Станислав Дыленок
Кулуары кафе

Приветствие

      Привет, дорогой читатель. Ты держишь в руках (или читаешь в смартфоне) сборник рассказов, навеянных как конкретными событиями и идеями, ежедневно возникающими в наших головах, так и банальным креативом в духе “а было бы здорово, если бы…”

      Сборник представляет собой набор обособленных историй, объединённых (а может, и нет?) единым миром. В нём переплетаются как неординарные события и персонажи, так и лёгкая мистика, жаждущая пронзить своей загадочностью ваше сердце.

      Сугубо на всякий случай – сборник не стремится никого оскорбить или обидеть. Все события вымышлены – реальны лишь идеи и последствия, которые могут развиваться стремительно. А могут тянуться, словно резина, вовлекая в повествование прекрасным описанием.

      Этот сборник – моя первая работа. Что вас ждёт? Неожиданные повороты, плот-твисты, огромное количество вау-моментов, а также неповторимый художественный стиль, который я оттачивал несколько лет кряду.

Приятного чтения!

Вдоль воды

Золотая осень – странная пора года. На улице все красочно, сочно, мир пестрит разномастными красками, а листва словно пытается вырвать глаза. Но в то же время холодает. Уже не выйдешь в лёгкой курточке на улицу: пронизывающий ветер сразу изменит твое мировосприятие. И вряд ли в лучшую сторону.

Именно поэтому Карл выбрал пальто. Серое, строгое, с прошитыми черными нитками манжетами. Он вообще любит стильно одеваться, даже на простую прогулку с собакой. Темно-серое пальто цвета гранита, бежевые штаны с коричневыми ботинками на небольшой платформе и шляпа в цвет брюк. Образ обычно дополняет шарф или платок, который Карл на манер галстука повязывает у себя на шее.

Карл всегда повязывает шарф с первыми опавшими листьями. И делает он это постоянно в период с первого упавшего листа до первого распустившегося дерева, то есть до весны. Всю зиму он носит на шее шарф, что позволяет ему не замерзать и, как следствие, обходиться без простуды.

Вот и сегодня Карл решил выбрать всё тот же стильный шарф цвета песка. Повязав его на шею, Карл, подозвав к себе Мэнни, взял в руки поводок и аккуратно пристегнул его к ошейнику. Вообще, Карл давно уже мог этого не делать: Мэнни был старым, но послушным мопсом и без разрешения или команды от хозяина предпочитал не отходить. Однако при всем при том сам Карл – законопослушный гражданин и потому предпочитает держать Мэнни на поводке.

Защелка ошейника приятно клацнула. Похлопав себя по карманам и убедившись, что всё необходимое (смартфон, ключи, документы на случай проверки и пакеты для уборки за Мэнни) на месте, Карл удовлетворенно хмыкнул.

– Ну что, старик, идем на прогулку?

Мэнни лишь удовлетворенно хрюкнул. У него постепенно развивалась болезнь дыхательных путей, отчего активность собаки изо дня в день падала. Однако пёс все еще был бодр и готов покорить не одну и даже не две мили вдоль водоканала, протекающего рядом с кондоминиумами.

Закрыв дверь и подозвав к себе собаку, Карл аккуратно спустился по крутой лестнице своего небольшого домика и, помахав выглянувшей в окно миссис Норптон, которая снимала у него первый этаж, двинулся в сторону канала. Мэнни трясся рядом, периодически похрюкивая да попискивая: на старости лет у него всё чаще болели суставы, отчего время от времени кряхтение пса переходило в легкое повизгивание. Карл в который раз освежил в памяти, что приём у ветеринара назначен на четверг, к 16:00, и, проверив напоминалку в телефоне, позвал Мэнни.

– Держись, старина. Сходим к доктору, посмотрит тебя. Выпишет лекарств каких. И все будет хорошо. Главное, чтобы эти лекарства меня не разорили, хе-хе.

Собака лишь сильнее засопела. Мэнни нравилось, когда хозяин обращался к нему по имени. Карл любил своего пса, а потому произносил его имя словно имя любимого человека.

– Мэнни, Мэнни… нормально все будет. Не волнуйся. А сейчас давай к каналу пройдем. Хочу у воды погулять.

Если бы Мэнни мог ответить, он бы рассказал хозяину, как любит гулять вдоль воды. Однако вместо этого он лишь повернул голову и, убедившись, что человек не отстаёт, затрусил в сторону водоёма.

Водоканал, вдоль которого Мэнни и Карл так часто гуляли, представлял собой некое подобие стихийного парка, который добрые самаритяне привели в более или менее надлежащее состояние. Дорожки были выложены тротуарной плиткой, скамейки – покрашены, а листва дважды в неделю убиралась муниципальной службой, которая и обустроила этот “парк” за счет пожертвований граждан, проживающих рядом.

Сам же водоем протекал почти через весь город, переходя в полноценную реку ближе к южной границе города. Большая его часть протекала по трубам, однако здесь канал выходил на поверхность, демонстрируя удивительно прозрачную воду. Его стабильно чистили и облагораживали, отчего сама вода, да и речные рыбы, чувствовали себя более чем комфортно. Как и жители близлежащего здания высотой в 20 этажей, имеющие прекрасный вид не только на сам канал, но и на половину города. Само здание представляло собой прямоугольную новостройку с живописно раскрашенными стенами. Узор напоминал некую дисгармонию из цветов, выстроенных мудрёным образом в единую композицию, состоящую из градиентных кос, квадратов и шаров. И вся эта дисгармония жила своим чередом. В окнах загорался и гас свет, из форточек слышались потоки музыки или сухие реплики новостных ведущих. Некоторые окна совсем не подавали жизни – видимо, квартира продавалась.

Карл ухмыльнулся. Каждый раз, проходя мимо этого дома, он смотрел на одно и то же окно. Восьмой этаж, вторая квартира справа. Раньше лампа в этой комнате загоралась нечасто. Однако в последние несколько дней свет начал гореть постоянно. И Карл неизменно останавливал свой взгляд на этом окне, аккуратно завешенном полупрозрачным тюлем.

– Хм… интересно, а кто там живет вообще? Мужчина? Женщина? Семья? А может, какие-нибудь милые бабушка с дедушкой? Что думаешь, Мэнни?

– Кхр… кхр… кхр…

– Ты, как всегда, красноречив. Но… интересно ведь, а? Кто же так электричество нещадно сжигает…

Мэнни вновь прокряхтел что-то невразумительное, сильнее натянув поводок. Карл же, напротив, остановился. И поднял голову к окну. Тюль мешал разглядеть хоть какое бы то ни было убранство комнаты кроме белого потолка. Однако у Карла откуда-то была чёткая мысль о том, что в квартире кто-то живет. Причем живет постоянно и занимается чем-то… творческим.

Карл не имел ни малейшего понятия, откуда в его голове родился такой образ. Он видел какого-то человека, днями и ночами рисующего картины для аукционов. Или, например, создающего дизайн новомодных пентхаусов, строящихся на краю города. Или просто кого-то с боязнью темноты и у которого не доходят руки приобрести ночник. В общем, никого из ряда вон выходящего.

– Давай представим, что там живет… живет… хм… допустим, Жаклин. Хотя нет, вряд ли женщина допустила бы такую расточительность. Пусть будет… Мэрл. Как Мэнни и Карл в одном флаконе.

***

– И вот он выходит из кабинета, и такой: “Эй, Карл, что за хрень?”, а я ему: “Хрень – это твоя жизнь!”. Неплохо, а?

Мэрл был, как всегда, немногословен. Он вообще мало разговаривал. Разве что сиял своим желтым, теплым светом глаз на сидящего на лавке Карла. Рядом с лавочкой, на траве, сидел уставший от прогулки Мэнни. Пёс кряхтел, сопел, но все равно смотрел на хозяина влюбленным взглядом.

– Фух… хорошая шутка вышла. И впрямь хорошая. Даже Карен – и та улыбнулась. Я тебе, кстати, говорил, что мы с ней на свидание идем в среду?

Молчание. Карл понимал, как глупо он выглядит со стороны – взрослый мужчина, обращающийся к горящему окну. Просто к окну, даже не к человеку в нем. К обычному предмету, за прозрачным стеклом которого уже вторую неделю горел свет.

