Николай Гумилев
Молодые короли

Составитель А. Филиппов

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

«Самый непрочитанный поот…»

В бурную, штормовую ночь 3 апреля 1886 года в Кронштадте в семье корабельного врача Степана Яковлевича Гумилева и его жены потомственной дворянки Анны Ивановны родился мальчик. Родители ждали девочку, даже приготовили соответствующее розовое приданое.

Маленький Коля был слабенький, плаксивый, чувствительный ко всему – голосам, звукам. Желая укрепить здоровье сына, пригласили няню. Однако выбор оказался неудачным. Подвыпившая няня уронила ребенка лицом на разбитую бутылку.

Малышу повезло: отец оказал ему первую помощь. Но шрамы на лице остались на всю недолгую жизнь.

Все это – слабое здоровье, потрясение, перенесенное в младенчестве, – не могло не отразиться впоследствии на характере и личности юного Гумилева. Общению со сверстниками он предпочитал одиночество и дружбу с животными – «рыжей собакой», попугаем, морскими свинками.

Вскоре после рождения Коли семья Гумилевых перебирается в Царское Село – русский Версаль.

Чтобы как-то поправить здоровье сына, закалить его, родители приобрели в Рязанской губернии имение Березки, куда на лето отправляли Николая со старшим братом Дмитрием. Дети целыми днями бегали по окрестным лугам и лесам, играли в индейцев.

А мама вечерами читала мальчикам главы из Священной истории. Так, с малых лет, Николай проникался христианством, и оно оставило глубокий след в его дальнейшей непростой судьбе.

Потом Степан Яковлевич купил неподалеку от столицы маленькую усадьбу Поповку, окруженную замечательным целебным хвойным лесом. Семья стала проводить в ней не только лето, но и выезжать на зимние каникулы.

Деревенская жизнь наложила свой благотворный отпечаток на юного Николая. Езда верхом на лошадях, устройство домашних «зоопарков», состоящих из лягушек и ящериц, походы в лес бередили душу, развивали фантазию…

Не удивительно, что уже в восемь лет Николай взялся за перо и стал набрасывать первые стихи и рассказы. Любящая мама сразу поняла увлечение сына, бережно собирала и хранила в шкатулке листочки, исписанные детским почерком.

Николай открыл для себя огромный, полный захватывающих приключений книжный мир. Но в его руках, наряду с книгами об индейцах, можно было увидеть и томики Шекспира, Пушкина, журнал «Природа и люди».

На карманные деньги, выдаваемые родителями, он покупал в зоомагазине мышей, ежей, птиц, котят.

Он жил в своем, выдуманном мире.

…некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака —
Вот кого он взял себе в друзья…

Весной 1893 года он вслед за старшим братом был принят в Царскосельскую Николаевскую гимназию. К этому времени она стала одним из элитарных учебных заведений России. Программа была насыщенной; помимо основных дисциплин, гимназистов учили фехтованию и игре на рояле.

Однако Николай ввиду слабости здоровья не смог выдержать напряжения, связанного с учебой, и стал заниматься дома.

Семья Гумилевых переехала в Санкт-Петербург. Весной следующего года Николай, опять-таки вслед за братом Митей, начал заниматься в гимназии Гуревича. Греческий язык там преподавал Иннокентий Анненский, будущий известный поэт, один из столпов символизма.

Юный Гумилев с головой ушел в приключенческие книги, мастерил латы и игрушечное оружие, искал клады и обожал театральные представления. Он много пишет, а учится так себе – двойки по иностранным языкам – и даже оставлен на второй год. В то же время он издает рукописный литературный журнал, где помещает свой рассказ… о путешествии во льдах.

Когда 29 мая 1899 года в Царском Селе установили памятник Александру Пушкину, Гумилев отправился на праздник, где увидел сына великого поэта и его внука, ставших офицерами… Эта встреча не могла не оставить след в душе мальчика.

Неожиданно у старшего брата Мити обнаружили туберкулез. Семья решила переменить климат, уехать на Кавказ, в Тифлис. Родители всерьез боялись, что болезнь «перекинется» на младшего, слабого здоровьем сына.

Николай попал в необычную, экзотическую обстановку. Он впервые увидел горы со снежными вершинами, живописный, так разительно не похожий на российские города, древний удивительный Тифлис.

Он полюбил прогулки в старом городе, в Верийском квартале, заходил на шумный армянский базар, в ботанический сад, расположенный возле развалин старой крепости. В окрестностях Тифлиса Коля обнаружил пещеры, в которых обитали первые христиане. В этом замечательном городе он провел лучшие годы – с четырнадцати до семнадцати лет.

Здесь, в газете «Тифлисский листок», в 1902 году появилась его первая публикация – стихотворение «Я в лес бежал из городов…»

Огорчала лишь учеба. Пятерки по истории и географии и сплошные двойки и тройки по остальным предметам, особенно по математике.

Кавказская природа, климат благотворно повлияли и на старшего брата – Митя излечился от туберкулеза, и на Николая – он возмужал и окреп.

Гумилев-отец давно уже стремился возвратиться домой, в Россию, и вся семья снова поселилась в Царском Селе. В сентябре 1903 года братья Гумилевы отправились на учебу в Николаевскую Императорскую гимназию.

Теперь уже Николай увлекся французским языком, символистами, особенно Теофилом Готье. Директором гимназии в то время был Иннокентий Федорович Анненский. На его уроках греческого языка Гумилев открыл для себя не только мир Древней Эллады, но и утвердился как стихотворец.

Когда Николая в очередной раз хотели исключить из гимназии за плохую успеваемость, Иннокентий Федорович вступился за начинающего поэта со словами: «Но ведь он пишет стихи!»

Гумилев стал интересоваться противоположным полом. Его все чаще можно было видеть возле подъезда Мариинской женской гимназии. Влюбчивый, как все поэты, он сменял одно увлечение на другое, пока однажды, а точнее 24 декабря 1903 года не встретил гимназистку Анну Горенко, которая с подругой и братом шла покупать подарки к Рождеству.

Встреча, как оказалось, стала роковой для обоих. Аня тоже писала стихи. Ее отец, считая занятия «стихоплетством» пустой забавой, не разрешал ей подписываться своей фамилией, и она ставила под стихами инициалы, а позже – подпись «Анна Ахматова»: фамилию прабабушки по материнской линии. В свои четырнадцать с половиной лет Анна была высокой стройной девушкой, с длинными густыми волосами, белокожей и большеглазой.

Николай сразу влюбился в этот поэтический образ, не зная еще, что Аня в ту пору была увлечена совсем другим…

Чтобы иметь повод чаще видеть ее, Николай подружился со старшим братом Анны – Андреем. Она же была с ним вежливой, поддерживала разговор, особенно когда он касался любимых обоими французских «проклятых поэтов», – но не более того.

А он буквально сходил с ума от этой недоступной, по-царски величавой, загадочной «русалки». Друг Николая расписал стены его кабинета сюжетами на морские темы. И, конечно, там была русалка, весьма похожая на Аню Горенко.

На русалке горит ожерелье
И рубины греховно красны,
Это странно-печальные сны
Мирового, больного похмелья.
………………………………………
Я люблю ее взгляд заревой
И горящие негой рубины…
Потому что я сам из пучины,
Из бездонной пучины морской.

Это стихотворение «Русалка» Гумилев включит в свой первый сборник «Путь конквистадоров».

Однажды он перебрался через решетку Императорского сада и опустошил одну из самых красивых клумб, нарвав букет пурпурных роз необычайной красоты, чтобы вручить их Анне.

