьевна, думаю, вы сами понимаете, что отпираться бесполезно и я вынужден…

– Олег Николаевич, позвольте на минутку? – Мария как можно проникновеннее взглянула на Репина.

От неожиданности он забыл закончить предложение и уставился на девушку:

– Госпожа Быстрицкая, вы разве не видите, что мешаете процессуальным действиям?

– Думаю, господин следователь, я как раз помогу вам все сделать правильно, – возразила Мария. – Я прошу вас уделить мне всего одну-две минуты.

Не найдя что противопоставить такой наглости, Репин растерянно проследовал за ней в сторону и вполголоса сказал с угрозой:

– Быстрицкая, если ты сейчас же не объяснишься, я тебя арестую за пособничество.

– Олег Николаевич, я, как и вы, заинтересована в быстром и правильном расследовании дела, – пожала плечами Мария, большим усилием воли заставив себя не улыбаться, наблюдая за его багровеющим лицом. – Подумайте сами, сколько возни повлечет арест Смирновой: допрос, личный обыск, понятые, соблюдение прав при обыске, изъятие образцов, оформление бумаг для КПЗ или СИЗО – уж не знаю, куда вы ее планировали отправить, поиски временных опекунов для ее сына и так далее. Я уже не говорю о подготовке дела для судебного ареста и прохождении его в суде. И все это за сутки. У вас ведь сорок восемь часов, чтобы ее арестовать и в суд вам надо представить все бумаги готовыми не позднее завтрашнего вечера. И представьте себе, что вы потратите столько времени, сил, не выспитесь, не пообедаете нормально, а в итоге ее отпустят из зала суда. Вот будет номер!

– Это почему же? – с вызовом бросил Репин, но Быстрицкая успела заметить некоторое сомнение в его тоне.

– Да потому, что у вас против нее нет абсолютно ни одной прямой улики, да и косвенных маловато, – спокойно объяснила она, глядя ему прямо в глаза. – Вы понимаете, какой будет скандал? Начальству вашему это точно не понравится. Посудите сами: ну поругалась женщина с мужем, так в какой семье этого не бывает? Есть доказательства того, что они собирались помириться. Да, он все ей оставил, так что с того? Это вполне нормально. У нее не было никаких срочных обстоятельств, чтобы его убивать. Ну соврала при объяснении с испугу, так если она на допросе эти слова не подтвердит, вы же знаете, что ее доследственные объяснения, данные без адвоката, тогда не будут иметь юридической силы. И что у вас останется? Отпечатки в кабинете? Она и не отрицает, что там была, там еще много кто был. Шприц не нашли, наркотиков у нее не нашли. И что вы ей предъявите? Ссору с мужем? Это не наказуемо, слава Богу!

С удовольствием Быстрицкая отметила, что по ходу ее живописания последствий ареста Репин начинал все больше трусить. Наконец, он не выдержал:

– Что ты предлагаешь? Отпустить ее?

– Я понимаю, что вы уже что-то доложили начальству о ваших намерениях, отказаться от этого было бы не в вашу пользу, и потому вы вынуждены сейчас что-то сделать со Смирновой, – пояснила она свою мысль. – Поэтому предлагаю компромисс: подписку о невыезде. До тех пор, пока вы не найдете улики или пока окончательно не снимете с нее подозрения. Начальству вы доложите, что мера пресечения применена. Смирнова пойдет домой. Все довольны.

Репин задумался ненадолго. Наконец, выражение его лица приобрело осмысленный вид, и он тихо проговорил сквозь зубы:

– Хорошо. Но если она только попытается… За ней будут следить, будь уверена…

– Вот и отлично. Она не попытается, это я вам обещаю, – заверила Быстрицкая вполне серьезно. – Со своей стороны хочу вам сказать, что сделаю все возможное, чтобы помочь вам быстро установить истину.

– Обойдемся и без твоей помощи, – надменно пробурчал Репин. – Но допрос сегодня же вы мне в дело дадите под протокол. Поняла?

– Конечно, всенепременно, – кивнула Мария.

Они вернулись к толпе ожидающих их.

– Прошу всех присутствующих проехать с нами, – мимолетом бросил Репин и, ни на кого не глядя, уселся в машину Стожарова.

Удивленный Андрей хлопнул своими белесыми ресницами на Марью и молча сел за руль.

Смирнова со своими спутниками недоуменно воззрилась на Быстрицкую.

– Вас необходимо допросить, – пояснила Мария. – Это для дела.

– Да-да, конечно, – Смирнова с Кротовым и «англичанином» проследовали к ее машине.

Быстрицкая поехала с ними.