Однако с другой стороны… с другой стороны Карл был одинок. Единственным его другом был старый добрый Мэнни, век которого постепенно подходил к концу. На работе же… на работе у него были лишь приятели. Была симпатичная маркетолог Карен, к которой он по совету воображаемого друга Мэрла все-таки смог подойти с предложением об ужине. Был Боб, болтливый, но при этом крайне аккуратный и щепетильный бухгалтер. Была Маргарет – женщина в стальной чешуе, чью меланхоличность не мог пробить ни один кадровик мира. И были, были, были… были еще многие. Список фактически бесконечен. У Карла было великое множество знакомых. А вот друзей – не было. Не было и любимого человека: с женой ему не свезло, и, когда та ему изменила, Карл просто-напросто выгнал ее на улицу.

Так что… теперь он сидел на скамье у воды, одетый в черные брюки, синий пуховик, и всё с тем же шарфиком на шее. Его щуплое, но широкое лицо с редкими усиками выражало крайнюю степень удовлетворения: в последнее время он стал всё чаще приходить сюда, на это место, чтобы пообщаться со своим воображаемым другом Мэрлом. И ему это чертовски нравилось.

– И вот я подхожу к ней весь такой при параде, и выдаю: “Карен, всегда хотел тебе сказать: ты настолько мила, что маленькие котята и щенята отправляют друг другу открытки с тобой”. Это был и впрямь неплохой комплимент, буду честен. И… сработало!

Золотая осень плавно подходила к концу. Конец октября переходил в ноябрь, уступая всё еще тёплые осенние вечера порывам ветра, дождю и бесконечной сырости, которая, казалось, просачивалась в душу человека, навевая мысли о тщетности бытия. Однако Карла это нисколько не смущало. Он был тепло одет, дома его ждал горячий ужин (духовка должна была закончить свою работу через 20 минут), а рядом с ним сидел его верный друг Мэнни. Еще один верный друг молчаливо взирал на него своим единственным желтым глазом сквозь тюль.

– В общем, вот. Завтра в 19:00 мы идем в “Голубого Марлина”. Я думаю лучший костюм надеть: надо ведь на барышню впечатление произвести. А там… кто знает, в какую сторону вечер повернёт.

Карл мечтательно вздохнул. Ему нравилась Карен. Очень нравилась. Настолько, что он не пожалел всего аванса на этот вечер. Он хотел заказать самое лучшее вино и провести этот вечер так, чтобы у девушки не было и шанса против его обаяния. Карл улыбнулся.

– Пожелай мне удачи, друг. И… вот еще что. Мне не хватало такого… кхм… такой личности, как ты. Пусть я и еду крышей – зато мне хотя бы есть с кем пообщаться на этот счет. До завтра!

С этими словами Карл встал. Аккуратно потянулся, разминая конечности. Мэнни встал вслед за ним. Оба они мягко зашагали по тротуару в сторону жилища Карла. А свет в окне позади них всё продолжал гореть, мягко озаряя окружающий мир светом желтой лампы.

***

Дождь мерзко стучал по капюшону дождевика. Холодные капли скользили по кромке ткани и, падая на асфальт, разбивались на миллиарды более мелких капелек. Дождь лил уже третий день подряд. Почву вокруг канала начинало размывать – там, где на поверхность земли проступала глина, образовалось маленькое болото, в котором можно было легко упасть. Очень уж скользкой была почва.

– Почему так, Мэрл?

Ветер шумел в кронах редких деревьев. Он перепрыгивал с ветки на ветку, срывая последнюю листву с полуголых растений. Метая клубы листвы по дорожкам, ветер гнал ее куда-то к небу, уносясь к низко висящим серым облакам. Гранитно-серое небо молчаливо взирало на одинокую фигуру, стоящую напротив многоэтажки.

– Вот ты можешь мне сказать – почему? За что?

В руке у человека был ошейник. Потрепанная защёлка, красная, замызганная окантовка, блестящая исцарапанная табличка с именем – все это больно резало сжатую до белых костяшек ладонь Карла.

– Вот за что, а? Чем он провинился? Или… или, может, в этом – моя вина? Я не уследил, наверное. Наверное, он слишком много бегал в детстве. Или это от того, что… что…

Мысль потерялась в очередном порыве ветра. Метая капли в лицо мужчине, ветер выл в ушах, шумел на крышах домов, гонял волны по каналу. Карл стоял в одиночестве перед домой Мэрла, задрав голову в сторону окна. Свет не долетал до него, однако Карл кожей чувствовал, как тот внимательно слушает каждое слово человека.

– Наверное, в этом все-таки моя вина. Я недостаточно хорошо следил за ним. Не уделял нужного количества времени. Я не уделял…

Слезы смешивались с дождём, падая с подбородка на тротуар. Мужчина стоял, задрав голову к небу, и плакал.

– За что его так? А? А меня за что? Чем я виноват? Кому я насолил в этом мире, а? ЗА ЧТО?!

Крик потерялся в шуме мира. Шумел ветер. Шумел дождь. Шумела листва, канал, дом. Казалось, сама земля гудела под натиском стихии.

Мэрл взирал на Карла всё тем же единственным глазом. Он был молчалив и мрачен, как и настроение самого мужчины. Однако при этом тёплый свет, лившийся сквозь окно комнаты, словно… согревал. Пытался успокоить. Дарил призрачную надежду на то, что по приходе домой Карла встретит не гробовая тишина, а радостный цокот лап по плитке. Веселое кряхтение. И довольная морда старого доброго Мэнни.

– Нет. Уже больше не встретит…

Карл посмотрел на зажатый в руке ошейник. Предмет вымок, однако формы не потерял. И табличка на нём все еще гласила: “Лучший на свете пёс Мэнни”. Карл тяжело вздохнул. Дождь все хлестал его по дождевику, однако мужчина словно не замечал этого. Он лишь стоял, молча рассматривая ошейник своего некогда очень хорошего и доброго друга, который и стал его семьей. Вернее, был таковой.

– И с Карен ничего не вышло. Оказалось, у нее есть бойфренд, а со мной она пошла просто потому что… пошла. Развела меня на деньги, как последнего идиота. А я уж было надеялся… и всё зря. Всё…

Слезы всё так же катились по его щекам. Кулак всё так же сжимал ошейник. А вокруг бушевала осень, растворяя в своей бесконечной серости всю боль и отчаяние маленького человека, стоящего в одиночестве у двадцатиэтажного строения, отделанного разноцветной штукатуркой. Которая скорее добавляла общей картине отчаяния, нежели скрашивала ее.

***

У Карла была странная особенность: когда он нервничал, у него непроизвольно сжимался кулак. Только один и только на левой руке (хотя сам Карл был правшой). Причём сжимался он самопроизвольно, а вот самопроизвольно разжиматься никак не желал. Совсем.

Не имело значения, что у Карла в тот момент находилось в руке – будь то бутылка пива, кухонный нож или телефон. Рука просто начинала сжиматься в кулак, сдавливая предмет со всей возможной силой. Сам же Карл далеко не всегда замечал, что рука сжата. Это порой приводило к не самым красивым последствиям.

– Чёрт…

Как, например, сейчас. Слишком сильно сжал ключ. Результат – царапина на ладони и вымазанный в крови ключ. Карл с трудом разжал руку и, осмотрев царапину, недовольно цокнул языком.

– Надо бы отучивать себя от этого. Осталось только понять, как именно.

Еще раз осмотрев руку, мужчина выудил из кармана небольшой платок. Аккуратно промокнув рану, он недовольно скривился и принялся перевязывать ладонь. Весь процесс занял от силы несколько секунд: в своё время Карл ходил на курс оказания первой помощи, где грузный инструктор с сальными усами настойчиво вдалбливал в головы студентов правила перевязки ран любой сложности, размера и цвета.

– Так-то лучше.

Осмотрев свою руку, Карл удовлетворенно хмыкнул. После чего поднял голову, вернувшись к изучению дома.

– Хм… восьмой этаж. Вторая квартира… это, получается, что-то в районе 55-57 квартир. Дверь должна быть по центру коридора. Хм… получается, 56-я квартира. Что-ж… в таком случае, пора.

Карл наконец решился. Долгих 4 недели с момента, когда он дал имя окну, до сегодняшнего дня на подсознании у него крутилась одна и та же мысль: “Нужно узнать, кто там живет”. Карл хотел попасть в эту квартиру. Увидеть ее изнутри. Увидеть ее убранство. Увидеть хозяина (или хозяйку). А вдруг там окажется молодая симпатичная особа, которой крайне одиноко жить в такой немаленькой квартире.