В это же время Николай начал выписывать журнал русских символистов «Весы», выходивший в Москве. Идейным вдохновителем и постоянным автором издания был Валерий Брюсов; здесь публиковались Константин Бальмонт, Юрий Балтрушайтис. Оформлял журнал замечательный художник Леон Бакст, впоследствии прославившийся разработками костюмов к балетам Дягилева.

Началась русско-японская война, вспыхнула первая русская революция. Но Гумилева все это мало интересовало. Он жил в мире литературы и фантазий. Он, как любимый им Теофил Готье в дни Июльской революции во Франции, писал стихи о любви.

Вскоре он узнает, что его неразделенная любовь вынуждена уехать с матерью в Евпаторию. Отец Ани поссорился с начальством, подал в отставку и не мог больше содержать богатый дом. Вместе с Аней уехал и друг Николая Андрей Горенко.

Но в этом же печальном 1905 году, осенью, вышла первая книга Гумилева «Путь конквистадоров». Один экземпляр ее автор тут же отправил в Евпаторию Андрею. Со своим наставником по гимназии и поэтическому цеху Иннокентием Анненским Николай обменялся книжками. В ответ на свою он получил «Тихие песни», изданные под псевдонимом «Ник. Т-о». Директору императорской гимназии подписываться подлинным именем было «неприлично».

Юный русский «конквистадор в панцире железном» в то время увлекался Фридрихом Ницше, перечитывал Гомера, изучал «Историю государства Российского» Карамзина.

В его стихах, полных радости свободы и приключений, звучат кавказские мотивы.

Жаркое сердце поэта
Блещет, как звонкая сталь…

Не забывает он и об Анне Горенко:

Ты возьмешь в объятья меня,
И тебя, тебя обниму я,
Я люблю тебя, принц огня,
Я хочу и жду поцелуя.

Какова же была его радость, когда в одиннадцатом номере «Весов» вышла рецензия Валерия Брюсова на «Путь конквистадоров». И не важно, что она была достаточно сдержанной, если не суровой; главное, мастер отметил, что «… в книге есть и несколько прекрасных стихов, действительно удачных образов». К тому же с этой рецензии началась многолетняя переписка Гумилева с Брюсовым.

Николай Гумилев начал активно печататься в различных изданиях, в приложении к ежедневной общерусской газете «Слово».

Получив в конце мая 1906 года аттестат об окончании гимназии, он просит у родителей разрешения уехать учиться во Францию.

В Париж Николай Гумилев отправился не с пустыми руками – он вез с собой рекомендательные письма, одно из которых было адресовано Иннокентием Анненским своей сестре, супруге известного антрополога Джозефа Деникера. Молодой Гумилев не без оснований рассчитывал с помощью писем быстро войти в среду французских и русских писателей, живших в ту пору в «столице мира».

Он поступает в Сорбонну, на филологический факультет, где училось немало русских. Николай слушал лекции по французской литературе, много читал, изучал живопись, ходил по театрам, путешествовал – побывал в Италии. Знакомство с парижским театрами подтолкнуло его к написанию драмы «Шут короля Батиньоля». Втайне он хотел поразить ею по возвращении в Россию Анну Горенко.

Париж не мог не вызвать в Гумилеве прилив творческих сил. Все вокруг дышало поэзией, искусством. Здесь у него возникла идея создания русского художественного журнала. Его решили назвать «Сириус» в честь таинственной звезды. Первый номер журнала вышел в середине 1907 года.

О своей радости – выходе «Сириуса» – Гумилев сразу же сообщил Анне и Брюсову. А во втором номере он опубликовал стихи своей дамы сердца, которые она прочитала ему во время их короткого свидания в начале года в Киеве:

На руке его много блестящих колец —
Покоренных им девичьих нежных сердец.
……………………………………………………
Но на бледной руке нет кольца моего.
Никому, никогда не отдам я его.

В тот приезд он, делая ей предложение руки и сердца, так и не дождался ответного «люблю», а всего лишь получил спокойное согласие стать его женой…

В конце апреля того же, седьмого года, он вновь встречается с любимой, но слышит одни туманные обещания. Он не догадывается, что сердце ее занято, что она мечется между несколькими Любовями, а он нужен ей только для того, чтобы стать свободной и независимой от родителей.

Его слепое неведение вконец развеял брат Анны Андрей, поведав другу суровую драму ее романов. Это разбило сердце Николая, и, чтобы забыться, он отправился за границу, в Константинополь.

После недельного пребывания в одном из самых древних городов мира, бывшей столице Византии, Гумилев возвращается в Париж. Воспоминания об Анне, чувства терзают его душу. Он пытается покончить с собой, но тщетно… Наваждение от «русалки» не проходило.

Мне снилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом,
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом…

Он полюбил ходить в Музей естественной истории, в зоологический сад, где содержались животные чуть ли не со всего мира – обезьяны, верблюды, слоны, медведи. Особенно поразил его жираф.

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Николай Гумилев пишет свой первый африканский цикл, посылает стихи Брюсову. Но расстаться с мыслями об Анне не может.

В октябре он вновь приезжает к ней в Киев, вновь переживает мучительное свидание, закончившееся осенним холодным: «Я не стану вашей женой!»

Расстроенный, он уезжает в Царское, чтобы пройти обследование на предмет годности к воинской службе и… получает белый билет – из-за косоглазия. В смятении он возвращается в Париж, опустошенный, раздавленный, чувствуя себя совершенно никчемным. Он опять думает о самоубийстве, пытается его совершить, но, видимо, тогда небеса не желали его смерти…

Неожиданно он начинает писать прозу. Он посылает Брюсову свои новеллы «Радость земной любви», посвященные Анне Горенко. Мэтру понравился прозаический опыт, и он опубликовал его в четвертом номере «Весов» в 1908 году.

Ободренный, Гумилев пишет следующую новеллу «Золотой рыцарь», действие которой происходит на берегах Ливана, во времена крестовых походов. Затем рождается «Принцесса Зара». Действие происходит в Африке. Одна за другой следуют «Дочери Каина», «Черный Дик», «Скрипка Страдивариуса», «Последний придворный поэт».

Они не будут опубликованы в отдельной книге, как хотел этого автор при жизни. Но они помогли Гумилеву справиться с депрессией, открыли новую грань его яркого, необычного таланта.

В литературной работе он находит утешение. Готова книга стихотворений «Романтические цветы». Уже в названии Гумилев полемизирует с «Цветами зла» Бодлера, одного из любимых им и Анной «проклятых поэтов». Поэзии зла он противопоставляет поэзию красоты и земной любви. Во многих стихах сборника просматривается пылкая страсть поэта к стройной деве с «головой гиены»…

На деньги, полученные за сборник и подкрепленные помощью родителей, Николай отправляется в очередное путешествие. Он вновь посещает Стамбул, а после Турции – Египет, где в Каире его поразил знаменитый сад Эзбекие, и возвращается в Петербург.

…И воздух – как роза, и мы – как виденья,
То близок к отчизне своей пилигрим…
И верь! Не коснется до нас наслажденье
Бичом оскорбительно-жгучим своим.

Перед этой поездкой были еще две по-прежнему бесплодные встречи с Анной, весной и осенью.

Сегодня ночью на дно залива
Швырнут неверную жену,
Жену, что слишком была красива
И походила на луну…

Вернувшись в столицу, Гумилев вновь окунулся в литературную жизнь. Он посещает «Вечера Случевского», где бывал Блок, литературные «среды», которые проводил у себя дома Вячеслав Иванов. «Среды» проходили в «башне», которая представляла собой большую круглую комнату под самой крышей на шестом этаже на Таврической, 25. Окна «башни» выходили на Тверскую и на Таврическую. Дворец и парк оказывались внизу, под ногами писателей, и сообщали им особое, приподнятое настроение.

О вечерах у Вячеслава Иванова ходили легенды. Приглашенные считались посвященными в узкий круг избранных поэтов.

