Светлылики
Алла Касецкая

© Алла Касецкая, 2022

ISBN 978-5-0056-9206-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Глава написана для взрослых, но детям читать не воспрещается

О чём обычно бывают детские книжки? Как правило, о чем-то светлом, правильном, чистом. И чтоб увлекательно было, интересно, но в то же время без нравоучений и назиданий. Очень это ответственно – книжку для детей писать.

Потому-то и решила я сказать здесь о том, что не поместилось в самой книжке – о мыслях уже взрослых и о снах тоже взрослых, но которые родом оттуда, из детства.

Мы, взрослые, как ни крути, а так и остаёмся навсегда детьми – с торчащими вихрами, конопатыми носами и вечно разбитыми коленками, только пыжимся зачем-то, важничаем, напускаем на себя взрослости, которая нам чаще вредит, чем помогает. Кто-то раньше это понимает, кто-то позже, а кто-то так и не поймёт никогда.

Детство – это удивительная сказочная страна. Точно вам говорю. Ну, сами посудите: в детстве, куда ни глянешь, у каждого камушка —душа, у каждого пня – лицо человеческое. Так и живёшь с ежесекундным ощущением чуда.

Вот взять хотя бы полёты. Нет, не те, что на самолёте или с табуретки на пол. Другие: в мечтах, во снах, а кто-то, возможно, и наяву. В детстве все летаем запросто, но как только становимся взрослыми, как будто нам кто в карманы камней тяжеленных насыпал – ну, не взлетается, хоть реви! Но иногда… Иногда случится вдруг что-то необъяснимое – и ты летишь. Пусть и во сне, но снова, как в детстве, – летишь! Летишь, а счастье, оно даже не внутри, а вокруг разлито и запах имеет, и цвет, и вес. Ты кружишь, раскинув руки над огромным полем, твое лицо обдувает ветер, треплет волосы, забивается в складки одежды. Под тобой огромным океаном волнуются серебристые, как шёлк, травы. А ты летишь, и силы в тебе столько, что кажется можешь вечность летать не уставая. Но всякий сон когда-нибудь заканчивается… И вот ты приземляешься, но ещё какое-то время продолжаешь скользить по инерции по этому переливающемуся серебром шёлку. И просыпаешься ещё не осознавая, где ты, кто ты, а лицо твоё всё ещё щекочет сладкий прохладный ветер. Ты просыпаешься в мире, в котором люди не летают. Но вопреки всем взрослым законам физики, понимаешь, что только что летал! И проснулся не вялым и расслабленным, как обычно после сна. Всё тело свежее, каждый мускул, каждый нерв звенит от пережитого напряжения и восторга, и ты понимаешь, что это было! Только что было! На самом деле. Не во сне. И ты ходишь потом весь день, улыбаясь, с кусочком чуда внутри, а остальные взрослые скучно думают, что в лотерею, наверное, выиграл или новую машину купил.

В нашей жизни может случиться всякое – не только доброе, но и порой что-то злое, страшное, которое сожжёт, затопит, погребет всё, что наживалось годами, десятилетиями. В общем, избавит от всего материального. Единственное, то, что всегда при нас, что в огне не горит, в воде не тонет, то, что внутри – в голове, в сердце, в душе: любовь, сострадание, милосердие, умение слушать и слышать, смотреть и видеть. А ведь основы всего этого закладываются ещё в детстве и на всю жизнь так крепко запечатываются в нас, что никакая сила их ни отнять, ни уничтожить не может.

Этой книгой я хочу обратиться не столько к юному поколению, а пожалуй, в большей степени, к взрослым:

– Остановитесь на минуточку, прислушайтесь к себе, вспомните, почувствуйте себя ребёнком – тем, которым вы были и по сей день остаётесь, только почему-то забыли об этом. Вспомните, и мир наполнится другим смыслом, и запахи станут острее, и краски ярче.

И камни заговорят с вами, и в каждом пне разглядите лицо человеческое, и в каждой травинке – душу.

«Гармонисты»

Давным-давно, когда я ещё на свет не появилась, моя мама работала заведующей сельским клубом. В деревне ведь как – ни ресторанов, ни всяких других развлечений не было. По выходным и по праздникам весь народ, от мала до велика, собирался в клубе. Под это дело выделили здание старой школы. Сделали там ремонт местными силам, приобрели киноаппарат. Свой. Сначала-то была передвижка – это, кто не знает, так назывался передвижной кинотеатр. На лошади: зимой на санях, летом на телеге привозили киноаппарат и движок, который вырабатывал электричество, – без света тогда деревня жила, позже провели.