Фантазия Карла разыгралась не на шутку. Напомнив самому себе, что особа вполне может быть мужчиной, он аккуратно поправил своё гранитное пальто. И, глубоко вздохнув, пропел:

– А я приду, приду к тебе, узнаю, кто ты, принесу еды тебе…

Пакет в правой руке Карла и впрямь содержал продукты. В таре, покачиваемой Карлом во время ходьбы, из угла в гол перекатывались купленные намедни конфеты, несколько небольших пирожных (очень уж он любил готовить), а также аккуратно цокали друг о друга две банки отличного немецкого пива. Карл решил предусмотреть оба варианта развития событий: и в случае мужчины, и в случае женщины.

– Добрый день! Я в квартиру номер 56, 8-ой этаж.

– К кому?

На редкость противный голос…

– К… Мэрлу!

– Проходите.

Мда… голос вахтёрши и впрямь был на редкость мерзким. Трескучий, высокий, нередко, судя по тембру, срывающийся на визг. Впрочем, сама она представляла собой крайнюю степень собирательного образа, который человек способен составить лишь по двум произнесенным словам. Морщины, большой нос, водянисто-злые глаза…

– Спасибо, что пустили!

– Ходят тут… вы вот зачем…

Карл, разумеется, проигнорировал разворачивающуюся тираду. Жизнь научила его, что перед ответственным моментом, каким бы он ни был, ни в коем случае нельзя отвлекаться на подобных людей. И уж тем более не ввязываться в пустые конфликты на фоне глубокой неудовлетворенности оппонента своей жизнью.

– Не суди, да не судим будешь.

Лифт прошуршал дверьми, запуская мужчину в своё нутро. Кнопка восьмого этажа аккуратно дзынькнула, контур ее засветился приятным голубым светом. Двери закрылись. Лифт тронулся.

Карл вновь сжал кулак. Закрыл глаза. И принялся медленно считать до десяти. Так медленно, как только мог. С приступами клаустрофобии он свыкся примерно настолько же, насколько привык игнорировать злобных консьержей. Единственное, что от него требовалось в данном вопросе, – это полностью погрузиться в процессы дыхания и подсчёта. Что он и делал, пока лифт легко скользил в шахте.

– Девять… десять…

“Дзынь!”. Лифт достиг пункта назначения. Карл открыл глаза, и, аккуратно разжав вновь сжавшуюся левую руку, покинул кабину. Он вышел. Огляделся. Нащупал глазами табличку навигации. Повернул направо. Прошел несколько шагов. Распахнул смежную дверь. Вышел в коридор, соединяющий квартиры. Повернул налево. Прошел несколько шагов. Вновь повернул налево. Прошел еще с десяток шагов. И… застыл.

– Квартира номер 56. Восьмой этаж. Мэрл…

Мэрл. Выдуманное имя выдуманного друга. И… неожиданно Карл почувствовал себя невероятно глупо. Какого, в конце концов, чёрта? Он – взрослый самодостаточный мужчина с хорошей работой и отличной квартирой в красивом доме. А стоит перед дверью незнакомого человека в неизвестном ему доме, надеясь на… чудо?

– Неужто я так отчаялся?

Ответа на этот вопрос ему, разумеется, никто не дал. Карл стоял перед дверью, и нерешительно… ждал. Ждал, пока внутренние весы сделают свой выбор в пользу одной из чаш.

– Черт возьми. Чем я вообще занимаюсь?

Фразу эту он произнёс на одном дыхании. За этот выдох его рука успела метнуться к дверному звонку и нажать. Внутри у мужчины всё затрепетало. Вот он, момент, когда ему откроется правда. Когда он узнает, кто же такой этот Мэрл. Когда он познакомится с жильцом этой квартиры. Возможно, они даже станут друзьями. А, может, и супругами (если окажется, что это все-таки девушка). Может, она будет небольшого роста, с тёмными карими глазами, аккуратным носиком и милой улыбкой. Может, она будет совсем одна, и глубоко внутри она будет ждать такого человека, как Карл. Или, может быть… её не будет дома.

Карл еще раз позвонил в дверь. Ответа не было.

– Хм…

Карл в нерешительности топтался на месте. Может, она в ванной? Или слушает музыку в наушниках? Или Мэрл просто спит и не слышит его звонка?

Он помялся на одном месте. Воровато оглянулся. Опустил руку на дверную ручку. И аккуратно нажал.

К величайшему удивлению Карла, дверь открылась. Собственное безрассудство и смелость лишили мужчину дара речи – ему невообразимо сильно хотелось увидеть ту самую Мэрл, мысли о которой терзали его уже несколько недель. Он вошел в квартиру. Красивый серый ламинат, несколько курток разных размеров на вешалке у входа. Аккуратно выставленная женская обувь. Девушка! Он был прав!

Сердце в груди запрыгало из стороны в сторону. Оглядев прихожую, Карл сделал несколько шагов по небольшому коридорчику квартиры. На побеленных стенах коридора висело несколько фотографий животных, а также видов гор и лесов севера США. Судя по качеству снимков, девушка была отменным фотографом. Нос ему приятно щекотал сладковатый запах каких-то отдаленно знакомых конфет. Разглядывая снимки, Карл не заметил, как наступил на лежащий на полу теннисный мячик. От этого нога его подвернулась, и, охнув, мужчина завалился на стену. Мяч отскочил от него, с силой ударив в одну из нескольких дверей коридора.

– Ах… черт… эй! Извините! Меня зовут Карл!

Восстановив равновесие, мужчина собрал всю свою волю в кулак и направился к распахнувшейся двери, из-за которой и лился ярко-желтый, тёплый, почти домашний свет.

– Я зашел к вам потому, что у вас дверь была откр…

Комната представляла собой некое подобие лаборатории по проявлению снимков. На подвешенных к потолку ниточках красовались фотоснимки – парень лет 25 в военной форме, обнимающий девушку. Таких фотографий было сразу несколько, причём все они так или иначе отличались. Одежда, выражения лиц, декорации. На некоторых фото оба были в камуфляже и позировали на фоне какого-то гигантского дерева.

Весь потолок был украшен этими самыми ниточками. На всех висело по дюжине фотографий. На всех были парень и девушка. Оба улыбались.

На стенах комнаты красовались не менее живописные фотоснимки, схожие по композиции с теми, что Карл видел в коридоре. Поля, леса, горы, острова – в общем, пейзажи завораживающей красоты. В углу комнаты стоял письменный стол – на нем лежал открытый ноутбук с запущенной программой по редактированию фото. Карл едва смог разглядеть надпись: “Не дождалась”.

По центру же комнаты стояло мягкое кресло. Оно было повернуто спиной к Карлу. И в этом самом кресле сидела девушка.

– Кхм… мэм, здравствуйте. Меня зовут…

Карл сделал два шага в сторону кресла. И неожиданно замер.

Сладковатый запах в комнате был до рвоты мерзко-гнилым. В кресле перед Карлом сидел полуразложившийся труп девушки. Вены её были вскрыты, нож лежал на коленях. В остатках лица покоилось выражение бесконечной тоски. Глаза запали, в остатках носа копошились невесть откуда взявшиеся личинки. Живот её под одеждой вздулся. От мертвенно-синей кожи рук и ног бросало в дрожь, висящие лоскуты кожи на лице и открытой части груди отвратно смердели. Карл отшатнулся от Мэрла. Споткнулся. Повалился на спину. Задел торшер, стоящий неподалёку. Рухнул. Не отводя взгляда от Мэрла, отполз. И, наконец, заорал.

На берегу безымянной реки

Джон недовольно поморщился. У него уже вторую неделю к ряду болела голова. И он не понимал – почему.

Вернее сказать, он догадывался о причинах. Джон слишком много сидел в офисе и, как следствие, мало двигался. Да еще и на свежем воздухе не бывал. Однако сейчас, сидя на обрывистом берегу вяло бегущей реки, Джон с новым рвением принялся разглагольствовать на тему болящей головы.

– … и что самой главное – таблетки не помогают! Хоть ты вешайся. Болит и болит, блин. Сколько мы тут уже?

– Вторые сутки.

– Почти три дня, ты только вдумайся! А голова всё не проходит!