Он был героем, я – бродягой,
Он – полубог, я – полузверь,
Но с одинаковой отвагой
Стучим мы в замкнутую дверь.

Вячеслав Иванов восторженно принял нового поэта. Гумилев, по воспоминаниям очевидцев, держался так, что иначе «как бы и быть не может».

Отдавшись целиком литературе, Гумилев не очень охотно посещал юридический факультет Петербургского университета. Ему гораздо интереснее и ближе был журнал «Студенчество», одним из редакторов которого был будущий футурист Сергей Городецкий, а также «кружок молодых», на собраниях которого бывали Андрей Белый, Михаил Кузмин.

Имя Гумилева уже не только на слуху творческой интеллигенции, но и достаточно известно читателям. Газеты «Новый путь», «Утро», «Речь» публикуют рецензии на стихи молодого автора. Его приглашают сразу в три альманаха: «Акрополь», «Кошкодав», в альманах Городецкого. Он становится персонажем драмы «Маков цвет» 3. Гиппиус, Д. Мережковского и Д. Философова, где выведен под фамилией Гущин.

Но… личного счастья нет. Киевская колдунья, русалка, дева луны не покидает его души и мыслей.

Она колдует тихой ночью
У потемневшего окна
И страстно хочет, чтоб воочью
Ей тайна сделалась видна.

В этом стихотворении, написанном поздней осенью 1908 года, все дышит воспоминаниями, тоской о ней, «колдунье». Но переписка прервана, кажется, что они никогда больше не увидятся…

В следующем году на лекции в Академии художеств Николай Гумилев повстречался с Максимилианом Волошиным. Там же Гумилева представили выпускнице Женского Императорского института, ставшей недавно вольнослушательницей лекций по испанской литературе и старофранцузскому языку в Санкт-Петербургском университете, – Елизавете Дмитриевой.

Как она сама потом вспоминала: «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это “встреча” и не нам ей противиться».

«Не смущаясь и не кроясь, я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей», – написал Николай Степанович ей в альбом.

Елизавета родилась 31 марта 1887 года в обедневшей дворянской семье, была младшей и все детство тяжело болела, не вставала с постели, страдая туберкулезом костей и легких.

Помогла вера. Бабушка заставила ее целовать образ целителя Пантелеймона и повторять: «Младенец Пантелеймон! Исцели младенца Елисавету!». И, как огонек надежды, – мерцающая лампадка у иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость».

И однажды девочка стала ходить…

Вместе с Гумилевым, которого, как ей казалось, она ждала всю жизнь, Елизавета бывает в «башне» у Вячеслава Иванова, на лекциях, на литературных вечерах. Они читают друг другу стихи – свои и чужие. Николай дарит Лиле (так звали ее домашние и близкие) свою книгу «Романтические цветы». Романтическая любовь – такая, о какой она мечтала в детстве, в юности, прикованная к постели. Он посвятит ей строки:

Ты ждешь любви, как влаги ждут поля;
Ты ждешь греха, как воли кобылица;
Ты страсти ждешь, как осени земля!

И тут неожиданно возникает любовный треугольник. Максимилиан, видимо, прозрев, зовет на лето Елизавету к себе, в Коктебель. Но Дмитриева, женским чутьем понимая возникшую ситуацию, не соглашается приехать без Гумилева.

«Корень зла», к сожалению, таился в некрасивой, больной, но, безусловно, талантливой, жаждущей жизни и впечатлений Елизавете Дмитриевой – Лиле…

31 мая пара была уже в Коктебеле. Довольно скоро Гумилев заметил охлаждение к себе Лили. Она часто уединялась с Максом и добилась того, чего хотела, – Волошин потерял голову.

«Мне все казалось, что хочу обоих, зачем выбор?» – напишет она в своих воспоминаниях, не забыв покаяться перед Гумилевым.

С каждым днем положение Николая Степановича становилось все более двусмысленным. И тогда коварная Лиля попросила его уехать, а сама осталась с солнцеподобным Максом и провела с ним в Коктебеле все лето.

В Петербурге Гумилев и Дмитриева постоянно сталкивались друг с другом в различных литературных компаниях. И Елизавета… вновь стала оказывать ему знаки внимания.

В это же время на литературном горизонте появилась некая загадочная Черубина де Габриак. Поползли самые невероятные слухи об одинокой испанской аристократке, увлекающейся литературой.

Вячеслав Иванов однажды признался Волошину: «Я очень ценю стихи Черубины. Они талантливы. Но если это – мистификация, то гениально».

Секрет открыла сама… Дмитриева. Да, это была их с Максом идея. Гумилев, который к тому времени уже давно порвал с ней все отношения, был сильно обижен на нее. Но главным итогом этой мистификации оказалась драма между Гумилевым и Волошиным.

К сожалению, Дмитриева не унималась и подогревала страсти. Ее больному самолюбию льстила ссора между двумя известными поэтами.

Кончилось тем, что Макс прилюдно, в Мариинке, дал пощечину Гумилеву. Тот вызвал Волошина на дуэль. Поединок назначили на утро 22 ноября в районе печально знаменитой Черной речки.

Дуэль окончилась ничем. Гумилев промахнулся, у Волошина случилась осечка.

Тем не менее, последовала оживленная реакция публики, желтой прессы. Окружной суд приговорил дуэлянтов к домашнему аресту: Гумилева на семь дней, Волошина – на день, и к штрафу – по десять рублей с каждого.

Больше о «Черубине» Гумилев никогда не вспоминал. Она, в свою очередь, разорвала связь и с Волошиным. Пережив эти два бурных романа, Елизавета Дмитриева вышла замуж за инженера-путейца, но, как говорили, счастливой не стала. Умерла она в 1928 году в Ташкенте, в ссылке…

Однако вернемся в 1909 год. Бывая в «башне» у Вячеслава Иванова, Гумилев часто рассказывал о своих путешествиях. В этих рассказах, как это часто бывает у людей творческих, причудливо сплетались реалии с вымыслом.

И вот – новое путешествие, на этот раз в страну черных христиан – Абиссинию, как тогда называли Эфиопию.

Путь в Африку лежал через Киев. В сердце поэта теплилась надежда на встречу с Анной. И хотя они обменивались письмами и стихами, надежда была слабой. В том же году Анна напишет известное стихотворение – ключ к пониманию этой любви-вражды, окончание которой не сулило ничего хорошего:

И когда друг друга проклинали
В страсти, раскаленной добела,
Оба мы еще не понимали,
Как земля для двух людей мала…

К тому времени Гумилев подготовил новую книгу «Жемчуга», вышедшую в следующем году, участвовал в создании и издании журнала «Аполлон», в котором печатал свои стихи и переводы и вел постоянную рубрику «Письма о русской поэзии».

29 ноября 1909 года в Малом театре Крамского в Киеве состоялся вечер поэзии сотрудников журнала «Аполлон», в котором, помимо Гумилева, приняли участие М. Кузмин, А. Толстой, Б. Лифшиц.

Вечер прошел вяло, неудачно. Лишь Гумилев, пригласивший Анну Горенко заранее, читал свои стихи для нее, что вряд ли понравилось публике.

После вечера они пошли по улицам ночного Киева. Поздняя осень, дул сильный ветер. Николай Степанович предложил Анне зайти в ресторан и выпить кофе. И – о чудо! Там она неожиданно произнесла долгожданное «да…»

Мир перевернулся для него. Они стали наконец женихом и невестой.

На следующий день Гумилев уехал в Одессу. Анна Андреевна его не провожала…

7 января 1910 года поэт-путешественник отправляется из Джибути на родину. Свидание с Африкой закончено.

И снова в начале февраля он в Киеве, встречается с Анной. Кажется, они счастливы. Но по прибытии в Царское Село он узнает, что отец при смерти.

