Ольга Ильина
Амнезия

Всё началось, когда я умерла…

Нет, не так!

Новая страница жизни открылась с пулевого ранения…

И это не вся правда!

Ладно! Последнее, что я помню из прошлой жизни, это осенняя слякоть! Я валяюсь на обочине, как раненое животное, с горящей дыркой под ключицей, и обалденный парень пытается остановить кровь, одновременно дозваниваясь в скорую и размазывая мою кровищу по своим щекам, вытирая бегущие неконтролируемые слёзы.

– Пс-с, парень! Чувак, я не сдохну, слышишь? Пуля прошла навылет, кровища не хлещет – так, капает… Хватит рыдать надо мной, как на похоронах! Тебе слёзы вперемешку с моей кровищей не идут, слышишь?

– Ты разговариваешь?

– А что, я совсем ужасно выгляжу?

– Я в тебя выстрелил…

– Убить хотел?

– С-с-случайно!

– Так ты ревёшь, потому что стрелял и теперь боишься, или тебе меня жалко?

– Всё вместе… я тебя не видел… не было тебя – просто кусты… а после выстрела ты выпала…

– А, так ты типа в шоке… слушай, симпатичный шокированный молодой человек, а ты можешь до врачей мне поулыбаться, а? Мне было бы легче. Ну, типа укрась мои последние минуты… Эй-эй! Хватит сырость разводить, ты чего ещё подзвучку включил?

Парнишка уже всхлипывал, но я так поняла, что от смеха.

– Так, давай теперь по-моему! У меня в сумке влажные салфетки, возьми и вытри лицо! Можешь считать это моей последней просьбой на сию секунду!

Взял, вытерся. Я старалась лежать тихо, хотя кровь не лилась, а действительно сочилась, но не известно, сколько выдержит пакет первой помощи, и сколько будет ехать скорая. Мысль о тампонах и прокладках в сумке, купленных впрок, грела, но парню я пока предложить воспользоваться ими не могла.

– Ну вот, теперь ты похож на симпатяшку, а мне пофигу, как я выгляжу, вот совсем.

– Я посмотрю, как там перевязочный пакет? Правда, я плохо переношу вид крови, но я должен посмотреть, ладно?

– Ладно, только тогда сначала из моей сумки возьми пакет прокладок, лучше ночных и распечатай две.

– Э-э-э… а зачем?

– У тебя много этих пакетов первой помощи? Нет, как я думаю, потому что ты на мотоцикле ехал, я слышала. А прокладки условно стерильные, впитывают много, так почему бы и нет? А раз пуля прошла навылет, нужно два пакета – со спины тоже проложить, потому что куртка то ли от слякоти мокрая, то ли от крови. Действуй, красавчик, я потерплю.

Краснея и смущаясь, он оттянул мне куртку и рубашку, лямку бюстгальтера перебило пулей, как я поняла, и поменял полный крови перевязочный пакет на прокладку. Когда парнишка меня повернул, я отключилась, но не столько от боли, сколько от ощущения абсолютно мокрой от крови спины.

Очнулась, как сказал мой лечащий врач, во время операции по зашиванию моей дубовой шкуры.

Обматерила костоправов, исполосовавших всё плечо, вырвала дренаж из раны и опять вырубилась.

Я этого не помню, зато персонал ходил ко мне потом матёрый и опытный.

Последствия отхода от наркоза.

Лейтенанта полиции мне тоже заменили. А жаль!.. Я потом видела того мальчика, с которым я должна была общаться, милый – только что из академии…

В общем, на самом деле я помню только то, что от тянущей боли в плече мне сильно хочется повернуться, а меня держит что-то…

Пришлось открыть глаза.

Связана, ой!

– А. У, – сухими губами прошептала я.

– Очнулась, пострадавшая? – пожилой незнакомый мужчина заглянул мне в лицо и пропал.

– А вы кто? – уже одними губами спросила я.

– Я из полиции, огнестрел мы отслеживаем, заявление писать будете? Что? – Долго бы он вопрошал над моим шипящим нечто, если бы не зашла санитарка.

– Мы проснулись! Сейчас развяжу – пописаешь и напою, если нормально пописаешь. Куда-куда – в судно. Давай, милая – тут все свои…

Ничего себе, свои! Этот мужик из полиции-то свой!? Хотя, мне сейчас всё равно.