Всё в клубе было: и шахматы, и шашки, и песни, и танцы. Спустя время и радиола с пластинками появилась. Напоётся народ, натанцуется под всякие там «Бессамэ мучо», но потом всё равно гармониста играть зовут. И вот тут-то и начиналось самое интересное, самое веселье. На гармони в деревне многие играли, но так, как Иннокентий Малахов (дядя Кеша), никто не мог. Ох, как у него пальцы бегали по кнопочкам – не уследишь! А наигрышей сколько знал – не пересчитать! Как заиграет, ну не усидеть на месте. Ноги сами кренделя выписывают. В деревне говорили: «Под Малаховскую гармонь и безногий запляшет». А ещё говорили: «В Малаховской гармони душа живёт».

Так вот, эта история произошла, когда мне ещё и двух лет не исполнилось, но кое-что сама помню, что-то мальчишки рассказали, а что-то мама дополнила.

Мой брат, который всего-то старше меня на четыре года, был у меня в няньках. В те поры матери по три года в декрете не сидели, работать надо было. С малышами водились старшие. Вот и за мной брат присматривал. Ну как присматривал – таскал меня везде за собой. Сами посудите – братишке всего лет шесть тогда было, с мальчишками побегать, поиграть хочется, а меня куда денешь? Посадит в коляску и возит то на пруд, то в соседнюю деревню, то на кузню, в общем, куда с мальчишками отправятся, туда и меня волочёт. Зато какие у меня игрушки были! Чего мне только мальчишки в коляску не насуют: и подковы были, и гвозди всевозможные, и обрывки лески с рыболовными крючками, и даже пачка махорки. Перекладывала я всё это добро, рассматривала, может, что и на зуб пробовала – этого не помню, врать не буду, но сидела я в коляске спокойно, мальчишкам не докучала. Ну, и они в ответ все заботились обо мне, как умели, делились очередной «добычей», так что недостатка в игрушках у меня не было. А однажды моя коллекция пополнилась удивительными музыкальными вещицами…

Был у моего брата друг-сосед, на пару лет постарше, через два дома от нас жил, Вовка Малахов, сын того самого знаменитого дяди Кеши-гармониста. Ох, и проныра был – вся семья, да что семья – вся деревня иногда от его выходок стонала. Хотя потом институт закончил, большим человеком стал. Но пацанёнком был бедовым, с фантазией, и постоянно остальных мальчишек в свои аферы втягивал. Такого, бывало, натворят – на голову не натянешь. Вот и в этот раз ловили они с моим братом на пруду карасей. Я рядом, как обычно, в коляске сижу. В ногах у меня банка с червями. Я их по одному достаю и аккуратно по коляске раскладываю. Червяки расползаются в разные стороны, я их ловлю и обратно в банку складываю. Увлекательное занятие, а мальчишкам скучно – не клюёт у них. Побросали они удочки на рогатины, уселись на мелкую травку на берегу пруда. Брат достал съестные припасы – большие ломти чёрного хлеба, натёртые чесноком и щедро посыпанные солью. Мне подали ломоть, между собой поделили. Сидим жуём. Солнышко макушки греет, поплавки не шевелятся, тишь да гладь.

– Вовка, а душа, она какая? На что похожа? – нарушил тишину мой брат.

– А я почём знаю. Спроси чего полегче.

– Нет, ну как же? – загорячился брат. – Кому, как не тебе, про это знать!

– Это ещё почему? – искренне удивился Вовка.

– Так ведь все в деревне говорят, что душа у твоего батьки в гармони живёт. Небось, вылезает иногда оттуда? – убеждённо спросил Гоша. – Небось, видел, а сказать не хочешь. Я думал мы с тобой друзья. Разве от друга могут быть секреты? Нет, ты скажи! – не унимался брат.

Вовка аж отшатнулся от такого напора:

– Да не видел я никого! Чё прицепился как клещ? Хотя… – Вовка почесал себя за ухом, отчего его давно не стриженые лохмы над ухом встали торчком, и он стал похож на одноухого филина.

Брат насторожился:

– Нууу? Чего замолчал? Вспомнил? Видел? Ну, рассказывай, не тяни! Какая она?

Вовка с шумом втянул в себя воздух, потом так же шумно, со звуком «чшшшшш», выдохнул и выдал фразу, с которой всегда и начиналась очередная афера:

– Я тут чего подумал-то… – он помолчал и продолжил, – раз по дому душа не летает, значит она сейчас в гармошке сидит. Так? – и не дожидаясь ответа от нас, сам себе ответил. – Так! Значит надо взять гармонь и посмотреть. Батя на работе. Мы быстренько туда и обратно. Он и не заметит.