И опять свадьба оказывается отложенной – из-за траура.

Николай Степанович погружается в литературные дела.

Это было не раз, это будет не раз
В нашей битве глухой и упорной.
Как всегда, от меня ты теперь отреклась,
Завтра, знаю, вернешься покорной…

Это стихотворение во многом объясняет всю странность отношений Гумилева и Ахматовой. Но тогда, весной 10-го года, он словно не видел ничего перед собой. Радовали «Жемчуга» – первая настоящая книга уже сложившегося поэта. Она была посвящена Валерию Брюсову. Понять эту великолепную книгу без знания истории взаимоотношений Гумилева и Ахматовой – трудно.

25 апреля в деревянной Николаевской церкви села Никольская Слободка под Киевом Гумилев обвенчался с Анной Андреевной Горенко.

После венчания она попросила мужа, чтобы он не носил цилиндр. В свою очередь, он, решив доказать, что ценит ее независимость, выдал ей личный вид на жительство и положил в банк на ее имя две тысячи рублей. Он хотел, чтобы она чувствовала себя свободной и обеспеченной.

На экземпляре своей новой, уже нашумевшей книги «Жемчуга» он сделал многозначительную надпись: «Кесарю – кесарево».

2 мая молодожены отправились в свадебное путешествие в Париж. Оно оказалось неудачным для Николая Степановича. Молодая жена увлеклась художником Амедео Модильяни – безвестным, бедным в то время. Анна Андреевна скучала, и появление яркого, темпераментного человека – такого же душевно одинокого – не оставило ее равнодушной…

Париж не стал для Гумилева и Ахматовой городом счастья.

Все ясно для чистого взора:
И царский венец, и суму,
Суму нищеты и позора, —
Я все беспечально возьму…

– этими строками он словно подвел итог пребыванию в Париже.

В Россию они возвратились почти чужими.

А 11 декабря в Царском Селе Анна Андреевна пишет своего знаменитого «Сероглазого короля». Это – о Гумилеве:

Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король…

И, спустя почти месяц:

Сжала руки под темной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
– Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна…

В 1911 году при активном участии Николая Гумилева был основан «Цех поэтов», в который кроме него самого входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Сергей Городецкий, Владимир Нар-бут и другие.

«Цех» провозгласил свою автономию от символизма и создание собственной поэтической программы – акмеизма. Если русских символистов объединяло недоверие к обыденному слову, стремление выражаться посредством аллегорий и символов, то акмеисты провозглашали материальность, предметность тематики и образов, точность слова. Первым акмеистическим произведением в «Цехе поэтов» считали поэму Гумилева «Блудный сын».

В это время за Гумилевым прочно закрепилась репутация Мастера, одного из самых значительных современных поэтов.

1 октября 1912 года у Гумилевых родился сын Лев, ставший впоследствии крупным ученым и проживший драматическую жизнь.

Весной следующего года Николай Степанович уезжает на полгода в Африку, опять в Абиссинию. Много десятилетий спустя, уже в наши дни, появилась любопытная версия: что Гумилев посещал Черный континент не столько и не только как обычный путешественник, а с разведывательными целями. В самом деле, мог ли поэт, не обладавший значительными средствами, осуществлять подобные мероприятия просто так, для личного удовольствия, к тому же неоднократно?

Косвенным подтверждением этой версии служит и официальное признание. В 1913 году в Абиссинию Гумилев уже едет по командировке Музея антропологии и этнографии Академии наук в качестве начальника экспедиции.

Как это согласуется с его «конквистадорским» характером, тягой к приключениям и авантюрам! Да и во время войны он достаточно часто проявлял свой азарт и бесстрашие, за что был отмечен наградами.

Начало 1914-го, рокового для России года, было тяжелым для Николая Степановича. Перестал существовать «Цех поэтов», окончательно разладились отношения с Ахматовой.

С первых дней Первой мировой войны Гумилев, человек действия, вместе со своим братом Дмитрием поступает добровольцем в Действующую армию, в уланский полк. Добровольцем стал и Бенедикт Лившиц. А ведь в то время почти все поэты ограничивались сочинением патриотических стихов…

За храбрость Николай Гумилев награжден двумя Георгиевскими крестами. В «Биржевых ведомостях» публикуются его «Записки кавалериста».

В конце 1915 года выходит сборник «Колчан», в журналах печатаются его пьесы «Дитя Аллаха», «Гондла». Он пишет: «Искусство для меня дороже и войны, и Африки».

28 марта Гумилев произведен в прапорщики в переводом в гусарский Александрийский полк. С перерывами он оставался на фронте до января 1917 года. В это время он решил перевестись на Салоникский фронт и отправился в Русский экспедиционный корпус в Париж. Во Францию он ехал через Швецию, Норвегию и Англию.

Прибыв в Париж, Николай Гумилев проходил службу в качестве адъютанта при комиссаре Временного правительства, подружился с художниками М. Ларионовым и Н. Гончаровой. Там же, в «столице мира», он влюбился в Елену Карловну дю Буше, дочь известного хирурга, и посвятил ей сборник стихов «К Синей звезде».

Вернувшись в Россию, 5 августа 1918 года Николай Гумилев разводится с Анной Ахматовой.

В 1919-м он женится на Анне Николаевне Энгельгардт, дочери историка и литературоведа, но этот брак также оказывается неудачным.

В это время Николай Степанович много и интенсивно работает. Как переводчик готовит для издательства «Всемирная литература» эпос о Гильгамеше, пишет несколько пьес, издает книги стихов «Костер», «Фарфоровый павильон». В 1921 году выходит последняя книга Гумилева, наверное, лучшая из всех, им созданных, – «Огненный столп».

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?

3 августа 1921 года Николай Гумилев был арестован по так называемому «Таганцевскому делу». Вина его, как стало известно позднее, заключалась всего лишь в недонесении «органам» о «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева».

Видные литераторы того времени, включая Горького, пытались выручить поэта. Но 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле шестидесяти одного участника «Таганцевского заговора», опубликованное 1 сентября с указанием, что приговор уже приведен в исполнение.

Место расстрела и захоронения Николая Гумилева, как и других участников «заговора», до сих пор неизвестно.

В 1991 году Николай Гумилев был реабилитирован.

На склоне лет Анна Ахматова в одной из своих статей-заметок сказала о Николае Гумилеве: «Самый непрочитанный поэт…»

Юрий Кириленко

Из книги «Путь конквистадоров»

«Я конквистадор в панцире железном…

Я стал кочевником, чтобы сладо-

страстно прикасаться ко всему,

что кочует!

Андрэ Жид

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду,
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду.

Как смутно в небе диком и беззвездном!
Растет туман… но я молчу и жду
И верю, я любовь свою найду…
Я конквистадор в панцире железном.

И если нет полдневных слов звездам,
Тогда я сам мечту свою создам
И песней битв любовно зачарую.
Я пропастям и бурям вечный брат,
Но я вплету в воинственный наряд
Звезду долин, лилею голубую.

Осень 1905

Мечи и поцелуи

Я знаю, что ночи любви нам даны
И яркие, жаркие дни для войны.

Н. Гумилев

С тобой я буду до зари,
Наутро я уйду
Искать, где спрятались цари,
Лобзавшие звезду.

У тех царей лазурный сон
Заткал лучистый взор;
Они – заснувший небосклон
Над мраморностью гор.
Сверкают в золоте лучей
Их мантий багрецы,
И на сединах их кудрей
Алмазные венцы.

И их мечи вокруг лежат
В каменьях дорогих,
Их чутко гномы сторожат
И не уйдут от них.

Но я приду с мечом своим;
Владеет им не гном!
Я буду вихрем грозовым,
И громом, и огнем!