Лили лишь отмахнулась. Она уже привыкла к жалобам мужа на головную боль. А еще на болящую спину, сбивающееся с ритма сердце и плохо слышащее левое ухо. Список жалоб Джона пополнился головной болью. Что с того? Разве что раздражать еще больше начал.

– И ты только вдумайся – я был у четырех врачей. Четырёх. Специалистов. И хоть бы один помог, блин!

– Ага…

Лили тяжело вздохнула. С берега, на котором они удобно расположились, открывался шикарнейший вид на бескрайний зеленый простор. Вокруг бушевала листва, деревья мягко шумели в плену ветра. Бегущая река плавно огибала подтопленный участок березовой рощи, над водой возвышалось несколько почерневших стволов. Однако даже они умудрились распустить почки, ознаменовав приход долгожданного лета. Лили сладко потянулась, полностью отключившись от жалоб мужа на головную боль. Или на коллег. Или на проигранный его любимой бейсбольной командой матч.

– Нет, ты слышала? Он сказал…

Он сказал. В очередной блядский раз он что-то сказал. Она что-то сказала. Оно что-то сказало. Ей-богу, если бы деревья и собаки умели разговаривать – они непременно полили бы говном ее мужа. Новоявленного мужа. Да, они были женаты всего год, и это была их первая крупная совместная поездка со времен медового месяца. Сейчас, сидя на обрывистом берегу прямо на траве, Лили всё больше погружалась в воспоминания о том прекрасном времени. О том, как они поженились. О том, как вместе не вылезали из постели почти 4 дня. О том, как он трахал её в душе. О том, как у них лопнуло колесо, пока она делала ему минет за рулем.

Вишенкой на торте стал момент, к которому она шла несколько недель. К которому готовилась. И который ознаменовался ответом “да”.

– А я ему в ответ: “Да пошел ты в жопу, Алэн! В жопу!”

Ага. В жопу Алэна. В жопу Донни. В жопу Мироса. Всех их, уродов, в жопу. Мы ведь не умеем по-другому. Совсем не умеем.

Лили вновь вздохнула. На этот раз уже более легко и непринужденно. Она аккуратно поправила свою коричневую бейсболку. Смахнула с красивого ровного лба локон светлых, словно колос, волос. И улыбнулась.

– Слушай, Майкл, а ты помнишь, как мы с тобой гуляли под луной в Венеции?

Майкл замолчал. Ненадолго задумался.

– Хм… да… припоминаю. Это в тот раз, когда меня гондольер водой облил за то, что я ему мятую купюру вручил. Вот уж точно – гондон… льер.

– Да, именно тогда. Ты еще так смешно его ругал. А он ругал тебя в ответ. Забавно вышло в тот раз.

– Кому как. Меня-то он водой облил. Да и… Лили, а что ты в этом забавного-то нашла?

– Да ничего, Роджер. Ничего. Ровным счетом ни-че-го.

Она отчеканила слова. И вновь уставилась на водную гладь. Река всё так же ползла мимо. Птицы все так же голосили, требуя то ли корма, то ли самку. Ветер всё так же терялся в кронах деревьев, норовя сбросить на людей пару шишек да пронырливую белку. Которая, однако, позиции свои сдавать не спешила и ветру в настырности уступать не собиралась. Она носилась по стволам, прыгала с ветки на ветку, иногда забавно повизгивая, а иногда, словно шурша газетой, кушала.

– Слушай, Лили, а как давно мы тут сидим?

Лили взглянула на часы.

– Достаточно долго, Нико. Достаточно. Думаю, мы можем собираться в обратную дорогу. До лагеря еще дойти нужно, и я бы хотела сегодня пожарить креветок. Если ты не против.

– До лагеря… креветок… что-ж, звучит аппетитно! Давай я помогу тебе встать.

Мужчина поднялся на ноги. И протянул девушке руку. Та улыбнулась. Протянула ему свою руку. Она поднялась. Прильнула к нему. И, на секунду застыв, сняла кепку и поцеловала его. Сладко, нежно. И страстно. Он ответил ей тем же. Они стояли так добрый десяток минут, целуясь и наслаждаясь друг другом.

А птицы всё горланили. Лес всё шумел. Белка все прыгала. И лишь едва различимый писк нарушал столь изящную картину умиротворения.

– Ну что, дорогая. Пойдем?

– Пойдем, милый.

Пуля разворотила ему полчелюсти. Кровь брызнула на лицо Лили, залила ей грудь и глаза. Его тело покачнулось и, мягко завалившись, упало вниз с обрыва. Словно тряпичная кукла, оно несколько раз зацепилось за сучковатые стволы торчащих из берега деревьев и, насыщенно шлёпнув о камни остатками черепной коробки, скрылось в речном потоке.

Лили протерла глаза от крови. Спрятала пистолет в карман. Вытащила из кармана трубку и, не глядя, набрала номер.

– Да, эксперимент прошел удачно. Ровно четырнадцать минут. Установка работает в штатном режиме, никаких сбоев. Можете вести следующего.

– Отличная работа, Мартина. Ты прекрасно справляешься. Не забудь принять дозу препарата. Иначе…

– Знаю, знаю. Не улыбается мне такой же блаженной становиться. А что вы ему в итоге показали?

– Лес, реку. Вы вдвоём сидели рядом. Ему накинули пару воспоминаний про коллег. Ну и всё в таком духе. Разве что про головную боль мы не упоминали – видимо, развивающийся в процессе обработки побочный эффект дублирует кратковременную память на длительный срок. А вот с именами ты здорово придумала, снимаю шляпу.

– Ага, спасибо. Мне за это и платят, в общем-то.

– Это точно. Так… всё. Коллектор очищен, тело уничтожено. Смени одежду, и давай приступать к следующему испытуемому. Мне еще после этого дела блок убирать и к Коннохи на совещание бежать.

– Привет ему передавай. И напомни про мою страховку.

– Обязательно. Так… далее у нас идут горы, небольшой поход – в общем, сама всё знаешь. Её зовут Кристина. Итак… 3… 2… 1… пуск!

Рапорт

Начальнику департамента полиции

штата Филадельфия

по г. Филадельфия

полковнику полиции

Д.Дк. Ростому

Рапорт

Довожу до Вашего сведения, что 04.07.1992 года я совместно с четырьмя офицерами ФБР по г. Филадельфия выехал на адрес: г. Филадельфия, Хэндерсон парк, с целью расследования возможного убийства в ходе расследования дела М.К. Лоныца, находящегося на рассмотрении ФБР и FPD по г. Филадельфия.

В 21:24 мне поступил телефонный звонок от диспетчера К. Э. Сэмюэльса, который отдал мне приказ о выезде на место предполагаемого убийства. Спустя несколько минут, примерно в 21:30, К.Э. Сэмюэльс связался со мной по моему личному номеру телефона и передал, что на место происшествия также выехало несколько агентов ФБР по подозрению в причастности данного случая к череде дел, связанных с убийствами М.К. Лоныца. Сэмюэльс был взволновал и попросил меня воспользоваться служебным джипом вместо обычного служебного автомобиля. Я, как старший офицер, имеющий доступ к данному транспортному средству, попытался выяснить причину волнения Сэмюэльса, а также выяснить причину, по которой я должен сменить транспортное средство. Он не смог ответить мне на вопросы, а лишь сбросил звонок. Дозвониться я до него не смог.

Экипировавшись, я выехал на служебном автомобиле в сторону Хэндерсон парка. Примерно в 22:00 я был на месте, где меня встретили трое агентов. Они отказались назвать свои фамилии, продемонстрировав лишь свои значки. На мои просьбы предоставить документы для рассмотрения они не отреагировали, сославшись на приказ номер 2142469 округа Филадельфия о нераскрытии личности агентов ФБР, находящихся при исполнении.

После встречи и определения района, на который указал Сэмюэльс, мы приступили к поискам. Парк был пуст, свидетелей или потенциального заявителя не было видно. Также в парке отсутствовало освещение ввиду проведения ремонтных работ, о которых нас уведомил самаритянин, встретившийся на входе в парк.

