Мира Троп
Слуги этого мира

Эта книга о правителе, который прислуживает. О наставнике, который учит не слушаться. О дружбе, верности и любви, прежде всего – к самому себе.

В ней нет «жили-были», нет злодеев и героев, нет чародеев и волшебных палочек. Но есть жизнь со всеми ее трудностями и радостями, а также надеждой на счастливый конец.

Моей родной, самой близкой подруге.

Я столько раз прибегала к Арине за поддержкой,

что ей эта книга далась не легче, чем мне

Особая благодарность Дарье Муравьёвой,

художнице, которая нарисовала для этой книги обложку.

Она привела моих героев в реальный мир

Простонала деревянная задвижка, ударились о стены ставни. Гектор успел увидеть, как над его головой в квадрате набирающего тепло света проскользнула тень.

Нонна перевернулась, вернее, перекатилась на другой бок в той же позе эмбриона, в которой спала всегда. Гек задержал на ней взгляд, привстал на локте, прислушался к обстановке в доме. Ни шум, ни горький запах полыни, ни свет ранней зори сон дочерей не потревожил.

Он встал на четвереньки. Подождал, когда темнота накроет его глаза ладонями и бросит обратно, но мелкий цветочный орнамент на пахнущей мылом наволочке перед его глазами никуда не исчез. Тогда он сел на колени, настороженно повернулся к окну, но и яркий свет не брызнул ему в глаза горячим маслом. Гек прищурился и ясно увидел неподвижные листья яблони перед домом, твердые и гладкие, будто натертые воском.

Он поднялся с постели, придержав тяжелый вздох при себе. Гек верил, что тело к стонам и кряхтениям прислушивается, стареет ему в такт. Напоминал об этом и супруге, но она продолжала выдыхать с натугой всякий раз, когда поднималась или садилась. Нонна старости была рада, высматривала в зеркале, будто в окно выглядывала – не семенит ли она к ней, не пора ли им слечь вдвоем, крепко обняться и забыться.

Гек немного постоял на месте. Он еще чувствовал яд слабости в мышцах, но постепенно тело набирало силу. Мужчина выздоровел. Больше не нужно будет унижаться подачками от этих, снаружи. Он и сам прокормил бы семью, если бы только его, отказывающегося от лекарств, всякий раз не отпихивали обратно в дом и не придавливали к постели двумя одеялами.

Гек медленно поворачивал голову вправо и влево, наклонял вперед и назад, пока ум окончательно не прояснился. Подобрал кончиками пальцев пылинки с пола раз, подобрал другой. Попробовал причесать бороду узловатыми пальцами, но только вырвал несколько курчавых волосков. И пусть. Едва ли того, перед кем он был должен показаться, возмутил бы его растрепанный вид в такой час.

Он перешагнул выставленные носками к выходу лапти, потянул дверь за ручку на себя, чтобы затвор выскочил бесшумно, и проскользнул в передний двор. Трава еще оплакивала ночь. Горевать ей осталось недолго: старая звезда уже любовалась своим отражением в баке с водой, у которого Гектор остановился. Он зачерпнул полные ладони воды и разбил об лицо.

Гек агрессивно тер щеки, чтобы поскорее вернуть здоровый румянец на место, и посмотрел на Стража меж пальцев. Он стоял к нему спиной, невозмутимый и неподвижный, у запертой калитки, где начинались его, Гека, владения. Но короткая белая шерсть на толстой шее Стража стояла торчком – надо думать, с того момента, как его уши тронул скрип дверных петель.

Гек был готов поклясться, что Страж ни разу на него не взглянул, но каким-то образом понял, что глава семьи в этом доме в полном или относительном здравии.

Страж потянулся к левому уху рукой и слегка наклонил голову, будто прислушивался к свисту кружащих высоко над их головами ласточек.

Хрена с два ты наслаждаешься природой.

Подобное он видел уже много раз. Гектор понятия не имел, что означает этот жест, но знал, что о его выздоровлении уже оповещены все Стражи в округе. И что сегодня его заберут на охоту вместе с другими мужчинами, как и всегда.

Не доставай мне с неба звезд.

Пусть остаются там

И светят нам.

Ат-Гир, фрагмент перевода древней песни

Часть первая

1

У подножья холма Помона отделилась от стайки односельчанок и двинулась вдоль берега, поискать спокойное место для рыбалки. Она отошла на приличное расстояние, но даже со своего места слышала женщин, которые перехватывали зубами нить рассказа одна у другой.

Помона уселась на облюбованный валун, широко расставила ноги под юбкой и повернулась на голоса и смех. Отсюда женщины были похожи на глиняные шарнирные куклы, которые часто-часто взмахивали ручками в хорошо смазанных суставах. Отметила она это про себя к спеху, потому что повернулась взглянуть отнюдь не на них. Помона следила за существом, которое последовало за ней.

Страж семенил по той же траектории, что и она минуту назад, но держался ближе к подножью холма. Он остановился в двадцати футах от ее стоянки, сложил руки за спиной и замер.

На рыбалку женщин сопровождало почти столько же Стражей, сколько сопровождало мужчин на охоту. Ведра с добытым они им не таскали, ловить рыбу не помогали, но пресекали громкие разговоры до тех пор, пока у каждой не появится в ведре достаточно рыбы.

По тому, как натянулась леска, она уже понимала, сколько будет весить улов. И осталась недовольна. Стражи никого не пропускали в поселение с мальками в ведрах, поэтому Помона не стала напрягаться зря. Она дала рыбешке сорвать приманку и подняла над водой уже голый крючок. Помона не оборачивалась, но была уверена, что Страж за ее спиной следит за тем, чтобы она не спрятала непозволительных размеров добычу в складках юбки.

Она подняла с земли одного из множества извивающихся червей и насадила на крючок. Он еще пытался завязаться в узел, прежде чем исчезнуть под толщей воды.

Вдалеке снова послышался набирающий силу смех, но мгновение спустя умолк так же резко, как в прошлый раз. Помона диву дивилась, сколь смелыми женщины чувствовали себя в компании друг друга здесь, на берегу водоема, раз не боялись снова и снова навлекать на себя внимание Стражей. Обычно они избегали такой радости при любой удобной возможности и по улицам ходили с опущенными головами. Они страшились не когтистых конечностей, не семи или семи с половиной футов роста, и даже не бивней, для которых Стражи были вынуждены проделывать в намордниках прорези. Дело было в мелко дрожащих глазах, еще более отталкивающих, чем весь их остальной облик. Волчий, закаленный янтарем, немигающий под прозрачным веком взгляд не хотел поймать на себе ни один житель Пэчра.

Страж повернулся – день кошмаром обернулся. Так говорил еще дедушка Помоны.

По шее женщины скатился оползень мурашек; она содрогнулась. Если какая-нибудь рыба и успела заинтересоваться трюками, которые проделывал со своим телом червь, то теперь наверняка бросилась наутек.

– Проклятье.

Помона подобрала еще одного червя, самого энергичного из оставшихся.

Леска натянулась.

Помона рванула извивающийся улов на себя. Сначала над водой показался широко открытый рот со сливу диаметром, а затем и темно-зеленая, в черных крапинках, голова рыбы. В длину она была с предплечье Помоны, никак не меньше, но женщина все равно подобрала ее с земли и подцепила за жабры. Так она показывала рыбу Стражу, чтобы он не подзывал ее на досмотр. Даже издали он должен был убедиться, что Помона играет по правилам.

Рыба сиротливо ударилась носом о дно ведра. Она била хвостом, как будто хотела помахать Стражу, мимо которого прошла Помона. Она шагала вверх по холму, в сторону поселения. Больше одного подношения лесу ей ловить не требовалось: в семье охотился только отец. С рыбалки она всегда возвращалась первой.

Страж не подал виду, что вообще заметил низко опустившую голову Помону. Только когда уже почти удалось уйти из поля зрения бдящего, ей показалось, что Страж слегка поворачивается в ее сторону. Но это всего-навсего ветер подбирал полы вишневой мантии и наматывал на его широко расставленные ноги.

Страж продолжал наблюдать за поверхностью воды.

2

Помона взошла на холм и почти сразу оказалась в тесных объятиях золотых колосьев и стеблей. Созревающие ростки били ее по бокам и то и дело цепляли ведро. Помона в очередной раз рывком высвободила свою ношу, но теперь не из сети спутавшейся пшеницы.

– Продуктивного утра! – выкрикнул старичок и взялся за грудь, словно не выпал ей под ноги из укрытия, а споткнулся в спешке нагнать. Пуд подобрал с земли свалившуюся соломенную шляпу, которую стащил с пугала, и широко улыбнулся. По крайней мере на мгновение: ровно столько ему понадобилось, чтобы узнать в прохожей Помону.

Она проверила, на месте ли рыба, и смерила старичка взглядом. На деле он не был так уж стар. Пуд годился ее отцу, давно не молодому, но сильному кормильцу, в ровесники, но вечная манера пригибаться к земле сделала его горбатым и с виду немощным.

– А, Помона…

– Сегодня вербуете лентяев в поле?

Ее пренебрежительный тон опустил уголки рта Пуда еще на четверть дюйма.

– Вам продуктивного утра в ответ желать, как обычно, нет смысла? – снова воззвала Помона к ответу.

– Вот именно, что нет. – Пуд высоко поднял голову. Шляпа снова свалилась, а влажный кончик его носа засиял на свету старой звезды. – Даже это приветствие придумали они. У нас нет ничего своего, а чужого мне не надо!

Помона подумала о рыбе, которую он только что пытался стащить, но промолчала.

– Какая разница, кто придумал приветствие? – сказала Помона. – Я думала, вы на своих собраниях за столько лет придумаете, что будете отстаивать.

– А! – Он выбросил вперед руку и затряс перед ней пальцем с грязным покусанным ногтем. – Такие как ты нас и погубят. Ты не ходишь на собрания не потому, что у нас нет нужных сведений о Стражах. Тебе просто плевать на все. Но мне не плевать, о, только не мне! Я не стану мириться с тем, что Стражи… держат нас в рабстве!

Она могла бы попытаться образумить Пуда, да только какой смысл рассказывать ему о том, как Стражи бок о бок с родом человеческим засеивают поля? Пуд и сам знал бы об этом, если бы хоть раз пришел на посев.

– Мне не плевать, – сказала Помона, – но без информации о Стражах нет никакого смысла в ваших собраниях, я уже говорила. И займитесь делом, сходите на охоту. Ворованной рыбой сыты не будете.

– Ты говоришь, как их союзник! – крикнул Пуд. Его лицо побагровело. – Я думал, что ты разумная женщина! Неужели до тебя еще не дошло, что каждое их наставление, урок и приказ – материал, из которого они лепят себе угодных? Именно ты должна была присоединиться к восстанию первая, а не воротить нос! Неужели не понимаешь, что тебя ждет?

Желваки Помоны дрогнули.

– Ты – единственная, кто не выполнил главного требования Стражей. Ни одного раза не обременилась, подумать только! Ты ничем не выгодна им, и Стражи наверняка очень скоро от тебя…

– Тише.

Лед в ее голосе заставил замолчать разгорячившегося Пуда. Он удивился, что колосья вокруг не заискрились изморозью. Румянец на щеках женщины затянула белизна.

– Тише, – повторила Помона, – иначе Страж вас услышит. Он остался на берегу, но наверняка уже покинул пост и пошел за мной, чтобы проверить, принесла ли я рыбу отцу. Возможно, он и вам найдет занятие. К слову, как давно вы не были в школе?

Из узкого разреза век показались на удивление большие глаза Пуда. Он целое мгновение метался между тем, чтобы выпрямиться в полный рост и проверить, нет ли Стража поблизости, и тем, чтобы еще глубже утонуть в золоте пшеницы.

Минуту спустя Помона уже бороздила собой колосья далеко впереди. Пуд остался в поле, низко припав к земле.

3

Пуд не был самым убедительным революционером в Пэчре, почти никогда не ходил в школу и наверняка не читал в своей жизни книги толще сборника детских сказок, но Помона все равно избегала с ним стычек. Однажды к нему могут прислушаться просто от безысходности, и тогда Помону изберут козлом отпущения, коей возможности многие в поселении только и ждали.

Помона знала о подпольных собраниях бунтующих, потому что несколько лет назад сама стала участником «Несогласного Движения», как называли себя те, кто планировал против Стражей восстание. Патриотизма ей хватило всего на две встречи. К концу второго собрания она смекнула, что эти сборища не приведут ни к чему помимо иллюзии, будто они становятся ближе к свободе от Стражей.

Тогда она озвучила свою мысль вслух и встала, чтобы выйти из душной кладовой. Но, увидев свирепые взгляды негласнодвиженцев, их негодующе раздувающиеся ноздри и пульсирующие жилки на потных лбах, уяснила на всю оставшуюся жизнь, как важно человеку с ее незавидной репутацией следить за языком.

– Чтобы бороться с режимом Стражей, нужна информация, – пояснила Помона таким властным тоном, что никто из злобно обернувшихся на нее не заметил выступившей испарины на высоком лбу женщины. Помона воспользовалась мгновением тишины и оглядела всех присутствующих так, словно удивлялась, почему никто кроме нее не понимает очевидного. Злость на их лицах сменилась выражением удрученности. Привставшие было со своих мест вновь опустились на табуретки. – Против кого и чего вы собираетесь бороться? Если Стражи уйдут, куда собираетесь пойти вы? – спросила их Помона. И себе же ответила: – Вы не знаете. Мы не знаем. Вы как хотите, а я по возможности буду собирать сведения о них, чтобы понимать, с кем мы имеем дело и почему. А пока информации нет, здесь и обсуждать нечего. Продуктивного вечера, и займитесь делом.

Помона выбралась из кладовой соседки, где проходило собрание, и оставила революционеров наедине со своим трепом. Она вытерла пот тыльной стороной ладони и поспешила убраться. В этот раз ей удалось отвести от себя беду. Но кто может поручиться за то, как отреагируют люди на ее безучастие в следующий раз?

Помона сказала чистую правду: она не видела смысла в восстании без понимания того, кто Стражи в сущности такие и почему человечество находится под их беспрестанным надзором. Но слукавила, что собиралась по крупицам собирать информацию и объявиться однажды с бесценными знаниями на их заседании. На самом деле ее давно не пленили тайны Стражей. Она семь лет как разменяла четвертый десяток и не питала иллюзий насчет того, что, исчезни однажды Стражи из Пэчра, люди все равно не сумеют жить иначе, чем они их научили.

Отчасти Помона гнала от себя все, что было связано с восстанием, потому что сама не знала, чем именно угнетают их Стражи. Они не давали людям ни воды, ни пищи, ни сырья, но учили получать все это собственными силами. С медициной у них тоже был порядок: Стражи учили людей выращивать растения, из которых можно было сделать бесчисленное множество отваров, мазей и сиропов от самых разных недомоганий, а если ничего из этого не помогало, молча передавали больным странное сладковатое снадобье. Никто не знал, из чего и как они его делают, но оно могло за день поставить на ноги кого угодно, и отец Помоны был тому живым и бодрым подтверждением.

Не оставались Стражи в стороне и тогда, когда требовалось замарать руки кровью. Они первыми приходили на подмогу при глубоких порезах, переломах и родах. Люди не выносили присутствие Стража в своем доме, но сами отворяли ему двери, когда женщина должна была вот-вот освободиться от бремени. В отличие от супругов и сыновей, у Стражей никогда не тряслись руки, и они были совершенно глухи к раздирающим воздух в клочья крикам женщин. Страж помогал ребенку появиться на свет быстро и ловко, и уже через несколько минут возвращался на свой пост у калитки. Останавливался только раз, чтобы вымыть руки в баке с мутной водой.

За что еще можно было побороться, если не за продовольствие, знания и медицину? Пожалуй, за свободу, на чем настаивали революционеры больше всего. Вот только Стражи не запирали их в домах и за границу поселения выходить не запрещали; строго они следили только за тем, чтобы никто не разгуливал по ночам. Возможно то, что некто снаружи открывает и закрывает ставни в определенные часы, нервировало, но едва ли кому-то по-настоящему хотелось выходить ночью на улицу, тем более за пределы Пэчра.

В юношестве Помона, заручившись поддержкой друзей, которые были также опьянены жаждой приключений, решила сбежать из Пэчра, чтобы поглядеть на мир снаружи, а то и построить свой собственный: основать новое поселение, придумать в нем свои праздники, занятия и правила без всяких надзирателей. За мечтой дети мчались до самого захода старой звезды, но так и не убежали дальше леса, в который обычно уходили на охоту мужчины и где женщины собирали с кустов клочки шерсти животных для пряжи. Там они и заночевали. Утомительная ночь заставила друзей вспомнить о благах уже существующей цивилизации и несколько охладеть к затее Помоны.

К утру вся компания вернулась в поселение. Страж ждал их на краю поля, за которым простилался Пэчр, и бесстрастно глядел на приближающихся грязных, понурых детей. Покрытый с ног до головы короткой белой шерстью мужчина молча пропустил их вперед, замкнул собой процессию и не спускал с детей сурового взгляда до тех пор, пока не убедился, что каждый благополучно добрался до дома.

Помона подозревала, что плана по «освобождению» у повстанцев не было по той же самой причине, что и у нее: что-то в их жизни было не так, но они сами не понимали, что именно. И конечно, Стражи оставались крайними.

Само их присутствие – вот, что было не так.

Кто или что они такое? Откуда взялись и что заставляло их контролировать каждый человеческий шаг? Откуда появились они, люди, сами? На протяжении всей недолгой истории человечества, которая длилась что-то около полутора века, люди не могли получить ответов от Стражей. Лишь однажды они дали им надежду настолько размытую, что это стало больше походить на легенду: Стражи пообещали подарить людям ответы на любые вопросы, какие они только отважатся задать, когда среди любопытствующих найдется человек, который станет Посредником между двумя живущими бок о бок цивилизациями. Человек, в чьих силах будет понять и донести до других все, что они ему расскажут.

Но только при одном условии: Посредника Стражи выберут сами.

Помона много раз слышала эту историю, но вера в нее блекла с каждым годом. В живых уже давно не осталось никого, кто мог бы подтвердить и дословно передать слова Стражей так, как они их слышали. А если бы и остались, даже они не смогли бы сказать наверняка, сколько в Пэчре могло смениться поколений, прежде чем Стражи соизволят вынести вердикт.

Помона оставила позади пшеничное поле и вышла к подножью городка, усеянного однотипными деревянными домами, дворами, школами и мастерскими. Она остановилась у невысокой расписной таблички, похожей на квадратную арку, на которой было вырезано:

ПОСЕЛЕНИЕ ЭВОЛЮЦИОНИРУЮЩЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА

И где ниже, уже мелом, велся учет его обитателей в несколько тысяч человек. Едва разборчиво, потому что все чаще мел с текущей цифрой размазывали и выводили поверх новое число – большее или меньшее.

4

Помона оставила ведро с рыбой на крыльце. Она слышала, как за входной дверью отец с Идой на плечах ходит из одной комнаты в другую и как скрепят под его ногами половицы. Мать как обычно суетилась на кухне: старалась успеть приготовить обед до боя школьного колокола, чтобы отец мог как следует поесть перед охотой. Он никогда не притрагивался к еде перед походом в лес, но мама продолжала готовить, будто не замечала всякий раз оставленные на столе приборы и кушанья.

Помона поставила ногу на первую ступень. На секунду задумалась, склонила голову на бок, шагнула назад. Она пригнулась, когда проходила мимо открытых настежь окон, бесшумно перебралась на задний двор и уселась под стройную грушу. Страж остался с другой стороны дома, семья – за запертой дверью. Было слышно, как кто-то из соседей колет дрова. Помона глубоко вдохнула запах зреющих над ней плодов, настолько сладкий, что защекотало язык, и достала из широкого переднего кармана юбки подшитую жилами пачку пергамента.

Большая часть листов была сплошь изрисована углем. Помона рисовала выкройки будущих платьев, юбок и рубах; составляла схемы объемных узоров, которые собиралась соткать; изображала фрукты, овощи, животных и людей в виде орнамента на одежде. Но пока только на пергаменте, и только здесь, под грушей на заднем дворе, бесконечно далеко от глаз, которым хотела бы все это показать.

Иногда Помона брала небольшие заказы от соседей. Обремененные детьми женщины не успевали ткать новую одежду себе и мужьям, и тогда Помона с готовностью бралась за челнок. В обмен на еду или дефицитные вещи она ткала платки, рубахи, детские платья или просто чинила одежду. Однажды Помона развлечения ради соткала заплату для платьица с несложным рисунком по придуманной на ходу схеме, а на следующий день мать девчушки, которой заплата предназначалась, занесла ей все остальные платья дочери. Они были совершенно целые, но девочка требовала такие же заплаты на каждую свою вещь.

Помона провела три вечера у окна и ткала до тех пор, пока последний луч старой звезды позволял разглядеть в руках челнок. Ее работу оценили в мешок кукурузных початков, два ведра глины, дюжину восковых свечей и две банки консервированных груш. Восхитительный десерт они тянули неделю всей семьей.

Помона с большим энтузиазмом стала браться за другие заказы, но, когда слава о ее золотых руках только-только начала расползаться по округе, она лоб в лоб столкнулась с непредвиденным сюжетным поворотом их тихой семейной жизни – с появлением на свет второй дочери, выходить которую престарелым родителям уже было не по возрасту.

На плечи Помоны легли все заботы о младшей сестре. Как талантливая ткачиха она почти полностью перестала существовать, чему мать, которая хотела, чтобы все вокруг забыли дорогу к их дому, была только рада: пригибающаяся к земле женщина с вечно блуждающим взглядом, ранее позорно известная как самая молодая и малодетная мать Пэчра, «прославилась» в добавок как самая старая роженица.

Помона жалела мать и покорно отдавала всю себя заботе об Иде, но не могла не думать о том, какой стала бы ее жизнь, не откажись она от своей мечты. Она представляла, как померкла бы вся ее дурная слава на фоне самых красивых и необычных роб, юбок, платьев, пончо и звезды знают чего еще, которые можно было бы получить только из ее умелых и свободных от бесчисленных детей рук.

Но может через несколько лет, когда Ида станет достаточно взрослой…

Помона вскинула голову на прокатившейся по всему Пэчру звон. Услышала, как в доме что-то разбилось, как забегала мать, чудом вписываясь в дверные проемы, и как поставил Иду на ножки отец.

Первый удар в колокол. Стражи зазывали поселенцев в школу.

Помона не стала ждать, когда родители обнаружат старшую дочь на заднем дворе. Воровато оглядываясь, она снова пробежала под окнами и распахнула дверцу калитки, не глядя на стоящего тут же Стража. Она быстрым шагом направилась в школу за три проулка от них – туда, где не пересечется с родителями и младшей сестрой.

5

Школ в Пэчре было много, по одной на две улицы: опозданий и тем более неявки на ежедневные двухчасовые занятия Стражи не терпели, и сделали школы в шаговой доступности для каждого. Избегать освоения обязательной для всех учебной программы, когда поселенцы у бдящих были как на ладони, удавалось только Пуду: примерным учеником он становился только в непогоду, когда спрятаться от глаз Стражей в поле было невозможно.

Школы в Пэчре выделялись на фоне остальных построек своей продолговатой формой: несмотря на то, что в каждой было всего по одной широкой классной комнате, ей предшествовал длинный коридор с прогибающимися под тяжестью учеников половицами. Торопливо движущиеся к кабинету в конце коридора люди, освещенные светом старой звезды, который бил из потолочных окон, напоминали Помоне паломников, ведомых жаждой знаний.

Однако ей редко удавалось войти в классную комнату в компании соседей и неспешно занять понравившееся место. Помона, которая выбирала самые дальние от своего дома школы, всегда влетала в зал аккурат перед появлением их устрашающего учителя.

Помона бегом минула освещенный светом старой звезды коридор и, не обращая внимания на презрительные взгляды присутствующих, вклинилась в первую прореху между сидящими на скамьях людьми, за которую уцепился взгляд. Правда, слишком поздно осознала, что ее соседкой по левую руку сегодня стала Диана – одна из самых плодовитых матерей Пэчра.

Она наградила Помону приторной улыбкой и чуть отодвинулась, ни то любезно уступая место, ни то боясь подхватить от женщины заразу. Помона едва поборола искушение пересесть: Страж как раз перешагнул порог комнаты и привел с собой за руку мертвую тишину.

Стражи не делили классы по возрасту. Дети, подростки, взрослые и старики сидели под одной крышей и впитывали одинаково важные для всех темы по мере своих возможностей. Сегодня Стражи могли учить их пользоваться инструментами для строительства, ткачества, ведения быта. Завтра – уделить время земледелию, собирательству, заготовкам. А послезавтра – скотоводству, творчеству и половому воспитанию.

Последнюю тему наравне с другими они рассказывали четко, сухо, без прикрас и не сглаживая углов. Парней учили ответственности. Девушек – готовности. И всех до единого – правильной гигиене и поддержанию интимного здоровья. Цивилизация людей была еще совсем юна, и у человечества не было более ответственной цели, чем многочисленное и качественное потомство. И Стражи делали все, чтобы донести ее значимость до всех жителей Пэчра.

Под контролем были не только красавицы, которые хотели продлить беззаботную молодость, но и девушки, по мнению Стражей, слишком молодые для того, чтобы обзаводиться потомством. Последних они поили чаем из никому не известного сочетания трав, который препятствовал нежелательной беременности, а за первыми следили, чтобы тем же отваром их не угощали подростки. И если за дамами, достигшими двадцати одного года, нужен был глаз да глаз, то с девушками недозрелыми никаких хлопот у Стражей не было уже много лет.

Как бы ни было сильно желание юных девиц как можно скорее привязать к себе любимого ребенком, проблемы раннего материнства в Пэчре не существовало. Так уж вышло, что именно мать Помоны, Нонна, помогла Стражам в том, чтобы девочки беспрекословно принимали выдаваемые им противозачаточные травы.

Обычно каждая подозрительно озирающаяся парочка была у Стражей на счету, но однажды они каким-то образом оставили без внимания Гектора и Нонну. Нонна слишком стеснялась своей связи с Геком и не могла осмелиться самостоятельно попросить у Стражей противозачаточный чай. После нескольких неудачных попыток угадать его состав, Нонна и Гек стали родителями в девятнадцать лет. А беда, как известно, никогда не приходит одна: самая молодая семья, и без того порицаемая со всех сторон, столкнулась с невиданным ранее Пэчру явлением – Помона стала первым ребенком, родившимся в плодном пузыре.

Местные, которые не сталкивались с подобным явлением ни разу за полтора века своего существования, были уверены, что рожденный не ко времени ребенок непоправимо калечит матку: этот миф подкрепило то обстоятельство, что Гек и Нонна больше тридцати следующих лет не могли родить ни одного отпрыска. Такой участи ни одна женщина Пэчра себе не желала, и до сих пор не нашлось ни одной пары, которая отважилась бы повторить опыт родителей Помоны.

Не нашлось и мужчины, который рискнул бы смешать свои здоровые, плодородные гены с тем непонятным, что представляла собой Помона – родившаяся в плодном пузыре, как какое-нибудь животное, женщина с генами самых худо отличившихся родителей. И как бы ни старалась Помона отвлечь людей от своей незавидной судьбы ткачеством, как бы ни лезла из кожи вон, чтобы быть соседям полезным другом, всегда находился кто-то, кто при одном взгляде на нее сплевывал через левое плечо и отгонял от нее девушек, которые собирались вот-вот вступить с мужчиной в первую связь.

И с одной из таких Помоне сегодня предстояло сидеть бок о бок два бесконечно долгих часа.

В этот раз Страж, быстро подытожив пройденный днем раньше материал, припомнил присутствующим недавний несчастный случай с мужчиной, который отрубил себе палец во время заготовки дров. Страж предложил каждому поразмышлять, в какой неприятной ситуации могли бы оказаться их сожители, и подробно расписать порядок оказания помощи каждому.

Зашуршал пергамент, заскрипели перья. Не осталось никого, кто не был бы вовлечен в дело. Страж еще некоторое время понаблюдал за стройным порядком и углубился в чтение пособия по правилам человеческого письма, словно хотел освежить и без того совершенные знания перед проверкой работ. Читал он стоя, оставив стул собирать пыль.

Задолго до того, как любой из присутствующих довел мысль до середины, Помона поставила в сочинении точку. Особо разгуляться было негде: отец, мать и младшая сестра. Вот и все, кому могла понадобиться ее помощь.

– Тебе пергамент больше не нужен?