Я тайны выпытаю их,
Все тайны дивных снов,
И заключу в короткий стих,
В оправу звонких слов.

Промчится день, зажжет закат,
Природа будет храм,
И я приду, приду назад,
К отворенным дверям.

С тобою встретим мы зарю,
Наутро я уйду,
И на прощанье подарю
Добытую звезду.

Осень 1905

Credo

Откуда я пришел, не знаю…
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моем сверкающем саду.

Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грез.

Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час больного дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.

Мне все открыто в этом мире —
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.

Я не ищу больного знанья,
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду.

Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.

И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На все наброшу я свой сон.

Всегда живой, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.

Осень 1905

Греза ночная и темная

На небе сходились тяжелые, грозные тучи,
Меж них багровела луна, как смертельная рана,
Зеленого Эрина воин, Кухулин могучий
Упал под мечом короля океана, Сварана.

И волны шептали сибиллы седой заклинанья,
Шатались деревья от песен могучего вала,
И встретил Сваран исступленный в грозе ликованья
Героя героев, владыку пустыни, Фингала.

Друг друга сжимая в объятьях, сверкая доспехом,
Они начинают безумную, дикую пляску,
И ветер приветствует битву рыдающим смехом,
И море грохочет свою вековечную сказку.

Когда я устану от ласковых, нежных объятий,
Когда я устану от мыслей и слов повседневных —
Я слышу, как воздух трепещет от гнева проклятий,
Я вижу на холме героев, могучих и гневных.

Осень 1905

Песня о певце и короле

Мой замок стоит на утесе крутом
В далеких, туманных горах,
Его я воздвигнул во мраке ночном
С проклятьем на бледных устах.

В том замке высоком никто не живет,
Лишь я его гордый король,
Да ночью спускается с диких высот
Жестокий, насмешливый тролль.

На дальнем утесе, труслив и смешон,
Он держит коварную речь,
Но чует, что меч для него припасен,
Не знающий жалости меч.

Однажды сидел я в порфире златой,
Горел мой алмазный венец,
И в дверь постучался певец молодой,
Бездомный бродячий певец.

Для всех, кто отвагой и силой богат,
Отворены двери дворца;
В пурпуровой зале я слушать был рад
Безумные речи певца.

С красивою арфой он стал недвижим,
Он звякнул дрожащей струной,
И дико промчалась по залам моим
Гармония песни больной.

«Я шел один в ночи беззвездной
В горах с уступа на уступ
И увидал над мрачной бездной.
Как мрамор белый, женский труп.

Влачились змеи по уступам,
Угрюмый рос чертополох,
И над красивым женским трупом
Бродил безумный скоморох.

И смерти дивный сон тревожа,
Он бубен потрясал в руке,
Над миром девственного ложа
Плясал в дурацком колпаке.

Едва звенели колокольца,
Не отдаваяся в горах,
Дешевые сверкали кольца
На узких сморщенных руках.

Он хохотал, смешной, беззубый,
Скача по сумрачным холмам,
И прижимал больные губы
К холодным девичьим губам.

И я ушел, унес вопросы,
Смущая ими божество,
Но выше этого утеса
Не видел в мире ничего».

Я долее слушать безумца не мог,
Я поднял сверкающий меч,
Певцу подарил я кровавый цветок
В награду за дерзкую речь.

Цветок зазиял на высокой груди,
Красиво горящий багрец…
«Безумный певец, ты мне страшен, уйди».
Но мертвенно бледен певец.

Порвалися струны, протяжно звеня,
Как арфу его я разбил
За то, что он плакать заставил меня,
Властителя гордых могил.

Как прежде, в туманах не видно луча,
Как прежде, скитается тролль.
Он, бедный, не знает, бояся меча,
Что властный рыдает король.

По-прежнему тих одинокий дворец,
В нем трое, в нем трое всего:
Печальный король, и убитый певец,
И дикая песня его.

Осень 1905

Рассказ девушки

В вечерний час горят огни…
Мы этот час из всех приметим,
Господь, сойди к молящим детям
И злые чары отгони!

Я отдыхала у ворот
Под тенью милой, старой ели,
А надо мною пламенели
Снега неведомых высот.

И в этот миг с далеких гор
Ко мне спустился странник дивный.
В меня вперил он взор призывный,
Могучей негой полный взор.

И пел красивый чародей:
«Пойдем со мною на высоты,
Где кроют мраморные гроты
Огнем увенчанных людей.

Их очи дивно глубоки,
Они прекрасны и воздушны,
И духи неба так послушны
Прикосновеньям их руки.

Мы в их обители войдем
При звуках светлого напева,
И там ты будешь королевой,
Как я могучим королем.

О, пусть ужасен голос бурь
И страшны лики темных впадин,
Но горный воздух так прохладен
И так пленительна лазурь».

И эта песня жгла мечты,
Дарила волею мгновенья
И наряжала сновиденья
В такие яркие цветы.

Но тих был взгляд моих очей,
И сердце, ждущее спокойно,
Могло ль прельститься цепью стройной
Светло-чарующих речей.

И дивный странник отошел,
Померкнул в солнечном сиянье,
Но внятно – тяжкое рыданье
Мне повторял смущенный дол.

В вечерний час горят огни…
Мы этот час из всех приметим,
Господь, сойди к молящим детям
И злые чары отгони.

Осень 1905

Поэмы

Правду мы возьмем у Бога
Силой огненных мечей.

Н. Гумилев

Дева солнца

Марианне Дмитриевне Поляковой

I

Могучий царь суров и гневен,
Его лицо мрачно, как ночь,
Толпа испуганных царевен
Бежит в немом смятенье прочь.
Вокруг него сверкает злато,
Алмазы, пурпур и багрец,
И краски алого заката
Румянят мраморный дворец.

Он держит речь в высокой зале
Толпе разряженных льстецов,
В его глазах сверканье стали,
А в речи гул морских валов.

Он говорит: «Еще ребенком
В глуши окрестных деревень
Я пеньем радостным и звонким
Встречал веселый юный день.

Я пел и солнцу и лазури,
Я плакал в ужасе глухом,
Когда безрадостные бури
Царили в небе голубом.

Явилась юность – праздник мира,
В моей груди кипела кровь,
И в блеске солнечного пира
Я увидал мою любовь.

Она во сне ко мне слетала,
И наклонялася ко мне,
И речи дивные шептала
О золотом, лазурном дне.

Она вперед меня манила,
Роняла белые цветы,
Она мне двери отворила
К восторгам сладостной мечты.

И чтобы стать ее достойным,
Вкусить божественной любви,
Я поднял меч к великим войнам,
Я плавал в злате и крови.

Я стал властителем вселенной,
Я Божий бич, я Божий глас,
Я царь жестокий и надменный,
Но лишь для вас, о, лишь для вас.

А для нее я тот же страстный
Любовник, вечно молодой,
Я тихий гимн луны, согласной
С бесстрастно блещущей звездой.

Рабы, найдите Деву Солнца
И приведите мне, царю,
И все дворцы, и все червонцы,
И земли все я вам дарю».

Он замолчал, и все мятутся,
И отплывают корабли,
И слуги верные несутся,
Спешат во все концы земли.

II

И солнц и лун прошло так много,
Печальный царь, томяся, ждет,
Он жадно смотрит на дорогу,
Склонясь у каменных ворот.

Однажды солнце догорало
И тихо теплились лучи,
Как песни вышнего хорала,
Как рати ангельской мечи.

Гонец примчался запыленный,
За ним сейчас еще другой,
И царь, горящий и влюбленный,
С надеждой смотрит пред собой.

Как звуки райского напева,
Он ловит быстрые слова:
«Она живет, святая дева…
О ней уже гремит молва…

Она пришла к твоим владеньям,
Она теперь у этих стен,
Ее народ встречает пеньем
И преклонением колен».