Брат с уважением воззрился на друга:

– Ну ты башка! Я бы не додумался. Айда! – и тут он кисло посмотрел на меня. – Ляльку с собой тащить? Мы так дотемна не управимся.

– Ляльку обязательно с собой! – Вовка даже ногой притопнул – Ты как собираешься гармонь по деревне, в руках нести? Да нас с тобой сразу отцу сдадут. А мы её Ляльке в коляску спрячем – никто не увидит.

– Ну ты башка! – снова восхищённо выдохнул брат.

Пацаны вдвоём вцепились в ручку коляски и со всех ног понеслись в деревню. Такой скорости моя коляска не развивала ни до, ни после этого случая. Несчастное средство передвижения со скрипом и стоном подскакивало на каждой кочке, каждой рытвине. Я подскакивала вместе с ним, и одновременно с нами подскакивала и металась по коляске банка с червями, а точнее без червей, потому как они давно повылетали из посудины и тоже метались и подскакивали вместе со мной и с банкой.

До деревни мы долетели быстро. Вовка пошёл в дом, а мы с братом остались ждать его на улице.

Вот в сенях скрипнула половица, Вовка высунул из-за двери голову и зашипел сквозь зубы:

– Коляску ближе подкати.

– Чего? – не расслышал брат.

– Коляску, говорю, ближе подкати, тетерев глухой! – уже зло шипел мальчишка.

– Аааа, понял.

Брат закатил меня почти на самое крыльцо и в целях конспирации поднял у коляски верх.

Пацаны затолкали гармонь мне за спину, закинули её сверху моим одеяльцем и понеслись обратно к пруду.

Оказавшись на берегу, рядом с воткнутыми в землю удочками, ребята перевели дух. Оглядевшись по сторонам и не заметив никого подозрительного, брат откинул верх коляски и аккуратно достал гармонь. Какая же она была красивая! Небольшая. Ладненькая. Лаково поблёскивала на солнце и чуть поскрипывала мехами. Мы все трое молча любовались этим чудом, совсем забыв, для чего только что совершили дерзкую кражу.

Первым снова заговорил брат:

– Ну, Вовка, давай показывай, где она, душа.

Вовка взял гармонь, покачал её в руках, как будто взвешивал. Зачем-то понюхал. Затем, как доктор к пациенту, приложил ухо к мехам и начал прислушиваться.

– Ну, что там? – шёпотом спросил мой брат.

– Тихо! – шикнул на него Вовка, продолжая вслушиваться в недра гармони.

Гоша хотел было ещё что-то спросить, но осёкся на полуслове.

Вовка наконец-то перестал прослушивать гармонь. Теперь он держал её перед собой на вытянутых руках и буравил взглядом. Как будто хотел рассмотреть что-то сквозь меха. И вдруг:

– Душааа, выходииии. – неожиданно тоненьким голосом протяжно позвал он.

У брата от удивления глаза сделались круглыми:

– Вовка, ты чего? Совсем рехнулся?

– И не рехнулся. Может, она боится выходить? Надо тихонечко звать, а то перепугается и вовсе не выйдет. Давай вместе.

И мальчишки начали наперебой умильно-тоненькими голосами выманивать из гармошки душу, как щенка из конуры. Минут десять они так сюсюкали, но душа не соизволила появиться. Вовка начал злиться:

– Да что это за душа такая трусливая! И чего не выходит? – нервничал он. – Выходи, мы ничего тебе не сделаем! – уже приказным тоном кричал он во внутренности гармошки. Но душа не отзывалась.

В отчаянии парень начал трясти инструмент, как будто надеялся силой вытрясти из него душу. Случайно нажал кнопки, и гармонь пару раз слабо пискнула.

– Ага! Не нравится! – закричал Вовка. – Не хочешь по-хорошему? Всё равно достану! Гоша, берись за тот край. Тяни на себя!