Помона не отрывала взгляд от своей работы, только чуть склонила голову на шепот. Пальцы Дианы легли на уголок ее запасного листа. Гнев схватил Помону за горло. Его сведенные судорогой пальцы ясно диктовали условия: либо ты идешь у злости на поводу, либо она тебя удавит.

– Я возьму? – шепнула, как погладила, Диана. – У меня закончился пергамент. На мужа и девятерых детей строк не напасешься.

– Я не закончила.

Диана вскинула брови, но в следующую секунду ее лицо приобрело выражение тошнотворного сочувствия. Помона низко склонилась над письменной работой как человек, которого прервали в самый разгар вдохновения. Срочность, с какой ей необходимо было снова заставить буквы взяться за руки и растянуться от одного края листа до другого, застала Помону врасплох. И она написала первое, что пришло ей в голову.

– Страж?

Помона буркнула что-то неопределенное, и едва сдержала себя, чтобы не пихнуть плечом Диану в челюсть. Она изводила пергамент с достойным восхищения остервенением, а Диана наклонялась к записям все ниже. Помона напрягла все мышцы, чтобы соседка не рассчитывала ее пододвинуть, но весь такт у нее давно отошел вместе с околоплодными водами.

– Страж только про членов семьи говорил, – сказала Диана.

Помона молчала.

– Это ошибка, – упорствовала она.

Соседи по скамье то и дело оборачивались на них, кто исподтишка, а кто – не скрывая любопытства. Помона сбилась с мысли и никак не могла вывести ничего, кроме все увеличивающейся точки в конце исчерпанной темы.

– Куриц ты тоже вписывать будешь? – не удержалась Диана.

– Речь здесь идет о трагедии в доме, – сквозь сжатые зубы прошипела Помона. Она терпела из последних сил, чтобы не намекнуть, какой еще курице скоро может понадобиться помощь.

– А если бы и они забежали в дом вслед за Стражем? Ты бы и ими пергамент замарала, чтобы только не отдать мне? Для моих…

– Да! – взорвалась Помона и грохнула по столу кулаком. – Потому что помощь может понадобиться любому, будь то хоть член семьи, хоть домашняя животина, хоть Страж! Все заслуживают места на пергаменте не меньше, чем девять твоих детей. Не помешало бы и тебе смотреть чуть дальше своих люлек и знать, как кому руку, а если нужно – лапу… пере… вязать…

Голос Помоны сошел на нет. Она не заметила, когда успела встать на ноги и нависнуть над вжавшейся в скамью Дианой на глазах у всего класса.

Помона закоченела, не в силах опустить наставленный на обидчицу палец. Она медленно повернулась к самой высокой фигуре из присутствующих, но тут же опустила вытаращенные глаза. Помона надеялась, что Страж по обыкновению потеряет к ней интерес,

ну пожалуйста

но он не отвернулся от нее ни через минуту, ни даже через две. Боковым зрением Помона это видела и заставила себя ответить секундным взглядом. Но пожалела об этом сразу, как решилась поднять глаза.

– К порядку, – сказал Страж.

В его тихом, тугом, невообразимо холодном голосе звучало больше угрозы, чем в вое стихийного бедствия. В классной комнате повисла тишина, сухая и пыльная на вкус. Не шевелились ни люди, ни даже перья в их руках.

Дрожащие в глазницах янтарные глаза не выпускали из своих страшных, ядовитых пут Помону. Она не шевелилась и молила звезды о том, чтобы раствориться. Таким долгим, пристальным взглядом Стражи удостаивали только нарушающих закон поселенцев. И этого хватало, чтобы поставить на место за долю секунды даже самых отпетых негодяев.

Помона почувствовала, как за низ живота ее обнял страх.

– Сядь, – рявкнул Страж.

Содрогнувшись всем телом, Помона упала на скамью и уставилась в парту. Его голос, на десяток тонов ниже человеческого, прозвучал как рык дикого зверя.

Страж сел за письменный стол, который был грубо сколочен под его габариты и размерами превосходил обеденный, за которым собирались человеческие семьи до десяти человек. Чтобы комфортно себя за таким чувствовать, Помоне, вероятно, понадобилось бы подложить под себя две подушки. А может и три.

Страж что-то писал. Не поднимая головы, он быстро перечитал только что выведенные на пергаменте слова, а затем убрал сложенную в несколько раз записку в складки своей вишневой набедренной повязки. Наклонил голову и прикоснулся указательным пальцем к левому уху.

От Помоны как от прокаженной на сей раз попятилась не только Диана, но и все, кто сидел рядом с ней в радиусе пяти футов. Никто и никогда не мог понять, что делают Стражи в этот момент, но знали точно: все бдящие в округе уже в курсе произошедшего.

Когда Страж вновь опустил руку и выпрямился, оглядел всех присутствующих так, будто не мог понять, по какому поводу они сидят перед ним без дела. Тут уж взгляды уронили все ученики.

– Останешься дежурной, – сказал Страж вполголоса, но и этого хватило, чтобы пол под ногами Помоны загудел. – Всем остальным – заниматься.

Перья тут же заскрипели по пергаменту. Но что-то подсказывало Помоне, что строчки, которые они выводили, сейчас мало походят на осмысленное повествование и будут зачеркнуты со звоном колокола.

6

Когда ученики удалились, Страж прошел мимо вжавшейся в стену Помоны, будто не заметил ее вовсе, и вышел из классной комнаты вслед за людьми. Помона не решалась пересечь зал, пока под ногами Стража совсем не стих визг половиц.

Наконец, воцарилась тишина. Ни Стража, ни человека не появится здесь до завтрашнего дня.

Женщина выдохнула, прошла к углу в другом конце комнаты и взяла прислоненный к стене веник, черенок которого доставал ей до подбородка. Дежурство – не такое уж страшное наказание. Все жители Пэчра хотя бы раз оставались наводить после занятий порядок, и не важно, за проступок или просто в порядке очереди. Она отделалась малой кровью.

Даже слишком.

Эта мысль не давала Помоне покоя. За такое наглое нарушение порядка с ней должны были сделать что-то во много раз более худшее. Но что, если наказание только ждет ее впереди? Ведь передал Страж что-то своим собратьям. И вот это действительно было плохо: в обществе, где ценность человека измерялась количеством отпрысков, Помона не значила ничего. Ни для людей, ни тем более для Стражей.

«Очень скоро они избавятся от тебя», – неоднократно предупреждал ее Пуд.

Горбатый старик, который оправдывал свою лень сопротивлением режиму Стражей, был последним человеком, к которому хотела прислушиваться Помона, но он был прав. Стражи много сил и времени уделяют тому, чтобы человечество плодилось и развивалось. Что может предложить им она, старая дева?

Мои ткани.

Да. Ткани и только ткани могли поднять ее в обществе. Если своим трудом она освободит руки женщин Пэчра, она ведь будет полезна, так? Разве это не ее косвенный вклад в то, чтобы у них появилось больше времени, чтобы заниматься потомством?

Хватит об этом.

Но Помона не могла не думать. Ведь уже очень давно заметила, что Стражи пристально наблюдают за ее семьей: слушают разговоры, собираются ночью у них под окнами и как бы невзначай поворачиваются в их сторону, когда Помона выводит сестру погулять в тени дома – туда, где свет старой звезды не мог причинить вред ее нежной коже.

У Помоны было всего две догадки, которые могли объяснить такое пристальное внимание Стражей к ним. И одна нравилась ей меньше другой.

Ненавязчивую слежку Стражей Помона заметила аккурат в то время, когда байка о неплодовитой семье Помоны стала легендой, вплоть до появления у молодых примет: девушкам нельзя было приближаться к их дому накануне свадьбы. Ни одной похожей травли Пэчр не знал, но кто может поручиться, что раньше в поселении не было бездетных женщин? Что, если их просто истребляли за ненадобностью? Без шума, чтобы не тревожить тех, кто успешно помогал Пэчру расти и процветать? Помона сама себе боялась признаться, что ждет дня, когда грубая бледно-розовая ладонь – единственное безволосое место на теле Стража, – опустится ей на плечо, чтобы увести туда, откуда она больше не вернется и не станет зря переводить ресурсы.

Была у Помоны и другая догадка, но родилась она скорее из тех малых материнских чувств, которые пробуждала у нее младшая сестра. Начало слежки Стражей пришлось и на появление в их доме Иды. Помону не покидало щемящее чувство того, что по какой-то причине Стражи положили на малышку глаз. Из-за того ли, что Ида была не по годам усидчивой, любопытной и внимательной? Из-за бесцветных ли своих бровей? Помона и сама понимала, насколько ее опасения притянуты за уши, но факт оставался фактом: особое внимание Стражи проявляли как раз тогда, когда Помона выводила Иду из дома. Каждый раз, когда Помона наставляла сестру, учила ее или играла с ней, Стражи будто начинали к ней присматриваться. Оценивать. Принюхиваться.

Помона прикусила губу. Она поднимала скамейки и со стуком ставила их на парты, чтобы не мешались, когда будет подметать. Конечно, это неправда. У Стражей нет ни одной причины выделять среди сотен детей Пэчра одного ребенка. Разве что…

Ида из нашей семьи. Малодетной, неплодовитой и ненавистной.

Что, если Стражи подумывают избавиться от Иды, обреченной быть такой же старой девой, с Помоной заодно?

Это уж слишком.

Помона с силой грохнула о парту очередную скамью и остервенело принялась мести пол. Пыль летела во все стороны, вихрилась в свете старой звезды, кружилась под потолком. Она сбавила темп, только когда душное облако попало ей в лицо: Помона закашлялась, утерла рот рукавом блузки и притихла.

Конечно, нет. Если бы они хотели сделать что-то с малышкой, и тем более с ней самой, сделали бы это давно.

Подкрепившись этой мыслью, Помона взялась за наведение чистоты с двойным упорством. Ее ждут дома, и надо бы разделаться со всем поскорее.

Помона наскоро привела классную комнату в надлежащий вид и боком двинулась по коридору, все приближаясь к выходу из школы и свободе. При каждом ее сильном гребке облачка пыли, пуха и сена, которое притащили на обуви ученики, катились далеко вперед. Помону окружил запах разогретого светом старой звезды дерева и влажной почвы под половицами. Доски прогибались под ее тяжестью. Людские голоса едва достигали ушей.

Помона распрямилась, чтобы перевести дух, и с улыбкой оглянулась на пустые парты. Она любила оставаться в школе в одиночестве, и особенно –стоять в центре длинного, залитого светом коридора в почти полной тишине. Безмолвие и медленно кружащиеся пылинки почти осязаемо обнимали ее со всех сторон, от чего приятно крутило живот; хотелось смеяться. Хорошо, что наказавший ее Страж об этом не знал.

Женщина вымела оставшийся мусор на улицу. Кусочки сухой грязи и щебень задорно выстрелили во двор со школьного порога. Она выглянула наружу, чтобы как следует вытряхнуть веник, но улыбка исчезла с ее лица: Помона встретилась взглядом с важно вышагивающим мимо мужчиной. На вид он был совсем еще молод, а в его руках был букет из трех культур.

Пучок ромашек в центре – девичья невинность. Амариллис, почти полностью съедающий своим размером и цветом белые хрупкие цветочки – мужская сила. Колоски льна, обнимающие цветы плотным, густым кольцом – плодородный союз.

Парень с редкой русой бородой и зачесанными назад волосами шел предлагать девушке руку, сердце и бессонные ночи у люлек.

Помона быстро опустила глаза, сделав вид, что увлечена очисткой веника, но вновь подняла взгляд, когда мужчина отвернулся. В распахнутой на груди рубахе он, свежий, как весенний лист, аккуратно подстриженный и довольный собой, шел прямо к ближайшему от школы дому. Помона увидела, как при приближении молодца две женщины – вероятно, мать и бабушка невесты, – с радостными воплями вскочили с грядки и рванули в дом. «Ханна!» – кричали они, на бегу вытирая об юбки перепачканные землей руки. «Ханна!»

– Ханна, – повторила Помона, будто тоже хотела предупредить счастливицу. Но ее слабый голос растворил порыв ветра.

Эту девушку она видела несколько раз на посевах. Трудолюбивая, светловолосая и совсем юная – двадцать один год ей исполнился только на прошлой неделе. И ее уже зовут замуж. Уйти от родителей. Родить через год. А еще через год – родить опять. И еще. И еще.

На улицах почти не было людей – мужчины ушли на охоту, женщины занимались скотиной. Помона чувствовала, что и ей будет правильно заняться делом, а не глазеть на рождение новой семьи исподтишка, но она осталась стоять на пороге с опущенным веником в руках. Помона не хотела этого видеть. Ей было не интересно.

Но она не двинулась с места.

– Ханна! – крикнул парень на ходу. Как показалась Помоне, сделав голос ниже и задорнее, чем он был у него на самом деле. – Дома ли ты, милая? Дома ли ты, верная?

– Дома-дома наша девочка, – пропела женщина, высунувшись из окна, – а тебе, молодчик, Ханна наша зачем?

Мать Ханны хихикала, будто это ее пришли забирать из отчего дома. Помона невольно улыбнулась, но скорее стесненно, нежели от каких-либо нежных чувств. Этому представлению явно не хватало зрителей, смеха и воплей друзей и зевак. Очень уж нелепо эти брачные заигрывания с родственниками избранницы звучали в давящей тишине пустых улиц.

Мужчина остановился у калитки, высоко подняв над собой букет. Женщина в оконной раме зашлась притворными охами и стала звать дочь. Помона так и видела, как где-то рядом с ними на табуретке раскачивается бабуля и с прижатыми к груди руками любуется разыгрываемой ими сценой.

По тому, как оживился жених, Помона догадалась, что к окну наконец подошла и сама Ханна. Может, на ней было чистое белое платье с красной строчкой на подоле. И может, она просидела в нем весь сегодняшний день.

Но тут что-то случилось.

Парень, уже было взявшийся за калитку, чтобы открыть ее и пройти прямо к дому возлюбленной, отдернул руку. Ни его голоса, ни голосов матери, бабушки или самой Ханны не было слышно. Мир замер, а воздух загустился – Помона могла почувствовать зависшее над ними напряжение даже со своего места.

Мужчина вновь положил руку на задвижку калитки, но на сей раз тут же попятился назад: фигура, возвышающаяся над ним чуть не на две головы, ожила.

Все это время Страж, как и бдящий у любого другого дома, был здесь же, на своем посту, но стоял в тени, и Помона не сразу заметила его неподвижную фигуру. По ее спине поползли мурашки: огромная ручища существа, облаченного в вишневую мантию и набедренную повязку, поднялась ладонью от себя.

Страж приказывал парню остановиться.

– Почему? – услышала Помона его вопрос. В голосе жениха звучали злость и изумление.

Страж медленно покачал головой. Помона видела, как торчащие из прорезей его кожаной маски бивни сверкают перед побелевшим лицом мужчины.

– Это же Рубен! – воскликнула мать Ханны. Помона услышала, как она застучала по оконной раме, но Страж не обращал на нее никакого внимания. Он испепелял взглядом парня у калитки. – Эй! Эй! Это Рубен, пропустите его, он пришел к нам! Он пришел к Ханне!

Судя по тому, как живо стих ее крик, Помона поняла, что Страж сказал ей что-то резкое, так и не обернувшись. Сердце Помоны сжалось.

Что же происходит?!

– Я не уйду, – крикнул Рубен, но голос его был не тверд. Страж не шевелился, но было похоже, что он снова что-то сказал – Рубен вздрогнул. – Я люблю Ханну! Пустите меня или…

– Пошел вон, – отрезал Страж, на сей раз достаточно громко, чтобы услышала даже Помона.

В доме что-то разбилось – может, приготовленная для брачного букета ваза. Послышались стоны, охи, ахи и горестный плачь молодой девушки – убивалась Ханна. Рубен медленно пятился от дома избранницы, во все глаза таращась на Стража. И побежал прочь, когда бдящий сделал первый и последний предупреждающий шаг ему навстречу.

Рубен пронесся мимо хватающей ртом воздух Помоны. Только когда порыв ветра от мужчины поднял ее юбку, она заметила, что стоит, вцепившись в дверную раму пальцами. Женщина с багровым от стыда лицом с трудом оторвала от нее руки. К счастью, Рубен не заметил Помону, которая стала свидетелем его позора – он думал только о том, как оказаться подальше от этого дома и стерегущего его невесту чудовища.

Помона рассеянно вынула зубами впившуюся в указательный палец занозу. Она смотрела на Стража, который невозмутимо вернулся на свой пост. В доме за ним в три голоса завывали женщины. У окна разбилось что-то еще. Помона подумала, что кто-то из троих хотел запустить в Стража кружкой, но так и не решился метко прицелиться.

Насколько было известно Помоне, Стражи никогда не вмешивались в союзы мужчин и женщин, если те достигали совершенного возраста – двадцати одного года. Почему бдящий не пустил на порог сватающегося мужчину? Разве Стражи не настаивают на том, чтобы в Пэчре рождалось как можно больше семей?

Охваченная тревогой, Помона подняла веник, который выпал из ее рук, вернула на место и заторопилась домой. Она не была уверена, что хочет обсуждать чужое неудавшееся замужество с родителями, но совершенно точно хотела убраться подальше от избы, в которой вопили и скребли стены несчастные женщины.

7

Недалеко от дома Помона замедлила шаг. Встречный ветер растрепал ее волосы и охладил пыл: так уж ли важно то, что она увидела? Может ли она, женщина, от которой молодые пары на удачу держались подальше, быть уверена, что это первый случай, когда Страж не одобряет брак поселенцев? Если кому и стоит поднимать шумиху, то точно не ей. А то, чего гляди, суеверные бабки сплюнут и обвинят в неудавшейся свадьбе Помону – само ее присутствие, которое несет беды намечающимся семьям.

Интересно было только, куда все-таки побежал Рубен со своим отчаянием? На обратном пути Помоне на глаза попался брошенный в грязь брачный букет, на который дети недоуменно показывали пальцами. Они дергали за юбки матерей, чтобы те посмотрели тоже, но женщины только пожимали плечами.

Уж не в Серый ли замок побежал обезумевший от горя жених, чтобы требовать от Стражей выгнать с поста их сослуживца?

Помона вскинула глаза на каменного исполина. Нет, конечно. Рубен не приблизился бы к Серому замку, даже если бы в нем была заточена его драгоценная Ханна.

Легенда гласила, что Серый замок был воздвигнут для того, чтобы однажды поселить в нем Посредника, но сейчас от подножья до колокольни его населяли Стражи. Помона и сама часто видела, как они высыпают из него на службу и скрываются в нем после суточной смены. Как и другие, видела издали: люди предпочитали к Серому замку не приближаться.

Даже если бы захотела, Помона не смогла бы вообразить себе постройку более нелепую. На толстом цилиндре из камней громоздилась расширяющаяся кверху гора из наваленных друг на друга как попало квадратных комнат: они торчали друг из-под друга, стонали и крошились под весом соседей. Венцом этой уродливой фигуры служила до абсурда нормальная смотровая площадка с колокольней в центре. Расписная беседка держала в заложниках медный купол, пылающий на свету старой звезды.

Именно его звон прокатывался над Пэчром дважды в день. В полдень один из Стражей поднимался на колокольню, раскачивал подвязанное с обоих концов бревно, бил им в стену колокола и оповещал о начале учебных занятий. В обед звон приглашал поселенцев вернуться к своим делам, но уже с потяжелевшей от знаний головой.

Помона отвела глаза от Серого замка с большим трудом. Он нависал над Пэчром как вездесущее древнее чудовище, нелепое, но от того не менее страшное. Как далеко не уносили бы ее ноги, пристальный взгляд косых окон Серого замка доставал ее всюду – настолько монументальным он был. Воздвигнутый целиком и полностью руками Стражей еще до того, как на этом месте обосновался Пэчр, он был старше любого жившего здесь когда-либо человека.

Помона низко опустила голову. Сразу четыре Стража, которым она доставала макушкой разве что до ребер, патрулировали улицу и тихо, но оживленно переговаривались о чем-то на своем, непонятном человеческому уху языке. Помона быстро прошла мимо них к дому, не обернувшись, чтобы проверить, проводили ли ее взглядом бдящие.

– Ой!

Помона споткнулась обо что-то холодное и влажное, что лежало в траве прямо у калитки. Страж, который нес вахту у ее дома, скосился на Помону. Она хотела бы как можно скорее убраться из поля его зрения, но любопытство взяло верх.

Женщина нагнулась к темно-бордовому предмету. Это был окорок дикого козла, грубо отрубленный от туши.

– Забери.

Помона вздрогнула так, что едва не повалилась на колени рядом с куском мяса. Со скрипом шейных позвонков она подняла голову и увидела над собой Стража. Он, как и прежде, держал спину прямо, руки – в замке за спиной, но его скачущие в глазницах янтарные глаза были обращены к ней. Низкий бас вырвался из точек-прорезей в его кожаном наморднике и был похож на медвежий рык.

– Э-это…

– Забери, – повторил Страж.

Помона подхватила сочащийся кровью окорок и прижала к себе, не задумываясь о судьбе платья. Страж больше не смотрел на нее, но женщина быстрым шагом пересекла передний двор и ввалилась в дом. Слишком много внимания бдящих на сегодня. Ей просто необходимо было вновь оказаться в четырех стенах – в безопасности.

Ида бегом бросилась к сестре и обняла Помону за ногу. В ее черных волосах исчезла капля козьей крови. Женщина тихо выругалась, поняв, наконец, какую глупость сделала, когда обняла окорок, и мягко высвободила ногу из объятий сестры, чтобы поскорее избавиться от ноши.

– Ты где была? – спросила Нонна, обернувшись на Помону. – И не хлопай так дверью… Звезды мои, что с твоим платьем?!

– Только что замаралась, – сказала очевидное Помона и положила окорок на обеденный стол. Столешница и раковина были сплошь завалены другими частями козла. Того же самого, догадалась Помона.

Отец, который сидел тут же и потягивал чай из глиняной кружки, нахмурил кустистые брови и посмотрел на старшую дочь исподлобья.

– Это Страж велел забрать, – сказала Помона. При новости о том, что бдящий разговаривал с Помоной, Нонна слабо вскрикнула и выронила из рук печень. Она с влажным шлепком упала на пол.

– Да? – хмыкнул отец, не обратив на супругу внимания. Он посмотрел на нетронутый окорок перед собой, а затем – в окно, на затылок Стража. Тот неподвижно стоял у калитки, как и всегда. – Гордая тварь.

Нонна вскрикнула снова, но теперь в туго сжавшие рот ладони. Она шикала на Гектора и металась по кухне, будто искала место, где могла спрятаться, но Страж не повел и ухом. Помона не знала, слышал он реплику отца или нет, но, как бы то ни было, не демонстрировал никакой реакции.

– Это ты ему оставил? – изумилась Помона. Гек кивнул. – Зачем, пап?

– Пока болел, эти вас кормили мясом, – буркнул отец. В его тоне было больше ненависти, чем благодарности. – Я ведь тоже гордая тварь.

Помона ничего не сказала. Ее внимание привлекла сестра, которая подозрительно притихла в прихожей.

– Проклятье, Ида!

Помона кинулась к ней. Девочка размазывала по полу лужицу крови, которая накапала с окорока, пока Помона мялась у порога.

– Я хотел с тобой поговорить, – сказал отец.

Помона застыла на корячках с тряпкой в руке. Она уже вытерла Иду и теперь мыла пол, стараясь не терять непоседу из виду, когда Гектор снова подал голос.

Она выпрямилось, подняв на мужчину настороженный взгляд. Мама притихла. Иногда Помоне казалось, что голос отца чем-то походил на голос Стража: говорил он редко, и чаще – по делу. И когда открывал рот он, его закрывали прочие члены семейства.

– Что случилось?

– Иди сюда.

Чувство тревоги нарастало. Помона, стараясь не глядеть на Гектора, прошла мимо него и сполоснула руки прежде, чем сесть с ним за стол. Он что, узнал, что было сегодня в школе? До него дошел слух о том, что Помона учудила скандал прямо во время урока и схлопотала от Стража наказание?

– Что случилось? – повторила она, опустившись на соседний табурет.

– Это ты мне расскажи, что произошло сегодня с семейством Имдингов? С Ханной и ее женихом Рубеном?

Узкие глаза Помоны, доставшиеся ей от матери, расширились.

– Откуда ты знаешь?

Отец стрельнул взглядом в окно, на Стража, и нехотя приложил палец к губам. Он не боялся бдящих и никогда не понижал голоса, обсуждая их, но в этот раз поостерегся, призвав дочь следовать его примеру. Он вытащил из кармана маленький клочок бумаги, перегнулся через стол и подал Помоне.

Это была сложенная в несколько раз, торопливо нацарапанная записка – приглашение на собрание «Негласного Движения». Кратко была изложена в ней и причина срочного сбора:

Страж уничтожил молодую семью – мой союз с Ханной. Бдящие стали совать свой уродливый нос слишком глубоко в дела человечества. Пора что-то делать.

Помона рассеянно размышляла о том, что никто и никогда не видел носов Стражей, чтобы сказать наверняка, уродливые они или нет, но отец вернул ее с небес на землю, спросив, что она думает по этому поводу.

– Передавший мне приглашение на собрание сказал, что Рубен требует привести тебя как свидетеля, нравятся тебе сборища негласнодвиженцев или нет, – пояснил Гектор и вздохнул. – Ты действительно присутствовала при этом, Помона? Что сделал Страж с голубками?

Ее хотят видеть на собрании! Подумав об этом, Помона едва не разделила с матерью новый вскрик.

– Я не знаю, что видела, – быстро сказала Помона, – и сомневаюсь, что на собрании от меня будет толк…

– Тебе нужно пойти, – сказал Гектор, глядя в ее обескураженные глаза, – и ты пойдешь. Но расскажи сначала мне, что ты видела.

– Папа! Ты ведь и сам на собрания не ходишь, почему я…

– Потому что я за тебя волнуюсь.

Помона осеклась на полуслове и уставилась на отца. Впервые на ее памяти женщине показалось, что на сей раз Гектору держать с ней зрительный контакт стоит больших моральных трудов.

– Помона, послушай внимательно, что я скажу. С тех пор, как ты отказалась посещать собрания, люди в Пэчре стали присматриваться к тебе больше… обычного.

Повисла неловкая пауза – все, кроме Иды, которая ползала по полу и искала под комодом кошку, знали, о чем речь. И несли свою долю вины за то, что их дом обходили стороной.

– На мой взгляд, Рубен еще слишком молод и глуп, но кое в чем он прав: Стражи с годами все глубже лезут в дела людей – туда, куда им соваться однозначно не следует. То, что один из них посмел решать, сочетаться молодым браком или нет – очень тревожный звонок, и я даже не знаю, для кого больше: для людей или для Стражей. Потому что грядут перемены, и только глупец не чувствует в воздухе напряжения.

Помона не чувствовала до этой минуты. Она решительно кивнула, но щеки ее залились краской.

– Сейчас, когда люди на взводе и – я в этом уверен – поставят вопрос о восстании ребром в ближайшие дни, тебе нужно будет четко дать им понять, на чьей ты стороне.

– Папа, ты что! – воскликнула Помона. – Неужели я могу…

– Я знаю, что ты не пойдешь против друзей и соседей, – вздохнул Гектор и нетерпеливо махнул рукой, – но другим ты это словами не докажешь. Все знают, что ты испытываешь к Стражам большой интерес. Очень старательна в школе, задаешь много вопросов, будто пытаешься залезть им под кожу…

– Мне интересно, только и всего! – горячо заявила Помона. Она таращила глаза и прижимала к груди руку, будто могла таким образом заставить отца услышать, что она говорит. – Они так мало говорят о Старом мире, о людях, которые были до нас… Я пытаюсь разговорить их, узнать, на чем все закончилось для предков и с чего все началось для нас. Я пытаюсь добыть полезную для всех информацию, и если люди считают, что я таким образом «перехожу на сторону Стражей», то они просто…

– Помона!

Женщина замолчала и бросила испуганный взгляд на Стража за окном. Она и не заметила, когда ее голос поднялся до крика.

Под суровым взглядом Гектора она бесшумно опустилась обратно на табурет и замерла. Мать от страха вжималась в стену у печи, дыша в кухонное полотенце. Около минуты никто не решался двигаться, пока Ида не встала с пола и не подошла к Помоне.

– Киса где?

Женщина рассеянно пожала плечами и вновь решилась поднять глаза на отца, но тот сидел к ней спиной: повернулся к окну, чтобы удостовериться, что бдящий на посту никоем образом на них не реагирует.

Страж стоял со сцепленными за спиной руками и глядел куда-то вдаль.