По дороге ей, наконец, представили «англичанина». Это оказался бывший муж Смирновой, с которым они сумели сохранить дружеские отношения, несмотря на достаточно неожиданное и неприятное расставание. Его звали Нестеров Александр Петрович. За время, что Ирина жила со Смирновым, Нестеров смог не только простить ее, но и достаточно крепко встать на ноги в сфере бизнеса. Он, кажется, так и не забыл бывшую жену. Мария могла только удивляться такой преданности женщине, которая его бросила ради другого. Да и в целом Александр Петрович очень импонировал ей своими манерами, воспитанием и мужским обаянием.

Но все-таки о таком треугольнике следовало подумать более подробно. Позже. Они уже подъезжали к следственному управлению.

Довольно утомительный допрос в кабинете Репина закончился только через два часа. Уставшая немного от репинской привычки извращать любое слово и вынужденная контролировать поэтому каждую фразу, записываемую в протокол допроса, Быстрицкая почувствовала облегчение, лишь оказавшись в родном кабинете консультации.

Хотя бы до завтрашнего утра ей хотелось забыть обо всех убийствах, следователях и мыслях на эту тему вообще. И почему подобные мероприятия так изматывают? Словно жизненные соки пьют из человека. Каждое слово о чьих-то правах сродни отбору донорской крови. В итоге чувствуешь, что красных кровяных телец в твоих сосудах уже практически не осталось, а мозг выеден полностью бесконечными подковырками оппонента. И чтобы восстановиться после такого всепоглощающего виртуального каннибализма, нужно хотя бы немного побыть одной, в тишине и покое выпить зеленого чаю с жасмином, чуточку поразмышлять о вечном. Этакая форма медитации.

Но наслаждаться одиночеством ей долго не пришлось. Она уже собиралась уходить домой, когда на пороге кабинета вдруг появилась знакомая фигура в бейсбольного типа кепке и сердце у Марьи отчего-то учащенно забилось, а щеки запылали.

– Здравствуй! – она перехватила веселый взгляд опера и пыталась теперь мучительно вспомнить, не забыла ли она застегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, одернуть юбку, поправить прическу, не пошла ли где стрелка на чулке.

– Здравствуй. Я зашел насчет квартиры, – напомнил Дмитрий. – Можно?

– Да, конечно, – Марья пожала плечами, почувствовав некоторое разочарование, и обреченно вернулась за свой рабочий стол. – Присаживайся.

Дмитрий уселся напротив нее и вкратце посвятил ее в перипетии баталий между теткой и ее вторым мужем из-за их квартиры, которую они никак не могли поделить мирным путем. Маша слушала, вникала, задавала вопросы и не могла отделаться от ощущения, что Дмитрий пришел не только за советом о квартире. Было в его поведении нечто такое, что давало обильную пищу для размышлений о более личных вещах. Она вдруг поняла, что даже не знает его фамилии. Смешно и глупо – влюбиться в человека, о котором ничего не знаешь. Впрочем, влюбиться – сильно сказано. Пожалуй, пока можно ограничиться более сдержанным «заинтересоваться» или «проявить симпатию». Да и вообще, разве она не решила не засорять мозг, которого и так немного осталось после общения с Репиным, лишними эмоциями?

Наконец, Дмитрий записал все необходимое себе в блокнот, чтобы потом просветить тетку о ее правах и возможностях, и вдруг улыбнулся одними глазами, заглянул зачем-то в окно и спросил:

– Значит, день рождения будешь сегодня праздновать?

– Да я, честно говоря, уже забыла о нем, – нехотя кивнула Марья. И зачем она только вообще об этом упомянула? Не зря говорят: любовь делает людей идиотами. Господи, да при чем здесь любовь-то?! – тут же заново поправила сама себя Быстрицкая. Она же уже решила, что это просто увлечение, от которого завтра следа не останется. – Я вообще-то не очень люблю этот день.

– Первый раз вижу девушку, которая не любит свой день рождения, – тихо рассмеялся Дмитрий, так же странно глядя на Быстрицкую.

– Все когда-то бывает в первый раз, – вздохнула Марья и философски развела руками.

– Что ж… Но все равно поздравляю, – он поднялся из-за стола.

– Спасибо, добрый человек, – Мария последовала его примеру, уже мысленно попрощавшись с ним и пожелав ему всех возможных жизненных благ. Шагнув к нему, чтобы проводить его до двери, она неожиданно поняла, что Дмитрий все еще стоит перед ней и уходить не торопится.

Вовремя затормозив (как раз, чтобы не уткнуться носом в его грудь), Марья с удивлением взглянула на своего посетителя снизу вверх, но ничего не успела сказать – он опередил ее вопросом:

– У тебя есть какие-нибудь дела завтра вечером?