Брат схватился за один край гармони, Вовка тянул за другой. Парни растягивали гармонь в разные стороны, всё дальше и дальше отходя друг от друга. Тянули изо всех сил, упираясь ногами в землю. Лица у них раскраснелись, они скрипели зубами, тяжело дышали, но тянули, тянули, тянули…

Меха не выдержали, с треском лопнули – вместо одной целой гармони, у мальчишек в руках остались две половинки. Войдя в раж, друзья ещё не осознавали, что они натворили. По очереди заглядывая в разорванное нутро несчастной гармони, парни ещё пытались рассмотреть там душу, но, увы, их ждало разочарование, души там не оказалось. Зато оказалось много серебристых маленьких плоских прямоугольных пластиночек с узкими щёлочками, прикрытыми тоненькими металлическими мембранками. Мальчишки выковыривали их из гармонного пузика и складывали мне в коляску. Я вертела в руках эти новые игрушки и почему-то решила подуть в одну из них. Неожиданно серебристый прямоугольничек издал нежный красивый звук. Я взяла другой прямоугольничек и тоже подула в него. Он тоже зазвучал, но звук был уже немного другой – более низкий, бархатный. Какое чудо – я дула на эти пластинки, и они все пели на разные голоса. Таких замечательных игрушек у меня ещё не было. Радость моя была безгранична.

А вот мальчишки, остыв и осознав, что натворили, здорово приуныли. Оба прекрасно понимали, что изрядной порки им не миновать. Вовке так лучше вообще теперь дома не показываться. Так и стояли они над поруганным инструментом, и мысли обоих одолевали не радостные.

– Может, спрячем это всё куда-нибудь подальше или лучше сожжём? – Вовка ткнул носком ботинка в половинку гармони, которая лежала ближе к нему.

– Не, жечь сейчас нельзя – огонь, дым увидят, – здраво рассудил брат.

– Значит спрячем. Пока у тебя, твой дом ближе. Может, отец не спохватится? – без особой надежды успокаивал себя Вовка.

– Может и правда, не спохватится. – поддакнул Гоша. – А и спохватится, скажешь, может, воры украли.

– Точно! – оживился Вовка. – Если гармонь не найдут, так на нас не подумают. Может и правда, воры. Пришли и украли. Гармонь-то дорогая… – и тихо добавил. – Была.

Мальчишки закинули ошмётки гармони в коляску, кое-как прикрыли одеяльцем и, уже никуда не торопясь, потолкали горестную поклажу ближе к дому. Всю дорогу они молчали, отдавшись невесёлым мыслям, и лишь изредка тяжело вздыхали.

Мамы дома не было, она ещё не вернулась с работы. Брат по-быстренькому скидал половинки гармони в голбец и, строго посмотрев на меня, поднёс палец к губам, давая понять, чтоб я хранила тайну. Я кивнула. Вовка убежал домой, а мы остались ждать. Обычно мама поздно возвращалась с работы, и меня спать укладывал брат. Но сегодня она вернулась раньше – в клубе отменили репетицию. Мы даже успели попить чаю все вместе, что бывало очень редко.

За окнами темнело. Вечер плавно перетекал в ночь. Пора укладываться спать.

Мы с братом так старательно вели себя «как обычно», что вызвали у мамы смутные подозрения:

– Да что с вами сегодня? Какие-то вы необычные.

– Обычные! Обычные! – закричали мы наперебой, устроив привычный гвалт, чем окончательно успокоили маму.

– Ну, значит спать. Все по кроватям! – скомандовала она и пошла расстилать постели.

Мама уложила меня в кроватку. Я прихватила с собой из коляски несколько серебристых пластинок – даже на ночь не могла расстаться с ними, так они мне понравились.

– Лялька, что это у тебя? – мама рассматривала на своей ладони несколько блестящих прямоугольничков. – Ты где это взяла?

И тут в окошко громко и требовательно постучали. Мама выглянула за занавеску и побежала открывать дверь.

В дом вошли дядя Кеша в кое-как накинутом на одно плечо пиджаке и Вовка, исподлобья озирающийся по сторонам.

– Константиновна, – обратился дядя Кеша к маме, – гармонь пропала. Люди видели, как мой с твоим парнем днём у нашей избы крутились. Так гармонь не у вас?

У мамы брови удивлённо поползли вверх:

– С чего вдруг ей здесь ока… – мама не закончила фразу, закусив губу, разжала ладонь. На ладошке поблёскивали мои музыкальные пластиночки.

Охнув, Вовкин отец опустился на лавку. Объяснять тут было уже нечего, но Вовка и Гоша, перекрикивая друг друга, затараторили, торопясь высказать всё, что произошло: и про гармонь, и про душу, и что вернули бы сразу, и что случайно так вышло, и про пластинки, и главное про душу, про душу. Брат слазал в голбец, достал то, что ещё с утра было целым прекрасным инструментом, и оба горе-гармониста встали перед дядей Кешей, склонив головы и смиренно ожидая справедливой порки.

– Отдала Богу душу моя гармонь… – дрогнувшим голосом сказал Вовкин отец.