И царь навстречу деве мчится,
Охвачен страстною мечтой,
Но вьется траурная птица
Над венценосной головой.

Он видит деву, блеск огнистый
В его очах пред ней потух,
Пред ней, такой невинной, чистой,
Стыдливо-трепетной, как дух.

Лазурных глаз не потупляя,
Она идет, сомкнув уста,
Как дева пламенного рая,
Как солнца юная мечта.

Одежды легкие, простые
Покрыли матовость плечей,
И нежит кудри золотые
Венок из солнечных лучей.

Она идет стопой воздушной,
Глаза безмерно глубоки,
Она вплетает простодушно
В венок степные васильки.

Она не внемлет гласу бури,
Она покинула дворцы,
Пред ней рассыпались в лазури
Степных закатов багрецы.

Ее душа мечтой согрета,
Лазурность манит впереди,
И волны ласкового света
В ее колышутся груди.

Она идет перед народом,
Она скрывается вдали,
Так солнце клонит лик свой к водам,
Забыв о горестях земли.

И гордый царь опять остался
Безмолвно-бледен и один,
И кто-то весело смеялся,
Бездонный радостью глубин.

Но глянул царь орлиным оком,
И издал он могучий глас,
И кровь пролилася потоком,
И смерть как буря пронеслась.

Он как гроза, он гордо губит
В палящем зареве мечты,
За то, что он безмерно любит
Безумно-белые цветы.

Но дремлет мир в молчанье строгом,
Он знает правду, знает сны,
И Смерть, и Кровь даны нам Богом
Для оттененья Белизны.

Осень 1905

Сказка о королях

«Мы прекрасны и могучи,
Молодые короли,
Мы парим, как в небе тучи,
Над миражами земли.

В вечных песнях, в вечном танце
Мы воздвигнем новый храм.
Пусть пьянящие багрянцы
Точно окна будут нам.
Окна в Вечность, в лучезарность,
К берегам Святой Реки,
А за нами пусть Кошмарность
Создает свои венки.

Пусть терзают иглы терний
Лишь усталое чело,
Только солнце в час вечерний
Наши кудри греть могло.

Ночью пасмурной и мглистой
Сердца чуткого не мучь;
Грозовой иль золотистой
Будь же тучей между туч».

* * *

Так сказал один влюбленный
В песни солнца, в счастье мира,
Лучезарный, как колонны
Просветленного эфира,

Словом вещим, многодумным
Пытку сердца успокоив,
Но смеялись над безумным
Стены старые покоев.

Сумрак комнат издевался,
Бледно-серый и угрюмый,
Но другой король поднялся
С новым словом, с новой думой.

Его голос был так страстен,
Столько снов жило во взоре,
Он был трепетен и властен,
Как стихающее море.

Он сказал: «Индийских тканей
Не постигнуты узоры,
В них несдержанность желаний,
Нам неведомые взоры.

Бледный лотос под луною
На болоте, мглой одетом,
Дышит тайною одною
С нашим цветом, белым цветом.

И в безумствах теокалли
Что-то слышится иное.
Жизнь без счастья, без печали
И без бледного покоя.

Кто узнает, что томится
За пределом наших знаний
И, как бледная царица,
Ждет мучений и лобзаний».

* * *

Мрачный всадник примчался на черном коне,
Он закутан был в бархатный плащ,
Его взор был ужасен, как город в огне,
И, как молния ночью, блестящ.

Его кудри как змеи вились по плечам,
Его голос был песней огня и земли,
Он балладу пропел молодым королям,
И балладе внимали, смутясь, короли.

* * *

«Пять могучих коней мне дарил Люцифер
И одно золотое с рубином кольцо,
Я увидел бездонность подземных пещер
И роскошных долин молодое лицо.

Принесли мне вина – струевого огня —
Фея гор и властительно-пурпурный Гном,
Я увидел, что солнце зажглось для меня,
Просияв, как рубин, на кольце золотом.

И я понял восторг созидаемых дней,
Расцветающий гимн мирового жреца,
Я смеялся порывам могучих коней
И игре моего золотого кольца.

Там, на высях сознанья – безумье и снег…
Но восторг мой прожег голубой небосклон,
Я на выси сознанья направил свой бег
И увидел там деву, больную, как сон.

Ее голос был тихим дрожаньем струны,
В ее взорах сплетались ответ и вопрос,
И я отдал кольцо этой Деве Луны
За неверный оттенок разбросанных кос.

И, смеясь надо мной, презирая меня,
Мои взоры одел Люцифер в полутьму,
Люцифер подарил мне шестого коня,
И Отчаянье было названье ему».

* * *

Голос тягостной печали
Песней горя и земли
Прозвучал в высоком зале,
Где стояли короли.
И холодные колонны
Неподвижностью своей
Оттеняли взор смущенный,
Вид угрюмых королей.

Но они вскричали вместе,
Облегчив больную грудь:
«Путь к Неведомой Невесте
Наш единый верный путь.

Полны влагой наши чаши,
Так осушим их до дна.
Дева Мира будет нашей,
Нашей быть она должна!

Сдернем с радостной скрижали
Серый, мертвенный покров,
И раскрывшиеся дали
Нам расскажут правду слов.

Это верная дорога,
Мир иль наш, или ничей.
Правду мы возьмем у Бога
Силой огненных мечей».

* * *

По дороге их владений
Раздается звук трубы,
Голос царских наслаждений,
Голос славы и борьбы.

Их мечи из лучшей стали,
Их щиты как серебро,
И у каждого в забрале
Лебединое перо.

Все, надеждою крылаты,
Покидают отчий дом,
Провожает их горбатый,
Старый, верный мажордом.

Верны сладостной приманке,
Они едут на закат,
И, смущаясь, поселянки
Долго им вослед глядят.

Видят только панцирь белый,
Звонкий, словно лепет струй,
И рукою загорелой
Посылают поцелуй.

* * *

По обрывам пройдет только смелый…
Они встретили Деву Земли,
Но она их любить не хотела,
Хоть и были они короли.

Хоть безумно они умоляли,
Но она их любить не могла,
Голубеющим счастьем печали
Молодых королей прокляла.

И больные, плакучие ивы
Их окутали тенью своей
В той стране, безнадежно-счастливой,
Без восторгов, и снов, и лучей.

И венки им сплетали русалки
Из фиалок и лилий морских,
И, смеясь, надевали фиалки
На склоненные головы их.

Ни один не вернулся из битвы…
Развалился прадедовский дом,
Где так часто святые молитвы
Повторял их горбун мажордом.

* * *

Краски алого заката
Гасли в сумрачном лесу,
Где измученный горбатый
За слезой ронял слезу.

Над покинутым колодцем
Он шептал свои слова,
И бесстыдно над уродцем
Насмехалася сова.

«Горе! Умерли русалки,
Удалились короли,
Я, беспомощный и жалкий,
Стал властителем земли.

Прежде я беспечно прыгал,
Царский я любил чертог,
А теперь сосновых игол
На меня надет венок.

А теперь в моем чертоге
Так пустынно ввечеру;
Страшно в мире… страшно, боги…
Помогите… я умру…»

Над покинутым колодцем
Он шептал свои слова,
И бесстыдно над уродцем
Насмехалася сова.

Осень 1905

Из книги «Высоты и бездны»

Кто знает мрак души людской,
Ее восторги и печали?!
Они эмалью голубой
От нас сокрытые скрижали.

Н. Гумилев

«Когда из темной бездны жизни…»

Когда из темной бездны жизни
Мой гордый дух летел, прозрев,
Звучал на похоронной тризне
Печально-сладостный напев.