– Ты можешь мне этого не объяснять, – заговорил Гек на тон ниже. Помона, глядя на него из-под тяжелой складки, которую образовали брови, приглаживала черные волосы сестры. – Объясняя это мне или чужим, ты только тратишь время. Важно то, что люди видят со стороны: то, как ты ведешь себя со Стражами. Послушайся меня, Помона, и играй по правилам. Сделай все, чтобы люди увидели тебя своим союзником. Они трусливы и не решатся сразу объявлять бдящим войну. Сначала негласнодвиженцы испробуют свои силы на ком-то, кто куда слабее их. И ты – та, кого они смогут обвинить в пособничестве Стражам, – очень удачно подвернешься разъяренной толпе.

Помона не говорила ни слова. Она чувствовала, как слова отца холодным, вязким ядом растекаются по венам. И постепенно переваривают ее.

– Еще есть шанс убедить их, что ты целиком на стороне людей, – сказал Гектор, – а потому послушайся меня: иди на собрание сегодня. Помоги им составить картину того, что произошло. – Он помедлил секунду. – Я пойду с тобой.

8

Хуже и быть не может.

В этот раз собрание проходило в погребе у Дианы – обладательницы девяти детей, прелестного мужа и жизненной цели, заключающейся в том, чтобы Помона не забывала об этом ни на минуту. Желающих поприсутствовать собралось много, поэтому проводить встречу было решено в ее доме – просторном, под стать численности его обитателей.

Гектор и Помона явились в числе последних, и к их приходу яблоку было негде упасть. Шепотом извиняясь и ни на кого не глядя, Помона боком прокладывала себе путь глубже в погреб – туда, где уже разгорались оживленные споры. Гектор шел за ней следом. Помона не могла не подметить, что отец между людьми проходил свободно, и что его худощавость роли в этом не играла никакой.

Рубен и Ханна занимали сегодня почетное место рядом с Альриком – главой собраний этой части Пэчра. Такие как он собирали под крышами разных домов негласнодвиженцев в радиусе двадцати или тридцати семей и встречались позже между собой, чтобы обсудить успехи либо спорные вопросы, которые поднимались теми или иными людьми. Группами больше никогда не собирались, чтобы не привлекать к себе внимание Стражей.

Но сегодня, наверное, облажались, – подумала Помона.

Если ранее собрания жители хоть и посещали, но не регулярно, то в этот раз Помона не сомневалась, что на зов Рубена откликнулись все. Несмотря на то, что дом у Дианы был действительно большой и что все соленья, горшочки с медом и коробки с засушенными травами были тесно сдвинуты к стенам, людей здесь собралось столько, что большинству приходилось слушать собрание стоя. Если бы им пришло в голову взять с собой детей, то для устранения последствий давки пришлось бы приглашать Стража.

Давка намечалась и сейчас: к Ханне, которая молчаливо смотрела себе под ноги, тянулись десятки рук женщин, которые хотели ее пожалеть, но Рубен крепко обнимал невесту за плечи, никого не подпуская к ней. Она не плакала, но была совсем бледная, и показалась Помоне еще младше своего возраста. Сейчас двадцатиоднолетней белокурой девушке нельзя было дать больше шестнадцати, и казалась она к тому же смертельно больной.

– А я тебе говорю, что не было до этого ничего такого! – надрывался Рубен. На его лбу опасно пульсировала вена, а сам он был красным от злости, Его рука, замершая на талии Ханны, раскачивала бедняжку туда и сюда. – Никогда прежде Стражи таких штук не выкидывали! Я тебе как есть говорю: я просто подошел, а бдящий меня прогнал!

– И ничего не сказал? – покачал головой старик у стены. Диана, которая по праву хозяйки стояла здесь же, в центре, по левую руку от Альрика, зорко следила, чтобы он не сдвинул баночку с огурцами поближе к своим ногам. – Но, Рубен, ты уверен, что… Я хочу сказать, даже для Стражей это уж слишком…

– Больно надо мне такое выдумывать, ты посмотри на Ханну, бдящий разбил ей сердце! Ну ничего, ничего, моя хорошая… Ты посмотри, она от горя говорить не может! – Рубен прижал к себе Ханну, которая безжизненно повиновалась его движениям. – Сейчас придет та женщина… старая дева…

– Помона?! – вскрикнула Диана, схватившись за грудь. При звучании ее имени в толпе поднялся шепот. Помона продолжала пробираться к ним, крепко сжимая зубы. – Рубен, здесь же молодые есть, и вы с Ханной, в конце концов!

– Та женщина видела, что сделал Страж, – мрачно сказал он. – Я ее пригласил. Она расскажет все, как было, и вы убедитесь, что я не лгу!

– Никто не обвиняет тебя во лжи, – сказал Альрик.

– Вот именно, – тут же подхватила Диана, – тебе не кажется, что звать Помону было не обяза…

– Знаете, я могу прямо сейчас уйти, – холодно сказала Помона. Она была невысокого роста, и Диана не могла видеть ее в толпе, в которой женщина прокладывала себе дорогу, но все равно замолчала. Притихли и все присутствующие на собрании.

Она ожидала, что отец одернет ее и в очередной раз шепотом напомнит, что Помона должна быть с людьми любезной, но Гектор молчал. Он стоял позади нее, грозно поглядывая на окруживших их со всех сторон людей, и те наконец молча потеснились, уступив дорогу не только ему, но и его дочери.

Глядя в глаза жующей язык Диане, Помона подошла к Рубену и Ханне.

– Если меня не хотят тут видеть, я уйду. С удовольствием.

Помона чувствовала, что перебарщивает, и заставить присутствующих оправдываться ей не удастся, но ничего не могла с собой поделать: она больше не чувствовала страха перед толпой. Только злость кочевала по ее венам и заставляла руки непроизвольно сжиматься в кулаки.

Помона воинственно повернулась к людям, которые воротили от нее глаза, но ее пыл так и остался изжогой сидеть в горле: Альрик уступил ей свой стул и доброжелательным жестом пригласил присесть. Жалея, что гнев не нашел выхода, Помона грузно плюхнулась на широкое сидение. Ее ноги оторвались от земли и повисли над пыльными досками погреба. С уколом раздражения она почувствовала, какой незначительной вновь предстала перед публикой.

В погребе по-прежнему царила тишина. Слышно было только, как топают, врезаются в стены и друг в друга дети Дианы над ними.

– Как ты оказалась у дома Ханны? – спросил Альрик. Помона мысленно поблагодарила его за то, что он приложил все силы, чтобы его тон звучал учтиво.

Однако его вопрос заставил Помону замяться. Она положила руки на колени и сцепила их между собой.

– Я… Страж оставил… меня за дежурную.

– Он ее наказал, – сказала Диана со снисходительной улыбкой, будто Помона должна была поблагодарить ее за то, что она помогает рассказчице собраться с мыслями. – Помона на меня накричала прямо во время урока. И Страж заставил ее остаться после занятий. Это было наказание.

– Спасибо, мы поняли, – сказал Альрик. По толпе вновь пронесся шепоток. Закусив губу, Помона боязливо поискала взглядом отца, но тот стоял в первом ряду, сложив на груди руки, и смотрел на старшую дочь прямо, без какого-либо выражения. – Хорошо, Помона, ты задержалась в школе. Что произошло потом?

– Потом, – торопливо продолжила женщина, шаря глазами в поисках места, куда обронила свою решительность, – я увидела Рубена, который шел к дому Ханны с брачным букетом. Я… э-э… почти закончила с уборкой, поэтому… все видела.

Она почувствовала, как ее щеки заливает румянец. Диана смотрела на нее смеющимися глазами, а толпа притихла, пожирая ее презрительными и сочувственными взглядами. Еще бы. Все, что оставалось Помоне – наблюдать за рождением семей со стороны.

Гектор сухо кашлянул. Помона вздрогнула и заторопилась продолжить. Ее ноги раскачивались над полом туда и сюда.

– Я увидела, как Рубен подошел к дому. Ну, то есть, перед этим были традиционные… Традиции были соблюдены, в общем. Рубен звал Ханну, ему отвечала мать невесты и все такое… Вот… Рубен подошел к дому, но остановился у калитки. Страж его не пустил.

Вновь воцарилась тишина. Люди переглядывались друг с другом, а главный герой истории с вызовом оглядывал присутствующих. Ханна по-прежнему смотрела в пол и ежилась, будто в подполе было очень холодно. Она не обращала внимание на руку, которой Рубен обнимал ее.

– Рубен будто не понял, что произошло, – сказала Помона. – Он снова попытался пройти, но Страж его остановил. А потом, когда Рубен попытался пройти опять… «Пошел вон». Так сказал Страж.

Женщины прикладывали руки ко рту и к груди, будто им было дурно даже от мысли об этом, а мужчины метали друг в друга озабоченные взгляды. Снова поднимался гомон. Помона растерянно смотрела на них, обсуждающих произошедшее между собой, и отпрянула, когда на ноги вскочил Рубен. Он оставил Ханну сидеть одну, и та, лишившись его однорукого объятия, тут же спрятала лицо в ладони. Помона смотрела на нее, готовая в любой момент подскочить к ней, если та зайдется рыданиями. Но плечи Ханны не дрожали. Она от чего-то прятала глаза.

– Вот! – воскликнул Рубен, не глядя показав на Помону пальцем. – Видите?! Я не сделал ничего, чтобы разозлить Стража. Я соблюдал традиции. Я пришел с букетом. Я сказал бдящему о своих намереньях. Вывод только один: Страж прогнал меня не потому, что я сделал что-то не так, а потому что был против нашего с Ханной союза!

– Немыслимо, – покачал головой Айльрик. – Чтобы Страж на свое усмотрение решал, подходят друг другу люди или нет…

– А может, это была ошибка? – робко выступила девушка из толпы. Это была Эйр. Ей было двадцать, и в следующем году ей тоже предстояло выйти замуж за любимого человека, с которым они регулярно виделись больше двух лет – надо думать, за кружкой противозачаточного чая. От страха на Эйр не было лица. – М-может, Страж просто подумал, что Ханне еще нет двадцати одного года? У нее же вот только недавно был день рождения…

– Нет, Стражи перестали давать Ханне чай, – сказал Рубен. Его голос стал еще громче и агрессивнее, будто он старался перекричать смущение. – Перестали сразу после ее дня рождения. Так что Стражи в курсе, что Ханна была на выданье.

Эйр обхватила себя руками. Она кусала губы и с ужасом смотрела на Помону. И не только она: многие стали поднимать на нее глаза, хмурясь то от сомнений, то от злости.

Помона почувствовала на себе их взгляды и оторвала собственный от Ханны. Страх ударил ее в низ живота ледяным кулаком.

– Такого ведь никогда раньше не было, – сказала Эйр тихо. Но в опустившейся вязкой тишине ее слова слышал каждый. – Что, если это потому, что она оказалась рядом?..

– Я видела много бракосочетаний, – сказала Помона, пряча за презрением ужас. – Если бы ваши глупые сплетни были правдой, все мои соседи были бы незамужними и неженатыми.

Эйр покраснела, однако не сводила с нее прищуренных глаз. Около половины устыдились своих подозрений тоже, но женщина продолжала ощущать кожей жжение, в том числе от отцовского взгляда. Помона молча ждала реплики Альрика. Но он молчал, глубоко задумавшись.

– Терпеть это больше сил моих нет.

Все обернулись на сгорбленного старичка в первом ряду. Удивительно, но все это время Пуд стоял рядом с Гектором, и никто его будто не замечал. За годы, что он прятался от Стражей, Пуд достиг такого мастерства в соитии с тенями, что Помона невольно восхитилась. Казалось, даже отец увидел его рядом с собой только что.

Но конечно, он должен был быть здесь. Единственное мероприятие, которое никогда не пропускает Пуд.

– Стражи позволяют себе непозволительное! – выплюнул старичок. – Сначала принудительная работа, а теперь что? Нам спрашивать у них, с кем сочетаться браком, а с кем нет? А потом мы будем в туалет ходить по команде?

– Вот именно, – вскричал Рубен. Помона уже открыла было рот, чтобы поправить Пуда и напомнить, что работают люди на себя, но вновь захлопнула его. – Что-то совсе-е-ем не нравится мне поведение бдящих в последнее время…

– Что будем делать? – спросила Диана.

– Давно пора поднимать восстание! – вскинул Пуд сухой кулак. Толпа задохнулась. – Пора-пора! Сами разберемся, как жить, с кем размножаться… и на кого работать.

– Подождите, – подала голос Помона. Когда недружелюбные взгляды вновь обратились к ней, она пожалела, что открыла рот. Но остановиться была уже не в силах. – Должна быть причина, по которой Страж так поступил. Вы верно говорите, что раньше такого не было. Может, перед тем, как поднимать вилы, стоит все взвесить?

– Что взвешивать?! – вскинулся Пуд. – Ясно как день, что с порядками бдящих надо что-то делать. Случившееся сегодня – всего лишь очередное доказательство того, что наша жизнь, по мнению Стражей, нам не принадлежит.

– И все-таки, – настаивала Помона, – зачем Стражам понадобился контроль над нашими жизнями? Давайте попробуем взглянуть на мир их глазами и…

– Не слушайте ее, она от Стражей без ума, – поморщилась Диана и демонстративно отошла от Помоны еще на шаг, – хотя, это всем известно.

– Что? Я?!

– А это что-то новенькое, – сказал кто-то из толпы. – Это что должно значить?

– А то, – жеманно улыбнулась Диана, – что Помона наша очень живо ими интересуется. Она на уроках всегда подхалимничает перед ними, вы бы видели! Ой, кстати. – Женщина от радости едва не хлопнула в ладоши. – Вспомнила тут, из-за чего Страж Помону сегодня наказал. Она же на меня накричала как раз защищая Стражей. Вы представляете? Даже бдящие за такую любовь к себе наказывают – до того им противно!

Диана залилась хохотом в полной тишине. Остальные же потрясенно таращились то друг на друга, то на Помону.

– Ханна. – Помона не узнала своего голоса. Горло одеревенело от страха, но она повернулась к белокурой молодой девушке и спросила: – Тебе что-то известно о том, почему Страж выступил против твоего брака?

Ханна медленно оторвала руки от лица и впервые за этот вечер подняла глаза от пола. Бледная, подурневшая от переживаемых ею чувств, она вытаращилась на Помону. А секунду спустя зашлась рыданиями, которые подавляла в себе весь день.

Поднялся шум. Все, кому достались стулья, вскочили со своих мест. В погребе стало теснее прежнего, воздуха не хватало. Помона встала со своего места тоже, но ей показалось, что она только сильнее уменьшилась в росте. Она выставила перед собой стул, растерянно глядя на напирающую толпу.

– Как можно ее о таком спрашивать! – охали женщины.

– Такое горе у девушки, а она!..

– Да ей-то откуда знать, что такое девичье несчастье? Ты посмотри на нее, мужиков-то из окон только видела…

– Гектор, – твердо обратился к мужчине Рубен. Его желваки дрожали; на сжатых кулаках вздулись вены. Он держал себя в руках из последних сил. – Я думаю… мы можем продолжить собрание без вашей дочери. Оставайтесь, если хотите, но пусть она уйдет.

– Мы уйдем вместе, – сказал Гектор. Его голос приобрел стальные нотки. Он без страха смотрел прямо в глаза молодому мужчине, который был на полголовы выше него. – Шумно у вас стало. Надоели.

Помона с ужасом смотрела на кровожадную толпу, в которую нужно было нырнуть, чтобы пройти к выходу, но Гектор вышел вперед, загородив ее от взглядов-иголок, и вытянул из укрытия. На ватных ногах она последовала за отцом. Но стоило ему затащить ее в толпу, как кто-то изловчился и подставил женщине подножку.

Помона повалилась вперед и вскрикнула, налетев скулой на острый носок женского ботинка. Насколько она могла судить, он встретил ее на несколько дюймов раньше пола.

Гогот был таким громким, что Помона почувствовала от него физическую боль. Раскорячившись на непослушных конечностях, она попыталась встать, но отец тут же развернулся и схватил ее под руку. Он поднял дочь и вскинул свирепый взгляд на подставившего подножку мужчину. Сама Помона не поднимала глаза. Сжав губы в нитку, она прижимала тыльную сторону ладони к кровоподтеку под левым глазом.

– Аккуратнее надо быть, – услышала она грубый голос. Может, он пытался звучать невинно. Но даже не видя его лица, Помона не поверила его игре.

– Ага, – раздался голос справа от нее. Если бы она не знала, что стоит там именно отец, ни за что бы не поверила, что в его тоне может быть столько ненависти. – Хороший совет, Освальд. Постараюсь его усвоить, когда в следующий раз на охоте буду метать нож в первое живое существо, которое увижу. Но ты на всякий случай не мельтеши под ногами.

Во вновь сгустившемся молчании Помона и Гек минули толпу. Женщина смотрела под ноги и старалась высоко поднимать ноги, но больше вытягивать щиколотки не решался никто. Гектор был невысоким, жилистым, обожженным старой звездой мужчиной, который выглядел старше своих лет, но в Пэчре его уважали за первоклассные навыки охотника. Даже ее боязливая мама, Нонна, решалась выходить из дома только вместе с ним. И, вероятно, не будь его с Помоной на собрании, ей не удалось бы обойтись малой кровью.

Кровь. Они на самом деле это сделали.

Крови было совсем немного, но Помона терла щеку снова и снова. Она почувствовала, как сжалась рука отца на ее запястье.

– Убери руку от лица, Помона. Помни, мы идем домой с добрососедского чаепития, а не с мордобоя.

Ее горло свело судорогой; она не могла дышать. Как только отец вывел ее на улицу, в опускающиеся сумерки, Помона усилием воли опустила руку и уткнулась взглядом в землю. Отец сжимал ее запястье все сильнее: наверняка Страж у калитки даже не пытался делать вид, будто не обращает на них внимание.

Губы Помоны дрожали, но она не проронила ни одной слезинки.

9

Помона сидела под грушей на заднем дворе и стучала углем по листу пергамента, делая вид, будто увлеченно рисует. Когда они с отцом вернулись, Нонне стало дурно от вида старшей дочери, но Гек велел ей дать Помоне промокнуть ранку тряпкой и не приставать с расспросами.

Она была благодарна отцу за это, но не сказала этого вслух. Ей вообще не хотелось ни с кем разговаривать.

Глотая ком, Помона, дыша глубоко и медленно, уселась под любимое деревце и стала пролистывать свои наброски тканей, изделий, орнаментов. Но вдохновения не было, и новый рисунок никак не хотел рождаться. Однако Помона собиралась просидеть здесь до самой ночи, пока Стражи не станут закрывать ставни.

Да чтоб их…

Она не знала, проклинает Стражей или людей. И те, и другие хороши. Вернее, совершенно ужасны.

Исчезнуть бы и не видеть, как они грызутся. Вообще ничего больше видеть не хочу.

Помона тряхнула тяжелой головой и прижала прохладные костяшки пальцев к припухшей скуле. Нельзя так думать. Пусть делают, что хотят, хоть с ней, хоть друг с другом. А она будет делать ткани. Или хотя бы об этом мечтать.

Калитка скрипнула.

По шее Помоны побежали мурашки: свои были дома, а гости к ним обычно не захаживали. Кто пришел на ночь глядя? Страж, посчитавший ее ссадину подозрительной? Или воодушевленные мыслями о грядущем восстании соседи? А может, они пришли по ее душу? Почуяли запах ее крови и захотели еще, как говорил отец?

Но все было тихо – ни криков, ни летящих в ее сторону вил, ни света факелов. Кто бы ни пришел, он явился один и постучался в дом. Помона напряженно прислушивалась. Судя по всему, родители впустили пришедшего. Никто ни на кого не кричал.

Что происходит?

Две минуты спустя дверь дома снова открылась; на задний двор вышла Ханна с двумя кружками чая в руках. Помона обомлела. Она смотрела, как белокурая красавица нерешительным шагом приближается к ней, кусая губы.

– Не помешаю?

– Что тебе от меня надо?

Ханна отвела голубые глаза, расстроенная ее резким тоном. Помона и сама не поняла, как стала той самой озлобленной, недружелюбной теткой, какой ее считали все вокруг.

Какой долгий день.

Ханна осторожно опустилась на колени рядом с Помоной и поставила перед ней кружку. Над ней заклубился пар. Помона посмотрела на чай и обратно – на Ханну.

– Собрание закончилось, – сказала Ханна, избегая взгляда старой девы, который из-за припухлости под левым глазом сделался еще более мрачным. – Так ничего толком и не решили, но настроены… как-то действовать… в ближайшее время. – Она отпила из своей кружки и добавила: – Безумие какое-то.

– Как всегда, – фыркнула Помона. – Если ты пришла только за тем, чтобы сказать это, то я не в настроении перемывать косточки.

– Мне так жаль за это, – сказала Ханна, быстро взглянув на ее ссадину. Помона увидела блеск в ее покрасневших глазах. И чуточку смягчилась. – Простите их… нас… за это все. Мне очень, очень жаль.

– Пустяки, – пробурчала Помона. Она уселась поудобнее, по-мужски расставив ноги под юбкой, и потянулась за своей кружкой. Женщина шумно отхлебнула чай. – Звезды с ними. Раны всегда заживают. А люди… лишь бы головой думали. Если хотя бы кому-то я дала пищу для размышлений сегодня – и то хорошо.

– Это правда, – рассеянно протянула Ханна. Помона повернулась к ней, нахмурившись, и девушка, будто очнувшись, встрепенулась и наклонилась к ней ближе. – Помона, я пришла чтобы спросить. Правда ли вы о Стражах хорошего мнения?

К горлу вновь подкатила злость, мгновенно отразившаяся на ее лице. То, что Помона приняла за доброжелательность, оказалось подхалимством молодой девчонки? А может, Ханну с собрания к ней и послали, чтобы она выманила у Помоны признание?

Просто сгиньте вы все.

Помона решительно приложилась к своей кружке: чай был горячим, но она пила его большими глотками, чтобы поставить в разговоре жирную точку и уйти. Не доставит она никому такого удовольствия. Может, Ханна и милашка. Красавица. Принцесса. Но Помоне ее общество было противно.

– Я хочу сказать, – спохватилась Ханна, – вы правда думаете, что у них бывают хорошие намеренья? Вы действительно пытаетесь их понять?

– Плевала я на всех, – рявкнула Помона и встала. – И на Стражей, и на людей, и на «Негласное Движение». Так и передай дружкам. Допивай чай и уходи, а то, ненароком, заразишься от меня безбра…

– Страж меня спас.

Помона захлопнула рот и уставилась на нее. Ханна, у которой дрожали губы, умоляюще взирала на женщину снизу вверх. Она выглядела так, будто Помона – единственный человек, который мог понять ее и подтвердить, что она не лишилась рассудка. От этих глаз, красных, влажных и сверкающих по телу Помоны растекался холод.

Она медленно села обратно под грушу.

– О чем ты говоришь? Кто спас?

– Страж, – повторила Ханна срывающимся голосом. – Спас он меня, теперь я уверена, что это так. Сначала не могла поверить, но когда услышала о том, как вы о них говорите… Я подумала, может… вам тоже они когда-то помогали?

Ханна прижала ладонь к собственному рту, будто боялась слов, которые произнесла. Помона хмурилась, не в силах взять в толк, что она имеет в виду.

– Я не хотела выходить замуж за Рубена, – прошептала Ханна. Она начала плакать. – Только пожалуйста, никому об этом не рассказывайте! Мне так стыдно… Я любила Рубена, но в последнее время… о-охладела… И тем более не хотела выходить замуж сразу, как мне исполнился двадцать один год! Вы понимаете?

– Допустим… Но причем здесь Страж?

– Я ни одной живой душе не могла признаться в этом. – Ханна утирала слезы с несчастного лица тыльной стороной ладони, совсем как недавно Помона стирала с щеки кровь. – Только маме пыталась объяснить… Но она меня отругала. Она заставляла меня видеться с ним. Мама сказала, что я обязана выйти замуж, пока зовут, а то останусь старой де…

Она осеклась, покраснев до корней волос.

– Ну а потом что? – поторопила Помона.

– И… вот… Я с ней поругалась. Даже поплакала. Мама ударила меня по щ-щеке и сказала, чтобы я больше не смела… И знаете, Помона, я думаю, он это слышал. – Ханна всхлипнула. Глаза ее остекленели. – Да. Я помню, окно было открыто. И возле калитки стоял Страж. Как всегда, в общем. Но мне кажется, что он нас слушал. И когда пришел Рубен… Страж к-как будто… вступился… за меня…

Ее глаза вновь ожили и обратились на Помону с надеждой. Женщина молчала, но смотрела на девушку очень внимательно.

– А иначе зачем Стражу было прогонять Рубена? – не унималась Ханна. – Что вы думаете, Помона? Мог ли он мне помочь?

– Обычно Стражи не вмешиваются в человеческие дела до такой степени, – медленно проговорила Помона, – но… честно, Ханна, я не знаю.

– Но ведь вы интересуетесь Стражами, как говорят? – настаивала она. Ее щеки покраснели, глаза расширились, а голос стал громче. Казалось, Ханна готова вытащить из Помоны то, что ей хотелось услышать, силой. – Вам бдящие интересны, не так ли? И вы никогда не вините их во всех человеческих бедах, как остальные, да? Мама говорила, что несколько лет назад вы откололись от «Негласного Движения», потому что не видели в освобождении от режима Стражей смысла. Мама думает, это потому, что вы слабы и глупы. Но я думаю, что вы что-то знаете.

– Стой-стой-стой. – Помона выставила перед собой руки и невпопад улыбнулась. – Вот только не надо этого. Ничего я не знаю. Я только не видела в этих собраниях ни порядка, ни конкретных планов, поэтому не хотела тратить время на пустую болтовню. – Она помедлила. – А может, твоя мама права. Может, я слабая и глупая. Я не знаю даже этого. Извини.

Ханна разочарованно уронила руки на колени и отвернулась, сделав вид, будто рассматривает дом родителей Помоны – избу из темной, грубо сколоченной древесины. Она была похожа на потерянного, обиженного ребенка, и Помона не знала, хочет она пожалеть Ханну или еще больше на нее разозлиться.

– А у вас было когда-нибудь так, – тихо сказала Ханна минуту спустя, – чтобы Страж вам вдруг помог? Не так, как это обычно бывает: при порезах, строительстве, болезни. А вам лично, сопереживая по-людски?

Помона задумалась. Но в голову ей пришел только довольно жуткий случай, произошедший прошлым летом.

Тогда годовалая Ида закатила скандал в разгар рабочего дня; вот-вот должен был прогреметь медный колокол. Помона быстро оглядывалась на извивающуюся в люльке младшую сестру и полоскала руки в тазу с водой: вязкая пена расползалась по самые плечи. Самонадеянно было думать, что ей удастся закончить уборку до начала учебных занятий. Для полной радости не хватало только сестры, штанишки которой тоже заполнились своеобразной радостью.

– Сейчас, Ида, сейчас…

Пены в тазу было столько, что казалось, будто она не мыла посуду, а месила тесто. Все попытки смыть ее заканчивались ничем, а от крика Иды можно было разве что попробовать в ней утопиться.

Но вдруг на кухне стал меркнуть свет. Помона обернулась, ожидая увидеть за окном наплывшую тучу, а заодно попробовать отвлечь на нее сестру. Но в доме, где были только она и Ида, свет старой звезды заслонил некто третий.

Помона обомлела. В оконный проем, под которым билась в истерике малышка, просунул огромную голову Страж.

Обычно Стражи не обращали на поселенцев, чьи дома охраняли, никакого внимания, если те не дрались и не рожали. Помона уже не могла вообразить вид из окна без фигуры со сцепленными за спиной руками, но, когда увидела обтянутую намордником животную голову в своем доме, ее парализовал страх.

Страж повернулся к Иде. Было поздно молить его дать ей, Помоне, еще минуту, чтобы ее успокоить. Он потерял терпение. И пришел сам.

Страж просунул широкие плечи глубже в оконный проем. Помона беспомощно хватала ртом воздух, глядя на то, как он нависает над люлькой, в паре дюймов от покрасневшего лица Иды. Два передних локона жестких бесцветных волос, которые обычно лежали на его плечах и груди, упали в кроватку. Ида почувствовала их тяжесть на своем животе и распахнула припухшие глаза.

Ее крик оборвался.

Помона прижала руки ко рту и поперхнулась пеной. Страж смотрел Иде прямо в глаза. Он поднял свои прозрачные веки, которыми накрывал роговицы на посту, и пронзил девочку скачущими в глазницах янтарными радужками во всем их безумном блеске.

На глазах у Помоны лицо Иды затянула белизна.