Драть пацанов на ночь глядя Дядя Кеша не стал. Они с Вовкой молча собрали с пола половинки гармони и собрались уходить. Мама протянула им пластинки, которые выгребла из коляски, но дядя Кеша только рукой махнул, повернулся и вышел. Вовка быстро переглянулся с Гошей, хотел что-то сказать, но передумал и вышел вслед за отцом.

Выдрали мальчишек или нет, я не помню, мама не знает, а сами парни не говорят. Их с тех пор у нас в деревне гармонистами прозвали.

Дядя Кеша ездил куда-то далеко и привёз новую гармонь, люди говорят лучше прежней. И про душу опять говорят. Только, я думаю, не в гармони она, эта душа, а в дяде Кеше, потому как в его руках любая гармонь поёт так, что заслушаешься.

А пусть не смотрят!

Сколько себя помню, а это едва ли не с рождения (да-да, и такое бывает), так вот сколько себя помню, я всегда боялась… травы. Обычной зелёной травы. Особенно тимофеевки – просто в ужас повергала. Повезёт меня мама, бывало, в коляске через поле, а я лежу, в небо глазёнками таращусь. Голубое, с белоснежными облаками. Нет-нет, да и солнце покажется. Щурюсь, улыбаюсь. Коляска покачивается. Красота. И вдруг, над краями коляски зашуршат, закачаются страшные огромные «червяки» – головки созревшей тимофеевки. Вот ужас-то! Тут я и начинала орать, на одной ноте, без остановки и передыху. Так и орала, пока поле не закончится и не пропадут с глаз моих долой страшные пугалки тимофеевские. Глотка у меня была лужёная – орала я громко, далеко слыхать. Вся деревня знала: опять Ляльку не с кем оставить, мать с собой на дойку потащила.

Став чуть постарше, года в два, с тимофеевкой я разобралась. Мы с ней даже подружились. Тимофеевка не кусалась, как крапива, не колола, как кусты крыжовника, в общем, была абсолютно мирной травой. К тому же, как оказалось, её с огромным удовольствием поедают кролики, которых разводили Шустовы из соседней деревни. Ох, как я любила смотреть, как ушастиков кормят. И сама иногда, выбрав самую длинную травинку тимофеевки, просовывала её сквозь прутья кролику. Он хватал травинку и начинал быстро-быстро шевелить челюстями. Казалось, что травина сама собой втягивается зверьку в рот. Но вот перед самой гусеницеподобной головкой тимофеевки кролик делал «кусь», и головка травинки падала на пол клетки. Почему-то кролики не ели этих «червяков». Наверное, тоже боялись – решила я.

И вот едва я успела подружиться с тимофеевкой – появилась новая напасть: мама надумала разводить цветы в палисаднике перед домом. Ну, надумала и надумала – цветы они вам не тимофеевые червяки, цветы, они сразу добрые и красивые. Ромашки, васильки, колокольчики. Но нет, мама высадила на клумбу какие-то махонькие зелёные кустики, не похожие ни на что из того, что я знала.

– Ох, и красота у нас тут будет, когда они расцветут! – уверяла мама.

– Красивее ромашек? – засомневалась я.

– Куда красивее!

«Это ж какая красотища тут расцвести должна? Уж если даже ромашек красивее. Это же глаз не оторвать от красоты такой будет!» – думала я и каждое утро первым делом мчалась в палисадник, чтоб не пропустить цветение чуда дивного. Но цветы и не думали распускаться. Постепенно я начала забывать про мамины цветы, всё реже заглядывала в палисадник, а потом и вовсе потеряла к ним интерес.

Сегодня, с утра пораньше, я решила вывести на прогулку своего любимца – «самошитого» зайца. Самошитого, потому как не магазинный он был, его мне бабушка сама сшила. Из старой, как она мне тогда сказала, «котиковой», безрукавки. Почему безрукавка «котиковая», я так тогда и не поняла. Бабушка твёрдо уверила меня, решившую, что безрукавку сшили из котиков, что коты и даже кошки тут ни при чём и никто из них одежду не шьёт. И я тогда подумала, что, наверное, до бабушки эту безрукавку носил какой-нибудь котик, вот потому она и «котиковая». Подобное объяснение меня вполне устроило, и я очень полюбила своего «котикового» зайца и всюду его таскала за собой. Вот и сегодня я напоила его молоком, потыкав носом в свою чашку, затем вытерла его замурзанную мордочку подолом своего платья, и мы пошли гулять.

Поболтавшись возле крыльца, мы с зайцем решили пойти в палисадник.