И пописала, и напилась, и врача дождалась.

– Её нельзя допрашивать без моего присутствия! – И выпроводил полицейского.

Смешной осмотр, страшное перекошенное от швов плечо, шутливый врач и медсестра совсем другая, в отличие от санитарки.

– Слышала бы ты, как её зашивали! – рассказывал врач медсестре, – Это ж песня была! Неприличные частушки вперемешку с таким отборным матом, что младший медицинский персонал записывал, и мне инструменты подавать было некому.

– Это не я… – пробормотала я.

– Ага, и прокладки вместо перевязочных пакетов тоже не вы?

– Это я, но подкладывала не я…

– Знаю-знаю, видели всем отделением вашего принца, он уже всех за вас просил, всем денег предлагал, а вот полицейского испугался и сбежал. Уж не потому ли, что именно он в вас выстрелил и теперь ответственности боится?

Я мило улыбнулась, стараясь не сильно морщиться во время перевязки.

– Небо и земля, как на людей наркоз по-разному действует! У меня стаж двадцать лет. А люди всё равно не перестают удивлять.

Вот тут я про себя и узнала много интересного.

– А это вообще нормально, что я не знаю, как меня зовут?

– А вы разве не знаете? Что ещё не знаете?

– Ничего. Вот кроме того момента, когда мне парнишка перевязочный пакет на прокладки менял. Тогда я знала, что в сумке есть влажные салфетки и прокладки, а остальное не помню, вообще!

– Интересно. Я позову тут кое-кого, поговорите с ним, а потом уже с полицейским, ладно?

Мне было, в общем-то, всё равно. И чуточку любопытно.

Дополнительные обследования и анализы ничего критичного не показали, и полиция была до меня допущена.

Ушёл бедный полицейский ни с чем. По документам я совершеннолетняя, могу и не подавать заявление, если не хочу.

– Вы осознаёте, что мы всё равно будем расследовать, кто в вас стрелял? Пойдёте потом, как соучастница.

– Да вы что? Типа я сама дала в себя выстрелить? Распаляла, так сказать, и нагнетала? – даже не удивилась я.

– Вроде того, – и откланялся, обещая зайти на днях.

– Всегда рада! Буду здесь, даже не сомневайтесь!

Да, что делать со всем этим я даже не представляла. Надо мне вспоминать прошлую жизнь, не надо? Что там было, что я с такой лёгкостью от всего отказалась? Полицейский много чего рассказал – статистику моей жизни, но никак не саму жизнь. Родилась, училась, работала, не состояла, не замечена, не задерживалась. Вот так, коротко и ясно. Надо было по младенчеству хоть вытворить, что-нибудь этакое, чтобы запомнили. Сирота. Недавно. Может, поэтому так не хочется обратно, в прошлую жизнь?

Не знаю, не помню, не ощущаю.

– Защитная реакция на стресс плюс шок от пулевого ранения. Навыки все сохранились: если дать зубную щётку – зубы почистит, а не будет ею причёсываться; если дать ручку и попросить расписаться, напишет своё имя. Дайте ей отдохнуть, пока угроза не снимется, а потом решать будем, как воспоминания возвращать. И надо ли… – Хороший такой вердикт врача психиатра.

Вставать мне пока нельзя, зато ко мне бегает забавная санитарка и докладывает всё, как есть, о чём про меня и о других болтают. Это она при полицейском относительно тихая была, а без него такая общительная.

– В соседней палате не жилец – летун, с одиннадцатого этажа упал. Весь в месиво, а с виду целёхонек, но внутри каша – жить не будет, уже пахнет смертью. Тебя вона даже психу нашему показали. Чудак человек – раньше-то электрошоком всех лечили да таблетками-уколами, а этот разговоры разговаривает. Долго у него лежат, потом одаривают – он всех на ноги ставит, если надо, и не ставит, если не надо, но это дорого! Ты тут недолго будешь, по тебе видно, что сама уйдёшь скоро. А к тебе сегодня твой убивец рвался, но полицейского увидел и ушёл. Может, ещё придёт, привести его тебе, что ли? Ты что молчишь-то? Раньше вона как, матерно да по-всякому ругалась, а сейчас тихая, не зря психа к тебе вызывали.

– Вы так интересно рассказываете, мне и добавить-то нечего. Я же не помню ничего.