Спустя некоторое время нами были обнаружены первые признаки преступления. В районе одной из скамей парка в урне найден молоток, измазанный кровью. В той же урне обнаружены парик розового цвета, одна женская туфля и несколько бритвенных лезвий, также окровавленных. Мы с агентами приступили к расширенным поискам в районе данной урны, разделившись. Спустя некоторое время мне поступил звонок от одного из агентов с неизвестного номера телефона. После непродолжительного разговора я понял, что агенту угрожает опасность – он почти кричал в трубку, пытаясь дозваться до некой Николь. Мы с остальными агентами, оказавшимися неподалёку, оперативно выдвинулись к пострадавшему.

Он оказался в нескольких сотнях ярдов от нас. Агент сидел на коленях и смотрел куда-то в сторону дерева. Попытки окликнуть его не привели ни к чему. Мы попытались растормошить его, однако агент не реагировал. Он лишь смотрел куда-то на дерево и трясся. Один из агентов попросил меня осветить то место, куда смотрел пострадавший. Я подчинился.

Мы увидели девушку. Она была привязана колючей проволокой к дереву на высоте примерно трех-четырех футов над землей. Девушка была оголена. Проволока впилась в ее тело, кровь стекала по стволу дерева, впитываясь в землю. Сама девушка всё еще была жива: она едва заметно подрагивала. Однако звуков не издавала. Ее ноги были прибиты к стволу гвоздями, а руки связаны на животе. Голова лежала на груди. Сама же грудь представляла собой кровавое пятно: маньяк отрезал ей часть грудей, и, судя по кровавым следам, засунул их в рот жертве. Девушка наголо выбрита. Глаза закрыты, губы посинели. На окрики она не реагировала.

Мы с агентами подбежали к ней. До сих пор было неясно, как именно ее там закрепили. При ближайшем рассмотрении оказалось, что ноги жертвы, как и бедра, а также паховая область и живот изрезаны лезвиями, найденными ранее. Раны представляли собой какие-то неизвестные знаки, соответствующие подчерку Лоныца. Ближайший ко мне агент потерял сознание, упав в траву. Его партнёр отдал мне приказ – попробовать забраться к девушке. Сам же он наклонился к своему товарищу. А я полез на дерево.

Я полез. Карабкался я долго. Очень долго. И вот я наконец добрался до нее. Несколько раз оцарапав руки о проволоку, я приподнял ее голову, пытаясь установить зрительный контакт. Однако у девушки отсутствовали глаза. Неожиданно она захрипела, улыбнулась и попросила оставить ее там, где она находится. Потому что ей это нравится. И она находится в раю.

Я потерял равновесие. Упал с дерева. В этот момент, словно кара Господня, на нас обрушился настоящий ураган: ветер засвистел со страшной силой, несколько раз сверкнули молнии. Начиналась гроза. А девушка всё улыбалась. И все шептала: “Как же хорошо… как же хорошо…”

Она шептала. Агенты пытались прийти в себя. Вокруг сверкали молнии, начался дождь. А я лежал. И не мог пошевелиться. Господи! Что это? Как это возможно? Кто сотворил с ней такое? Как зовут эту девушку?

Ветер и дождь хлынули на ее оголенное тело. Кровь полилась ручьями, ветер метнул ее мне в лицо. Я закашлялся. Девушка неожиданно засмеялась. Господи! Этот смех. Пожалуйста, не надо! Хватит!

Она смеется. Ей хорошо. Но за что? За что?

Мы не хотели

Подажйса

ПОЖАЛУЙСТА

ПОМОГИТЕ

ОН У МЕНЯ В ГОЛОВЕ

ЭТОТ СМЕХ РАЗРЫВАЕТ ЕЕ

ПОЖАУЙЛСта

Поддалуста

Поластавьпо

Ппппрппп….

Мы будем едины с ним. Он поможет нам. Он очистит нас. Я хочу быть с ним. Я хочу стать им. Пожалуйста. Прими меня к себе. Молю.

      *Черновик сохранен. Пожалуйста, нажмите клавишу Enter для того, что отправить его.*

Считай, что я – птица

– Считай, что я – птица. Именно это мне говорила мама каждый раз, когда укладывала меня спать. Правда, происходило это нечасто. Но… каждый раз она говорила именно это.

Маятник часов плавно качался из стороны в сторону, отсчитывая мгновения с неумолимостью летящей в грабителя пули полицейского. Мягкие покачивания медного набалдашника из стороны в сторону волей-неволей навевали мысли о круговороте жизни: о ее начале в левой половине часов, пике в середине, и окончании – в правой части соответственно. Говорящий сидел в глубоком кожаном кресле, закинув одну ногу на другую, и кисло поглядывал на эстетично отделанный серебром циферблат.

– Собственно… фраза была весьма… специфической. Не в том смысле, что птица подразумевает отлет в теплые края на зиму, нет. Подумайте только: мама говорит своему девятилетнему ребенку, что она – птица. Я как это воспринимать должен был? Мол, мам, ты – воробей, а я – воробушек? Так, что ли?

Тиканье отражалось от стеклянных шкафов, сплошь заставленных книгами. Мечась из угла в угол, тиканье облетало дорого отделанную комнату, то сталкиваясь с утонченным торшером в виде руки женщины, то пробираясь сквозь переплетенья подвешенной у высокого, отделанного под дерево потолка, люстры. Тиканье кралось сквозь пряди седых волос человека, сидящего за большим дубовым столом. Он внимательно смотрел на говорившего, изредка стараясь поймать его водянистый взгляд. Впрочем, попытки его за всю встречу увенчались успехом лишь дважды. В первый раз говорящий чихнул и, отнимая руку от лица, взглянул в лицо слушающему. Второй раз – когда взмахом руки опрокинул стакан с водой. Правда, стакан не разбился – однако говорящий взглянул во второй раз на слушающего. И извинился.

– Получается, что так. Я – воробей, а моя мать – воробьиха. Ну, или синица. Или перепёлка. Хотя, пожалуй, больше всего внешне она походила на фазана.

– Фазана?

– Ну да. Вы когда-нибудь видели фазанов, Олег?

– Да, Майкл. Видел. Я иногда охочусь.

– Тогда вы понимаете, о чем я. Фазан. Собственно говоря, такое сравнение пришло мне на ум лишь сейчас, когда я вам рассказываю обо всем этом. “Считай, что я – птица”. Курлык-курлык, блядь.

– Майкл, пожалуйста, постарайся не использовать нецензурную брань.

– Я использовал матерное слово впервые с нашей третьей встречи от рождества. Неужели я не могу позволить себе выругаться хотя бы раз в году?

Сидящий за столом мужчина промолчал. Поправив пижонски сидящее на крючковатом носу пенсне, он задумчиво протер столешницу рукой. Движение вышло достаточно грациозным: даже перо, лежащее возле чернильницы – и то не шелохнулось.

– Ладно. Сегодня – можно. Особенный день, как-никак.

– Особенный день, ага. Вторник? Семнадцатое сентября? Звучит очень по-особенному.

– Тебя что-то смущает?

– Да. Мама часто называла день моего рождения “особенным” днем. Знаете, каждая мать считает свое дитя особенным, а день его рождения – особенно особенным днём. Впрочем, их, матерей, можно понять: вылези из меня человек, я бы на всю жизнь запомнил этот день.

Солнечный зайчик метнулся от стены к картине, изображавшей охоту некоего безымянного короля. На картине отряд конников, вооруженных кремниевыми ружьями, полукругом обступил самого усатого и курчавого вельможу, который безэмоционально целился куда-то за край картины. Полотно больше напоминало цирковую сцену, запечатленную на фотопленку фотографом-самоучкой: картина пестрела палитрой цветов, от ярко-оранжевой накидки вельможи до синих туфель стоящего на земле паренька. Видимо, являясь оруженосцем на манер рыцарских времен, мальчик лет 14-ти на вид перезаряжал одно из ружей, уперев приклад себе в ботинок. Второе ружье, по-видимому, разряженное, висело у него на плече – умелому художнику удалось изобразить тонкую струйку дыма, тянущуюся из ствола к курчавым облакам, что застыли над головами охотящихся.

– Фазан… на самом деле, отношения у меня с родителями очень хорошие. Меня не били в детстве, не ругали за невинные шалости. Хотя, признаюсь, порой доставалось. Но всегда – за дело. Был как-то случай: отец пришел домой пьяный. Но, будучи нетрезвым, он обычно становился более добрым и мягким. В тот день он подарил мне целую коробку жвачек. "Love is", помните такую? Вот он мне вручил целую коробочку. А утром обнаружил, что я ее всю сжевал. Он не бил меня, но долго отчитывал, напоминая его же лекции о вреде жвачек в большом количестве. Тогда он еще не знал, что половину из тех жвачек я умудрился проглотить. Результат…

С этими словами Майк приосанился в кресле и поднял белую майку. Прямо по центру живота, от пупка до середины грудной клетки, сиял тонкий шрам.