Помона испустила сдавленный крик и бросилась вперед, но Страж уже уходил – только локоны еще тянулись за ним в оконный проем. Дрожащими руками Помона схватила Иду за плечи и приготовилась как следует встряхнуть. Но с изумлением поняла, что Ида все это время вполне справлялась с дыханием, и не смертельная бледность разлилась по ее щекам – это лихорадочный румянец отступил вместе с рыданиями.

Слезы как дождевые капли на паутине еще сверкали на ее круглом лице, но Ида спокойно посасывала палец. Она оторвала зачарованный взгляд от потолочных балок и посмотрела на сестру. Ее бесцветные, не в пример темным волосам брови, встали домиком.

У нас много времени, так ты считаешь? Сменишь мне пеленки или нет?

Помона подскочила к окну и как лбом о стену столкнулась со взглядом Стража. Он уже вернулся на свой пост, но перед тем, как сложить руки за спиной, оглянулся на нее через плечо. Прозрачные веки вновь опустились на янтарные глаза, от чего они, похожие на две скачущие в глазницах старые звезды, взорвались сверхновой.

Не за что, – говорил его презрительный взгляд.

Помона содрогнулась и поскорее принялась за Иду. Пока меняла пеленки, ее нижняя челюсть несколько раз прихватила кончик языка. Во рту разлился металл.

Раньше Помона многое согласилась бы отдать за возможность как можно дольше не слышать воплей Иды, но в тот день была готова сама заставить ее кричать. Она не разделяла и половины суеверного ужаса, который испытывало большинство поселенцев к Стражам, но не хотела заглядывать им в глаза. Что бы ни сделал он с малышкой, Помона не хотела испытывать это на себе, и отныне, подобно другим поселенцам, мимо Стражей ходила с низко опущенной головой. С той же поры она отказалась брать Иду с собой в школу, не желая больше видеть сестренку такой в случае, если учитель повторит трюк, чтобы успокоить ее плач на уроке.

– Не уверена, – сказала наконец Помона, стараясь как можно быстрее абстрагироваться от неприятного воспоминания, – но сейчас, когда ты спрашиваешь об этом так, я невольно думаю, что Стражи и в самом деле помогают нам каждый день. Как ты сказала? «По-людски». И именно это интересно мне в Стражах, Ханна. Они неприятны мне, как любому человеку в Пэчре. Но когда смотрю дальше своих страхов – я вижу, что они ничего и никогда не делают для себя. И меня это пугает. Люди рождаются, живут и умирают, и Стражам с этого – ничего. Я боюсь их не потому, что они такие холодные. А потому, что я их не понимаю. Люди пытаются понять, за что прокляты их присутствием. Я же пытаюсь понять, за что мы его заслужили.

Ханна тесно обнимала колени и смотрела на Помону во все глаза. Казалось, она лихорадочно перебирала в памяти все, что слышала когда-либо об этой женщине, и теперь в ее ожидания не сходились с реальностью.

– Это… странно звучит, – только и осмелилась сказать Ханна.

Помона хмыкнула.

– Ну то есть… тут действительно есть, над чем подумать. – Она помедлила, но решилась добавить: – Хотела бы я, чтобы об этом говорили на собраниях «Негласного Движения».

– Звучит как тост, – мрачно усмехнулась Помона.

Они с улыбками приподняли кружки с остывшим чаем и чокнулись. Но не успели сделать по глотку, который мог бы приятно завершить вечер: до них донеслись внезапно ворвавшиеся в сумерки крики толпы. И звучали они отнюдь не дружелюбно.

По коже Помоны расползался мороз. Широко разинув рот, она смотрела на то, как быстрым шагом покидает свой пост у дома родителей Страж. Они с Ханной вскочили на ноги, озираясь по сторонам: его примеру последовали все Стражи в округе.

Это серьезно.

– О, звезды, – прошептала Ханна, – вы же не думаете, что они на самом деле решились поднять восстание прямо сегодня?!

– Не знаю, – сказала Помона, услышав себя словно со стороны. – Надеюсь, что нет, Ханна.

Она взяла девушку за руку и потащила прочь со двора. Помона крикнула родителям, которые в нерешительности метались по дому, чтобы оставались на месте, и побежала вслед за стекающимися на шум Стражами. Ханна не произносила ни слова: она покорно следовала за Помоной, не пытаясь высвободиться, и испуганно оборачивалась на бдящих, которые решительно вышагивали в том же направлении. Они кратко переговаривались на своем языке, больше похожем на рыки диких зверей, и то и дело наклоняли головы на бок и касались указательным пальцем уха. Но чем ближе они подходили к источнику шума, тем менее убедительным казался их жест: от криков, ругани и рычания гудели перепонки.

– Ой! – ни то взвизгнула, ни то всхлипнула Ханна, указав дрожащим пальцем в центр собравшейся неподалеку от дома Дианы толпы. Пока ряды не сомкнулись окончательно, еще можно было увидеть, что делается в сужающемся кольце.

Негласнодвиженцы и толпы подтягивающихся зевак окружали трех Стражей, вставших в плотный круг спинами друг к другу. Они не решались подойти к Стражам ближе, чем на десять футов, несмотря на явное количественное превосходство, но топали, махали руками и орали что было мочи.

Бранились.

Скалились.

Чего-то… требовали?

Не замечая давки, Помона подбиралась все ближе к окруженным со всех сторон Стражам. Она не обращала внимания ни на свои габариты, из-за которых стеснялась иной раз садиться на скамью между соседями на школьных занятиях, ни на неудобства окружающих, которые сбивались все теснее и теснее, ни на то, что тонкое запястье Ханны выскользнуло у нее из руки. Помона расталкивала перед собой людей, которые не обращали на нее никакого внимания, пока не оказалась в первом ряду. И тут она увидела, на кого на самом деле ополчились жители Пэчра.

Стражи заслоняли собой съежившегося, дрожащего от ужаса старичка, сгорбленного и совершенно безумного на вид – Пуда. Сколько себя помнила Помона, он делал все, чтобы не попадаться бдящим на глаза; он ненавидел их и боялся так, как никто не боялся в Пэчре, но сейчас из последних сил сдерживается от того, чтобы вцепиться в шерсть своим заступникам.

Люди требовали отдать его им на растерзание.

Наконец Помона начала вслушиваться в вопли толпы, и от услышанного сердце ее замерло.

– Отдавайте! – горланили они. – Мы ему покажем, как мертвечиной швыряться!

– Я ему эту дохлую кошку в глотку засуну! – орала женщина рядом с Помоной. – Ты посмотри на него, мразь такая, а ну отдавайте этого засранца!

– Следующий в колодец полетит, – протянул мужчина с густой седой бородой и жестоким прищуром. Его голос звучал куда тише остальных, но ближайшие к нему люди воодушевленно галдели и живо кивали. Они вытягивали шеи, чтобы посмотреть, как Пуд реагирует на их слова. Но лица его не было видно: он упал Стражам в ноги и закрыл голову руками. Только влажные глаза метались от одного красного от гнева лица в толпе к другому. – Слышали, вы, увальни? Убирайтесь. Эта гнида нагадила и получит по заслугам, а вы не вмешивайтесь.

– Не вмешивайтесь! Отдайте! НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ! ОТДАЙТЕ! – подхватили люди. Их голоса зазвучали в унисон, становились все громче, грохотали со всех сторон. – НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ! ОТДАЙТЕ! НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ! ОТДАЙТЕ!

И тут взгляд Пуда, совершенно обезумевший от страха, остановился на Помоне и пронзил ее насквозь. К горлу женщины поднялась тошнота, кислая и горячая: старичок плакал и смотрел на нее так, будто ждал от Помоны последнего удара. Пуд был уверен, что как только Помона, многократно им обиженная, откроет рот, толпа окончательно сойдет с ума.

Женщина подняла глаза на Стражей, и почувствовала, как кровь отхлынула от лица: они переглядывались между собой, как будто и в самом деле не знали, как им следует поступить.

– НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ! ОТДАЙТЕ! НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ! ОТДАЙТЕ! НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ…

Стражи смотрели друг на друга. На толпу. На старичка у себя под ногами.

– ОТДАЙТЕ…

Пуд смотрел на Помону. В уголках его темных глаз разливалась краснота.

– НЕ ВМЕШИВАЙТЕСЬ…

Толпа напирала. Бдящие теснились в нерешительности.

– ОТДАЙТЕ…

– Не отдавайте! – крикнула Помона так громко, что по горлу разился металл.

Толпа вокруг нее затихла. Только в самых далеких рядах еще скандировали призывы отдать на самосуд мерзавца, отравившего главный колодец центральной улицы, выкопанный для людей руками Стражей полтора века назад. Бдящие тоже повернулись к ней – и окруженные, и те, что пробирались к собратьям сквозь толпу.

Помона дрожала, но смотрела Стражу в круге, который стоял к ней лицом, прямо в глаза. Он замер. Он ее слушал. И Помона знала, что у нее совсем мало времени, чтобы говорить, пока толпа не набросилась на нее.

– Не отдавайте, – надрывалась Помона в полной тишине, – они убьют его! Быстрее, уведите Пуда отсюда, заставьте вырыть новый колодец собственными руками – так, чтобы это видели все. Но не сейчас. Пожалуйста, уведите его!

– Уведите, – вторил ей Страж у Помоны за спиной. Женщина не заметила, когда один из них успел подобраться так близко.

Теперь молчали и самые далекие ряды. Они дергали за рукава тех, кто стоял впереди, шепотом упрашивая объяснить, что происходит. Но те обомлело следили за происходящим и не замечали докучливых соседей.

Стражи в круге ожили. Быстро переглянувшись, двое из них наклонились и подняли слабо вскрикнувшего Пуда под руки, а третий подал знак собратьям, чтобы еще несколько бдящих присоединились к ним и прикрыли со всех сторон.

– Расступились, – гаркнул стоящий ближе всего к Помоне Страж, развернувшись к толпе лицом.

Помона обернулась через плечо и увидела, как мужчины, чьи устрашающе фигуры тут и там возвышались среди людей, решительно наступают на тех, чей пыл заметно поубавился. Возмущаясь и галдя, они огрызались на бдящих, но покорно пятились и рассыпались в разные стороны. Кто-то привставал на носочки, пытаясь дотянуться взглядом до Помоны, но Стражи тут же теснили их подальше от женщины.

Помона повернулась к Стражам, которые минуту назад решали, как поступить с Пудом, но увидела их уже далеко впереди: они вели старичка в сторону Серого замка, то и дело отталкивая от себя кидающихся людей. Их попытки добраться до преступника становились все более робкими по мере того, как Стражей кругом становилось больше. Одного особо жаждущего правосудия парня покрытый короткой белой шестью семифутовый мужчина поднял над землей за ворот рубахи, будто тот ничего не весил, и отшвырнул прочь. Лица у наблюдающих эту картину людей затянула белизна, и никто не посмел больше приблизиться к Стражам.

Помона выдохнула с облегчением и собралась было повернуться, чтобы юркнуть в толпу и потеряться в ней, но удар настиг ее раньше. От толчка, с каким налетел на нее Рубен, появившийся из ниоткуда, Помона отбежала на три шага. Ее ноги заплелись, и женщина рухнула на землю – на то самое место, где несколько мгновений назад лежал Пуд.

Толпа вновь остановилась; со всех сторон слышались охи и ахи. Помоне некогда было разбираться, сочувствуют ей окружающие или злорадствуют. Помона тут же вскочила на ноги и попятилась назад, держа обезумевшего Рубена в поле зрения.

Взмокшие от пота волосы, некогда зачесанные назад, упали ему на лоб. Изрядно потрепанная рубашка была местами порвана и висела на нем мешком. Хищный рот был приоткрыт, в уголках губ блестела слюна. Он смотрел на Помону из-под нависших бровей прямым, немигающим взглядом, будто хищный зверь, который четко видел перед собой свою цель.

Помона отходила назад с той же скоростью, с какой Рубен на нее наступал. Он переваливался с боку на бок, будто был пьян, но на деле все было гораздо хуже: он был молодым мужчиной, глубоко раненым в сердце своего самолюбия невозможностью прибрать к рукам любимую женщину.

– Ты опять идешь против своих, – рычал Рубен. – Ты, старая узкая дырка, на стороне Стражей, потому что здесь на хрен никому не нужна, да? Ну я тебе покажу, сука, как вмешиваться, куда не просили…

– Не трогай ее!

Если бы Помона не увидела Ханну своими собственными глазами, никогда не поверила бы, что этот сорванный от ярости голос принадлежит ей. Белокурая девушка выбежала из толпы, задела на бегу жениха плечом так, что он пошатнулся, и встала поперек дороги, отгородив от него Помону. Рубен во все глаза смотрел на Ханну. Некогда тонкая и изящная, она широко расставила ноги, распростерла руки и жестко посмотрела на него в ответ.

– Он не в себе, Ханна, – тихо сказала Помона ей в спину. – Отойди, слышишь? Ханна!

– Ты-то куда лезешь? – спросил Рубен растерянно. Казалось, он никак не мог собраться с мыслями и понять, где находится. – Не стой на пути. Ты же видишь, кто это?

– Я-то вижу, – выкрикнула девушка, – а вот ты, кажется, совсем ослеп!

– Уйди с дороги или…

– Она сделала правильно! Помона разбудила людей! Вы были готовы на убийство, – вскричала Ханна, гладя на всех, до кого мог достать ее взгляд. – Очнитесь, что с вами со всеми стало?!

– Это наше решение, и каким бы оно ни было, ни эта женщина, ни тем более Стражи не имеют права решать за нас…

– Как ты можешь быть таким тупым, бездушным животным? – охнула Ханна, окинув его, вздрогнувшего от ее слов, таким презрительным взглядом, будто не знала Рубена до этого дня.

– Ханна… – прошептала Помона, завороженно глядя на светлый затылок своей заступницы. Люди вокруг обескураженно показывали на невиданную картину пальцами и перешептывались, не решаясь приближаться.

– Помона умнее всех нас вместе взятых, – сказала Ханна, – и если ты этого не видишь, Рубен, то я не хочу иметь с тобой ничего…

Конец фразы застрял у нее в горле; притихли зеваки и даже Рубен: Стражи медленно, но решительно выходили из толпы. И направлялись к ним.

Один из бдящих бесцеремонно оттолкнул с пути Рубена, другой мягко потеснил назад Ханну. Стражи шли к Помоне, глядя прямо на съежившуюся, низкую, полную женщину. Никогда прежде безумные, подергивающиеся в глазницах зеницы не смотрели на нее так. Никогда – так осмысленно. Никогда – так красноречиво. Никогда – так…

Помона поняла их до того, как кто-нибудь из Стражей успел произнести хоть слово. И видят звезды, лучше бы ее приговорили к самосуду вместе с Пудом.

Помона содрогнулась как от удара молнии. Под изумленными взглядами и судорожными вздохами присутствующих женщина попятилась от бдящих быстрее, чем от Рубена.

Глаза в прорезях намордника взорвались сверхновой. Будь на ее месте кто-то другой, наверняка этот взгляд намертво привинтил бы его к месту. Но Помона хорошо, слишком хорошо поняла его, и не могла и помыслить о том, чтобы поддаться искушению остаться неподвижной.

До того, как Страж во главе процессии успел еще хоть немного приблизиться, Помона сорвалась с места. Она не дала опомниться ни бдящим, ни зевакам, ни даже себе самой, и быстрым шагом пошла прочь.

– Стой, – донесся до Помоны резкий, грубый голос Стража.

Она побежала.

10

Помона не чуяла под собой ног. Она все реже осмеливалась срезать дорогу через переулки: знала, что там ей легко отрубят все пути к бегству. Тем временем к погоне присоединялось все больше Стражей. Правда, никто из них не бежал, но благодаря длинным конечностям они настигали ее семимильными шагами. Стражи были терпеливы, храни их звезды, но совершенно неотступны, и рано или поздно игра в догонялки им наскучит. А уж если они перейдут на бег, у Помоны не будет ни единого шанса оторваться.

Помона сама не знала, на что надеялась: в Пэчре не было даже одного укромного уголка без бдящих. Они все пребывали и пребывали, отрезали пути к спасению один за другим. Высыпающие из домов люди и нагоняющие негласнодвиженцы наблюдали за происходящим разинув рты, и создавали еще большую толкотню в перегруженном Пэчре. Они рефлекторно расступались перед Стражами, а Помоне приходилось таранить толпу. Если бы только хоть кто-нибудь догадался сомкнуть ряды и задержать их…

Несколько раз дыхание Помоны разминулось с сердцебиением. Она понимала, что ей не удастся уйти, но тело не желало оставить попытки спастись. Помона была как неумелый пловец посреди океана, который непременно будет плыть наугад в сторону берега, пока совсем не выбьется из сил. Ноги гнали Помону вперед, вдогонку за призрачными надеждами оторваться.

Перед тем, как окончательно потерять дыхание, Помона сделала отчаянный рывок в сторону дома – туда, где обычно заканчивались все кошмары, где затихали насмешки, где она столько раз просыпалась и засыпала старой доброй Помоной, обещающей себе начать жизнь заново каждое утро.

Женщина с разбега навалилась плечом на дверь, но она оказалась незапертой. Помона рухнула в прихожую с такой силой, что колени отскочили от пола, и едва не сделала кувырок вперед прямо перед обескураженными родителями. Они послушались старшую дочь и вместе с Идой скрывались в доме от непонятной суеты на улицах. Им только предстояло узнать, по чьей вине весь Пэчр встал с ног на голову в этот раз.

С исказившимся лицом Помона одернула задравшиеся юбки и соскребла ногтями с пола грязь прежде, чем сумела подняться. Но едва женщина обернулась, чтобы запереть за собой дверь, как ушибленные колени затанцевали под одеждой: поздно. Один Страж уже пригибался и перешагивал порог.

У Нонны при виде шоркающего темечком потолок чудовища вырвался скулящий крик. Гектор молча прижимал к впалой груди Иду и провожал чужака взглядом, в котором смешались страх и ненависть. Он не думал о том, что могла натворить Помона, чтобы заслужить преследование Стражей. Он думал об отчаянных воплях своего загнанного в угол ребенка.

Гектор поднялся со стула.

– Что здесь происходит? – спросил хозяин дома, но поднявшаяся было в нем решимость рассеялась с одним только движением руки взглянувшего на него Стража. Бдящий ясно и без слов дал ему понять, чтобы тот не вмешивался.

Оба супруга отшатнулись к стене.

Убедившись, что они больше не встанут между ними, Страж медленно опустил предупреждающе поднятую ладонь. Сверху вниз он смотрел на вжавшуюся в стену фигурку, щеки которой блестели ни то от холодного пота, ни то от слез.

– Н… н…

Страж приблизился к ней еще на шаг, и почва выскользнула из-под ног Помоны. Прямо за ним она увидела целую вереницу Стражей, шеренга из которых тянулась куда дальше, чем она могла увидеть. До самых ворот Серого замка.

Все Стражи Пэчра побросали свои наблюдательные посты и собрались здесь вместе со сбитыми с толку поселенцами. Помона затравленно смотрела прямо в подрагивающие глаза семи с половиной футовому существу. Ее спутанные волосы липли к искаженному от ужаса лицу. Страж подошел на сей раз к Помоне вплотную.

– Нет, – выдавила она.

– Несколько лет спустя после создания Нового мира и человеческой цивилизации соответственно, – заговорил Страж, – мы дали людям обещание на свое усмотрение выбрать…

– Не…

– Посредника, – повысил голос он, – который возьмет на себя должностные обязанности представителя своего народа для обмена информацией между нашими цивилизациями, а также возьмет ответственность за дальнейшее процветание своего вида. После длительного наблюдения за возможными кандидатами мы готовы к оглашению своего предпочтения на должность Посредника в пользу…

– Помона! – взвизгнула Нонна, как будто та сняла нижнюю юбку на глазах у всего Пэчра. Она впилась пальцами в посеревшие губы. – Что… что это ты…

Под взглядами потерявших ощущение реальности родителей и любопытной улыбкой Иды Страж подобрал уголок своей мантии, прижал его ко лбу и опустился на одно колено в низком поклоне низенькой женщине.

– Нет! – фальцетом вскричала Помона. Она упала на и без того натерпевшиеся сегодня коленные чашечки, чтобы только не возвышаться над габаритным мужчиной. Не помня себя, Помона подползла к нему, схватила за широченные плечи и изо всех сил дернула вверх.

Страж не шелохнулся. Более того, все те, кто стоял за его спиной, начали опускаться на одно колено с прижатым ко лбу кончиком мантии тоже. Весь Пэчр содрогнулся волной приседающих поочередно белоснежных фигур в одеждах цвета зрелой вишни.

– Немедленно поднимитесь! – закричала Помона. Она таращила на Стража безумные глаза. – Я отказываюсь. Вы слышите? Я отказываюсь!

– Вы должны следовать за нами. – Страж выпрямился во весь могучий рост и протянул ей руку. Помона затрясла головой и спрятала оба запястья за спину. – Помона, – ровным голосом сказал Страж, и в голосе у него появились повелительные нотки. Женщина чувствовала себя ребенком перед лицом строгого родителя, которого не было никакой возможности ослушаться.

– Я не согласна, – попыталась сказать Помона с вызовом, но ее голос дал петуха. Взгляд Стража в прорезях кожаного намордника посуровел. Помона уставилась в пол и втянула голову в плечи. – Это ошибка. Это самый большой просчет из когда-либо…

Глаза Помоны полезли из орбит: тяжелые пальцы твердо обхватили ее предплечье.

– Куда мы идем?! – взвизгнула Помона. Еще три Стража приблизились к ней и обступили со всех сторон. – Я не могу, мне нужно… я сейчас не…

Стражи молча двинулись к выходу, утягивая Помону за собой.

До отказа набитые людьми и Стражами улицы стали свидетелями процессии из бдящих, которые медленно, но верно уводили под руки взлохмаченную, избегающую посторонних взглядов женщину. Ее лицо сплошь было покрыто красными пятнами, губы кривились, поджимались и дрожали, а короткие ноги то и дело заплетались друг об друга. Стражи не давали ей упасть и оттаскивали все дальше от отчего дома. Остановились они всего раз, на полпути к Серому замку, когда Помону вырвало в пыль и жухлую траву.

Так Новому миру явился Посредник, появления которого живущие ныне уже и не надеялись дождаться.

11

Из обожженного рвотой горла Помоны не доносилось больше ни звука, только то и дело сжималась и вздрагивала гортань. Два Стража вели ее под руки, медленно, чтобы ноги избранницы в очередной раз не запутались между собой. Это было очень кстати, потому как Помона совсем не смотрела вниз. Она таращилась на нависающий над ней Серый замок, который уже поглотил ее, потопив в густой как ночь тени.

Узкие прорези окон в цилиндрическом фундаменте замка и как попало нагроможденных друг на друга комнатах уставились на нее мертвым взглядом пустых квадратных глазниц. Наверняка внутри бродил и натыкался на стены сквозняк, перемешивал запахи пыли и случайно залетевшей туда с улицы листвы, совсем как в склепе.

В те далекие годы, которые сейчас могли бы вполне сойти за другую жизнь, Помона с близкой подругой и тремя соседскими мальчишками играли в прятки от Серого замка. Они долго всматривались в каменный силуэт – до тех пор, пока воображение не приводило его в движение. Дети с визгом срывались с места и искали укрытие от вездесущего чудища, где могли бы спастись от его голодного многоглазого взгляда. Но обычно поиски укромного местечка заканчивались ничем: замок было видно отовсюду. Оставалось либо копать норы, либо просто закрывать руками глаза.

Тогда еще никому не было дела, из какой Помона семьи и сколько детей ей предстояло или не предстояло родить. И она бегала, визжала, топала и шикала, приложив палец к обожженным старой звездой губам, вместе со всеми. Более того, Помона была одной из самых искусных выдумщиц Пэчра, и иной раз ребята нарочно изображали скуку, чтобы вошедшая во вкус игры Помона непременно подогрела их интерес страшной историей.

Помона воровато оглядывалась по сторонам и манила друзей ближе. Историю о призраке Посредника рассказывать можно было только шепотом.

– Почему? – спрашивали ребята.

– А потому, – говорила Помона. – Стражи всегда поблизости. И если они услышат… Если поймут, что я знаю…

– Что ты знаешь? – не выдерживал Брюс.

Только сполна насладившись нетерпением друзей и их уговорами, Помона сменяла вредность на милость и начинала рассказывать, неторопливо, чтобы не выронить нить собственной выдумки. Помона рассказывала, что Стражи уже давным-давно выбрали среди поселенцев Посредника, но не успели объявить об этом во все услышанное, потому что избранник покончил с собой в тот же день, на смотровой площадке Серого замка, где стояла колокольня.

– С тех пор, – говорила Помона, заглядывая в каждое исказившееся лицо поочередно, – призрак Посредника так и живет в Сером замке. Мстит им за свою смерть, отказывается оставить Стражей в покое. Но обещает, что покинет их обитель в обмен на узника, который примет на себя бремя Посредника вместо него. Держитесь от замка подальше, иначе призрак, как следует вас разглядев, укажет на вас пальцем… Стойте!

– Что?! – вскрикивала Анна.

Помона замирала и поднимала глаза на Серый замок. Ее голос дрожал, а неподвижный взгляд прилипал к колокольне. Она поднимала покрытую гусиной кожей руку и наставляла палец на верхушку каменного исполина.

– Не призрак ли, – шептала она, – прямо сейчас смотрит на нас со смотровой площадки?

Вглядываться туда же и проверять ни у кого храбрости не хватало. Визжа и смеясь от переизбытка чувств, дети разбегались в разные стороны. Помона была под таким сильным впечатлением от собственной выдумки, что сама верила в легенду о призраке Посредника и бежала, куда глаза глядят, крича изо всех сил. В ее воспоминаниях прочно закрепился пережитый тогда страх, и суеверный трепет накрывал ее всякий раз, когда она оказывалась слишком близко к обиталищу Стражей.

Никогда ни до, ни после, она старалась не подходить к замку ближе, чем на три сотни шагов. И вот она здесь, прямо у его подножья. Здесь, где не было поблизости деревянных домов, огородов и скота. Только голый подъем, холодная тень и запах разливающегося прямо за замком водоема.

Кто же знал, что призрак Посредника в самом деле укажет на Помону пальцем?

Ее нетвердый шаг споткнулся о холодный серый камень. Она тупо взглянула на ступени. Каждая из них приходилась ей чуть выше голени. Для Стражей – препятствие невпечатляющее, чего нельзя было сказать о низенькой женщине.

Стражи по обе стороны от нее помогли ей подняться. Помощь Помоне требовалась не столько физическая, сколько моральная: она в любом случае не сумела бы поставить ногу на первую ступень Серого замка по своей воле, как не смог бы приговоренный к смерти самостоятельно взобраться на эшафот.

Стражи взяли на себя труд следить за тем, чтобы ноги Помоны не переплетались, пока она взбирается на крыльцо. Она таращилась на вышагнувшего к ней навстречу из недр замка Стража. Он крепко сцепил за спиной руки и воззрился на Помону сверху вниз непроницаемым взглядом.

Как только Помона встала на одну с ним ступень, хватка Стражей ослабла. Едва их пальцы начали разжиматься, женщина вырвалась и встряхнула руки.

– Добро пожаловать, – пробасил Страж у порога парадного входа.

Он был единственным в своем роде, в ком Помона углядела хоть какую-то индивидуальную черту: над правым глазом у него пролегал шрам. Лишенная шерсти бардовая черта проходила через кустистую бровь, переносицу и терялась за стенкой намордника. Пусть его внешности на руку это не играло и уж тем более не добавляло дружелюбия, он показался Помоне куда более реальным, нежели его похожие друг на друга как две капли собратья. Хоть сколько-нибудь обособленный вид мужчины привел ее в чувства.

Помона обернулась и увидела помимо двух своих приросших к земле спутников постепенно рассеивающуюся вереницу Стражей далеко позади. Они вновь разбредались по Пэчру, работы в котором им предстояло не мало. Парализующий шок спал с жителей, и даже отсюда Помона слышала нарастающий шум беспорядков. Стражи ныряли в толпу и силой загоняли в дома особо агрессивных любопытствующих. Такими темпами относительный порядок они может скоро и наведут, но сейчас на обескураженных поселенцев было страшно смотреть.

Помоне почудился запах предательства, исходящий от ворота ее собственной рубахи. Члены ее семьи, друзья и соседи негодовали там, вниз по улице, а она стояла среди саблезубых существ и наблюдала за ними со стороны. Совсем как закадычный друг Стражей, затеявший гадость против человечества.