– А убивца своего помнишь? – хитро прищурилась санитарка.

Я улыбнулась, вспоминая его щеки в моих разводах крови и чистое личико потом. Зарёванное, но чистое и даже улыбающееся.

– Значит, проведу, вона, как улыбаешься, может и получится у вас что, если он парень хороший!

– А я?

– Что ты?

– Я хорошая?

– А ты, выздоравливай, давай! Сама ходить начинай – врачи тромбов боятся, а ты потихоньку шевелись, а то совсем разболеешься.

– Спасибо вам!

А совсем поздно вечером она привела *убивца*.

Помогла мне сходить в туалет, а ещё раньше нашла нетканую рубашку – в реанимации все голые лежат, под простынкой.

– Тебя скоро переведут или сразу выпишут, как врачи наши решат, но ходячие в нашем отделении не лежат обычно. Вы тут пообщайтесь тихонько, а то не только бабе Зине попадёт, но и шефу нашему. А он уж больно душевный человек, обижать не хочется!

– Мы тихо будем. Спасибо, баба Зина! – парень что-то протянул санитарке, но она не взяла.

– Это я для неё баба Зина, а для тебя, убивец, Зинаида Патрикеевна! Ишь, чего удумал, дочке немца взятку совать! – и скрылась за дверью, тихо ворча.

– Строгая какая! А пока вела сюда, улыбалась и отшучивалась. Я же не обидеть хотел, я отблагодарить. Эх…

– Убивец, а тебя как зовут? – я похлопала по краю кровати, приглашая присесть рядом.

Он выгружал на тумбочку бананы, апельсины, сок и минералку.

– Ты молчать пришёл, да?

– Не называй меня так, пожалуйста.

– А как называть, если я даже своего имени не помню? Знать знаю, а как откликаться, не помню.

– Ты лиса! Я тебя в тех листьях совсем не видел, думал, в пустые кусты стреляю. Меня Денис зовут, Дэн, иногда Данька, но это домашние, кто про второе крестильное имя знают, – подошёл и осторожно присел на край рамы кровати.

– Дэн, Данька, Денис… – попробовала я его имя на языке, и мне понравилось, как оно звучит.

– Лиса?

– Ты же уже знаешь, что меня зовут Елизавета, значит Лиза, никаких лис тут нет.

– Прости, но я же видел, прости.

– Давай я уже довредничаю, на правах больной, ладно?

– Давай, – он понуро опустил голову.

– Ты ничего не видел, а я не писала никакого заявления в правоохранительные органы. И теперь мне грозит административное разбирательство по поводу огнестрела и соучастия в нём. Типа того, что я специально встала на линии огня или спровоцировала тебя на стрельбу, понял? Я не хочу никаких разбирательств. Понял?

– Ты – что?

– Спровоцировала.

– Нет, я про заявление. Почему не написала? я же стрелял…

– Дэн, во-первых, я тебя не видела. Я помню неотчётливо звук мотоцикла от дороги и только потом выстрел. Я тебя не видела, не видела, кто стрелял. Во-вторых, я вообще не помню своей прошлой жизни – ни детства, ни учёбы, ни работы. Как я могу писать что-то, если я даже не уверена, что знаю законодательство нашей страны?

– Логично. А что значит «не помнишь»?

– Значит, не помню ничего. Вот как ты меня на обочине перевязывал, помню, а до и после – провал.

– И как ты потребовала тебя поцеловать, тоже не помнишь? – отшатнулся он.

– Что значит – потребовала? – не поняла я.

– Ну, когда я тебя перевернул, там, на обочине…

– Поцеловал?

Он кивнул.

– И как?

Пожал плечами и отвернулся.

– Ясно. Спасибо за фрукты-соки. До свидания.

– Но почему?

– Потому что я устала. Мне надо подумать. Я хочу побыть одна.

– Подожди… я думал… я решил… но надо с тобой обсудить, я должен…

– Если захочешь что-то обсудить, то давай завтра, ладно?

– Ты разрешаешь мне прийти завтра?

Теперь моя очередь была кивать.

– Так я приду?

Кивнула.

– До завтра?

Кивнула утвердительно.

– А можно, я… – он потянулся явно для одобрительного поцелуя.

Я замотала головой и отвернулась. Больно ныло и горело плечо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.