– В общем, вот. Вытащили их из меня все-таки. И на диету посадили. Хотя есть у меня подозрение, что диета была дана по просьбе отца: он все-таки уважаемый психотерапевт, его многие знали. А некоторые даже побаивались. Но не я, нет. Со мной он всегда был добр.

– Да, я знаю, Майкл. Давай вернемся к твоей матери. Она говорила тебе…

– Считай меня птицей. Нет, ну что за тупое обращение к ребенку, а? У меня эта идея в голове аж засела – птица. Что за птица? Какая? Почему? Ты же человек, мама!

– Наверное, она считала этот оборот забавным.

– Ага. Охренительно забавно. Обхохочешься. Утверждать ребенку, что она – птица.

Сидящий за столом человек негромко кашлянул, прерывая словесный поток собеседника. Олег взял в руки перо и, несколько раз прокрутив его в руках, вновь отложил.

– Что-ж… птица. Да, ребенку действительно не понять, чем руководствуются его родители. Может, твоя мама хотела, чтобы ты считал ее неким возвышенным объектом? Птицы ведь легки и недосягаемы.

– Пока в них не прилетит заряд дроби. Олег, вы ведь сами иногда охотитесь, говорили. И вы сами прекрасно знаете, что любую птицу можно достать. Так или иначе. Но мы ведь совсем не о том сейчас.

– А о чем же?

– О моих взаимоотношениях с родителями в детстве, я полагаю. Вы ведь сами начали диалог с этого.

– Да, начал.

Олег встал из кресла. Взяв в руки несколько бумаг и чернильницу с пером, он обошел дубовый стол и уселся напротив Майкла, ровно так же закинув ногу на ногу. Опрокинутый стакан метнул в него нового солнечного зайчика, однако мужчина его проигнорировал.

– Я начал разговор о твоих взаимоотношениях с родителями, чтобы понять причину.

– Причину того, почему они меня бросили?

– То есть ты считаешь, что они тебя бросили?

– А на что это, по-вашему, похоже? Поехали за покупками и не вернулись. Словно сквозь землю провалились.

– За покупками, значит. Раньше ты этого не упоминал.

– А это играет какую-то принципиальную роль? Мы сейчас говорим о людях, которые бросили своего шестнадцатилетнего ребенка! По-вашему, это нормально?

– Нет. По-моему, это не нормально.

– Вот и я так же считаю. Они просто меня бросили. С другой стороны…

Майкл хихикнул. И поднял виноватый взгляд на Олега. В третий раз за встречу.

– Извините мой смешок. С другой стороны, мама ведь сама говорила: "Считай меня птицей", верно? В итоге имеем двух оставивших меня родителей и одно психологическое расстройство.

– Сарказм тут не уместен.

– Это и не был сарказм. Это была скорее ирония. Или постирония – зависит от точки зрения.

Тиканье продолжало метаться по кабинету, пытаясь найти какой-нибудь угол, в котором ему было бы спокойнее всего. Оно прыгало с деревянных, застекленных шкафов на люстру, оттуда – на ковер. Металось среди осколков стаканов, сложенных в углу комнаты на черном целлофановом пакете. Тиканье прыгало между звеньями цепи, которой нога Майкла была прикована к залитому бетоном кольцу, спрятанному под креслом.

– Постирония. Хорошо. Я тебя понял, Майкл. Хочешь еще чем-нибудь поделиться?

– Да… нет. Пожалуй, что нет. Считать меня птицей я вас не прошу, так что… вызывайте этих ваших бюджетных охранников спортклуба. Или кто у вас там.

Санитары вошли почти беззвучно. Открыв замок, они отцепили Майкла от кольца. И, надев на него смирительную рубашку, увели его вглубь лечебницы.

Олег остался сидеть в кресле. Он долго размышлял над словами Майкла. Дольше, чем обычно. Ему предстояло сделать непростой выбор. Тяжело вздохнув, он встал из кресла и, подойдя к своему столу, взял оттуда увесистую папку. “Личное дело Майкла Таунли” весило граммов 800, и представляло собой сборник автобиографичных очерков, следственных заключений, а также заключений психотерапевта, Олега Лэйнона. Открыв папку, Олег вновь углубился в чтение знакомого до каждой запятой полицейского отчета.

“…войдя в торговый зал, Майкл Таунли направился в оружейный отдел. Взяв с прилавка охотничий нож, он нанес четыре ножевых ранения продавцу. После этого направился к торговым рядам, где нанес один удар ножом мужчине, Эрни Таунли. Экспертиза показала, что удар пришелся в живот мистеру Эрни. После чего Майкл совершил надрез, окончившийся в районе грудной клетки потерпевшего. Следом за этим Майк обездвижил, а после расчленил свою мать, Дженифер Таунли. Ее останки были найдены в мясном отделе, между полуфабрикатами, преимущественно из дикой птицы”.

Закончив читать, Олег положил отчет на стол. Вернулся к креслу. Сел в него. Взял в руку одну из двух бумажек, которые он предварительно отложил на чайный столик. И, обмакнув в чернильницу перо, аккуратно вывел свою подпись.

“Заключение о полной невменяемости” подсудимого Олег поместил в папку личного дела Майкла. Уложив последнюю в ящик своего стола, он тяжело опустился в третье кресло, стоящее на сей раз за дубовым столом. Уселся – и, слегка повысив голос, произнес:

– Следующий!

Улавливая запахи

Майк с интересом принюхался.

– Хм… а неплохо ведь пахнет… жасмин, и… что это? Какой… знакомых запах… хм… что же это…

Он повел крючковатым носом из стороны в сторону. Флакончик с пурпурной жидкостью описал круг почета над узкой, но длинной столешницей и вновь вернулся на своё исходное место, то есть завис на уровне глаз мужчины. Тот с интересом разглядывал переливающуюся жидкость, щуря единственный зрячий глаз.

– Может… что-то ягодное. Какой-то отдаленный аромат, словно я его уже встречал. Ежевика, что ли… или смородина…

Майка нисколько не смущала такая разбежка в определении аромата. Он вообще сам по себе был человеком крайне… противоречивым. Скажем, он ездил на большом американском внедорожнике, что обычно показывают в американских же боевиках. Большой, тяжелый, преисполненный хромом и копотью – в общем, типичный представитель глубоко западного автопрома. При этом же Майк (о котором мы и говорим, к слову) предпочитал носить один и тот же костюм на протяжении последних 7 лет, считая покупку нового нецелесообразной тратой. А вот покупку бензина на 400 долларов ежемесячно – целесообразной.

– Жасмин и ежевика. Неееет…. Слишком вульгарно. Что-то другое. Что-то более… тонкое. Что же, что же…

Майк потянулся было к телефону, чтобы вызвать секретаршу, но рука его замерла на полпути. Он смотрел на телефонную трубку, взвешивая все “за” и “против”. “Против” перевешивали, но “за” уверенно сопротивлялись, прибегая то к уколам совести, то к мужскому достоинству. В конце концов Майк опустил руку на стол. Побарабанил пальцами по столешнице из тонкого, но прочного стекла. И вновь вернулся к изучению пузырька.

– Жасмин. Хорошо. Эх, прочесть бы состав… но так ведь будет не интересно. К тому же Реджи, старый пройдоха, наверняка прислал бы мне фикцию. А потом рассказывал бы, какой у него босс невежда и не может отличить лаванду от форели.

Истина в словах Майка была, и в весьма солидных объёмах. Реджи Фаннел, чей портрет висел на одной из стен офиса, с хитрым прищуром взирал на своего компаньона и основного инвестора, словно пытаясь упрекнуть его в наличии денег и отсутствии ума. Рядом с портретом Реджи висела Карта Великобритании. Почему именно Карта? Потому что это была настоящая Карта. При желании в неё можно было завернуть с десяток людей – настолько был огромен кусок виниловой плёнки с чётким изображением каждого кабака, заправки, лодочной станции и мастерской в стране. Карта, занимая всю боковую стену офиса, являла собой зрелище монструозно-солидное. А портрет Реджи с одной стороны и Генри Форда с другой добавляли ей порцию… капитализма.