И в звуках этого напева,
На мраморный склоняясь гроб,
Лобзали горестные девы
Мои уста и бледный лоб.

И я из светлого эфира,
Припомнив радости свои,
Опять вернулся в грани мира
На зов тоскующей любви.

И я раскинулся цветами,
Прозрачным блеском звонких струй,
Чтоб ароматными устами
Земным вернуть их поцелуй.

Осень 1905

Людям настоящего

Для чего мы не означим
Наших дум горячей дрожью,
Наполняем воздух плачем,
Снами, смешанными с ложью.

Для того ль, чтоб бесполезно,
Без блаженства, без печали
Между Временем и Бездной
Начертить свои спирали.

Для того ли, чтоб во мраке,
Полном снов и изобилья,
Бросить тягостные знаки
Утомленья и бессилья.

И когда сойдутся в храме
Сонмы радостных видений,
Быть тяжелыми камнями
Для грядущих поколений.

Осень 1905

Людям будущегоИздавна люди уважали

Одно старинное звено,
На их написано скрижали:
«Любовь и Жизнь – одно».
Но вы не люди, вы живете,
Стрелой мечты вонзаясь в твердь,
Вы слейте в радостном полете
Любовь и Смерть.

Издавна люди говорили,
Что все они рабы земли
И что они, созданья пыли,
Родились и умрут в пыли.
Но ваша светлая беспечность
Зажглась безумным пеньем лир,
Невестой вашей будет Вечность,
А храмом – мир.

Все люди верили глубоко,
Что надо жить, любить шутя
И что жена – дитя порока,
Стократ нечистое дитя.
Но вам бегущие годины
Несли иной нездешний звук,
И вы возьмете на Вершины
Своих подруг.

Осень 1905

Русалка

На русалке горит ожерелье
И рубины греховно-красны,
Это странно-печальные сны
Мирового, больного похмелья.
На русалке горит ожерелье
И рубины греховно-красны.

У русалки мерцающий взгляд,
Умирающий взгляд полуночи,
Он блестит, то длинней, то короче,
Когда ветры морские кричат.
У русалки чарующий взгляд,
У русалки печальные очи.

Я люблю ее, деву-ундину,
Озаренную тайной ночной,
Я люблю ее взгляд заревой
И горящие негой рубины…
Потому что я сам из пучины,
Из бездонной пучины морской.

Осень 1905

Осень

По узкой тропинке
Я шел, упоенный мечтою своей,
И в каждой былинке
Горело сияние чьих-то очей.

Сплеталися травы,
И медленно пели и млели цветы,
Дыханьем отравы
Зеленой, осенней светло залиты.

И в счастье обмана
Последних холодных и властных лучей
Звенел хохот Пана
И слышался говор нездешних речей.

И девы-дриады,
С кристаллами слез о лазурной весне,
Вкусили отраду,
Забывшись в осеннем, божественном сне.

Я знаю измену,
Сегодня я Пана ликующий брат,
А завтра одену
Из снежных цветов прихотливый наряд.

И грусть ледяная
Расскажет утихшим волненьем в крови
О счастье без рая,
Глазах без улыбки и снах без любви.

Осень 1905

«Иногда я бываю печален…»

Иногда я бываю печален,
Я забытый, покинутый бог,
Созидающий, в груде развалин
Старых храмов, грядущий чертог.

Трудно храмы воздвигнуть из пепла,
И бескровные шепчут уста,
Не навек ли сгорела, ослепла
Вековая, Святая Мечта.
И тогда надо мною, неясно,
Где-то там, в высоте голубой,
Чей-то голос порывисто-страстный
Говорит о борьбе мировой.

«Брат усталый и бледный, трудися!
Принеси себя в жертву земле,
Если хочешь, чтоб горные выси
Загорелись в полуночной мгле.

Если хочешь ты яркие дали
Развернуть пред больными людьми,
Дни безмолвной и жгучей печали
В свое мощное сердце возьми.

Жертвой будь голубой, предрассветной…
В темных безднах беззвучно сгори…
…И ты будешь Звездою Обетной,
Возвещающей близость зари».

Осень 1905

«По стенам опустевшего дома…»

По стенам опустевшего дома
Пробегают холодные тени,
И рыдают бессильные гномы
В тишине своих новых владений.

По стенам, по столам, по буфетам
Все могли бы их видеть воочью,
Их, оставленных ласковым светом,
Окруженных безрадостной ночью.

Их больные и слабые тельца
Трепетали в тоске и истоме
С той поры, как не стало владельца
В этом прежде смеявшемся доме.

Сумрак комнат покинутых душен,
Тишина с каждым мигом печальней,
Их владелец был ими ж задушен
В темноте готической спальни.

Унесли погребальные свечи,
Отшумели прощальные тризны,
И остались лишь смутные речи
Да рыданья, полны укоризны.

По стенам опустевшего дома
Пробегают холодные тени,
И рыдают бессильные гномы
В тишине своих новых владений.

Осень 1905

Из книги «Романтические цветы»
Стихи 1903–1907 гг

Крыса

Вздрагивает огонек лампадки,
В полутемной детской тихо, жутко,
В кружевной и розовой кроватке
Притаилась робкая малютка.

Что там? Будто кашель домового?
Там живет он, маленький и лысый…
Горе! Из-за шкафа платяного
Медленно выходит злая крыса.

В красноватом отблеске лампадки,
Поводя колючими усами,
Смотрит, есть ли девочка в кроватке,
Девочка с огромными глазами.

– Мама, мама! – Но у мамы гости,
В кухне хохот няни Василисы,
И горят от радости и злости,
Словно уголечки, глазки крысы.

Страшно ждать, но встать еще страшнее.
Где он, где он, ангел светлокрылый?
– Милый ангел, приходи скорее,
Защити от крысы и помилуй!

Не датировано

Рассвет

Змей взглянул, и огненные звенья
Потянулись, медленно бледнея,
Но горели яркие каменья
На груди властительного Змея.

Как он дивно светел, дивно страшен!
Но Павлин и строг и непонятен,
Золотистый хвост его украшен
Тысячею многоцветных пятен.
Молчаливо ждали у преддверья;
Только ангел шевельнул крылами,
И посыпались из рая перья
Легкими сквозными облаками.

Сколько их насыпалось, белея,
Словно снег над неокрепшей нивой!
И погасли изумруды Змея
И Павлина веерное диво.

Что нам в бледном утреннем обмане?
И Павлин, и Змей – чужие людям.
Вот они растаяли в тумане,
И мы больше видеть их не будем.

Мы дрожим, как маленькие дети,
Нас пугают времени налеты,
Мы пойдем молиться на рассвете
В ласковые мраморные гроты.

1907

Смерть

Нежной, бледной, в пепельной одежде
Ты явилась с ласкою очей.
Не такой тебя встречал я прежде
В трубном вое, в лязганье мечей.

Ты казалась золотисто-пьяной,
Обнажив сверкающую грудь.
Ты среди кровавого тумана
К небесам прорезывала путь.

Как у вечно жаждущей Астреи,
Взоры были дивно глубоки,
И неслась по жилам кровь быстрее,
И крепчали мускулы руки.

Но тебя, хоть ты теперь иная,
Я мечтою прежней узнаю.
Ты меня манила песней рая,
И с тобой мы встретимся в раю.

Осень 1905

В небесах

Ярче золота вспыхнули дни,
И бежала Медведица-ночь.
Догони ее, князь, догони,
Зааркань и к седлу приторочь!

Зааркань и к седлу приторочь,
А потом в голубом терему
Укажи на Медведицу-ночь
Богатырскому Псу своему.

Мертвой хваткой вцепляется Пес,
Он отважен, силен и хитер,
Он звериную злобу донес
К медведям с незапамятных пор.