Открыв дощатую калиточку, я провела своего любимца в мамин цветник. По пути поведала зайке о чудодивных цветах, которые никак не хотят расцветать… и тут неожиданно натолкнулась на пристальный, немигающий взгляд чьих-то глаз. Этих самых глаз было так много и все они так зло смотрели на меня. Казалось, злые глаза обступают меня со всех сторон, сейчас окружат, и я уже никогда не смогу вырваться из их плена. Я завизжала от страха и, выронив зайца, понеслась к дому. Ни мамы, ни бабушки дома не было. Брат с мальчишками уже убежали на речку. Кому же рассказать, пожаловаться на злые глаза? Да и зайца надо как-то выручать из беды. Как он там один, без меня, среди этих страшных злых глаз? А вдруг они сожрут моего зайца? Кто же знает, может, «котиковые» зайцы их любимая еда. В общем, зайку обязательно надо спасти. Но как? Как решиться и снова пойти в палисадник, туда, к этим злющим глазам? От воспоминания у меня мурашки побежали по спине, и я невольно поёжилась. Можно, конечно, было сесть на крыльцо и зареветь во весь голос – кто-нибудь из взрослых да услышит, придут на помощь. Только ведь пока услышат, пока придут… От моего зайца, может, уже даже и ушей не останется. Надо идти самой спасать. Я огляделась: идти в палисадник с пустыми руками – так себе затея. Надо было вооружиться. За крыльцом к стене дома был прислонён черень от лопаты. Мама всё собиралась насадить новую, но пока руки не доходили. А вот мне, пожалуй, эта дубина придётся в самый раз. Я схватила черень, но не смогла удержать, уронила. Подхватив за один конец, так и поволокла за собой по земле в сторону палисадника.

Приоткрыв калитку, я робко заглянула внутрь, боясь встретиться взглядом со злыми глазами. Мой зайка одиноко лежал на краю маминой клумбы, которая ощетинилась страшными глазастыми цветами.

Страх мешал дышать, но в то же время меня вдруг захлестнула волна какого-то отчаянного безрассудства и я, покрепче ухватив палку, с воплем ринулась в бой.

Смутно помню, что происходило дальше – я с трудом елозила по клумбе тяжеленным длинным чернем. Во все стороны летели ошмётки страшных цветков. Остро пахло свежей зеленью. Я сквозь слёзы орала на цветы во всё горло:

– А вот вам! Вот вам! Нечего тут смотреть!

За этим занятием меня и застала мама…

С тех пор она больше никогда не садила возле дома цветы, а уж анютины глазки и подавно, хотя ещё много лет продолжала выписывать журнал «Цветоводство».

Сила слова

Жил в нашей деревне дедко Коука. Да-да, так и звали его все. Что за странное имя? – спросите вы. А имя-то на самом деле у него было самое обычное – Николай. Колка. Но дедко все слова имеющие в середине букву «Л» произносил на свой манер – буква «Л» превращалась у него в нечто среднее между «В» и «У»: слово «палка» звучало как «паука», «ёлка» – «ёука», «волки» – «воуки», ну, и так далее. Дед был пришлый, в нашей деревне так не разговаривали, но деда все величали на его же манер, как сам представился. Никто никогда не называл его ни Колькой, ни Николаем – Коука и Коука…

Работал дед Коука пастухом, пас частное стадо. До того, как дед появился в деревне, коров, коз да овец деревенские пасли сами, по очереди – сколько голов на одном дворе, столько дней семья и пасёт, затем очередь следующего двора. Не всем это удобно было, особенно у кого ребятишек не народилось, или совсем ещё малыши, которым стадо не доверишь. Выкручивались взрослые, как могли. На работу надо выходить и стадо личное пасти надо, поэтому и перепрашивались, и договаривались – очередь путалась, сбивалась, переругаются, бывало, все. И вот тут-то появился дедко Коука, как палочка-выручалочка. Как-то само собой всё сразу и уладилось.