Такая аналогия вызвала улыбку у Майка. Оскалившись кривыми, стертыми почти вполовину зубами, Майк с удовольствием закатил глаза, вспоминая, сколько восхищения вызвала Карта у его новой помощницы – молоденькой студентки модельной внешности и не менее модельной походки. Прекрасная девица, увидав сие творение рук человеческих, потеряла дар речи. А вскоре – и способность дышать.

– М-да… некрасиво вышло с ней. Очень и очень. Но с другой стороны… она ведь знала, к кому нанимается!

Майк хихикнул. Злорадно, полу истерически. Все-таки годы и упорный интеллектуальный труд подрасшатали его психику, из-за чего он иногда начинал злобно хихикать. Или просто улыбаться без видимой причины.

– Жасмин, жасмин… и… лаванда! Точно, лаванда! Ха-ха!

Тишина стала ему ответом. Лишь где-то в глубине здания раздался глухой хлопок – словно кто-то хлопнул мокрой ладонью по стеклопакету. Майк поморщился.

– Просил же не шуметь… русским языком просил ведь…

Просьба Майка утонула во втором и третьем хлопке. Сидя в своем широком кожаном кресле, мистер Сашанэ продолжил разглядывать флакон. То была аккуратная, фактически ювелирная работа: выполненный из стекла с серебряными линиями по бокам флакон представлял собой некую смесь филигранных и строгих форма параллелепипеда, и шероховатости почвы после дождя. Эдакий стеклянный объемный прямоугольник с шероховатыми стенками и неточными переходами из одних плоскостей в другие.

– Да и флакон могли бы уже получше подобрать. Так нет же…

Майк раздосадовано засопел. Всё еще держа флакон в левой руке, правую он сместил с края стола на центр – туда, где перед ним лежала открытая папка. В ней были несколько фотографий, маленький кнопочный телефон с горящим синим экраном и емкость под флакон, к которому была прикреплена записка. Майк вновь пробежался по ней глазами и вновь ухмыльнулся.

– По одному сотруднику каждую минуту, пока не выпьешь. Нет, ну что за люди, а? Могли бы уже просто пристрелить. Нет же – компромат собирают, загадки загадывают… эх… хорошо хоть Сьюзан не видит всего этого.

Сьюзан, к счастью, уже час как не могла ничего видеть. Она лежала ничком у стола директора, скрюченными руками пытаясь зажать две сквозные дырки в груди. Белая рубашка с закатанными рукавами была сплошь заляпана кровью. Ярко-синий локон, выбивающийся из-под небольшого берета, выдавал в ней натуру творческую и смелую, за что она и нравилась Майку. Кровь уже перестала вытекать из ран, а тело девушки обмякло. Но пальцы на руках все еще были сжаты в предсмертной судороге, словно призрак в теле секретарши всё еще пытался остановить хлещущую кровь.

Майк же продолжал разглядывать пузырёк. Его не волновал тот факт, что прошел уже час с момента, как вооруженные люди вломились в его кабинет. Не волновала его и угроза публикации компромата. Волновал его только сам компромат, а именно – содержание фотографий. На нем девушка с синим локоном, стоя под руку со старым, как мир, но всё еще презентабельным мужчиной, улыбалась мальчику лет четырёх. Который в свою очередь улыбался паре, с любовью смотрящей на него.

– “Мальчик в обмен на тебя”. Мне вот интересно было: а зачем тогда работников офиса убивать? Демонстрация силы? Или…

Или прикрытие. В конце концов… у Майка было разрешение на хранение оружия. И хранилось оно в сейфе прямо в его офисе. И сейф тот был открыт уже с час как. И руки его уже были в крови девушки, лежащей у его стола. А дальше…

– Ясно. Выставят все так, словно я съехал крышей и пострелял всех в офисе.

Ароматы жасмина и лаванды приятно щекотали нос. Майк снова хихикнул, устремив взгляд к потолку. Он не думал ни о чем. Почти ни о чем. В минуту страха и мучения он задумался лишь о том, насколько же многогранна судьба человека, который обманывал судьбу так долго, что сам в итоге оказался на её месте…

Тело обмякло всего спустя пару минут после того, как красивый флакончик лёг обратно в папку, прикрыв собой фотографию с улыбчивым мальчиком, смотрящим прямо в объектив невидимой камеры. В папке же остались и выписки из больничной карты, и фотографии двух тел на операционном столе. Там же осталась фотография могильной плиты, на которой ровным почерком было выведено: “Майк Сашанэ, любимый муж и отец”.

Энтони Давич

Энтони любовно поглаживал фотографию, стоящую над камином. Поглаживал именно так, как это делают все старики с богатым прошлым и размеренным настоящим – медленно, спокойно, сверху вниз. С фотографии на старика глядела девушка лет двадцати шести. Каштановые волосы аккуратно собраны в пучок, зеленые глаза из-под очков с любопытством разглядывают невидимого фотографа. На шее – красивое опаловое ожерелье с тонкой серебряной цепочкой. Девушка лучезарно улыбается.

– Эх…

Энтони вздохнул. Глубоко, хрипловато. Затем потянулся к одному из многочисленных карманов его просторной утеплённой жилетки. Оттуда он выудил носовой платок. И обильно высморкался в него. После, осмотрев содержимое, извлеченное из носовых отверстий, он недовольно скривился и сунул платок обратно в карман. Он улыбался. Он смотрел на свою дочь и улыбался. Приятные воспоминания нахлынули на него с головой. Парк, сахарная вата… веселые бегающие глазки цвета изумруда. Эх…

Энтони вернул фотографию на место. И перешел к следующей. На ней была уже другая девушка. Да, те же каштановые волосы, те же любопытные глаза. Однако на этот раз ей было на вид лет 18, и выглядела она куда как более… как бы это сказать… наивно. Да, она выглядела наивно: курносая, веснушчатая, с ярко накрашенными глазами все того же зелёного цвета. Одета в кожанку, волосы распущены, на шее виднеется маленький фрагмент татуировки. Не переставая улыбаться, мистер Давич картинно нахмурился.

– И ведь говорил же ей… не нужна тебе татуировка эта… но нет же. Ничего я не понимаю, видите ли. Ничего…

Энтони аккуратно поправил толстый монокль, которым в последнее время пользовался всё чаще. Зрение у него было уже далеко не такой острое, как раньше, да и непрекращающийся насморк вкупе с артрозом не добавляли его сутулой фигуре сексуальности. Почесав белесую, словно покрытую снегом, шевелюру, Энтони вернул фотографию на место. Затем он заглянул в камин и, убедившись, что поленьев в нём хватит на несколько часов, зашаркал к книжному шкафу.

– Понабивают татуировок… а потом позорятся… эх, что за дети пошли нынче. Что за дети…

Гостиная, тускло освещенная двумя торшерами и камином, проводила фигуру Энтони длинной тенью. Тень переползла с мягкого потрёпанного ковра на замшевое кресло (по правде говоря, замша была синтетической, но Энтони это мало волновало. Все его ныне живые друзья с уважением относились к такой роскошной вещи, а сам мистер Давич аккуратно умалчивал о синтетическомм происхождении ткани). Оттуда тень перепрыгнула на небольшой чайный столик, расположенный рядом с креслом. И, убедившись, что старик отошел на достаточное расстояние, тень мягко прыгнула на старый магнитофон, из которого лилась тяжелая музыка тромбона.

– Так… мне бы… например… хм…

Прищурившись, мужчина сквозь призму морщин пытался разглядеть книжные полки. Полки же в свою очередь разглядываться никак не желали, плывя и растягиваясь в глазах старика полуразличимым бельмом. Зрение у него было уже не то, да и сдвинутый почти на самые глаза лоб с морщинами не способствовал… кхм… широкому взгляду на мир. И этот маленький каламбур всецело описывает то, как именно в данный момент выглядел старик.

– Пожалуй… сегодня у нас будет Драйзер. Почему бы и нет?

Выловив наконец-таки необходимую книгу, Энтони удовлетворенно крякнул и, развернувшись на пятках, направился к выходу их гостиной. Не поднимая глаз от пола, он давно отработанным движением приподнял свою сосновую трость и, аккуратно щелкнув по засаленному выключателю, погасил свет. Затем Энтони прошаркал в коридор. Криво улыбнулся часам с маятником, раскачивающимся туда-сюда, и, проверив замки на своей двери, аккуратно принялся подниматься наверх.