Никуда ей тогда не спастись,
И издохнет она наконец,
Чтобы в небе спокойно паслись
Козерог, и Овен, и Телец.

1910

Думы

Зачем они ко мне собрались, думы,
Как воры ночью в тихий мрак предместий?
Как коршуны, зловещи и угрюмы,
Зачем жестокой требовали мести?

Ушла надежда, и мечты бежали,
Глаза мои открылись от волненья,
И я читал на призрачной скрижали
Свои слова, дела и помышленья.

За то, что я спокойными очами
Смотрел на уплывающих к победам,
За то, что я горячими губами
Касался губ, которым грех неведом,

За то, что эти руки, эти пальцы
Не знали плуга, были слишком тонки,
За то, что песни, вечные скитальцы,
Томили только, горестны и звонки,
За все теперь настало время мести.
Обманный, нежный храм слепцы разрушат,
И думы, воры в тишине предместий,
Как нищего во тьме, меня задушат.

Октябрь 1906. Париж

Крест

Так долго лгала мне за картою карта,
Что я уж не мог опьяниться вином.
Холодные звезды тревожного марта
Бледнели одна за другой за окном.

В холодном безумье, в тревожном азарте
Я чувствовал, будто игра это – сон.
«Весь банк, – закричал, – покрываю я в карте!»
И карта убита, и я побежден.

Я вышел на воздух. Рассветные тени
Бродили так нежно по нежным снегам.
Не помню я сам, как я пал на колени,
Мой крест золотой прижимая к губам.

«Стать вольным и чистым, как звездное небо,
Твой посох принять, о, Сестра Нищета,
Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,
Людей заклиная святыней креста!»

Мгновенье… и в зале веселой и шумной
Все стихли и встали испуганно с мест,
Когда я вошел, воспаленный, безумный,
И молча на карту поставил мой крест.

Июнь 1906

Маскарад

В глухих коридорах и залах пустынных
Сегодня собрались веселые маски,
Сегодня в увитых цветами гостиных
Прошли ураганом безумные пляски.

Бродили с драконами под руку луны,
Китайские вазы метались меж ними,
Был факел горящий и лютня, где струны
Твердили одно непонятное имя.

Мазурки стремительный зов раздавался,
И я танцевал с куртизанкой Содома,
О чем-то грустил я, чему-то смеялся,
И что-то казалось мне странно знакомо.

Молил я подругу: «Сними эту маску,
Ужели во мне не узнала ты брата?
Ты так мне напомнила древнюю сказку,
Которую раз я услышал когда-то.

Для всех ты останешься вечно чужою
И лишь для меня бесконечно знакома,
И верь, от людей и от масок я скрою,
Что знаю тебя я, царица Содома».

Под маской мне слышался смех ее юный,
Но взоры ее не встречались с моими,
Бродили с драконами под руку луны,
Китайские вазы метались меж ними.

Как вдруг под окном, где угрозой пустою
Темнело лицо проплывающей ночи,
Она от меня ускользнула змеею,
И сдернула маску, и глянула в очи.

Я вспомнил, я вспомнил – такие же песни,
Такую же дикую дрожь сладострастья
И ласковый, вкрадчивый шепот: «Воскресни,
Воскресни для жизни, для боли и счастья!»

Я многое понял в тот миг сокровенный,
Но страшную клятву мою не нарушу.
Царица, царица, ты видишь, я пленный,
Возьми мое тело, возьми мою душу!

Июль 1907

После победы

Солнце катится, кудри мои золотя,
Я срываю цветы, с ветерком говорю.
Почему же не счастлив я, словно дитя,
Почему не спокоен, подобно царю?

На испытанном луке дрожит тетива,
И все шепчет и шепчет сверкающий меч.
Он, безумный, еще не забыл острова,
Голубые моря нескончаемых сеч.

Для кого же теперь вы готовите смерть,
Сильный меч и далёко стреляющий лук?
Иль не знаете вы – завоевана твердь,
К нам склонилась земля, как союзник и друг;

Все моря целовали мои корабли,
Мы почтили сраженьями все берега.
Неужели за гранью широкой земли
И за гранью небес вы узнали врага?

Июнь 1906

Выбор

Созидающий башню сорвется,
Будет страшен стремительный лет,
И на дне мирового колодца
Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,
Опрокинут обломками плит,
И, Всевидящим Богом оставлен,
Он о муке своей возопит.

А ушедший в ночные пещеры
Или к заводям тихой реки
Повстречает свирепой пантеры
Наводящие ужас зрачки.

Не спасешься от доли кровавой,
Что земным предназначила твердь.
Но молчи: несравненное право —
Самому выбирать свою смерть.

Осень 1909

Воспоминание

Над пучиной в полуденный час
Пляшут искры, и солнце лучится,
И рыдает молчанием глаз
Далеко залетевшая птица.

Заманила зеленая сеть
И окутала взоры туманом,
Ей осталось лететь и лететь
До конца над немым океаном.

Прихотливые вихри влекут,
Бесполезны мольбы и усилья,
И на землю ее не вернут
Утомленные белые крылья.

И когда я увидел твой взор,
Где печальные скрылись зарницы,
Я заметил в нем тот же укор,
Тот же ужас измученной птицы.

Август 1907. Париж

Мечты

За покинутым, бедным жилищем,
Где чернеют остатки забора,
Старый ворон с оборванным нищим
О восторгах вели разговоры.

Старый ворон в тревоге всегдашней
Говорил, трепеща от волненья,
Что ему на развалинах башни
Небывалые снились виденья.

Что в полете воздушном и смелом
Он не помнил тоски их жилища
И был лебедем, нежным и белым.
Принцем был отвратительный нищий.

Нищий плакал, бессильно и глухо.
Ночь тяжелая с неба спустилась.
Проходившая мимо старуха
Учащенно и робко крестилась.

Август 1907

Мне снилось

Мне снилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом.
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом.

Когда мы сказали: «Довольно»?
Давно ли, и что это значит?
Но странно, что сердцу не больно,
Что сердце не плачет.

Бессильные чувства так странны,
Застывшие мысли так ясны,
И губы твои не желанны,
Хоть вечно прекрасны.

Свершилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом.
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом.

1907

Сада-Якко

В полутемном строгом зале
Пели скрипки, вы плясали.
Группы бабочек и лилий
На шелку зеленоватом,
Как живые, говорили
С электрическим закатом.
И ложилась тень акаций
На полотна декораций.

Вы казались бонбоньеркой
Над изящной этажеркой,
И, как беленькие кошки,
Как играющие дети,
Ваши маленькие ножки
Трепетали на паркете,
И жуками золотыми
Нам сияло ваше имя.

И когда вы говорили,
Мы далекое любили.
Вы бросали в нас цветами
Незнакомого искусства,
Непонятными словами
Опьяняя наши чувства,
И мы верили, что солнце —
Только вымысел японца.

1907

Самоубийство

Улыбнулась и вздохнула,
Догадавшись о покое,
И последний раз взглянула
На ковры и на обои.

Красный шарик уронила
На вино в узорный кубок
И капризно помочила
В нем кораллы нежных губок.

И живая тень румянца
Заменилась тенью белой,
И, как в странной позе танца,
Искривясь, поникло тело.

И чужие миру звуки
Издалёка набегают,
И незримый бисер руки,
Задрожав, перебирают.

На ковре она трепещет,
Словно белая голубка,
А отравленная блещет
Золотая влага кубка.

Сентябрь 1907. Париж

Пещера сна

Там, где похоронен старый маг,
Где зияет в мраморе пещера,
Мы услышим робкий, тайный шаг,
Мы с тобой увидим Люцифера.

Подожди, погаснет скучный день,
В мире будет тихо, как во храме,
Люцифер прокрадется, как тень,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.