Откуда дедко пришёл в нашу деревню, никто не знал. Дед сам не рассказывал, хотя уж больно словоохотлив был, а эту тему ни-ни. Но никто и не выпытывал. Видят: хороший человек, с добром пришёл – чего зря пытать. Хотя нет-нет, а между собой деревенские и сплетничали про деда: уж больно он не похож был на наших местных стариков. Маленький, сухонький, жилистый. Кожа такая тёмная – загорелая ли, задубелая ли, а как кора старого дерева, и такая же шершавая, морщинистая. Головёнка у деда была маленькая, череп лысый, весь в каких-то буграх, да в светлых ниточках шрамов, и без малейшего намёка на хоть какие-то волосёнки. Да и вообще, с растительностью у деда совсем беда была – ни тебе бороды, ни усов, даже бровей и тех не наросло. Зато уж ручищи у него были – будь здоров! Огромные, как от другого человека-великана приставленные. Пальцы цепкие, узловатые, тёмные, почти чёрные, похожие на корни старого-старого дуба. Силища в этих пальцах таилась неимоверная: мог дед ими легко пятак в трубочку скатать, или гвоздь «сотку» запросто вокруг пальца обмотать. И была ещё одна странность у деда: никогда он с мужиками деревенскими в бане не мылся. Кто-то пустил по деревне слух, что дед весь в каких-то наколках, да шрамах страшных, что не простой он, а из «этих»… Каких «этих», не пояснялось, а особенно при нас, детях, такие разговоры и вовсе затихали.

Денег деду за работу не платили, зато кормили в каждом дому по очереди. Одёжу деда Коуки женщины деревенские тоже в чистоте и порядке держали – чинили-латали, когда понадобится, стирали, бывало, отдавали от мужей своих обутку, которая ещё справная была. Ночевал дедко по началу тоже по очереди в каждой избе, но потом, как клуб в деревне образовался, выделили деду там угол и определили на ставку ночного сторожа. Так и прижился дед Коука в деревне. Своим стал. Любили его деревенские, уважали за добрый, лёгкий нрав, за рассудительность и смекалку житейскую. Многие за советом обращались в трудный час – никому дед не отказывал. А уж мы, ребятня так и вовсе хвостом за ним ходили. Как начнёт дедко сказки-байки-небылицы рассказывать, так откуда что брал? Мы уши развесим, слушаем – не заметим, как время пробежит. Женщины деревенские смеялись:

– Тебе, дедко, пора ещё полставки детсадовского воспитателя выделять.

Детского садика в деревне не было тогда – мы, малышня, сами себе предоставлены были. Росли, как трава в поле.

А тут случай такой приключился. Мама на работу пораньше убежала, брат с мальчишками тоже ещё затемно на рыбалку на дальние пруды ушли. Я до обеда осталась, как говорили у нас, «на домовничанье» – это значит полностью за всем хозяйством смотреть. Дело взрослое, ответственное. Я любила на домовничанье оставаться. Гордилась, важничала – а как же, совсем как взрослая!

Первым делом прошлась по дому. Вроде в порядке всё: пол метён, посуда стоит мытая. Не к чему руки приложить. Выскочила из дома – уж в палисадике или в заулке всегда дело найдётся. Смотрю: черёмуха-то у крыльца вся в чёрных ягодах. Когда и поспела? Скинула я сандальки (босой-то удобнее по деревьям лазать, это всякий знает), взобралась на дерево, оседлала толстую ветку, сижу, ягоды прям с веток скусываю. А они терпкие, во рту вяжут, но сладкиееее. Мммм… вкуснотища! Только косточки поплёвываю, да песни пою. Мне когда хорошо, я всегда «Чепуху» пою – все в деревне знают.

На лугу стоит корова

Она семечки грызёт,

А телёнок с чемоданом

На экскурсию идёт.

Чипу-чипу а – ха-ха!

Чистая чепуха!

Распеваю я во всё горло, а краем глаза вижу: мимо нашей калитки идут Митька с Федькой. Как говорили в деревне про них, два лоботряса деревенских, лет семнадцати-восемнадцати.

Остановились. Переговариваются. Наверно, понравилось, как я пою. Ну, я давай ещё громче орать:

На стене часы висели

Тараканы стрелки съели

Мухи съели циферблат

И часы теперь стоят!

Чипу-чипу а – ха-ха!

Чистая чепуха!

Смотрю, парни калитку открывают, заходят.

– Мелкая, брат-то с матерью где?

– Гоша на рыбалке с мальчишками, а мама в клуб ушла, – отвечаю я с дерева.

Парни переглянулись:

– Значит, одна дома что ли?

– Ага, на домовничанье! – гордо выдаю я, болтая ногами.

Парни зашептались между собой, потом Митька, задрав голову, крикнул мне:

– Больно песенки детские поёшь. Хочешь, мы тебя взрослым словам научим?

Ух ты! Я аж болтать ногами забыла. Взрослые слова!

– Конечно, хочу! кричу я. – Давайте, говорите.

Митька с Федькой заперемигивались, заулыбались:

– Ну, слушай. Только эти слова надо повторять очень громко, каждую букву проговаривать, чтоб всё по-взрослому. Сможешь?

– А то! Конечно, смогу. Я уже почти и так взрослая, на мне весь дом, всё хозяйство.