Хотя подниматься – это сильно сказано. У Энтони болело правое колено, которое ему 2-го апреля 87-го года раздробил хулиган в уличной драке. Тогда Энтони здорово досталось, но и хулиган не отделался одними синяками. Того увезли в больницу, где диагностировали сотрясение, два сломанных ребра и выбитый зуб. За что Энтони пришлось потом отмазываться у местного шерифа, Марка, которого два дня назад сбил его собственный сын, будучи вдрызг пьяным. Причём паренёк был настолько пьян, что даже не заметил сбитого им человека и протащил тело через половину города, окропив кровью шесть улиц и два микрорайона.

Но мы отвлеклись. Обряд подъема по лестнице у Энтони состоял из ряда простых, как грабли, но старых, как Брюс Ли, действий: поставив одну ногу на ступеньку, Энтони ставил трость на ту же ступень и, придерживаясь за деревянные перила, аккуратно поднимал больную конечность. Такой подъем обычно занимал до пяти минут и со стороны выглядел достаточно жалко. Однако мистер Давич не жаловался: перспектива спать на диване в гостиной его не прельщала, да и к обряду своему он уже в каком-то роде прикипел.

– Эх… раз… да еще… раз…

На этот раз Энтони удалось поставить рекорд. Две минуты сорок восемь секунд. Новая улыбка озарила его лицо. Он даже руку поднял и, сжав в кулак, резко дёрнул её вниз – йес! Удалось!

Старая привычка засекать время на старых ролексах дала о себе знать – у старика мигом поднялось настроение, отчего он, аккуратно пританцовывая и стараясь не выронить зажатую под мышкой книгу, прошаркал в ванную. Сейчас ему предстоял не менее стандартный, но куда как более богатый на события процесс умывания. Тут уже начинались настоящие приключения: Энтони нужно было аккуратно почистить зубы старой, но крепкой щеткой, затем сполоснуть своё правое, гноящееся ухо и, наложив новую повязку, причесаться. Да, у старика была очень странная привычка: каждый раз, перед сном, он причёсывался. Чем непременно смешил свою ныне покойную жену Карэн.

– Энтони, ты же не на бал собираешься! Будет тебе, иди спать.

На что Энтони лишь отмахивался:

– Отстань, женщина. Мужчина должен быть всегда свеж, даже если ложиться спать!

Шуточная перебранка зачастую заканчивалась тем, что Энтони причёсывал свою седую голову, а затем, почёсываясь, шёл к кровати. После чего раздевался и, аккуратно присев, закидывал больную ногу на кровать. Обычно в такие моменты лицо его выражало нечто среднее между раздражением и умиротворением: его одновременно не удовлетворяла болящая нога, и в то же время ему нравилось быть старым, и иметь некую отличающую его от многих стариков особенность в виде трости.

Лишь после того, как обе ноги окажутся на кровати, он ложился и, протерев пенсне, принимался за книгу. Однако сегодня настроение у Энтони было куда более приподнятое, чем обычно. И потому в спальню он не направился. Причесавшись, он вышел из уборной и прошел мимо своей спальни по небольшому коридорчику вглубь дома. Там его ждала дверь, освещенная одной тусклой лампочкой.

– Надо бы и впрямь лампу заменить.

Энтони порылся в карманах своей жилетки и, вытащив оттуда ключ, попытался открыть дверь. Вышло у него это не сразу, пусть мистер Давич и очень старался. Однако неудача его нисколько не расстроила – напротив, он даже приободрился. В очередной раз улыбнувшись, он провернул взвизгнувший ключ в старом замке. Аккуратно нажал на дверную ручку. И, открыв дверь, вошёл в комнату. Вернее, в комнатушку: комната эта была крайне мала и представляла собой помещение полуспартанского убранства. Старая кровать с продавленным матрацем, обшарпанный стол с не менее обшарпанным стулом. Под потолком располагалась лампочка, висящая на голом проводе. Там же находилось вентиляционное отверстие, в котором мягко шумел работающий вентилятор.

Энтони подошел к столу. Аккуратно положил на него книгу, затем – пенсне. Туда же отправилась его жилетка. Рядом со столом он поставил свои тапочки, облокотил трость о стенку. И, аккуратно размяв кисти, приблизился к кровати. Лицо его прямо-таки сияло: он был в более чем приподнятом расположении духа. На удивление, он был… почти что счастлив. Почти.

– Так… ну что, как дела?

Спутанные каштановые волосы, разбросанные по грязной подушке, едва ощутимо шевелились под дуновением легкого сквозняка. Руки, ободранные и искусанные в нескольких местах, неестественно вывернулись, запястья посинели, а путы, которыми девушка была привязана к спинке кровати, чернели от спёкшейся крови. Обнаженная грудь с рядом синяков дополнялась оголенным плоским животом, легкое вздутие которого начинало выводить Энтони из себя. Но не сегодня.

– Молчишь. Понимаю… ну, ничего. Я тебя разговорю. Сегодня отличный день!

Мистер Давич подошел к кровати. Нежно погладил бедро девушки и, аккуратно проведя рукой от колена к паху, любовно причмокнул.

– Эх… хорошая ночь будет!

Он аккуратно поправил приоткрытый рот девушки. Нежно погладил её шею, едва коснувшись татуировки в виде черепа с двумя костями, сквозь которые вился уж.

Брюки вместе с массивным ремнем упали на пол. Вслед за ними отправилось и нижнее белье Энтони. Лампа под потолком несколько раз моргнула – видимо, рядом проходящая линия испытала какую-то перегрузку. Однако лампа всё еще горела. Вентиляция все еще работала, не позволяя тёплому майскому воздуху проникать внутрь. Камин на первом этаже дома всё еще горел. А с фотографии в пустоту всё еще смотрела девушка в кожаной куртке с татуировкой на шее и ясными зелеными глазами…

Память

– Здравствуй.

– Эм… привет.

– Приятно с тобой познакомиться. Меня зовут Ал. Можешь называть меня так.

– Ал… А как зовут меня?

– Ты не помнишь?

– Ну… если честно, нет.

– У тебя множество имен. Разных, несозвучных, иногда даже чересчур пафосных. Но, в целом, смысл у них примерно один.

– И какой же?

– Погоди. Ты еще не готов. Скажи мне, что ты помнишь? Любое яркое воспоминание, что в голову придет.

– Я… я помню вспышку. Как будто солнце взорвалось. Ярко, громко. Страшно. А потом ничего не помню. Темнота, пустота. Но вот я здесь.

– Хорошо. Что ты еще помнишь?

– Лица. Испуганные лица людей. Бегущих куда-то, силящихся от чего-то спрятаться. Они… они пытались убежать… от меня?

– Что ты, нет. Боже, да как тебе такое на ум прийти могло? Нет, не от тебя они бежали. От кое-чего пострашнее.

– От чего? Пока я не могу сказать.

– Почему, Ал? Почему нет?

– Я же говорил – еще рано. Потерпи немного.

– Ну… хорошо. Обещаешь, что ответишь?

– А смысл мне врать? Я просто хочу понять, что с тобой произошло и как тебе помочь.

– Помочь? А что со мной не так?

– Ты… ты был ранен. Серьезно. И я хочу понять, что же произошло. Но для понимания мне придется задать тебе еще ряд вопросов.

– Хорошо. Я готов.

– Чудно. Итак… с воспоминаниями мы более-менее разобрались. Теперь к более интересным вещам. Ты помнишь, в чем была твоя задача?

– Нет… кажется, нет.

– Хм… странно. Хорошо. Думаю, вопрос о том, кто ты, лучше тоже не задавать. Тогда… давай так. Я сейчас быстро проведу пару тестов, а после вернусь к тебе. Пока отдыхай. Лады?

– Ты не оставишь меня здесь одного? Мне страшно.

– Не оставлю, честное слово.

– Хорошо, Ал. Я буду ждать…

– Ал? …

– Ал, ты здесь? …

– Ал, мне страшно. Ты здесь? Отзовись, умоляю. …

– Ай! Черт, больно! Ал, мне…

– Больно. Да, я слышал. Извини, переборщил немного. Так лучше?

– Да… пожалуй, да.

– Хорошо. Приступим. Для начала: тебя зовут Норман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.