– Нет, а что? – Быстрицкая второй раз мысленно выругалась в свой адрес.

– Хочу пригласить тебя куда-нибудь отметить твой день рождения, – объяснил гость. – Ты не против?

– Н-нет, – запинаясь, пролепетала девушка и покраснела.

– Тогда я зайду за тобой в семь, хорошо?

– Хорошо, – Марья окончательно остолбенела.

И Дмитрий ушел, так и не спросив, где она живет. Только подмигнул на прощание и оставив свою визитку на всякий случай. Но теперь, по крайней мере, она знала его фамилию – Рудаков.

Глава 5. Подарок

Дмитрий вернулся к себе в кабинет со странным чувством грядущих перемен. Будто в его самостоятельной и размеренной жизни убежденного холостяка что-то глобально поменяло цвета и контрасты, переставило акценты, предстало в новом свете. Во время разговора с Маняшей ему на мгновение показалось, что он не хочет больше расставаться с ней никогда. Это ощущение пугливо улетучилось, но сейчас, оставшись наедине с собой, Рудаков стал понимать, что это желание вернулось и даже усилилось.

Вопрос был в том, хотела ли того же Маняша.

Судя по тому, как она удивилась и покраснела, его предложение было неожиданным, но приятным. Значит, он все-таки сумел внушить ей какую-то симпатию к себе. Что ж, это уже большой плюс для него. Есть шанс закрепить свой успех и умножить его. Итак, в семь… Черт, он забыл спросить ее адрес! Сейчас уже неудобно возвращаться и выяснять. Придется поискать самому. В конце концов, это его работа по жизни. Вот и посмотрим, какой ты есть опер Митька Рудаков. Хороший у тебя нюх или так себе.

Итак, кто мог знать Маняшу достаточно хорошо, чтобы иметь представление о месте ее проживания? Друзья и коллеги, те, кто с ней чаще общается. Других адвокатов Дмитрий знал не слишком хорошо, чтобы болтать с ними за жизнь. Друзей Маняши он не знал вообще. Да что там говорить, он и фамилии ее не знал, а то обратился бы по старинке в паспортный стол с дежурной шоколадкой. Хотя там могли бы возникнуть вопросы или сплетни: зачем оперу место жительства адвоката? Оставался последний вариант: клиенты или следователи. Клиенты, понятное дело, отпадают. Значит, следователи и только они.

Рудаков постучал задумчиво карандашом по столу.

В следственном управлении у него работал хороший друг – Костик Архипов, двадцатидевятилетний розовощекий увалень, вечно лохматый и ввиду отсутствия женского надзора не обихоженный. Периодические походы в баню и на другие культурные мероприятия с горюче-смазочными изделиями винно-водочной промышленности заметно сблизили когда-то их с Рудаковым. Вот и настало время испытать эту дружбу в действии. Если он сам не знает никаких координат Маняши, то наверняка сможет спросить у других следаков. Хотя бы номер телефона. А там прозвониться по справочной якобы для оперативных надобностей – без проблем.

Дмитрий взял мобильник, набрал две цифры и все сбросил. Нет, такие вещи заочно не решаются. Лучше поговорить с Архиповым самому.

Костик трындел по телефону. Заметив Рудакова, он кивнул ему и глазами указал на стул рядом. Но Дмитрий вместо того, чтобы развалиться на сиденье и расслабиться, как всегда делал раньше, подошел к столу Архипова, оперся на него руками и проникновенно стал наблюдать за его хаотичными движениями. Костик то хватал ручку, чтобы что-нибудь записать, то стучал ею по столу, то вообще швырял ее в сторону и начинал рыться в бумагах. Наконец, он бросил трубку и облегченно вздохнул:

– Фу-у, отмазался!

– Начальство?

– Да-а! – отмахнулся Архипов недовольно. – Бурную деятельность им подавай, а зачем? Древние римляне что говорили? Тише едешь – дальше будешь. Ты как считаешь?

– Согласен.

Костик задумчиво рассматривал некоторое время друга и спросил, наконец:

– Ну, говори, дядя Дима. Чего твоя душенька желает?

Рудаков улыбнулся:

– Дядя Костя, не заметил ли ты в окрестностях твоего кабинета молодую и красивую девушку-адвоката по имени Маша?

– А-а, так тебе ее телефон? – догадался Архипов. – Только не говори, что по делу будешь звонить!

– Буду, – пообещал Дмитрий серьезно. – Еще как буду. Так что с телефоном?

– Ну, смотри, не обижай девчонку, а то я тебе! – Костик погрозил ему пальцем и достал из-под стекла на столе визитку.