– Ну, повторяй за нами. Только погромче…

Сидят парни на крыльце и от хохота аж заходятся, от избытка чувств по коленям себя хлопают:

– Во даёт малявка! А ну, давай ещё!

А я и даю, меня дважды просить не надо: уж больно мне нравится слова новые выговаривать. Ёмкие они, яркие, крепкие да терпкие, произносить их одно удовольствие, как будто с хрустом надкусываешь слегка недозрелый плод антоновки и сок во все стороны брызжет.

Наш дом аккурат рядом с магазином стоял. Много народу мимо прошло. Идут, слушают, как во дворе ребятёнок матерно ругается. Головами качают: «Ой, нехорошо как. Ой, недело». А у нас в деревне даже среди мужиков не принято было материться в честной компании. И при детях порядок блюли, и меж собой матюжными словами крепкими не разговаривали.

Вот, кряхтя, медленно сползла с высокого магазинского крыльца бабка Олексевна с туго набитой продуктами авоськой. Сползла, приостановилась дыхание перевести, пот с лица вытереть и затем, так же кряхтя, поковыляла домой мимо нашего палисадика. А там я новые слова выговариваю. Да с выражением, да во весь голос. Бабка Олексевна аж поперхнулась. Остановилась, прислушиваясь – уж не почудилось ли. Нет, не почудилось, и правда, дитёнок ругается. Олексевна дёрнула калитку – заперто изнутри. Подумала: «Странно, если б мать дома была, разве дозволила бы она ребятёнку этакие слова говорить?» Забрала бабка платок за ухо, прислушалась – слышит гогот мужицкий двухголосый. Смекнула бабка, в чём тут дело, скорёшенько посеменила в сторону клуба. Отпыхиваясь, ввалилась в комнатушку за сценой, где обычно сидела моя мама.

– Надежа, ты это, поспешай домой-от. Я хучь и почитай совсем глухая, а и то учуяла: ох, там у тебя девка шибко матюкается. На всю деревню. А эти охламона оба-два хохочут да подначивают. Неделу девку научают.

Мама, охнув, вскочила, задев Олексевну плечом, рванула к выходу.

Подбегая к дому, мать сначала услышала, а потом и увидела такую картину: сижу я на нашей черемухе, лицо от уха до уха ягодным соком вымазано, болтаю босыми ногами и во весь голос слова чуднЫе повторяю. А под черёмухой в траве корчатся от смеха Митька с Федькой.

Увидев разгневанную мать, парни разом затихли. Глаза прячут, понимают, что не дело натворили.

– Тёть Надя, ты это, извини нас. Мы это, не хотели, – одновременно басовито загудели они, как майские жуки.

– Мы это, мы—то, – передразнила их мать, – не хотели они! А что вы хотели? Нет бы, делу какому учить ребёнка, так нет. Разве у вас на дело-то ума хватит? Месяц чтоб я вас в клубе не видела! Ни в кино не пущу, ни на танцы!

Страшнее наказания для парней и не было. Но препираться не стали: знали, что виноваты. Втянув головы в плечи, оба понуро побрели к калитке.

Мама протянула ко мне сильные руки:

– Ну, прыгай давай.

Я с визгом и хохотом нырнула вниз.

– Мама, ты слышала? Слышала? – захлёбываясь от восторга, тараторила я. – Ты слышала, какие слова я выучила? Хочешь, тебе ещё расскажу?

Я совсем уж было собралась повторить новые слова маме, но она меня остановила, строго посмотрев мне в глаза:

– Лялька, это плохие слова. Их говорить не надо. Они мерзкие и злые! Парни просто… – мать на секунду замялась. – Парни просто над тобой пошутили немного.

Я на секунду даже дышать перестала: как же так? Как же злые, когда нам только что было так весело? Все же только что радовались и смеялись… Надо мной смеялись, выходит. Всё стало совсем не радостно и не весело. У меня задрожал подбородок, оттопырилась нижняя губа, и я заревела от обиды и полного разочарования во взрослых.

Мама прижала меня к себе и, поглаживая по спине, понесла в дом. Там она налила мне чаю и даже выдала из секретных запасов конфету «Мишка на дереве», что у нас бывало только по особым случаям. Это меня здорово утешило. Всё ещё хлюпая носом, я хрустела конфетой, запивала её чаем и одновременно болтала под столом ногами.

– Лялька, мне на работу надо, – сказала мама. —Ты надень сандальки и поди погуляй. К Митьке с Федькой на пушечный выстрел не подходи. И слова злые не говори никому. Хорошо?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.