Помона повернулась к Стражу со шрамом. Все это время он сверлил тикающим в глазницах взглядом ее затылок.

– Ты здесь главный?

Ее резкий тон нисколько не пошатнул самообладание Стража.

– В Пэчре таких среди нас нет, – ответил он. – Но обращаться в случае чего вы можете ко мне. Мне поручено отныне служить вам в качестве сопровождающего.

– Вы все ошиблись. – Помона не стала ничего переспрашивать. Не было смысла разбираться в том, в чем она не собиралась участвовать. Важно было только одно: разрешить это недоразумение как можно скорее. – Меня зовут Помона, и я никогда не претендовала на должность Посредника.

– Потенциальными претендентами являются все. Наблюдение ведется за всеми поселенцами в равной степени до обнаружения наиболее подходящей кандидатуры. Ваш собственный голос, ровно как и голос против, не учитывается. Выбор осуществляется только с нашей стороны. И мы приняли единогласное решение в вашу пользу.

– Вы не понимаете. – Помона начала злиться. – Я – не та, за кого вы меня принимаете. Я для этого не гожусь. С чего вы вообще взяли…

– Выбор был сделан на наше усмотрение, – отрезал Страж со шрамом. В нее словно плеснули холодной водой, и Помона инстинктивно уткнулась взглядом в пол. – Не думайте, что выбор мы сделали забавы ради.

Прошло не меньше минуты, прежде чем тишина вынудила Помону поднять глаза. Страж по-прежнему буравил ее взглядом.

– Близится ночь, – сказал он. – Вам лучше пойти в замок. Сейчас.

Помона попятилась, но услышала, как те двое, что привели ее под руки, сделали шаг вперед. Женщина растеряла и ту малую часть самоуверенности, что ей удалось обрести, и скорее покачнулась, чем шагнула к Стражу со шрамом. Он хмыкнул и повернулся к ней спиной.

Страж со шрамом толкнул тяжелые двери и, ссутулившись, вошел внутрь. Чтобы ими не пришибло не поспевающую за сопровождающим Помону, Стражи снаружи придержали двери с обеих сторон. Сердце женщины рикошетило о ребра, но она заставила себя шагнуть в темноту. На этот раз хотя бы самостоятельно.

Скоро они поймут, что ошиблись, – уверяла себя Помона. – Пока лучше не проверять, каковы Стражи в гневе. Только потерпеть немного, самую малость подождать – и все образуется.

Помона едва не рухнула на искалеченные колени, но на сей раз не от страха: пол в Сером замке оказался месивом из земли и кирпичей, будто нечто выворачивало плиты наизнанку, сколько бы их не укладывали заново. Женщина в замешательстве подняла глаза на уходящего глубже в помещение Стража со шрамом, тяжелая мантия которого вздувалась и раскачивалась у него за спиной. И увидела такое, от чего ее сердце подскочило к горлу.

Развороченный пол не был очередным архитектурным безумством Серого замка, а был проигранной борьбой разумного вмешательства в природную стихию. Когда-то покрывавшие пол кирпичи не смогли удержать под землей корни могучего дерева, ствол которого Помона увидела перед собой, когда глаза привыкли к полутьме. Цвета копоти, словно выходец из многих и многих пожаров, дерево занимало собой добрую треть башни-цилиндра. Для того, чтобы обнять его у основания, потребовалось бы позвать не меньше сорока длинноруких Стражей, а сколько понадобилось бы людей – Помона боялась представить.

Толстые ветви расползались по коридорам и дальше – по тем самым комнатам, которые поселенцы ошибочно принимали за ненадежное нагромождение помещений друг на друга. Дерево колоссальных размеров служило скелетом, на который Стражи нарастили каменную плоть – Серый замок. Сходство дерева с каркасом добавляло и полное отсутствие на нем листвы. С самых верхних голых ветвей и до земли тянулись толстые канаты.

Никогда даже искусной выдумщице Помоне не приходило в голову, что в доспехи Серого замка может быть облучено дерево. Оно к тому же было и единственной тропой, по которой попасть можно было в любую часть замка: никаких лестниц, грузоподъемников, мостов и даже дверей видно не было.

Небо снаружи быстро темнело. В замке не было ни ламп, ни свечей, и тот немногий свет, что просачивался через оконные прорези по всей башне, начал истончаться. Пальцы Помоны закоченели от мысли о том, что ей предстоит провести ночь в Сером замке, с деревом, похожим на обугленный скелет, и в окружении десятков, а то и сотен Стражей.

– Это ваш дом? – шепнула Помона и поглядела на белые фигуры, тут и там шныряющие по ветвям.

– В поселении людей – да, – сказал Страж со шрамом. – И теперь мы разделим его с вами, Посредник.

– Я не Посредник, – рассеянно буркнула она. – И уж точно не насекомое, чтобы вот так запросто по дереву ползать!

– Сочту за комплимент, – холодно сказал Страж.

До Помоны только сейчас дошел смысл ее слов. Она закрыла рот и залилась краской. Страж сделал вид, что не заметил этого, и как ни в чем не бывало подошел к дереву.

Он приосанился и повернулся к Помоне.

– До тех пор, пока вы не будете готовы к вступлению в должность Посредника, вам полагается прибывать здесь. Мы ждали вашего появления в замке. Вот почему среди наших канатов вы всегда сможете при должной внимательности отыскать веревочные лестницы.

Страж одним пальцем подцепил и вытянул одну такую ей навстречу.

Помона сделала шаг назад.

– Я не могу оставаться здесь… на ночь, – схватилась она за соломинку. – У меня дома маленькая…

– Нам известно, что вы заботитесь о младшей сестре, почти полностью восполняя недостаток сил пожилых родителей. Все члены вашей семьи однажды получат возможность поселиться в замке вместе с вами. Будьте уверены, здесь они найдут уютное ложе и укрытие. Но не раньше, чем вы вступите в должность и возьмете на себя соответствующие обязанности.

– Это шантаж? – Поутихший страх вновь поднял в ней свою уродливую голову. – Ну знаете, это уже слишком! Вы отдадите мне семью, только если я соглашусь взвалить на себя такое бремя? Известно ли вам, Стражам, как это подло?

– Известно. Именно поэтому мы никогда бы так не поступили.

– То есть как? – Помона откинула с лица прядь волос. – Вы вытащили меня из родного дома сюда, сваливаете непонятно по какому праву ответственность и говорите, что у меня нет выбора. Как еще это называется?

Страж задумался, вскинув взгляд к верхушке дерева.

– В нашей культуре мы называем заботу о народе и семье своим долгом. Но вы можете называть это как угодно, суть не поменяется.

– Заботу о семье? Как я могу позаботиться о ней, когда она там, а я – здесь?

Страж помолчал. Всем своим видом он давал понять, что совсем не в восторге от ее компании.

Он подергал веревочную лестницу, словно проверяя, надежно ли она закреплена. А может, всего лишь искал предлог, чтобы помедлить с ответом и привести в порядок мысли.

– Если у Пэчра не появится Посредник, вам в конце концов не о ком будет заботиться, Помона. Новый мир вымрет.

Холод крепко обнял ее за плечи.

– Что? – голос Помоны упал. – По есть как… возьмет и вымрет? Все же хорошо, этого не может…

– Неужели? А как вам кажется, что случилось со Старым миром? Почему вы переигрываете свою цивилизацию заново? Тот мир исчез, – жестко ответил Страж в лицо побелевшей женщины на свой же вопрос. Он сощурил дрожащие в глазницах янтарные глаза. Его шрам накалился. – Мне говорили, что вы внимательно слушаете на уроках. Не заставляйте думать, что от ваших знаний на деле остались одни прорехи. Старый мир исчез. Это-то вы должны знать.

– Но почему? – одними губами произнесла она. – Почему он вымер, причем тут Посредник? И что должно измениться, чтобы…

– Не сегодня, – перебил Страж. Он красноречиво натянул и поддержал веревочную лестницу. – Однако, если вас это успокоит, будьте уверены, что в ваших силах все исправить.

Помона не сумела удержать истерический смешок: больно уж все происходящее начинало походить на безумную шутку.

– Покажите мне хотя бы одного поселенца, которому была бы не безразлична судьба Пэчра так же, как и мне. Вы думаете, я одна такая?

Страж помотал головой – мол, не понимает.

– Думаете, – не отступала Помона, – можете взвалить такую большую ответственность на кого попало? Вы не в себе. И именно это может нас погубить.

– Не сегодня, – повторил Страж строже. Его кулаки сжались. – Мы не просто так тянули с выбором столько лет. Вы должны это понимать, как и то, что никто не ждет от вас немедленного вступления в должность. Посредником нельзя родиться, и мы сделаем все возможное, чтобы помочь стать им тому, у кого есть верные задатки. Вы все это в силах понять, но не сейчас. Так что возьмите себя в руки, дайте себе время и прекратите позориться.

Помона захлопнула рот так, что щелкнули зубы. Они смотрели друг на друга в загустевающем молчании. Глаза Помоны были полны самых противоречивых чувств, и нельзя было понять, наливаются они слезами стыда или злости. Взгляд Стража, выражение которого обыкновенно немногим удавалось прочесть, сейчас был полон вполне различимым раздражением.

Помона протянула дрожащую руку к лестнице, и непременно промахнулась бы, если бы Страж со шрамом не перехватил ее ладонь и не положил поверх веревочной ступени. Женщина невольно содрогнулась: ее рука утонула в лапище чудища. Не сложно было представить, как легко мог Страж при желании растереть ее в порошок.

Страж молча повел подбородком, и Помона полезла вслед за своим устрашающим проводником. Никто из них больше не вымолвил ни слова.

Она осторожно переступала со ступени на ступень и то и дело посматривала вниз, на растущую под ней высоту, и вверх, на Стражей на ветвях. Ноги Помоны путались в юбках, она оступалась. Она думала о том, как круто повернулась ее жизнь, как далеко она оказалась этой ночью от кровати Иды, от обреченных на бессонную ночь родителей. И о том, не лучше ли будет прямо сейчас сорваться вниз и покончить со всем раньше, чем что-либо успело начаться.

Добравшись до нижней толстой ветви, Помона с ужасом поняла, что не сумеет на нее забраться: руки на подъеме забились. Страж верно истолковал испуг на ее лице. Он воздержался от презрительных комментариев, нагнулся и поднял женщину за руки. На одно кошмарное мгновение она зависла над пропастью, но в следующую секунду Страж поставил ее на ветвь. Она неохотно ему кивнула, но так коротко, что кивок вполне мог бы сойти за дрожь.

Помона осторожно глянула вниз и покачнулась: так высоко ей взбираться еще не приходилось. Ветвь не уступала шириной улочке в Пэчре, но Помона все равно сомневалась, что сможет по ней пройтись.

– Следуйте за мной, – сказал Страж со шрамом. Его собратья со всех сторон поворачивали к ним головы, но он не обращал на них никакого внимания.

Дрожа как лист на ветру, Помона крепко держалась за его указательный и средний пальцы и шла, практически наступая Стражу на пятки. Она старалась ни о чем не думать. Ни о том, на какой находилась высоте, ни о грубой теплой коже сопровождающего. Сумерки продолжали поглощать свет в Сером замке и зажигать глаза Стражей.

Даже окруженная гладкими каменными стенами Помона не чувствовала себя в безопасности. Окон в коридорах, что прокладывались меж комнатами, не было, и ей ничего не оставалось, кроме как спотыкаться о толстую растянувшуюся по полу ветвь и слепо следовать за Стражем. Он вел ее за руку, сворачивал и проходил мимо неподходящих комнат в совершенной темноте. Помоне показалось, что за одним из поворотов она услышала голос Пуда, но он очень скоро затих.

Помона была готова выть от отчаяния: она ни за что не сумеет повторить этот маршрут, даже если коридор будет залит светом. А если бы и решилась на побег, то уж никак не спустилась бы с дерева незамеченной: многие Стражи так и остались на ветвях на ночлег.

Страж со шрамом привел гостью в просторную темную комнату и вышел, как только услышал ее всхлип. Без оглядки интерьера Помона наощупь добралась до постели и улеглась на толстый матрац лицом вниз. Было странно чувствовать под собой одеяло и подушки только сейчас: весь этот день куда больше походил на сон, чем забытье, в которое ей только предстояло окунуться.

У Помоны не было сил обдумывать все то, что произошло. Она тяжело вздохнула в не согретой никем кровати и сосредоточилась на том, чтобы в следующий раз открыть глаза у кровати Иды.

12

Несколько раз среди ночи Помона подскакивала от требовательного крика младшей сестры, и всякий раз вновь опрокидывалась на сырые от холодного пота подушки, не увидев рядом Иду.

Через несколько минут тревожного сна все повторялось по новой, до тех пор, пока силы Помоны бороться с бодрствованием не иссякли. Слабая предрассветная зоря, света которой хватало для того, чтобы увидеть очертания ладони у самого носа, уже проникла в ее темницу.

Помона открыла опухшие глаза. Она села и качнулась вперед под тяжестью своей головы. Непродолжительный сон вымотал ее окончательно, так что она не чувствовала ни вчерашнего страха, ни любопытства. Ничего, кроме усталости.

Помона поднялась с постели и подошла к окну – единственному различимому силуэту. Ее глаза округлились: сквозь заплывший взор Помоне открылся вид на разливающуюся до самого горизонта воду, в которой звезды еще дрейфовали на низких волнах. От потустороннего блеска жидкой бездны и головокружительной высоты Помона схватилась за угол рамы, и тут ее пальцы наткнулись на тонкий продолговатый предмет, намертво приклеенный к подоконнику.

Помона нащупала гладкий воск – свеча. От желания пролить свет в эту темную, затянутую неизвестностью комнату она проснулась как от пощечины. Помона шарила по подоконнику в поисках чего-то, чем можно было бы зажечь фитиль, и ей удалось найти маленький кусочек кремния и листик стали размером с половину ладони.

Она выбила над свечой искру, и по глазам в ту же секунду полоснуло переливающееся синим и оранжевым пламя. Помона отошла на пару шагов и оглянулась посмотреть, каких теней впустила в комнату.

Постель на полу, в которой она провела тревожную ночь, была сбита, словно несколько человек никак не могли поделить одеяло. По соседству с кроватью пристроилась тумба, на которой стоял таз с чистой водой и лежало с краю полотенце. Волна мурашек, которая прокатилась по коже Помоны, была настолько сильной, что ей свело руки: на стенках посудины еще не обсохли капли воды. Стражи были здесь. Им хватило всего пары минут ее беспокойного сна, чтобы оставить все необходимое для утренних ритуалов и просто уйти. Без шума, без малейшего шороха, который мог бы в момент заставить ее открыть глаза.

Помона схватила таз и перелетела с ним через всю комнату к импровизированному туалетному столику. Обрушила его на твердую поверхность и охнула от холода окатившей ее ступни воды.

Она с остервенением терла разгоряченные щеки и невзначай ткнула себе пальцем в глаз. Мир наполовину окрасился в красный. Помона скрючилась, зажала глаз рукой и затанцевала на одной ноге, словно это могло помочь. На одно мгновение все мысли сделали шаг назад и вытолкнули вперед простую как дважды два боль.

Пошатываясь, Помона приблизилась к зеркалу вплотную и заставила себя опустить руку, чтобы осмотреть налившийся кровью глаз. Благо, он остался на месте. Но Помона увидела в отражении совершенно незнакомые серые стены и свое лицо в их обрамлении, и уставилась на него.

Легенды обрисовывали Посредника как человека внушительного, удивительного, с какой стороны ни посмотри. Но по какой-то причине в его законных покоях стояла бледная женщина, которая при свете единственной свечи вполне могла сойти за измученного пытками пленника. На ее взмокшее округлое лицо налипали жидкие темные волосы, веки покрывала сине-фиолетовая сетка сосудов, а в уголках узких карих глаз притаились трещины морщин.

Она хрипло втянула воздух, закатала рукава блузы со следами земли на запястьях и еще раз провела по лицу влажной рукой. Неровная кожа сползла вслед за ладонью почти до подбородка.

Помона никогда не шила и не ткала себе платья и блузы, надеть или снять которые было можно только с чужой помощью, поэтому в момент расслабила шнуровку спереди и скинула одежду на пол. Она смывала с себя ужасы тревожной ночи, повернувшись к зеркалу спиной: не хотела подглядывать за собственным телом, которое от недостатка мужских ласк давно затянулось дряблой коркой. Она хотела как можно скорее завесить его мешковатой блузой и юбками.

Помона с ужасом ждала часа, когда Стражи во все услышанное объявят о своей ошибке и проводят ее обратно к родительскому дому. Закрывая глаза, она видела смеющиеся взгляды поселенцев. Помону больше не оставят в покое, и никакие ткани ее не спасут. Не было еще в истории Нового мира никого, кто прославился бы столькими неудачами.

Старый мир вымер.

Голос Стража зазвучал у нее в ушах так отчетливо, что она подпрыгнула и оглянулась по сторонам. Пусто. Конечно. Это всего лишь воспоминание, само по себе ожившее в ее воспаленном мозгу.

Помона действительно слышала на уроках про смерть Старого мира бесчисленное количество раз, но никогда Стражи не давали вразумительно ответа, как так вышло и откуда взялся мир, окрещенный Новым. Однако вчера один из них сказал нечто такое, что никогда до него не произносил в школах ни один Страж: к этому был как-то причастен Посредник.

Час от часу не легче. Это обдумать стоило явно не с той головой, с какой поднялась сегодня с постели Помона.

Она оделась и убрала таз с туалетного столика. На нем одиноко лежал деревянный гребень. Помона перекинула спутанные черные волосы через левое плечо и заставила ценой жизни нескольких волосков повиноваться зубцам. Еле как причесавшись, машинально потянула за ручку одного из ящиков, чтобы прибрать гребень, и с удивлением обнаружила, что тот не пуст.

Она взяла в руки стопку плотного пергамента из ящика и быстро пролистала – чисто, ни одного выведенного чернилами слова. Письменных принадлежностей рядом тоже не оказалось, зато пергамент на ощупь совсем не походил на тот, который Стражи раздавали в школах. Помона была готова поспорить на сезонный урожай, что не держала прежде в руках ничего подобного.

Она убрала находку на место, открыла соседний ящик и удивилась еще больше: от стенки до стенки он был забит аккуратно сложенными в ряды мелками, теми самыми, которыми дети в Пэчре рисовали на досках и камнях. Стражи выдавали их редко, по большей части из-за бесполезности: вокруг было не так уж много булыжников, а разукрасить их хотелось всем. На стенах своих домов родители рисовать не позволяли, для пергамента мелки не годились. Детям ничего не оставалось, кроме как крошить их, разбавлять водой и разукрашиваться самим в разные цвета с ног до головы получившейся смесью. Надо ли говорить, в каком восторге от детского творчества были взрослые.

Любой ребенок, оказавшийся на месте Помоны, подумал бы, что отыскал сундук с сокровищем. Но истинное сокровище ожидало Помону в ящике ниже, третьем, шириной с два предыдущих. Она отказывалась верить своим глазам: здесь были мотки первоклассно обработанного войлока, льна, шерсти, хлопка, шелка, тростника и даже крапивы. Она протянула к заготовкам для великолепных тканей мелко дрожащие руки, чтобы удостовериться, что перед ней не мираж. И убедилась, что это восхитительная реальность, как и оказавшийся здесь же челнок, ткацкая рама и бердо.

Помона разглядывала необыкновенную находку долго: близился рассвет. Она с большим трудом заставила себя вернуть клубки на место и уже потянулась к книгам, которые обнаружила на полке прямо над головой, но отдернула пальцы и переглянулась со своим отражением: из глубины каменных коридоров до нее донесся грохот приближающихся шагов.

Помона кинулась к свече, но широкий шаг Стража превзошел все ее ожидания: она хотела подчистить все следы своего бодрствования и прыгнуть в постель, но Страж переступил порог комнаты в ту секунду, когда от ее дыхания только накренился огонек свечи.

Они уставились друг на друга. Извивающийся дымок потянулся от обугленного фитиля наружу, будто хотел покинуть место, где зависла неприятная пауза.

Это был все тот же Страж со шрамом и крайне строгим, дрожащим в глазницах взглядом. Он нисколько не удивился ее бодрствованию. От части потому, что при всем своем умении передвигаться бесшумно намеренно поднял топот, предупредив о своем скором визите. Надо думать, на случай, если она была все еще занята туалетом.

Его взгляд вскользь коснулся фитиля свечи и вернулся к залившейся краской Помоне.

– Пожалуйста, не пытайтесь вынести зажженную свечу за пределы этой комнаты. Мы не терпим в замке любые источники огня. Здесь свеча исключительно для вашего удобства.

– Почему не терпите?

– В замке живет дерево, – процедил он. – Ваша комната – единственная в своем роде, ибо до нее ветви не дотягиваются. Пусть свеча всегда здесь и остается.

Он прищурился, как бы давая понять, что догадывается о побеге, мысли о котором так или иначе приходили ей в голову. Помона не нашлась с ответом и отвела глаза.

– Желаете завтракать? – спросил Страж тогда.

– Скажи, у тебя есть имя?

Впервые на памяти Помоны отчужденное выражение в глазах Стража подернулось удивлением. Однако оно появилось и тут же исчезло, как выбиваемая кремнием искра.

– Это имеет значение? А впрочем… Если настаиваете, Ти-Цэ.

– Вот как, – ляпнула Помона, только чтобы сгладить углы своего неприличного любопытства. Поразило ее не столько необыкновенное имя, сколько наличие его как такового.

– Так значит, Ти-Цэ, – неуклюже пробормотала Помона, раскачиваясь с пятки на носок. – Да. То есть… Да, я бы…

– Завтрак, – подсказал Ти-Цэ. Помона энергично кивнула. Страж сделал вид, что не заметил багровые пятна, которые выступили у нее на лице, отвесил ей краткий поклон и развернулся. – Следуйте за мной.

– Как хорошо ты видишь в темноте? – спросила запыхавшаяся Помона. На три ее слепых шага приходился один его – уверенный.

– Сносно.

Страж обернулся и наконец заметил, как близоруко щурится Помона и нелепо передвигает ногами на его голос. Ти-Цэ снизошел до того, чтобы подать ей руку, и чуть сбавил шаг.

Теперь, когда за ее передвижение целиком и полностью отвечал Страж, путь от комнаты до ствола гигантского дерева показался Помоне куда короче. Очень скоро в туннель пролился слабый свет. Они переступили с камня на ветвь, вышли по ней на свет, и Помона едва не опрокинулась на спину от громыхнувших со всех сторон голосов. Мгновение понадобилось ей, чтобы понять, что это с ней поздоровалось больше тридцати бодрствующих Стражей. Она поежилась: на нее было обращено несколько десятков немигающих глаз. Помона поспешила уставиться в пол, пока ее собственные глаза не задрожали от этого зрелища, и промямлила:

– Продуктивного утра.

Еще несколько Стражей высунулись из каменных коридоров и комнат, свесились с верхних ветвей и задрали голову с нижних. Они следили за тем, как избранная в Посредники робко карабкается по веревочной лестнице вслед за Ти-Цэ. Их собрат и гостья приближались к самой вершине. Первый – подтягиваясь на одних только руках, вторая – заплетаясь ногами в юбках.

Минуя одну из ветвей, Помона услышала, как говорят между собой Стражи и перебрасывают друг другу нечто круглое и бордовое. Она ожидала услышать неразборчивые рыки, но не донесла ногу до следующей веревочной ступени: в сонме баса стали прорезаться человеческие слова.

– …ночной смены. Он стоит на посту третьи сутки и наотрез отказывается передать место другому.

– Ты сам его проведываешь?

– Дважды на дню. Чуть не пинками гоню в замок. Но он только просит оставить его в покое.

– Так не пойдет. – Собеседник перекинул напарнику бордовый… мячик?

– Знаю. Сегодня выгоню его с поста. – Страж поймал снаряд. – Но его можно понять. В этот раз его очередь, знаешь ведь? Мне бы тоже накануне не удалось как следует…

– За мной, – сказал Ти-Цэ.

Помона вздрогнула, но удержалась на веревочной лестнице и ускорилась, не взглянув на провожатого в ответ.

Оставшийся путь до вершины Помона проделала как в тумане. Она невольно подслушивала все новые и новые обрывки бесед, и не могла поверить своим ушам: не все из того, что они обсуждали, было Помоне ясно, но Стражи совершенно точно разговаривали друг с другом об обычных повседневных делах, как любые ее соседи. Она вновь усомнилась, в реальном ли мире проснулась этой ночью.

Могли ли подпольные революционеры представить, что грубые нескладные звуки, которыми обменивались Стражи – не шифр, на котором они обсуждали заговор против людей, а обмен последними новостями? А может и впечатлениями от сытного обеда?

– Прошу, сюда.

Она подняла голову на голос Ти-Цэ и увидела над собой дно пересохшего колодца. И спереди и сзади ее ждал обрыв.

Но над ней был всего лишь купол, успокоил ее провожатый. Помона с трудом пересилила себя и дала рукам Стража втащить себя на колокольню: с каждым преодоленным футом ей казалось, что она проваливается вверх.

Помона поспешно вынырнула из-под медной бездны и вышла на смотровую площадку. Она увидела свое мутное отражение в расписной стенке купола и почувствовала, как всколыхнулся пустой желудок. День ото дня она издали наблюдала, как он раскачивается и наполняет Пэчр глубоким звоном. Помона не рассчитывала однажды оказаться к нему так близко.

Не успела она ужаснуться мысли о том, какой силы звук в ближайшее время обрушится на ее барабанные перепонки, как медный купол вспыхнул. Помона отшатнулась и зашипела от пронзившей глаза боли.

– Помона?

Она обернулась, и ее узкие глаза широко распахнулись. На целую минуту Помона так и застыла на месте.

Из-за горизонта привстала старая звезда и уронила на смотровую площадку первый теплый луч. Ти-Цэ стоял у самого края, сбоку от плетеного кресла и стола с подносом еды на нем. Перегородка, отделявшая его от пропасти, едва доставала Стражу до бедра, но он даже не смотрел в сторону, куда один шаг мог стать последним. Он наблюдал за Помоной. Три его густых тяжелых локона – два длинных и один – короткий, до шейного позвонка, – покачивались на ветру.

Страж нахмурился, проследил за направлением ее застывшего взгляда и тоже повернулся к восходу. Его лоб разгладился. Он посторонился, когда Помона на ватных ногах подошла к ограждению.

Помона взялась за перила обеими руками. Всю жизнь она провела в Пэчре, но сегодня будто бы увидела его впервые. Увидела его таким, каким его не видел ни один человек в поселении. Помона вытягивала шею и щурилась, пытаясь отыскать свой дом, но скоро ей пришлось признать, что она не может найти его среди сотен однообразных построек. Некогда просторные улочки виделись ей теперь шлангами, едва разделявшими приклеенные друг к другу дома, мастерские и школы.

И тем не менее, Помоне никак не удавалось для себя решить, мал Пэчр или огромен. Мир по сравнению с ним вне всяких сомнений был гигантским, бескрайним, но стоило ей подумать о том, чтобы возглавить поселение, как глаза Помоны разбегались от количества обитающих здесь жизней.

Об этом и думать нечего. Стражи ошиблись, и чем скорее поймут это, тем лучше.

Помона повернулась к Ти-Цэ. Еще минуту здоровяк со шрамом наблюдал за тем, как старая звезда все смелее встает из-за горизонта, и наконец ответил на взгляд женщины.

– Посредник?

– Почему я? – спросила Помона. – Это большая ошибка. Все – ошибка.

– На наш выбор повлияло множество факторов, – заговорил он, оставив ее последнюю реплику без внимания. – Но все они по сути своей следствие одного главного – судьбы. Мы в этом убеждались все больше и больше, пока наблюдали за формированием вашей личности.

– Моей личности? – Помона невесело усмехнулась. – И что же в ней меня так подставило?

Ти-Цэ ответил не сразу. Около секунды ему понадобилось, чтобы исправить ее язвительную формулировку на более корректную в своих мыслях.

– Все перечислять сейчас нет надобности. – Страж со шрамом указал на кресло, предлагая приступить к завтраку. – Но могу сказать, что со стандартного наблюдения на пристальное по отношению к вам мы перешли со времен школы. А на предвыборное – после рождения вашей младшей сестры. И все же, именно в школе мы впервые задумались о ваших возможностях. Когда вам, Помона, предоставляли слово, вы имели свойство задавать очень правильные вопросы.

Она вскинула брови. Вот уж что ожидала услышать в последнюю очередь.