«Быстрицкая Мария Александровна. Адвокат. Рабочий телефон… Мобильный телефон…», прочитал Рудаков и подмигнул Архипову:

– За мной должок, Архипыч!

Костик достал из ящика пол-литровую стеклянную кружку, из которой обычно хлебал чай, и выставил ее на стол:

– Наливай!

– Позже, дядя Костя. Чуток погоди, ладно? – Рудаков думал сейчас совсем о другом – о том, как он сейчас забежит в свой кабинет и засядет за телефон, чтобы допытаться у оператора или в паспортном столе, где же все-таки проживает адвокат Быстрицкая М.А. с вышеуказанными номерами рабочего и мобильного телефонов.

В заначке денег было не ахти. Аванс ожидался не скоро. Но это была не причина нарушить слово и отменить только что назначенное свидание. Первое свидание. Да еще по такому поводу. Поэтому, покончив с выяснением адреса и немного поразмыслив, Рудаков зашел в кабинет Рината и, постаравшись поймать его взгляд, по-собачьи преданно воззрился на Кайсарова. Зная по опыту, что Дмитрий пришел брать в долг, Ринат вздохнул и выложил перед ним стольник. Дмитрий продолжал стоять. Ринат удивленно поднял брови, но выложил вторую сотню. Дмитрий не пошевелился. Такое было впервые за всю историю их многолетней дружбы-службы. Значит, что-то случилось, что-то экстренное настолько, что Рудакову действительно нужны были деньги. Вряд ли здесь можно было обойтись третьей сотней.

Озадаченный Ринат отпер сейф, покопался в одном из дальних углов и вынул сотню европейских денег – часть своего неприкосновенного запаса на случай наводнения, землетрясения и пожара.

Рудаков удовлетворенно кивнул, благодарно пожал ему руку, сгреб со стола вражескую купюру и исчез так же быстро, как и появился. Ему надо было теперь успеть организовать вечер для виновницы торжества.

Марья долго смотрела в одну точку, задумавшись, не шутка ли это? Может, она слишком серьезно восприняла их разговор? Минутная стрелка уже близилась к двенадцати, а часовая плотно засела в районе цифры семь. Боже, уже! Нервная дрожь пробежала по всему телу девушки. Такого не было с Быстрицкой раньше, даже когда она впервые выступала в суде. Странное волнение заставляло сердце биться вдвое быстрее, а сама она еле сдерживалась, чтобы не забегать по квартире, ломая руки и кусая губы.

А вдруг он не придет? Вдруг забыл? Вдруг это простая вежливость с его стороны и ничего серьезного? Впрочем, последнее не укладывалось в уже начинавший проявляться в ее сознании образ Дмитрия. Не в его это характере – и все. А вот насчет «не придет»… Могли появиться срочные дела, что-то еще. Нет, он бы позвонил, сказал. Стоп! Марию вдруг осенило, что он не знает ни ее телефона, ни ее адреса. Правда, она знает его телефон, ведь он есть на визитке. Первой ее мыслью было позвонить Дмитрию и уточнить, ждать ли его сегодня. Господи, ну нет же, она не будет навязываться ему! Второй ее мыслью после минутного ступора было чувство, что она полная дура, а он был настолько вежлив, что, не дождавшись ее координат, ушел и, видимо, понял, что на фиг он ей нужен.

Сделав такое открытие, Быстрицкая подошла к зеркалу, встроенному в дверцу шкафа, и сказала себе, внимательно вглядываясь в свое отражение:

– Ну, и кто ты после этого? Если человек дурак, то это надолго.

Она была сейчас чудо как хороша. Ради этого чуда она два часа потратила на прическу, макияж и выбор платья. Только зачем?

Хотелось плюнуть на все, в знак протеста разлохматить волосы, покричать немного или разбить пару тарелок, чтобы выпустить злость на саму себя. Но Мария почему-то продолжала стоять у зеркала и придирчиво рассматривать свое лицо. Правильные черты, чистая бархатистая кожа – как бы светящаяся изнутри, зеленые глаза… Один из ее платонических поклонников, помешанный на фэнтези, как-то сказал, что в ее глазах магия эльфийских лесов. Это определение красиво прозвучало и время от времени всплывало в памяти для укрепления уверенности в себе. Может, и вправду женщины любят ушами? Капля комплиментов достаточна для таяния самых огромных ледников в сердце любой женщины. Даже ее.

Одна беда – как сдержаться, не выдать своего слишком быстрого интереса, слишком скорых и сильных, а потому тревожащих разум чувств? Как сохранить теперь ясность мысли? И что она в нем нашла? Зачем ей это все?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.