– Вы не отличались самыми похвальными знаниями, но, когда речь заходила о бедствиях Старого мира, вы проявляли не дюжий интерес. Не к событиям, которые происходили. А к тому, как вели себя люди до, во время и после катастрофы.

Ти-Цэ поправил тарелки с едой. Но когда и после этого жеста Помона не села за стол, продолжил:

– Вас не интересовали временные рамки войн и эпидемий, зато волновали причины, которые привели к несчастьям. В то время, как класс с жаром отстаивал мир во всем мире и осуждал жестокость людей Старого мира, вы старались разобраться, почему все-таки они поступали тем или иным образом и действительно ли все, что происходило, шло им на вред. Почему они мыслили так, а не иначе. И накладывали их образ мышления на людей, которые вас окружали. Но самыми показательными стали последние события. Вы понимаете, что я имею в виду, – подытожил Страж утвердительно.

Впалые глаза Помоны выглянули из орбит. Она вспомнила, как холодно на нее глядели соседи по классной комнате, когда она высказывалась об этом всем вместо того, чтобы присоединиться к презрению идей человечества Старого мира. Она была так озабочена злыми взглядами людей вокруг, что не заметила другого, пристального. А Страж, оказывается, ловил каждое ее слово. И даже что-то записывал, как в тот раз, когда она прилюдно поругалась с Дианой.

Помона осторожно опустилась в кресло. Она понимала, какие вопросы Ти-Цэ называл правильными. И все равно была в недоумении.

– А что до событий, произошедших накануне вашего избрания, – заговорил Страж, когда пауза начала затягиваться, – вы и сами наверняка почувствовали, что поступили так, как поступил бы истинный Посредник.

– Я поступила, как человек.

– Вы сохранили человечность, когда других оно оставило. Да, именно это я и хотел сказать.

– И это все? Я хочу сказать… И все?

Ти-Цэ вскинул пораженную шрамом бровь.

– Я имею в виду, – смутилась Помона, – этого достаточно, чтобы встать во главе целой цивилизации?

– Нет. Но без человечности и умения задавать правильные вопросы дорога на эту должность однозначно закрыта.

– Ти-Цэ, ты ведь говорил, что у вас здесь главных нет?

Страж кивнул.

– Понятно. – Помона вымучила улыбку. – Поэтому вы в этом ничего и не понимаете.

– Здесь главных нет, – произнес он с расстановкой, – но на территории других земель есть так называемые Старшие, которые являются представителями – теми же Посредниками, – нашей цивилизации по умолчанию.

– Старшие? Это вроде как родители?

– Не совсем. Они опытнее, мудрее и накопили достаточно знаний и умений, чтобы в любой момент встать напротив любого существа и выступить от лица всего нашего народа. Старшим может стать любой из нас, требуется лишь время и определенная готовность к этому. К тому же, наши Старшие не столько повелевают нами, сколько состоят на службе у нас самих. Они отдают нам знания, накопленные десятилетиями, чтобы мы не тратили столько же времени на их сбор, и позволяют двигаться дальше, чтобы мы могли стать лучше, умнее и мудрее их. Такие они, настоящие лидеры.

Голова у Помоны шла кругом, и все же она едва сдерживалась от смеха. Уголки ее рта тянулись вверх, а в глазах застыла мольба прекратить творящееся безумие.

Она бессильно всплеснула руками.

– Только не говори, что считаешь меня похожей на ваших Старших, или как их там.

– Нас вы вряд ли чему-то научите, – холодно сказал Ти-Цэ, – а вот своих… Есть задатки. Тот, кто способен задавать правильные вопросы, может получить правильные ответы и передать их своему народу. А ведь удовлетворить любопытство – это главная страсть людей. Так?

Помона настороженно подняла на Ти-Цэ взгляд. Он не сказал о подпольных революционерах ни слова, но она не сомневалась, что ему обо всем давно было известно. А может, он знал и о том, что им не хватало для поднятия восстания именно информации.

– Допустим, – осторожно согласилась Помона. – И если так, вы, Стражи, думаете, что именно я смогу стать Посредником? Что в моих силах дать людям все то, чего они не могли добиться от вас полтора века?

– Не только, – уклончиво сказал Ти-Цэ и задержал голову на мгновение в поклоне.

Помона шумно втянула воздух. Со всех сторон на нее давило чужое ожидание, которое она не сможет оправдать. Но в то же время… Его слова и уверенный тон посеяли в ее сердце сомнение. И это было по-настоящему страшно.

Что, если

Помона перебила мысль и принялась перебирать в памяти всех своих знакомых. Она ставила их на свое место, но никто из них не отвечал образу Посредника даже в ее воображении. Никто из них не был достаточно «здравомыслящим» для Стражей. С приходом любого из них в Серый замок мир, который Помона называла своим домом, в лучшем случае ждал бы тупиковый путь развития.

Что, если

– Не может быть, чтобы годилась только я! – Второй раз за последние сутки ее голос дал петуха. Она встала на ноги. – А если бы меня не существовало? Эта должность по-прежнему пустовала бы? Не смешите меня…

Мимолетная искра в глазах Ти-Цэ заставила ее умолкнуть. Она побледнела, ибо знала, что собирался сказать Страж.

– Это место и пустовало несколько поколений, пока не появились и не созрели вы. А значит, без вас вполне могло бы пустовать дальше. Как человек и как личность вы все равно рано или поздно появились бы на свет. Это судьба.

– Это бред. Должен же быть кто-то еще. Ну хоть кто-нибудь?

Ти-Цэ безжалостно хранил молчание.

Помона повернулась к Пэчру лицом. Старая звезда должна была вот-вот затопить его своими лучами. С минуты на минуту во всех домах откроются ставни, склонится к сочной от росы траве скот. Дети разбудят матерей и отцов. Возобновится стройка новых домов. В Пэчре начнется новый день, сотни жизней и судеб очнутся ото сна. Проснутся, не подозревая о том, что могут оказаться в робких руках Помоны.

Она не представляла, кого можно было поставить на ее место, чтобы не пришлось потом об этом жалеть. Но и себя хорошим кандидатом она не считала. А вот Стражи, похоже, были настроены серьезно, и мук сомнений не испытывали.

Что, если

– Ти-Цэ, ты сказал, что это судьба.

– Верно.

– Но я не верю в судьбу.

– Ей нет до этого дела, – пожал плечами он.

Помона заламывала руки. Ну вот как ему еще объяснить?

– Ваши навыки держаться и вести себя в обществе, не всегда благосклонном, тому очередное доказательство, – настаивал Ти-Цэ. – Эти умения выкручиваться из опасных конфликтов…

– Они достались мне не от хорошей жизни, Ти-Цэ.

Страж промолчал.

– Ладно, как бы там ни было, – Помона зачесала вновь запутавшиеся волосы назад; спорить у нее не было сил, – я заперта здесь?

– Не совсем вас понимаю. Как видите, ваше тело не скованно.

– О, нет, ты понимаешь. Не заставляй повторять вопрос.

С минуту Ти-Цэ молчал. Хоть Помона и стояла спиной к нему, она знала, что его лицо за намордником как-то изменилось. Она обернулась и увидела то, что ожидала увидеть: в его взгляде читалась оценка. Будто он сам поверил во все то, что наговорил об избранности Помоны две минуты назад.

– Что ж. – Он лениво склонил голову на бок. – Пожалуй, что заперты.

– Значит, я действительно не могу покинуть Серый замок даже на время?

– Конечно, нет, ведь вы сами к этому не готовы.

Помона потупилась. Сказать ей было нечего. На Помоне не было цепей, а на вратах Серого замка – за́мка, но за его пределами ее поджидало целое поселение любопытных. Впервые в истории Нового мира на должность Посредника появился кандидат, и оказалась ей старая дева Помона. Если она явится к ним сейчас, в самое пекло сплетен, ее разорвут на части. А когда поймут, что ее выбрали еще и ошибочно – вытрут об то, что от нее осталось, ноги.

– Ты хочешь, чтобы я сказала, как есть?

Она отвернулась от его вопрошающих глаз и уставилась на стенку медного купола.

– Величайшая ценность разрастающейся цивилизации – потомство. Новые поколения. Вы сами постоянно так говорите в школах. Я не смогла принести в Новый мир даже этого. И ты думаешь, что я могу встать во главе цивилизации?

Ти-Цэ молчал столь долго, что Помона сама повернулась к нему. Ей показалось, что глаза Стража трясутся в глазницах даже сильнее, чем обычно. Будто он изо всех сил старался не отвести от нее взгляд.

– Люди меня ненавидят, – сказала Помона. – Ты действительно веришь, что они захотят видеть меня главой своего мира?

– Никому не нравится тот, перед кем приходится признавать свою неправоту, – ответил Ти-Цэ. – Большинству требуется время, чтобы договориться с собой и признать ошибку. Но есть и те, кто, однажды увидев в другом истину, тут же следует за ней. – Ти-Цэ кивнул в ответ на недоумение Помоны. – Та молодая девушка из поселения, которая заступилась за вас. Поверьте, Ханна лишь первая. Вслед за ней очень скоро появятся другие.

– Если она «поняла истину», пусть и занимает место Посредника. На здоровье, желаю ей не подавиться.

– Она не сможет, – сказал Ти-Цэ, едва не разобрав слова на слоги. В его голосе вновь поднималось раздражение, которое довело вчера Помону до слез. – Ханна – не более, чем отражение того факта, что человечество по-настоящему нуждается в вас. Вы – та женщина, которая…

– Женщина?! – вскрикнула Помона и захохотала, перекрывая рвущиеся из горла рыдания. – Вот, Ти-Цэ, вот! Ты требуешь от меня осознать себя как Посредника в то время, когда я не могу осознать себя даже как женщина. Диана – женщина. Ханна – женщина. И даже моя мама – женщина. Ну а я, Ти-Цэ? Для этого мира я – просто человек, без пола и без будущего.

– По какому признаку лично вы определяете для себя, кто женщина, а кто – нет? – спросил Ти-Цэ на удивление спокойно. Но вопрос был риторическим, и они оба знали на него ответ. – Кому-то будет достаточно заглянуть вам под юбку, чтобы разрушить сомнения. А вам важно, сколько людей из-под нее вышло. – Ти-Цэ помолчал, будто рассчитывал получить от Помоны улыбку. Но, не дождавшись ее, продолжил голосом, который был лишь на полтона громче поднимающегося к вершине Серого замка ветра: – Не количество детей и не наличие мужчины рядом делает женщину женщиной. Но сочувствие. Доброта. Потребность заботиться. И умение прощать. – Он задержал голову в очередном поклоне. – Вы – настоящая женщина. Стражи всегда видели это. И хотели, чтобы человечество возглавила такая, как вы.

Помона попятилась от огромного мужчины, но тот никак на это не отреагировал. Только пристально посмотрел на нее янтарными, дрожащими в глазницах глазами.

Он не шутил.

– Помона. Новые… жители поселения вне всяких сомнений крайне важны для роста цивилизации. Но количество еще не говорит о качестве. Вы должны думать о нем. О том, чтобы те, кто живет, жили по-людски, иначе какой вообще смысл множить горе?

– Я не понимаю, что ты…

– Мы дежурим у человеческих домов днем и ночью. И как никто знаем, что за дверьми звенит не только детский смех, но и плачь, пощечины, крики и ругань.

Помона вытаращилась на Стража. Он отвел глаза.

– Не каждый многодетный поселенец хочет дожить до рассвета. Постарайтесь это понять. Этот мир нужно сделать… более подходящим для людей. И это по силам только самому человеку. Мы, Стражи, признаем, что не годимся для этого, и нуждаемся в вашей помощи.

Две долгих минуты Помона смотрела на Стража, не отрывая от него глаз. Ти-Цэ стойко выдерживал ее взгляд, давая понять, что говорит серьезно, как никогда.

Во второй раз за это бесконечное утро Помона медленно опустилась в плетеное кресло. На подносе перед ней стояло блюдо отварного картофеля, рыбное филе, свежий хлеб, банка молока и большая чаша с фруктами. Плоды были размером с яблоко, бордовые, с пушистой кожурой.

Помона взяла один персик и рассеянно поднесла его к глазам. Вот что перебрасывали друг другу Стражи на ветвях дерева. Персиками в Пэчре торговали всего две лавки, и удовольствием были недешевым: их обменивали на самые ценные в хозяйстве вещи. Персики были настолько недоступной роскошью, что по определению доставались в итоге мухам и личинкам, ибо не продавались прежде, чем перезревали и гнили. Но Стражи, согласно слухам, не дожидались этого момента и за очень щедрую плату забирали плоды. Похоже, это была не байка, которую распространяли местные сплетники.

В последний раз Помоне удавалось поесть персиков в тот день, когда в их доме появилась Ида: тогда отец принес аж шесть персиков, чтобы это дело отпраздновать. Но несколько дней после сколачивал новую телегу – старая пошла в дар торговцу фруктами.

Помона неуверенно спросила, действительно ли может есть персики, ничего не обменяв. Ти-Цэ дал добро коротким кивком.

– Может, хочешь? – предложила она. Есть такое сокровище в одиночку казалось просто неприличным.

Никто из ее знакомых таким угощением бы не пренебрег, но Страж решительно покачал головой.

– Благодарю. С вашего позволения воздержусь.

Помона вонзила зубы в плод и отломила от буханки хлеба краюху. Только после первого жевка с некоторым смущением она призналась себе в том, как сильно проголодалась.

***

У Помоны не было сил, чтобы провести остаток утра в компании десятков Стражей, и она попросила Ти-Цэ оставить ее в покое. Он проводил ее обратно в комнату, где и оставил наедине со своими мыслями.

Помона надеялась, что сумеет восполнить недостаток сна и избавиться от кошмара наяву, но забыться дремой ей предстояло еще не скоро. Она вернулась к осмотру комнаты и добралась в этот раз до небольшой книжной полки. Несколько раз Помона просмотрела каждый томик, прежде чем согласилась поверить, что перед ней было собрание всех ее любимых книг, за которыми она отстаивала очереди в библиотеке лет с пятнадцати.

Как давно Стражи выдумали ее судьбу и стали готовиться к приходу Помоны на самом деле?

13

Прошел день с тех пор, как Помону отвели в Серый замок. Над Пэчром зависли небывалые доселе настроения.

Улицы не были такими тихими и безмятежными, какими показались Помоне со смотровой площадки. За закрытыми дверями и ставнями не утихали разговоры о невероятном событии, свидетелями которого они стали. До наступления сумерек под крышами домов собирались самые разные семьи и ночь напролет судачили о случившимся. А на рассвете, когда заканчивался комендантский час, высыпали сплетничать на улицы.

Стражи пристальнее прежнего следили за порядком и, хотели того или нет, особенно тщательно оберегали дом пожилой пары с маленьким ребенком на руках.

Сбитые с толку родители Помоны не могли сделать из дому и шага, ибо их тут же осаждали толпы агрессивных любопытных. Они требовали от Гектора и Нонны держать ответ за свою старшую дочь, которая умудрилась каким-то непостижимым образом уговорить Стражей отдать власть ей. На вопросы Нонна не могла выдавить из себя ничего, кроме слез, а Гек – угроз насадить на вилы любого, кто попробует зайти на порог его дома.

Оставить без внимания беспорядок Стражи не могли, и как бы ни была им неприятна сама мысль о том, чтобы нарушить к кому-то в Пэчре нейтралитет, они разгоняли от них бушующую толпу и вели у дверей избы усиленную охрану.

– Куда вы забрали Помону? – причитала своим заступникам Нонна. – Пожалуйста, верните девочку домой!

– Это ошибка. – Гек отодвинул от окна захлебывающуюся рыданиями супругу. Ида путалась у него под ногами, но он не обращал на нее внимания. – Моя старшая дочь не может быть Посредником, мы ее ничему такому не учили. Да послушайте же меня! – Он брякнул крепкими, еще не забывшими молодые годы кулаками о подоконник. – Я не желаю больше разговаривать с вашими спинами!

Один из Стражей повернулся. Лицо Гека побледнело, совсем как в первый день его недавнего недомогания. Безумные, дрожащие в глазницах глаза чудовища предупреждающе вспыхнули. Никогда до сегодняшнего дня он еще не сталкивался с таким взглядом. Немигающие очи за склизкими прозрачными веками пронзили его насквозь и швырнули прочь от окна.

– Да что же это, – только и сумел просипеть Гек, и больше уже не раскрывал рта. Потому что чем скулить, как подбитая дичь, лучше молчать совсем. Он и представить себе не мог, что сейчас происходит с его бедной послушной Помоной, окруженной этими гигантскими безумцами.

Стражи никому не давали ответа: ни почему они сделали выбор в пользу Помоны, ни как теперь быть поселенцам Пэчра. Только одно люди знали наверняка: сама себя Посредником Помона пока не признала. И от этого вопросов становилось лишь больше. Чем же занята тогда печально известная женщина в стенах Серого замка?

Были люди, которые с разинутыми от восхищения и ужаса ртами следили за событиями. Были те, кто с неприязнью говорил о незаслуженной чести, которой удостоилась несостоявшаяся ткачиха. Не мало было и тех, кто считал Помону покойницей: они думали, что Стражи просто-напросто хотели избавиться от бездетной женщины, но процедура вышла из-под контроля и привлекла слишком много внимания.

Подпольные группы революционеров были упразднены. Просто потому, что желающие вступить в ряды негласнодвиженцев перестали вмещаться в подполы и высыпали на улицы. О грядущем восстании теперь говорили в открытую, и даже надеялись, что Стражи что-то предпримут и выдадут им какую-нибудь информацию. Но остались ни с чем, потому как те провокаций будто бы не замечали. Они продолжали патрулировать улицы и пресекать беспорядки на корню, как и прежде.

С большой неохотой жители Пэчра были вынуждены жить по правилам Стражей и дальше. Они отвлекались от сплетен на повседневные хозяйские дела, а со звоном медного колокола плелись в школы. Люди присматривались, не мелькнет ли в рядах учеников и учениц затылок Помоны, но женщина в поселении спустя сутки так и не объявилась.

Вестей от нее не было ни на следующий день, ни на тот, что последовал за ним; только Пуд под охраной Стражей, немой и присмиревший, вновь объявился в Пэчре и взялся выкапывать новый колодец взамен тому, который отравил в знак протеста против бдящих, но навлек на себя отнюдь не их гнев. Поселенцы пытались подобраться к нему всеми правдами и неправдами, но не за тем, чтобы дать по заслугам: они расспрашивали старичка о Помоне. Однако Пуд хранил молчание и продолжал работать под строгим надзором нескольких бдящих.

Через неделю без каких-либо новостей и без самой виновницы стольких слухов утихать начала как злобная, так и беззлобная молва о Помоне. Азарт, с каким обсуждали люди грядущую взбучку со Стражами, сходил на нет, и на смену ему пришло томительное ожидание – вторая, менее агрессивная волна любопытства.

Если зрелая часть Пэчра еще продолжала упорствовать и не признавала своего интереса, то дети и не пытались сдерживать мечтательные взгляды, обращенные к Серому замку.

– Мам, – было слышно в домах и на улицах, – кто та женщина в замке? Она теперь там живет? Она королева, да? Как в сказках?

Взрослые отмахивались от вопросов как от докучливых мух, но в глубине души и сами хотели бы знать ответ.

Вскоре на подтрунивая посплетничать перестали реагировать не только Стражи, но и поселенцы. Все, что получали оставшиеся охотники посудачить – безразличие и утомленные взгляды. Все чаще они оставались без собеседников и к исходу третьей недели замолкли совсем.

Поселенцы ухаживали за скотом, занимались земледелием, вели домашнее хозяйство, мастерили и ходили в школы, но дышали одним на всех напряженным воздухом. Назревали перемены, и никто не знал, что они сулили роду человеческому.

Вечерами молодые все реже пели случайным прохожим о своей любви к стройным девичьим ногам и о проникновенных мужских голосах. Под аккомпанемент гуслей-псалтирей звучали истории их собственного сочинения о том, как однажды Неизвестная отправилась в долгое и опасное приключение на поиски будущего для человечества, и так и не вернулась в отчий дом.

С трепетом в сердце певцы и поэты Пэчра замечали, как обычно равнодушные ко всем Стражи поворачивали к ним головы и прислушивались к их голосам. Надежда вновь оживала. Они были уверены, что Помона жива, по-прежнему находится в Сером замке и рано или поздно их песни через сотые уста дойдут до его непреступных стен, а потом и до той, кому эти песни были адресованы. Тогда Помона, возможно, решится выйти, и прольет свет на будущее Пэчра и его поселенцев.

Они придумывали все новые сюжеты для песен, с благоговейным трепетом следили за оживленным интересом Стражей к певцам, и гадали, чем сейчас была занята дочь изведенных неведением пожилых родителей.

14

…А она рисовала. С первого дня своего заточения до исхода третьей недели в Сером замке Помона не выпускала из рук мелки.

В тот день, когда Помона впервые позавтракала на смотровой площадке у колокольни, погруженная в сомнения и страхи после дневного сна, она попросила Ти-Цэ показать ей замок. Страж предупредил, что удивить ему будет ее нечем, но повиновался: уж больно обнадеживающим показался хоть какой-то интерес с ее стороны.

Большинство комнат было отведено под спальни Стражей, и лишь некоторые – под провизию и инструменты, куда кандидат в Посредники и ее сопровождающий заходить не стали. А вот мимо произвольных спален, эдаких комнат каменного общежития, прошли, и даже в них заглянули.

Несмотря на то, что помещения с беспорядочно переплетенными в них ветвями служили спальнями, Стражи по возможности не оставались в них на ночь. Все, кто успевали забить себе место, располагались прямо на ветвях дерева, облокачивались спинами о его ствол и быстро засыпали. Каждый день часть Стражей покидала Серый замок на сутки, а на смену им приходили другие, отдыхать после патрулирования. Особенно уставшими они пришли на ночлег в тот день, когда Помона проснулась в Сером замке. Она как раз спускалась со смотровой площадки в компании Ти-Цэ, чтобы начать обход замка с нижних ярусов, когда вернулись отдежурившие в злополучный день ее избрания. Большинство из них сразу уваливались на сучья и забывались сном, но внимание Помоны привлек выбившийся из общего потока мужчина. Он держал глаза открытыми и упрямо взбирался выше по ветвям, пока не остановился у одного из туннелей и не исчез за поворотом в первую же квадратную комнату.

Всего через несколько минут они с Ти-Цэ поравнялись с этой самой ветвью и Помона заглянула в помещение.

Простая лежанка из соломы и тряпок пустовала. В лучах только взошедшей старой звезды тот самый уставший Страж сидел, скрестив ноги, и рисовал. Полы его тяжелой однотонной мантии лежали на полу, всегда чистые и даже будто бы ухоженные белые локоны тут и там были испачканы мелками, сточенные обломки которых лежали в каждом уголке комнаты.

Устрашающих габаритов Страж не сводил со стены озабоченного взгляда. Он смотрел будто сквозь нее, куда-то дальше узора, который на ней выводил. Страж рисовал волнистые розовые линии и то и дело переплетал их между собой, наполняя цветом. Он покрывал стену сетью, похожей на рыбную чешую.

– Что с ним? – шепнула Помона.

– Сейчас его лучше не беспокоить, – сказал Ти-Цэ, и добавил тоном таким мягким, что Помона обернулась удостовериться, в самом ли деле голос исходит от Стража: – Мы все время от времени рисуем.

Ее взгляд приклеился к изнеможенному мужчине на полу, который остервенело стачивал о стену мелок за мелком.

– Почему? Что он рисует?

– Не сейчас. – Ти-Цэ вновь проглотил чеканную пилюлю. Она повернулась к нему, но взгляд Помоны встретила широкая, укрытая мантией спина: он отвернулся. – Пока объяснить будет сложно.

– Пока?

– Пока вы вновь не зададите правильный вопрос, – сказал Страж и метнул в нее через плечо строгий взгляд. – Подходите ко мне за информацией, когда будете действительно готовы ее получить. Осмысленно.

Помона не ответила, а только обиженно насупилась. Она уныло кивнула и поплелась за сопровождающим, обследовать коридоры дальше. Почти во всех комнатах, куда они заглядывали, Помона видела все те же узоры, где-то дорисованные в большей степени, где-то – в меньшей.

Остаток экскурсии Помона просто плелась за Ти-Цэ. Образ рисующего Стража все не шел у нее из головы. Страх, мысли о туманном будущем – все отошло на второй план.

Долгие годы она жила бок о бок с бдящими. Они стояли под окнами, блуждали вдоль улиц, преподавали в школах, помогали строить дома – Стражи были повсюду. Они всегда являлись неотъемлемой частью жизни Пэчра, как старая звезда или небо над головой. И все-таки казались неправильной, чужой его частью. Невесть откуда взявшимся придатком.

Помона и не думала о том, какими они могли быть вне своего поста. Как и все поселенцы, наблюдая из окна за неподвижной белой фигурой, она легко забывала о том, что Стражу, наверное, тоже требовалась еда, сон и кров. А теперь, когда она увидела рисующего Стража, почувствовала себя выброшенной на обочину привычной жизни. Она была уверена, что никто до нее не видел их такими. Все существование Стражей для людей сводилось к извечному контролю их развития и быта. Но это наверняка было далеко не все.

Конечно. Ведь раз в год часть Стражей покидала Пэчр, и им на смену приходили другие. В поселении их количество не менялось, да и разницы между ушедшими и пришедшими не было никакой, поэтому люди переменам не придавали значения.

Но ведь уходили же Стражи куда-то, и откуда-то возвращались.

Что, если они уходили домой?

Помону настолько огорошила эта мысль, что она не сумела даже как следует обойти Серый замок. От глаз Ти-Цэ не укрылся ее отстраненный взгляд, когда они в очередной раз обнаружили розовый узор в комнатах. Он сам предложил ей закончить на сегодня и спросил, не желает ли она отдохнуть в своей комнате.

Помона желала. Еще как желала. Но не отдыхать, а остаться со своими мыслями наедине.

Как только Ти-Цэ покинул ее покои, Помона бросилась к туалетному столику и достала из ящика собственные цветные мелки. Выгребала их горстями, ссыпала себе под ноги, спутала между собой и запачкала ими руки.

Помона не заслужила доверия Стражей, чтобы расспрашивать об их тайнах. Недоверие человечества к ним вынудило бдящих искать среди людей Посредника, которому без опаски можно было бы доверить секреты, которые они скрывали так тщательно. И одно присутствие Помоны в Сером замке говорило о больших надеждах Стражей на нее. Надеждах на то, что они нашли наконец человека, в чьих силах будет передать их тайны людям самым бережным образом.

Помона хотела оправдать возложенное на нее доверие. Но прежде – по-настоящему его заслужить. Если подумать, пусть грубоватым, «своим» способом, но, избрав кандидата в Посредники, Стражи отважились на первый дружеский шаг.

Но одно недопонимание со стороны Помоны, одно неверное слово из ее уст перед поселенцами могло стоить человечеству доверия Стражей и их желания когда-либо открыться людям. А если они покинут Пэчр, цивилизация непременно придет к упадку.

Помона никогда всерьез не представляла поселение без Стражей. Еще большим открытием для нее стало понимание того, что, если бы не их вмешательство, на свет не появились бы ни ее предки, ни она сама. И это – самое меньшее, чем человечество было обязано этим существам.

Помона опустилась на колени и уставилась на голую стену перед собой. Короткие пальцы уже сжимали маркий мел. В комнате царила тишина, словно Серый замок застыл в ожидании.

Она закрыла глаза.

Что бы ни рисовали Стражи на стенах, это наверняка было что-то глубоко личное, что-то, что они не были готовы так просто обсудить. Помона попыталась представить все то, что сама не открыла бы ни одной живой душе. Сборную солянку из чувств, которую она переживала день ото дня в одиночестве.

Помона глубоко вздохнула и протянула руку с зажатым в пальцах мелом к стене. Рука молила о том, чтобы опуститься обратно на бедро, но Помона медленно, а затем все быстрее начала рисовать.

15

Помона рисовала три недели подряд и лишь иногда прерывалась, чтобы поесть, узнать последние новости из Пэчра и получить обязательные уроки от Ти-Цэ, которые она пропускала в школе.

На второй день после экскурсии по Серому замку часть Стражей по ежегодной традиции покинула поселение и освободила место для новоприбывших собратьев. Помона была слишком озабочена рисованием, а потому не проводила в дорогу одних и не встретила других. В прочем, потеряла она не много: Стражи поменялись так же тихо, как менялись каждый день после дневных смен, и приступили к службе, словно ничего и не произошло. И едва ли кто-нибудь в Пэчре заметил подмену.

Ти-Цэ был единственным Стражем, который не покидал Серый замок с того момента, как его порог переступила Помона. Он всегда был рядом, когда кандидат в Посредники в нем нуждалась, и ее это более чем устраивало. Его шрам над правым глазом успокаивал. Она хотя бы знала, с кем из Стражей говорит.

Под вечер, когда возвращались уставшие после службы Стражи, Помона показывалась из своей комнаты. Она делала над собой усилие и подсаживалась к мужчинам на ветвь. Не в пример Ти-Цэ, они одаривали ее дружелюбным вниманием, как бы сильно не слипались глаза. Ти-Цэ был бодр – даже слишком, – но в разговорах не участвовал. Он взбирался на ветвь выше, складывал бугрящиеся мышцами руки и наблюдал за Помоной сверху вниз, как за оставленной без привязи коровой в чистом поле.

Женщина извинялась за беспокойство, замолкала на мгновение, чтобы дать Стражам отмахнуться, и расспрашивала о том, как в Пэчре дела.

– К вашей кандидатуре стали относиться терпимее, – отвечал ей один. – Более того, о вас слагают славные песни. Вечерами их поют.

– Песни? – Помона подумала, что ослышалась.

– В школах вот только сосредотачиваться стали хуже, – продолжал Страж как ни в чем не бывало, – сворачивают головы, чтобы лишний раз понаблюдать из окна за Серым замком. Будто надеются увидеть вас на смотровой площадке.

– Очень ждут новостей, – поддакивал второй. – И даже вроде как стали бедокурить меньше.

– Это точно, – подключался третий. – Думают, что мы их наказываем безмолвием за то, какой балаган они устроили в день вашего избрания. Рассчитывают, что получат ответы за примерное поведение. Такого мы мнения.

Помона прикусила губу. Как странно было слышать такое о людях, которых, как ей думалось, она читала как раскрытую книгу все те годы, что жила с ними бок о бок. Десятки глаз Стражей следили за ее реакцией. Никто из них не спрашивал Помону напрямик, намерена ли она признать себя Посредником, и терпеливо ждали. Она была благодарна им за время, которое они, не сговариваясь, дали ей на раздумья.

День за днем в Помоне крепла уверенность в том, что в ныне живущем поколении не было человека, которого она без страха порекомендовала бы на место Посредника, и уж тем более не видела в этой роли себя. Она не знала, как дать Пэчру такое будущее, которое непременно устроило бы всех поселенцев, когда сама не сумела даже наладить свою собственную жизнь. Ей хотелось, чтобы в Новом мире она могла заниматься любимым ткачеством и не отвлекаться на другие всеобъемлющие обязанности, но понятия не имела, как от разговоров перейти к делу.

И все же, из всех людей в поселении Стражи выбрали именно ее. Чего-то да это стоило. И это никак не шло у нее из головы.

Что, если

Ти-Цэ в ее комнату заходить перестал. На обед звал ее из коридора, воду для умывания оставлял у порога, уроки стал давать на смотровой площадке, сразу после приема пищи. Помона его об этом не просила; просто в день, когда на стенах, которые она изрисовывала мелом, стали вырисовываться вполне узнаваемые образы, он перестал появляться в ее покоях. Отныне она спокойно рисовала дни напролет, в полной уверенности, что раньше времени рисунок никто не увидит.

Если бы кто-нибудь сказал Помоне однажды, что она так сблизится со Стражами, женщина всерьез усомнилась бы, что собеседник в своем уме. И тем не менее, желание узнать их ближе становилось сильнее с каждым днем. Она хотела понять, какие цели Стражи преследовали и какой жизнью жили вне улиц Пэчра.

Помона не имела понятия, станет ли в итоге Посредником. Но намеревалась при любом раскладе стать Стражам другом.

16

К исходу третьей недели Помона отбросила обломок мела, отошла от своего каменного холста и раскинула руки. Она с размаху повалилась спиной вперед на кровать и закрыла глаза.

Помона лежала так довольно долго. Она слушала трели тишины и неторопливо сгибала и разгибала перепачканные пальцы. На лице проступали трещины морщин – ни то от боли, ни то от наслаждения. Голова отяжелела, но стук крови в висках слушать было однозначно приятнее, чем нескончаемый стук и скрип мела по камню.

Помона села на кровати. Помедлила еще мгновение и открыла глаза.

Женщина очутилась в комнате с разрисованными от пола до потолка стенами, которые были эдакой разверткой ее самых сокровенных мыслей, желаний и сожалений. Она переводила взгляд с одной своей тайны на другую, слушая глухие удары собственного сердца.

Каждое утро Помона просыпалась в окружении своих зарисовок, и то стыдливо скрывалась под одеялом от глаз портрета на противоположной стене, то морщилась под взглядами разноцветных жителей Пэчра. Но в этот раз вывернутая наизнанку душа не отзывалась в ней какими-то особенными чувствами. Она уже свыклась с мыслью, что даст Стражам взглянуть на того, кого они выдвинули в кандидаты, такую, какая она есть.

Сегодня Помоне предстояло заслужить доверие Стражей или навсегда его потерять.

17

Помона показалась из своей комнаты раньше обычного. Ти-Цэ мгновенно поднялся на ноги и спрыгнул на ветвь ниже, перегородив женщине путь. Десятки глаз в прорезях кожаных намордников обратились к ним. Помона по обыкновению ответила Стражам на приветствия кивком, и им же – на легкий поклон Ти-Цэ.

– Уже желаете ужинать? – спросил он.

Помона покачала головой и сложила за спиной руки.

– Могу я просить тебя об одолжении?

Кустистые брови Ти-Цэ, одна из которых была рассечена шрамом, приподнялись.

– Чем могу послужить?

– Пожалуйста, сходи в поселение и сообщи мне, как там дела.

К стальному блеску его взгляда примешалось замешательство.

– Если подождете, как прежде, до утра, сможете расспросить обо всем тех, кто вернется со службы…

– Нет, – остановила она Ти-Цэ. – Я хочу, чтобы ты проведал только мою семью. Сегодня мне нужно будет поговорить со всеми вами, но только после того, как ты сходишь к ним.

Помона обвела взглядом расположившихся на ветвях слушателей. Они не сводили с нее глаз; Ти-Цэ расправил плечи в ожидании. Он оставался невозмутимым, но весь обратился в слух. Дело сдвинулось с мертвой точки, и он не хотел упустить ни одного изменения в ее лице.

– Я хочу обсудить с вами кое-что, – повторила Помона, – и хочу, чтобы вы передали все, что я скажу, тем, кто будет на службе этим вечером и не сможет присутствовать. Но прежде мне нужно убедиться, что мои отец, мать и младшая сестра в полном порядке, и сейчас не нуждаются в моей помощи.

– Почему именно сейчас? – спросил Ти-Цэ.

– Потому что скоро я буду немного занята.

– Немного? – спросил кто-то из Стражей.

– Самую малость, – позволила себе усмехнуться Помона.

Из мелких прорезей в области рта намордника Ти-Цэ вырвался хрипящий выдох. Помона вздрогнула, но скоро сообразила, что это было оценивающее мычание, которое человек скорее произнес бы как «о как». Прежде она такого от Стража не слышала. Невзирая на привычное хладнокровие, он был заинтересован. Помона выдержала его взгляд.

– Хорошо, – сказал наконец Ти-Цэ, – я навещу вашу семью. Прямо сейчас.

– Тогда… Вот, передай. – Она оторвала кусок подола внутренней юбки и протянула ему. – В знак того, что со мной все хорошо.

Мгновение Ти-Цэ стоял неподвижно, но все же принял тряпицу из ее крохотных рук. Излишнюю, на его взгляд, сентиментальность.

– Хорошо, – сказал он еще раз.

– Спасибо.

– Благодарности неуместны. Вы обойдетесь без меня какое-то время?

– Да, все в порядке, – ответила Помона чуть менее уверенно.

– Тогда ожидайте с вестями.

С этими словами Страж со шрамом отвесил Помоне формальный поклон, схватился за трос одной рукой и уже в следующую секунду приземлился на обе ноги у самых корней. Больше он не оборачивался. Только широко расправил плечи под взглядами собратьев и толкнул парадные ворота, к которым уже едва не забыл дорогу.

***

Разумеется, Ти-Цэ тоже ждал, когда Помона заговорит, но нельзя же таращился так, как это делали его товарищи, да еще на службе! Ти-Цэ было за них стыдно. Сослуживцы не только забыли, как стоит держаться, но и позволили себе преждевременную радость. Нет никакой гарантии, что женщина созрела до серьезных решений, и что ей вообще можно будет довериться.

Ти-Цэ не покидал Серый замок целых три недели – неслыханный срок. И всей этой заварухой он был обязан своему приметному шраму. Он как раз стоял в патруле неподалеку от ворот своей будущей темницы, когда от одного к другому и наконец до него самого дошла новость о том, что Помона доказала превосходство мыслей и намерений перед другими претендентами. Собрат, который нес службу ближе всех к замку, передал весть Старшим, и кто-то из них принял решение приставить к Помоне в качестве сопровождающего Ти-Цэ. Он был единственным, чье увечье (одно из множества) было хорошо видно даже в служебной форме. И для избранницы он был единственным ориентиром в мире, который они собирались ей открыть. Ти-Цэ принял новые обязанности без особого восторга, но Страшим перечить был не в праве.

Их замысел сработал. Пускай он не был особо общителен с крошечной женщиной, рядом с ним Помона не растерялась в новой обстановке окончательно, и через какое-то время даже набралась смелости познакомиться с другими Стражами. Пыталась найти отличительные черты и у них. Вызнавала имена.

Ти-Цэ не раз и не десять слышал о кандидатуре Помоны из уст других сородичей, но сам за женщиной до дня ее избрания наблюдал очень мало. В прочем, за проведенное с ней время он ею заинтересовался. Может, Помона не так безнадежна, как сама о себе говорила. Но еще все-таки не вечер.

Ти-Цэ спустился вниз по тропе к территории Пэчра и коротко поздоровался с первым встретившимся ему собратом.

– Ты оставил Посредника? – спросил тот, когда они поравнялись. Спросил на их родном языке, по которому Ти-Цэ успел порядком соскучиться.

Ответить ему на том же наречии было так же приятно, как размять затекшие мышцы. Слова ложились на язык как влитые, чего нельзя было сказать о человеческом, на котором только и разрешалось разговаривать в присутствии Помоны.

Ти-Цэ быстрым шагом пересекал Пэчр и хмуро поглядывал по сторонам. Он выбивался из картины лениво текущего дня. Прогуливающиеся с детьми матери поднимали на него глаза, отвлекались от дел старики и старухи, провожали его взглядом мужчины. Никого из них Ти-Цэ не удостоил прямым взглядом и даже не польстил, еще ускорив шаг. Он шел в одном темпе и выискивал глазами нужный дом в бесконечной аллее похожих друг на друга построек.

Якобы незаметно за Ти-Цэ следовала уже целая вереница любопытных. Он этого ожидал, но ему было все равно. Заданию они никак не помешают, и приказ Помоны будет выполнен. А люди получат необходимую подкормку, чтобы взрастить еще больше интереса и терпения.

Вскоре Ти-Цэ увидел тех, кого искал. Семья Помоны как на удачу в полном составе была в огороде. Женщина, из-под юбок которой выглядывали сухие щиколотки, увязала коленями в земле и молча полола гряду моркови. Мужчина сидел на перевернутом ведре и сосредоточенно водил по лезвию топора точильным камнем. Ти-Цэ знал его как хорошего охотника, у которого исподтишка учились во время вылазок в лес как юнцы, так и добытчики его возраста. Насколько ему было известно, Гектор никогда и никому не позволял говорить дурно о его семье, и потому Нонна почти не ходила без него по Пэчру. А вот Помона никогда не пряталась у него за спиной.

Но это было еще не все. В ногах Гектора сидела маленькая пухлая девочка с теми же темными, но куда более густыми, чем у сестры, волосами. Она сидела в тени отца, там, где старая звезда не могла причинить ее бледной, необыкновенно чувствительной коже вред. И пока Гектор не занялся заготовкой дров, Ида использовала пень вместо столика. Она сосредоточенно рисовала что-то на мятом листке пергамента, то подбирая под себя, то снова выпрямляя ножки. Будто проверяла, успеют ли лучи старой звезды ее укусить.

Все, кроме Иды, выглядели больными от тоски. Не верилось, что эта пожилая пара приходилась юной художнице родителями.

Рост позволял Ти-Цэ перешагнуть калитку, но он кивнул стерегущему семью Посредника собрату, остановился прямо перед владениями людей и замер. Первой его выжидательный взгляд почувствовала Нонна. Она не донесла руку с пучком сорняков до ведра и выпрямилась, насколько позволяла горбатая спина. Глава семьи вскочил на ноги с небывалой для человека его лет прыткостью, и даже Ида воззрилась на пришельца и отложила карандаш.

Старики едва не сорвали дверцу калитки с петель и уже протянули руки, чтобы втянуть Стража во двор, но такого гостеприимства не потребовалось. Как только путь оказался открыт, Ти-Цэ вошел, шурша подолом мантии и набедренной повязки по траве. Любопытные не особо скрывались: они окружили дом вдоль забора и уставились на поразительное зрелище, развесив уши.

– Где?.. – От волнения женщина захлебывалась словами. – Где моя дочь?

– Ответьте, – сказал Гектор. – Должно же быть у вас сердце.

– Помона жива, цела и интересуется вашим здоровьем, – отрапортовал Ти-Цэ, проигнорировав его резкий тон.

По толпе любопытных прошелся шепоток. Гектор взял руку супруги в свою и крепко сжал. Оставалось только гадать, сколько раз он помогал Нонне удержаться на ногах прежде, чем этот жест настолько вошел у него в привычку.

Ти-Цэ протянул им клок ткани. Мать Помоны приняла его и оглядела со всех сторон. Ее взгляд замер на швах, которые накладывала Помона на изделия в своей особенной манере – такие же были на всех платьицах Иды. Глаза Нонны наполнились слезами.

– Это передала для вас Помона в знак того, что она невредима, – пояснил Страж.

Впервые за долгие дни тяжелого безмолвия Нонна набрала полные легкие воздуха и разрыдалась. Рыдала она с такой силой, что качалась из стороны в сторону. Гектор поддержал ее на сей раз за плечи. Он смотрел куда-то сквозь Ти-Цэ, крепко стискивал челюсти и кивал самому себе. Страж стоял не шелохнувшись. Сверху вниз он наблюдал за супругами.

– Скажите все-таки… Чем Помона занимается в замке? – спросил Гектор.

Ти-Цэ нашелся с ответом не сразу, и все же решил, что более точных слов, чем те, что пришли на ум в первую очередь, будет не подобрать:

– Приводит в порядок мысли.

– П-передайте, – женщина с трудом отняла от рваного подола внутренней юбки Помоны лицо, – передайте ей, что ее бедные родители больны, не могут оправятся от горя, и… И пускай она возвращается домой! Пожалуйста, п-приведите Помону о-обратно!

С минуту Ти-Цэ смотрел на измученную мать непроницаемым взглядом. Но перед тем, как успел ответить, молчание нарушил кормилец семьи.

– Нет, – сказал он. Супруга воззрилась на него и охнула так, будто Гектор дал ей пощечину. Даже Страж повернул на его голос могучую голову. Две тяжелые бесцветные пряди зашатались туда-сюда.

– Передайте Помоне, что мы в порядке. Все у нас хорошо. Скучаем, но держимся.

– Но…

– Помолчи, Нонна. Если Помона справляется о нас сейчас, значит, она привела мысли в порядок? – спросил Стража охотник.

– Не смею отвечать за Помону, – осторожно сказал Ти-Цэ, – но ваша дочь сказала, что должна убедиться в вашем здравии. Потому что может быть занята в ближайшее время, если только за вами не понадобится уход.

На лице мужчины появилась болезненная улыбка гордости, и пусть она прибавила его лицу морщин, Ти-Цэ вдруг вспомнил, что он еще не так уж и стар. Страж долго смотрел на его преображение, на то, как чужой интерес расцветает поверх его собственного.

– Узнаю нашу Помону, – сказал Гектор скорее себе, нежели Стражу. – Передайте ей спасибо за то, что она о нас спросила. И что с нами все хорошо. Пускай делает, что считает нужным, а мы встретим ее одинаково теплыми объятиями, с короной на голове или без.

Нонна зажмурилась, перевела дыхание и прильнула к мужу. Но Ти-Цэ был готов поклясться, что перед этим она сделала согласный кивок. По крайней мере попыталась.

Недолго думая Ти-Цэ под удивленными взглядами любопытных подобрал кончик подола своей вишневой мантии, прижал ко лбу и отвесил пожилым родителям глубокий поклон. Они замерли в объятиях друг друга, не сводя с него широко распахнутых глаз.

Страж медленно выпрямился и уже было собрался уйти, но вдруг почувствовал прикосновение к своим обутым в сандалии ногам. Он поглядел вниз, где обнаружил Иду, которая оперилась о его икорную мышцу и встала. Она смотрела на него смеющимися, чуть прищуренными глазами, высоко подняв бесцветные брови, и протягивала пергамент с нарисованной на нем картинкой. Ти-Цэ потоптался на месте в нерешительности, но все же взял рисунок из ее маленьких рук. Он нахмурился: угловатые каракули. Что и стоило ожидать от двухлетнего ребенка.

Ти-Цэ протянул рисунок обратно, подумав, что Ида просто хвастается творчеством перед «большим дядей», но резко дернул его обратно и поднес к самым глазам. Он не обратил никакого внимания на то, как передернуло Нонну и кого-то из толпы. Куда важнее был человеческий силуэт с треугольной короной на голове, который он не сразу разглядел.

Ти-Цэ уставился на Иду. Она залилась смехом и захлопала в ладоши. Сквозь хохот отчетливо прозвучало имя ее старшей сестры.

Он присел перед девочкой на корточки. Она перестала смеяться, но улыбка и слезы в уголках глаз никуда не исчезли. Под испуганные стоны любопытных он протянул громадную руку и приподнял подбородок Иды одним пальцем. Она часто щурилась, из-за узкого разреза глаз родители могли этого и не заметить. Но, посмотрев ей в глаза, Ти-Цэ удостоверился в том, что у девочки близорукость. Небольшая, но она определенно была.

Ти-Цэ пригладил тяжелые темные волосы на крохотной голове и поднялся на ноги.

Ида с задумчивой улыбкой смотрела на Стража. На то, как он прижимает уголок мантии ко лбу и отвешивает поклон и ей.

– Может, Помоне передать что-то из вещей? – робко спросила женщина, чтобы нарушить неловкую тишину, в которой Страж вышагивал к калитке. – Одежду? Что-нибудь?

– Не стоит, – ответил Ти-Цэ. Он убрал рисунок Иды в складки набедренного пояса. – Все, что ей необходимо, у меня с собой. И, к слову, одежду при достатке времени она может сделать сама. Вы замечали талант дочери к ткачеству?

Родители Помоны молчали, но Ти-Цэ ответа и не ждал. Глядя только перед собой, он бесцеремонно проложил себе путь сквозь собравшуюся толпу, подал знак собрату поблизости, чтобы, если понадобится, он отогнал от семейства зевак, и широким шагом двинулся в сторону Серого замка. Он сделал вид, что не заметил взгляда, каким его наградил товарищ на посту.

18

Даже самые тихие разговоры смолкли, стоило Ти-Цэ переступить порог Серого замка. Он подчеркнуто не спеша приблизился к дереву, которое было усеяно его сослуживцами от корней до самой верхушки.

Помона сидела на прежнем месте, на том суку, что тянулся в коридор, на конце которого располагалась ее комната. На коленях у нее лежала большая обеденная чаша. Может, на дне ее и осталась пара штук, но Ти-Цэ много у кого из товарищей увидел в руках персики. Еще часть наверняка уже покоилась на дне желудка Помоны.

Все до единого мужчины, которые не были заняты службой, окружили ее. Она выглядела сконфуженной, но довольной, и прерванный секунду назад разговор затеяла сама. У Стражей было всего около часа, чтобы расположить ее к себе. Надо отдать им должное. Получилось.

Помона первая увидела его и окликнула по имени. Стражи освободили немного места рядом с женщиной, и поднявшийся на руках Ти-Цэ уселся на ветвь.

– Ваши родители скучают, – честно ответил он воцарившейся тишине, – но просят передать, что держатся.

– Точно? – Вопрос в ее глазах не унимался. – Это так не похоже на маму.

– Будьте уверены, так они и сказали. Оба.

– А что они говорят в общем… обо всем, что происходит? – спросила Помона.

– Что встретят вас одинаково теплыми объятиями, что бы вы для себя не решили.

Под немигающим взглядом Ти-Цэ недоверие на лице Помоны затопил густой румянец. Стражи на соседних ветвях довольно заерзали, а сама женщина низко опустила голову и покивала. Даже за завесой темных волос Ти-Цэ увидел похожую на отцовскую как две капли воды улыбку – болезненной гордости.

– Вот значит, как они сказали.

Снова воцарилась тишина. Стражи галантно ждали, пока Помона протрет глаза и овладеет с голосом.

Наконец она вскинула голову. Ти-Цэ услышал, как в горле у нее что-то щелкало, но голос прозвучал твердо и ясно, как никогда не звучал до этого.

– Ребята. – Она обвела взглядом присутствующих. – У меня… То есть… – Помона помотала головой. Стражи подбодрили ее внимающей тишиной. Она вздохнула поглубже и собрала мысли в кучу. – В последнее время я не мало сил посвятила тому, чтобы нарисовать на стенах своей комнаты кое-что особенное. Вам, наверное, это знакомо.

Стражи переглянулись между собой. Только Ти-Цэ не отрывал от нее испытующих глаз.

– И что же это? – спросил он тоном учителя, который сверяет знания ученика со своими собственными.

Она выдержала его взгляд, но румянец на ее щеках вобрал в себя еще больше краски.

– Я рисовала то, что для меня действительно сокровенно. То, что я никому не решалась открыть, что отказывалась даже признать самой себе. Мои тайны, мысли, желания и слабости.

Ти-Цэ не перебивал.

– Вы все стараетесь быть со мной дружелюбными и честными. Но вам это и самим в новинку, с человеком точно. Я знаю цену вашему доверию и открытости, и хотела бы приложить столько же усилий, сколько прикладываете вы. Поэтому я должна… нет, я хочу сделать шаг вам навстречу прямо сейчас.

Стражи ее поняли.

Мужчины по очереди заходили в комнату гостьи и подолгу рассматривали вывернутую наизнанку душу Помоны. Единственным бессменным наблюдателем на правах сопровождающего был Ти-Цэ. Он стоял подле крепко сжавшей челюсти женщины и долго не сводил непроницаемых глаз с портрета, который Помона изобразила на стене прямо напротив своей постели, в том же стиле, что и остальную часть ее исповеди: мелкими штришками, так, как рисуют схемы для будущих тканей.

К вечеру дерево вновь обросло Стражами. Все лица до одного были обращены к бордовой до корней волос, но решительно вскинувшей голову Помоне.

Постепенно их могучие головы одна за другой склонялись перед ней, до тех пор, пока поднятой не осталась только ее собственная. Ниже всех подбородок к земле тянул Ти-Цэ.

19

– Так значит, вы вступите в должность Посредника?

Помона отвела глаза.

Они сидели на каменном полу смотровой площадки и болтали ногами, которые просунули между прутьев перегородки. Наблюдали за тем, как старая звезда пудрит щеки темно-синими облаками – готовится ко сну.

Несколько Стражей стояли чуть поодаль, у медного колокола, и переговаривались друг с другом. Надвигалась ночь, но сегодня жизнь в Сером замке била ключом: те, кто возвращался с патруля, еще заходили в покои Помоны в порядке очереди. Ее поступок изгнал усталость из их тел, и их возбужденные голоса можно было услышать даже здесь, на самом верху.

– Пока не знаю, – ответила Помона. – Я не знаю, достойна ли этого. Не с ваших слов. Я не решила для себя, понимаешь?

Ти-Цэ кивнул. Он по-прежнему наблюдал за засыпающим Пэчром.

– Единственный шанс увидеть Новый мир таким, каким мне хочется его видеть – самой встать во главе перемен. Своими руками сделать Пэчр другим. – Помона вздохнула с такой натугой, словно на ее груди лежала десятифунтовая гиря. – Мне это понятно. Как и то, что, если передать все в чужие руки, то будет бесполезно умолять наладить мою жизнь кого-то другого так, как я хочу. Но я не могу взять ответственность на себя… сейчас.

– Мы окажем вам любую посильную помощь.

– На это я и рассчитываю, – сказала Помона.

Ти-Цэ скосился на нее.

– Что сейчас вам от нас требуется?

– Чтобы вы продолжили меня учить.

На сей раз Ти-Цэ открыто повернулся к ней.

– Чтобы вы продолжили преподавать мне школу жизни, – пояснила Помона, – но теперь иначе. На другом уровне.

– Что именно вы хотите изучать?

– Вас, – сказала она очевидное. – Я выходец из народа и хочу получить ответы на множество вопросов не меньше, чем любой поселенец. И как Посредник… То есть, если бы я согласилась стать Посредником, мне хотелось бы дать людям возможность понять вас, а вам – понять нас. Но прежде, нужно как следует разобраться во всем самой.

– Хорошо, – сказал он после небольшой паузы. – Этого мы от вас, в конце концов, и хотели. Я пообещал, что окажу вам помощь, и обещание выполню.

– Ты продолжишь быть моим сопровождающим?

– Таково распоряжение Старших. Да.

– Это чудесно!

– Но помните, – осадил он ее, – что то, как много вам удастся разузнать, будет целиком зависеть от вашего умения задавать правильные вопросы.

– Понимаю. Один как раз назрел прямо сейчас.

– Какой?

– Ты будешь персик или нет?

Ти-Цэ уставился на нее. Помона протянула ему один фрукт из тех, что остались в ее обеденной чаше. Он рассеянно взял его, повертел так и эдак и поморщился.

– В чем дело? Стражи их из рук не выпускают. Почему ты всегда отказываешься?

– Да разве это персик? – Ти-Цэ лениво перекатывал его из ладони в ладонь, словно только на то он и годился. – Собратья, и я иногда, едим здешние персики за неимением ничего получше. Не сказать, что от этого много удовольствия. Мелкие, почти безвкусные. Тут дело просто в привычке. Вот и едим.

– В привычке?

– О, да. – Ти-Цэ подбросил персик и с размаху поймал. – Дома, – с нажимом сказал он, – персики совсем другие. Большие, мясистые, да и пахнут по-другому.

Он с досадой подкинул персик над головой снова, будто фрукт причинил ему личную обиду.

– Кстати о доме, – осторожно сказала Помона, – на стенах вы рисуете что-то с ним связанное?

Ти-Цэ помялся, но, когда вновь повернулся к ней, его взгляд наткнулся на ее ногти, из-под которых еще не вымылся до конца мел. Он больше не видел перед собой Помону. Мысленно он вернулся в ее комнату.

Лицо Ти-Цэ под намордником разгладилось. Он вздохнул и наклонил голову, как будто прислушивался к собственному голосу.

– Именно дом мы и рисуем.

– То есть?

– Что вы видели на стенах в комнатах Стражей?

Помона чувствовала себя полной идиоткой, но все же промямлила:

– Узор… какой-то розовый.

Ти-Цэ снисходительно кивнул, будто засчитал попытку.

– Так-то оно так, но, чтобы понять задумку, вам нужно было посмотреть на картину в целом. Вы помните, что было в спальнях еще?

– Да ничего особо. – Помона хмурилась звездам. – Самодельная лежанка да ветвь, из коридора которая тянется.

– Это и есть необходимая деталь. Ветвь – это основа, к которой мы только дорисовываем фон. Мы рисуем пышную розовую крону из плодовых цветов.

– Вы живете в персиковом саду? – совсем не нашлась Помона.

– Прямо на деревьях.

Нижняя челюсть Помоны упала на грудь. Она сделала попытку прикрыть рот рукой, но только ударила себя по носу.

– Извини, я просто… немного…

– Понимаю.

– Хорошо. Вы живете на деревьях, – четко и ясно проговорила она, скорее для себя, нежели для Ти-Цэ. – Ладно. А… как?

– Все очень просто. – Он вновь перекинул персик из одной руки в другую. – У каждого поколения есть свой «ярус». Чем младше член семьи, тем ниже к земле строит гнездо. Когда Старшие из нас умирают и освобождают верхушку, все ныне живущие перебираются выше, и нижние ветки освобождаются для созревающих детей. А те полноценно обживаются на них с приходом, как у вас это называется, супруга.

Глядя только перед собой, Ти-Цэ потянул персик ко рту, но наткнулся фруктом на стенку намордника. Он рассеянно посмотрел на него. Покачал головой и опустил руку обратно на бедро.

– Слушай, почему бы тебе не снять это? Свою маску. – Помона указала на собственный затылок, туда, где у Стражей находились застежки. – Наверное, в ней не особо удобно? Зачем вы вообще их носите?

– Это часть служебной формы, – ответил Ти-Цэ и высоко поднял подбородок. – Без маски не положено.

– Но в ней ты не сможешь поесть, верно?

– Не больно-то и хотелось. Сказано же – дело привычки.

– А если я прикажу?

– Что?!

Помона усмехнулась.

– Не я дала себе власть. Как же мне воспринимать эту затею всерьез, если даже ты не воспринимаешь?

Из прорезей в районе рта намордника Ти-Цэ вырвался долгий, шипящий выдох. Он вытащил ноги из разъемов между прутьями, подобрал их под себя и развернулся к женщине всем корпусом. Страж долго вглядывался в ее взволнованное лицо. В какой-то момент он скосился на сослуживцев, которые до сих пор стояли на колокольне. Они ничего не сказали против. Как и Помона, Стражи молча ждали его решения.

– Как прикажете, Посредник, – прогудел Ти-Цэ и потянулся к затылку.

Он наклонился. Затаив дыхание, Помона наблюдала за тем, как Ти-Цэ разжимает тиски одну за другой. Мороз побежал у нее по коже: никто из ныне живущих не видел их лица. Много баек ходило о безобразиях, которые они прятали, и часть из них даже придумала сама Помона в детстве. Но никто не мог сказать наверняка, что скрывают под намордниками и без того внушающие ужас Стражи.

Ти-Цэ справился с ремешками и уже разворачивал крылья маски на затылке. Помона попыталась обострить все свои чувства, чтобы в мельчайших подробностях запомнить этот момент, но ее не покидало зудящее ощущение, будто она недостаточно внимательно смотрит и почти не ощущает реальность происходящего.

Но как бы там ни было, Ти-Цэ снимал намордник. Он потянул его вперед, высвободил бивни из прорезей и положил маску себе на колено.

Лицо Ти-Цэ, как и все тело в целом, было покрыто белой шерстью, но короткой и более нежной, в том числе приплюснутый, но очень ширококрылый нос. Губы были тонкими, ядовито-темными. А помимо двух бивней на его лице нашлось место еще двум клычкам – на подбородке, столь маленьким, что Помона и не заметила бы их, если бы не ветерок, который растрепал его шерсть. По конструкции черепа голова Ти-Цэ чем-то напоминала и львиную, и человеческую, и звезды знают чью еще. Много кто вспомнился Помоне, когда она увидела его лицо, но ни с кем и ни с чем у него не было сходства абсолютного. Казалось, будто его лик сочетал в себе черты всех живых существ. Он был центром, в котором переплеталась и сходилась Вселенная.

Едва отдавая себе отчет в том, что делает, Помона потянула к Ти-Цэ руку. Мужчина не сопротивлялся; он благосклонно подставил лоб под ее прикосновение. Помона осторожно приложила ладонь к его пряди по центру и с трудом поборола искушение отдернуть обратно. Порыв был секундным, но вряд ли она сумеет забыть, как однажды прикоснулась к чистой энергии. Как почувствовала кожей пульсацию. Как едва не обожглась об его гладкие жесткие волосы.

Это чувство пропало так же быстро, как пришло, но оно несомненно было. И Помону до сих пор не покидало ощущение, что она прикасается к чему-то глобальному, а одно неосторожное движение могло нарушить порядок целого мироздания.

Помона завороженно, точно так, как гладила некогда лысую голову новорожденной Иды, провела по его голове рукой. Ти-Цэ опустил веки, покрытые бесцветным пухом, и его глаза пропали с лица, оставив после себя только две тонкие косые черты, чем-то схожие с разрезом ее собственных глаз. Он почувствовал ее дрожь и подбадривающе опустил голову еще ниже. В ответ на ласку откуда-то из глубины его могучего горла донеслось утробное клокотание.

Помона убрала руку. Две слезы размером с горошины покатились по ее щекам и подбородку. Ти-Цэ открыл глаза, почти наверняка пульсирующие не от скрытого в них безумия, как виделось людям, а в ритме жизни окружающего мира. Это были глаза всех когда-либо живших мудрых старцев. Это были глаза всех когда-либо рожденных младенцев.

Его глаза – переживания и опыт всего живого существа.

– Что вы видите во мне? – едва слышно спросил Ти-Цэ. Без маски даже его голос зазвучал иначе. Никогда прежде Помона не слышала голосов, которые можно было почувствовать, как прикосновение руки.

– Весь мир, – сказала она.

Ти-Цэ приподнял уголки тонких кошачьих губ в невесомой улыбке. Сердце Помоны пропустило удар.

– Мы выбрали правильного человека. Я благодарен судьбе – верите вы в нее или нет, – за то, что вы здесь.

Он положил руки на колени скрещенных ног и низко ей поклонился.

Сухое рыдание вырвалось из груди Помоны. Ти-Цэ не выпрямлялся: он слушал ее с наслаждением родителя, который стремился запечатлеть в памяти первый крик новорожденного ребенка.

20

Старая звезда почти совсем скрылась за горизонтом. Ночь тушила разведенное ею перед сном ярко-красное пламя.

Помона справилась со своими чувствами и теперь сидела рядом с Ти-Цэ тише воды, ниже травы. Ее ноги по-прежнему болтались над пропастью между прутьев перегородки. Ти-Цэ своим привычкам не изменял и сидел, скрестив ноги.

Мужчина снова взял в руку персик, который мог теперь съесть без помех. Правда, голод утолить он не спешил: Страж снова повертел его перед глазами так и сяк.

– Ти-Цэ. – Помона отважилась повернуться к нему. Тот сделал знак, что слушает. – Ты говорил, что вы живете на персиковых деревьях.

– В случае с нашим домом правильнее будет сказать на персиковых древах. Верно.

– А насколько они большие? Как это, в Сером замке?

– Побольше, – ответил Ти-Цэ и нахмурился. – Да. Пожалуй, побольше будут. Мы древам – что гусеницы здешним соснам.

– Заметь, на этот раз это ты сказал, – пробубнила Помона.

Ти-Цэ хмыкнул.

– А что тогда это за гигантское дерево? Оно не похоже на фруктовое. Это дерево… сухое.

– Перед тем, как строить Серый замок, сюда привезли молодое персиковое древо. Надеялись, что приживется, и будет напоминать о доме. Но… Сами видите. В этом крае оно осыпалось и засохло. Это и неудивительно, не понимаю, о чем наши думали. В общем, гнезда строить стало не из чего, и было решено построить каменные комнаты.

Он вздохнул.

– Почему древа здесь не приживаются? – спросила Помона. – Почва, кажется, неплохая.

– Это не обычное домашнее растение, – ответил Ти-Цэ, будто она спросила что-то уж совсем очевидное. – Персиковое древо не просто «растет», а мы не просто на нем «живем». Мы зависим друг от друга, существуем в равновесии, и одного не может жить без другого.

Ти-Цэ надкусил персик. Пожевал, глядя на догорающие искры дня.

– Видите ли, как и все в мире, мы с древом взаимосвязаны. Мы нуждаемся в пище, и древо ее дает – персики. Но и оно нуждается в пище, и мы ей ее даем – свои тела.

– Имеешь в виду, после смерти?

– Естественно. В почве тела поедают корни и принимают нас в себя. А в благодарность древо кормит наших детей, внуков и так далее.

– По сути, вы питаетесь своими предками, – нервно заметила Помона.

– Да, – очень серьезно сказал Ти-Цэ. – Они дают нам жизнь, даже когда черта их собственной подведена. И однажды, – Ти-Цэ отхватил от персика еще кусок, – я позабочусь о своих потомках тоже.

Страж подцепил пальцем косточку, вытянул из мякоти и положил рядом с собой, но, будто что-то вспомнив, покачал головой и смахнул со смотровой площадки. Косточка отправилась в недолгий полет до земли и отскочила от крыльца далеко внизу.

– Кстати об этом. – Помона робко улыбнулась. – Ти-Цэ, у тебя есть жена?

– Конечно, – ответил он просто. – У всех, кого вы видите в поселении, она есть.

– И дети у тебя есть?

В его лице что-то изменилось. В глазах потух свет, совсем как в окнах домов, где берегли свечи. Ти-Цэ рассеянно приподнял оставшийся кусок персика и уставился на него, будто его чрезвычайно заинтересовали ярко-розовые прожилки.

– Нет, – ответил он, – пока… нету.

Воздух вокруг загустился. Помона втянула голову в плечи и стала судорожно перебирать в голове темы, на которые можно было бы перевести разговор. Наконец ее ищущие спасения глаза нашли его шрам, тот самый, которому она была обязана постоянной компанией Ти-Цэ.

Если Страж и казался ей без маски кем-то вроде эфирного создания, этот изъян имел происхождение вполне плотское. Бордовая, покрытая грубой коркой черта проходила через правую бровь и тянулась к переносице.

– Вы, Стражи, хоть и вроде как сторожите людей… от «чего-то» по определению, я никогда не видела, чтобы вы с кем-то дрались. Откуда тогда у тебя этот шрам?

Не донеся остаток персика до губ Ти-Цэ прыснул в тыльную сторону ладони. За спиной Помоны пушечным выстрелом громыхнул гортанный лай, от которого она инстинктивно загородилась руками. Ее сердце сделало сальто-мортале и душило теперь где-то в горле.

Чуть больше секунды потребовалось Помоне, чтобы понять, что звук этот – не лай вовсе, а хохот Стражей, которые стояли у колокольни. Она растерянно повернулась к Ти-Цэ, но и тот все еще не отнял руку от лица. На колени педанта капал липкий персиковый сок.

Наконец шум более-менее стих. Стражи поодаль еще пускали смешки и подтрунивали над Ти-Цэ, а последний взял себя в руки настолько, что сумел состроить пародию на свою обыкновенную серьезную гримасу.

– Что ж, можно сказать, что я в самом деле получил его в некой драке.

Новый взрыв лающего смеха, снова затряслись могучие плечи Ти-Цэ. Помона окончательно оставила попытки что-либо понять.

– Жена – как это слово понимают люди, – не совсем верное слово, когда речь идет о наших женщинах. Но, если вы имеете в виду ту, которая живет с мужчиной душой и телом в единстве, то можете считать, что шрам мне оставила пассия, – сказал Ти-Цэ, когда все успокоились опять.

Тут улыбаться пришел черед Помоны:

– Это что, домашнее насилие?

– Каждому йакиту судьбой предназначена своя женщина, одна на всю жизнь, – начал он, и его голос, обычно низкий и грубый, смягчился. – Да. – Он на мгновение задумался. – Как только юноша проходит все обязательные испытания и становится мужчиной, он возвращается в Плодородную долину, где был некогда рожден, и отыскивает суженную.

– Разве судьбу надо так тщательно искать? – съязвила Помона.

Но подловить Ти-Цэ и разуверить в разумности предопределенности всего сущего не получилось.

– Свою женщину мы не то чтобы ищем. Мы ее узнаем. По запаху. – Ти-Цэ указал на свой широкий приплюснутый нос. – Но вот беда: женщина должна почуять тоже. В сезон спаривания запах от их шерсти очень сильный, а у нас – слабый круглый год. Довершает трагедию тот факт, что обоняние у нас само по себе куда сильнее, чем у самок. Нам суженную учуять ничего не стоит, а вот им – суженного… – Ти-Цэ покачал головой. – В общем, очень сложно. Для этого нужно подобраться к даме вплотную.

Помона начала понимать. Ее улыбка расползалась все шире.

– И даме это не очень нравится?

– Не то слово! Она ревностно охраняет древо своей семьи от чужаков. И именно чужаком ты выглядишь для самки, когда она видит тебя впервые, околачивающегося у корней ее дома с голодными глазами. Приходится включать хитрость, чтобы добиться своего. Но это того стоит, – добавил он невольно.

Помона подобрала под себя колени. Она чувствовала, как щеки охватывает жар.

– Стражи уезжают раз в год домой? К своим женщинам?

– Если бы раз в год. Мы поочередно возвращаемся в Плодородную долину раз в три года. Я не видел свою супругу уже два. Моя очередь навестить ее подойдет только в следующий раз.

– Вот как. – Она помолчала. – А ты по ней скучаешь?

Лицо Ти-Цэ медленно расправилось. Помона наблюдала за его преображением, и вновь почувствовала, как щемит в груди.

Ти-Цэ опустил глаза. На его лице застыло выражение светлой, трогательной грусти.

– Да, – одними губами произнес Ти-Цэ, – скучаю.

Он затолкал остатки персика в рот и утер сок с подбородка.

21
Увечье в последнем бою

Всего несколько часов назад заслужившие право называться мужчинами йакиты ворвались в Плодородную долину. Долгие годы они были друг другу больше, чем братьями, и вот уже разбегались в разные стороны как чужие один другому, одержимые запахами, которые не могли перебить даже обильно цветущие персиковые древа.

Широкая улыбка ни на мгновение не сходила с лица Ти-Цэ. Годы обучения и испытаний остались позади, и он чувствовал, как с каждым новым прыжком оставляет их все дальше и дальше. Боль совсем свежих ран забылась, усталость растворилась в бурлящей крови. Осталось только ощущение невероятной легкости и гибкости всего его напоенного соками молодости тела. Он бодро несся мимо древ и на потеху бывалым любовникам поднимал вокруг себя метель из розовых цветов.

Ти-Цэ бежал так быстро, что два тяжелых белых локона, не говоря уже о коротком третьем посередине, стояли столбом. Топливом ему служил воздух, насквозь пропитанный ароматом готовых дать потомство женщин. Каждый глубокий вдох заставлял его тело трепетать. Ти-Цэ запрокидывал голову и сворачивал шею, чтобы разглядеть на мелькающих ветвях самок, уже в объятиях мужчин или свободных от оных.

Но Ти-Цэ не останавливался перед их древами. К свободным самкам придут их суженные. Его же судьба была где-то дальше, и он был готов пробежать всю Плодородную долину вдоль и поперек, лишь бы найти среди тысяч свою женщину.

Нос по ветру – на поиски любви!

***

Ми-Кель ходила по ветви вниз головой туда и обратно. Все вокруг выводило ее из себя, начиная от зуда и заканчивая взглядами восседающих в объятиях друг друга родителей.

Линька сводила ее с ума. Никогда прежде с Ми-Кель не случалось ничего подобного. Каждый год она наблюдала за тем, как облазит мать, но, когда у нее самой от каждого почесывания начало отваливаться по целому клоку волос, девушку охватил страх и безудержное отвращение. Ми-Кель чувствовала себя больной лишаем птицей, хотя на месте старой шерсти и показывалась другая – короткая, свежая, мягкая шерстка.

Линька матери закончилась еще вчера, и теперь обновленная, яркая как цветы древа, она сидела в кольце скрещенных ног отца. Самка игриво запрокинула голову на плечо супруга, пока он поглаживал ее душистое плечо.

Родители сказали Ми-Кель, что в этом году она разделит свою ветвь с мужчиной, но девушка только угрюмо фыркала. Не это ей было нужно. И пусть чужак только попробует дотронуться до нее. Дрожь берет от омерзения! Все, в чем она нуждалась, это чтобы закончилась проклятая-проклятая линька…

Ми-Кель издала полный досады и раздражения вопль. Она долго терпела, но зуд был сильнее всех ее усилий. Ми-Кель спрыгнула на свою ветвь, ближайшую к земле, куда велели спуститься родственники еще месяц назад, и повалилась на спину. Она отчаянно пыталась почесать ее всю разом об жесткую рельефную кору. Шерсть сыпалась из-под нее и, подхваченная ветром, уплывала вдаль.

Забрав свое, зуд отступил. Ми-Кель несчастно оглядела свои плечи. Линька закончилась, и теперь она изучала свою новую, легкую и короткую как пушок шерсть. Она блестела и сладко пахла, почти не ощущалась на коже, но Ми-Кель чувствовала себя как никогда незащищенной и какой-то… скользкой. Такую наготу ничем нельзя было прикрыть.

Чтобы успокоиться и хоть на что-то отвлечься, Ми-Кель содрала с ближайшего сука горсть розовых цветов и затолкала в рот. Она пережевывала их, пока от вязкой массы во рту не замутило. Девушка выплюнула горький липкий ком и меланхолично укрепила им стенку давно готового гнезда. За время линьки она сжевала столько цветов, что хватило на жилье.

Уши резанул долетевший до нее снисходительный смех родителей. Глаза Ми-Кель увлажнились. Если бы только мог весь мир разом оставить ее в покое!

Она уткнулась лицом в ладони и залилась слезами.

Отец тем временем несдержанно поцеловал супругу в шею, осторожно, чтобы не задеть бивнями, и крепче обнял за талию. Мать перехватила его взгляд.

– Думаю, нам уже пора, – сказал он и погладил ее под грудью.

– Но Ми-Кель…

– Не мучай меня. – Отец провел пальцами по внутренней стороне бедра самки и сорвал коварный смешок. – Ты ведь знаешь, что будет лучше ее сейчас оставить. Давно пора…

– Исчезните, сделайте милость! – взвизгнула Ми-Кель. Она жгла их взглядом, полным бессильной ненависти.

Родители переглянулись между собой. Их мнимое понимание еще больше выводило Ми-Кель из себя. Знают, мол, сами были молодыми. Вот только ничего они на самом деле не понимают.

Ми-Кель вновь захлебнулась рыданиями.

– Ладно. – Отец поднялся на ноги с матерью на руках. – Не плачь, родная. Он обязательно придет.

– Никого не пущу на древо! И не надейтесь! – вопила она и стучала кулаками по коленям. Кто только дал им право думать, что они хоть что-то знают о ее настоящих нуждах?

Мать и отец бросили последний взгляд на рыдающую Ми-Кель, улыбнулись друг другу и скрылись в гнезде. Ми-Кель продолжала громко плакать. То ли потому, что в самом деле была безутешна, то ли кому-то на зло.

***

На Плодородную долину опустился вечер.

Ми-Кель давно замолчала. Она мрачно глядела вниз и обнимала колени. Родственники разбрелись по гнездам, на соседних древах тоже никого не было видно. Кончики ее длинных ресниц уже начинали мерцать мягким зеленым свечением, в тон к огонькам сотней притаившихся меж цветов светлячков.

Несколько раз мимо древа Ми-Кель пробегали те самые молодые йакиты, о которых рассказывали родители. Они не были такими же матерыми, как отец, но их габариты все же заставляли ее отступать в листву погуще. У некоторых Ми-Кель подмечала еще свежие раны, но только мельком, потому что припадала к ветви всякий раз, когда те приближались. Но юноши пробегали мимо и высматривали кого-то другого. Тогда Ми-Кель гордо выпрямлялась и провожала беглеца презрительным взглядом. Правильно. Пусть идет. А через три дня родители выйдут из гнезда и застанут ее в одиночестве. Она в сердцах крикнет: «А я говорила!» и злорадно рассмеется в их озабоченные лица.

Третий, четвертый и наконец пятый обогнули ее древо стороной. Вечер сменился ночью. Ми-Кель ползала взад и вперед, от гнезда, в котором жила отдельно уже некоторое время, до ствола и обратно. От чего-то на душе у нее было паршиво. Самое время лечь спать и забыться, вот только Ми-Кель не надеялась так скоро уснуть.

Заскучав, она потянулась к персику и сорвала его с ветки. Жевать цветы больше не тянуло: с последним выпавшим волоском на место злости и раздражению пришла опустошенность. Она вонзила зубы в податливую кожицу и стала сосредоточенно заедать грусть.

***

Дыхание Ти-Цэ перехватывало от нетерпения. Полдня назад редкий ветер принес ему клочки шерсти с самым необыкновенным запахом из всех, что ему доводилось чуять. Как одержимый он спешил найти источник сводящего с ума аромата. Он бросался с одной тропы на другую, скакал по деревьям, лианам, и рвался вперед. Его выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что где-то здесь, почти под самым носом, томилась ожиданием девушка, страдала от нетерпения, как Ти-Цэ, но не могла сдвинуться с места и была вынуждена его так долго ждать.

Но вот наконец, аккурат к наступлению ночи, он ее нашел.

Ти-Цэ крадучись приближался к древу семьи, частью которой уже сейчас намеревался стать. Усталость от целого дня поисков сняло как рукой, стоило ему увидеть ту, которая была ему предначертана.

Глаза пересохли: он не моргал, потому как боялся, что чуткие девичьи уши услышат движение его век. Он подходил все ближе, уже почти показался из укрытия, не сводя с нее влюбленный взгляд. Чувства Ти-Цэ обострились настолько, что он мог буквально ощущать вкус персика, который гулял по ее пищеводу. Он следил за тем, как самка ловко разгрызает персиковую кость, как посасывает острую крошку. Какие у нее, должно быть, сильные зубы…

Ти-Цэ неосторожно поставил ногу в особенно вязкий участок земли. Девушка вздрогнула от едва слышного всхлипа почвы.

Она повернулась. Ее огромные глаза отразили в себе свет встревоженных шорохом светлячков, а затем нашли вышагнувшего из зарослей самца. Пах Ти-Цэ накрыло невыносимым жжением и зудом. Он встряхнулся от прокатившейся по телу дрожи. Девушка прильнула к ветке, спрятала лицо в пышно растущих цветах и слилась с окружением. Может камуфляж и сработал бы, но, к ужасу Ми-Кель, Ти-Цэ ее уже заметил. И отменно чуял.

Ти-Цэ улыбался от уха до уха. Он расслабил хвост, который до этого плотно обнимал его бедра восьмеркой. Обнаженный йакит нетерпеливо завилял длинным, тонким и гибким как змея хвостом и издал призывный рык полной готовности.

На лице самки отразилась настоящая паника. Ми-Кель попятилась еще глубже в заросли. Она отчаянно искала пути отступления, хоть одно место, где могла бы скрыться от пожирающих глаз. Ми-Кель еще туже стиснула на бедрах собственный хвост, красноречиво дав понять, что предложением не соблазнилась.

Но Ти-Цэ отказов не принимал. Он знал, что расположить ее к себе издали не получится: надо каким-то образом заставить ее полной грудью вдохнуть его запах. У Ти-Цэ было всего два варианта: подняться к ней или спустить к себе. И долго обдумывать план действий у него настроения не было.

Ти-Цэ вприпрыжку подошел к древу вплотную и ухватился за одну из свисающих до земли сучьев-лиан. Испуг в лице Ми-Кель с комичной скоростью сменился яростью. Она бросила поиски убежища и предупреждающе зарычала. Ти-Цэ ответил все той же глуповатой улыбкой. Он запрыгнул на гибкий сук и на одних руках полез вверх, красуясь мышцами.

Ми-Кель взвыла. Она затравленно смотрела, как дерзкий чужак подбирается к ней и ее гнезду. От страха и злости самка не помнила себя.

Все произошло настолько быстро, что Ти-Цэ не нашел времени даже охнуть. Ми-Кель развернула притаившиеся в подкожной сумке прозрачные крылья и пикировала вниз. У самой земли она взмыла и секунду спустя уже появилась прямо перед лицом Ти-Цэ. Самка обнажилась, но не в порыве страсти, а чтобы освободить для удара хвост.

Ми-Кель полоснула его по лицу, разрезав полотнище воздуха острым кончиком. От неожиданности Ти-Цэ прижал ладонь к ране и выпустил из рук лиану. Ми-Кель холодно наблюдала за тем, как мужчина с кровью на белоснежном лбу хватает руками воздух и падает с внушительной высоты. Ти-Цэ рухнул на землю, прямо в сугроб из опавших цветов, и поднял вокруг себя целую метель. Ми-Кель кружила высоко над розовой бурей и готовилась вновь атаковать, как только вторженец поднимется на ноги.

Но вот все кругом успокоилось, цветы осели, а чужак все никак не показывался. Ми-Кель ждала несколько долгих мгновений, боясь поверить своей удаче. Неужто умер?

Она прищурилась. Если наглец не погиб, то по крайней мере был просто обязан сильно покалечиться. Ми-Кель была уверена, что выбила ему правый глаз, не говоря уже о чудовищном падении, которое наверняка вышибло из него последний дух. Если так, то он вполне мог как минимум потерять сознание. И поделом. Как можно так бессовестно вторгаться в чужой дом со своими грязными намереньями?

Однако, если он где-то лежит без сознания, значит, безобиден. Ми-Кель прикусила губу. Самым верным решением было бы воспользоваться этим и спрятаться в гнездо, но любопытство терзало ее сердце. Она хотела посмотреть на незнакомца вблизи. Полюбоваться раной, которую оставила.

Ми-Кель снизилась. Она зависла над сугробом, в котором потерялся чужак, и захлопала крыльями, чтобы смахнуть с тела опавшие цветы. И изумленно вскинула брови: сколько бы лепестков не взмывало в воздух, мужчины под ними не обнаруживалось.

Она занервничала. Ми-Кель опустилась на колени перед сугробом и сложила крылья. Она была уверена, что йакит упал именно сюда. Тревога крепко стиснула ей запястье, но самка нетерпеливо смахнула ее руку. Она на удачу принюхалась. Но затея была обречена на провал с самого начала: запах опавших цветов был слишком силен, чтобы различить под ним что-то еще.

А может, он действительно упал не здесь? Прежде, чем уйти, она должна была убедиться наверняка. Потом она поищет еще, в других сугробах, и довершит убийство. А может, вернется наконец в гнездо, на свою безопасную ветвь.

Ми-Кель протянула руку к осыпающейся стенке сугроба, махнула и тут же отдернула запястье. Никакого движения. Чуть смелее она подползла вплотную и наклонилась, чтобы послушать, дышит ли кто-то под толщей листвы.

В ту же секунду крупная фигура выскочила из соседнего сугроба и подмяла ее под себя. Ми-Кель закричала, но визг оборвался на пронзительной ноте: она задохнулась под его весом. Ти-Цэ ловко обездвижил девушку и положил голову ей на плечо, уткнувшись лбом в землю. Ми-Кель кряхтела, скребла когтями почву, стучала по его бокам ногами.

И замерла.

Ти-Цэ с ликованием ощутил, как самка под ним расслабляется. Урчанием он подбодрил ее старания уловить тонкий запах своей шерсти. Ми-Кель взволнованно зарывалась в его волосы пальцами, словно хотела притянуть Ти-Цэ, всего и сразу, еще и еще ближе. Чужаком она его больше назвать не могла. Запах был таким родным, что просто не верилось. От охвативших ее чувств задрожал воздух вокруг.

Ти-Цэ отнял голову от ее плеча, но не разжал крепких объятий: отодвинулся ровно на столько, чтобы взглянуть в лицо своей суженной. Она впитывала его любознательными, влюбленными глазами. Вокруг них парили еще не улегшиеся после прыжка йакита цветы. Приглушенный зеленый свет, который везде и всюду рассеивали светлячки, озарил Плодородную долину от края до края, украсил фонариками древа и саму ночь, поглотившую влюбленных.

Пальцы Ти-Цэ судорожно сжались, когда хвост Ми-Кель бессовестно обвился вокруг его бедра. Он опустил одну ладонь на ее плотный живот и заскользил пальцами вниз, ни то нежно поглаживая, ни то коварно поддразнивая. Он машинально смаргивал кровь, чтобы не мешала рассматривать прикусывающую влажные губы девушку. Ти-Цэ растворялся от предвкушения: ее короткая, блестящая шерстка выскальзывала из его рук и от каждого прикосновения источала пленительный запах с новой силой.

Глубокое урчание неравномерно сотрясало воздух из обоих гортаней. Ти-Цэ вывел особенно низкую ноту в своей песне любви, и сердце Ми-Кель встрепыхнулось. Она обхватила и крепко сжала его талию длинными ногами. Ти-Цэ наклонился, но все никак не спешил приступить к делу. Он стрельнул взглядом наверх, в ее гнездо, и вильнул хвостом.

Мысль отказать даже не посетила голову Ми-Кель: она уже знала, что непременно с ним будет делить свою ветвь до конца дней, и в его объятиях будет наблюдать за тем, как растут их общие дети.

Низ живота стянул узел. Она нетерпеливо выбралась из-под Ти-Цэ и жестом пригласила его скорее подняться к гнезду. Просить дважды не пришлось: он подскочил и вцепился в свисающие до земли сучья – в свой билет в блаженство и счастье, – мертвой хваткой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.