Геннадий Гаврилов
Письма странника. Спаси себя сам

© Гаврилов Г.В.

© Аннотация, Калинин И.А.

© Издательский Дом «Русская Философия», 2020

© Региональное Объединенное Движение «Русская Философия», 2020

* * *

Ты дал мне познать путь жизни…

Деяния, гл. 2:28

Письма странника

Читателю

Эта книга о непрерывных и трудных духовных исканиях человека на протяжении всей его необычной жизни. Житель блокадного Ленинграда, офицер военно-морского флота – инженер химик-дозиметрист, заключенный Мордовских и Пермских спецлагерей, инженер-электронщик, культработник, священник православной церкви, символист-эзотерик.

Таковы ступени жизненного пути отвергнутого государством и отлученного церковью.

Книга – не совсем рассказ и не совсем мемуары. Это задушевное обращение автора в письмах к далекому и близкому Другу, который на изломе тысячелетий, спотыкаясь и падая, поднимаясь и шагая дальше, также настойчиво ищет свой Путь в грядущее, ищет ту единственную тропинку на этом Пути, которая, возможно, приведет его к Цели —

к той извечной Обители,
где светит Свет его Сердца,
где среди звезд пульсирует Вселенский Разум,
где в пламени Любви зарождаются Галактики.

Автор

Светлой памяти

Павла Федоровича Беликова,

моего земного Учителя,

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Никаких половинчатых путей не существует —

или устремление,

или окоченение смерти.

Агни-Йога, 158

Письмо 1. Первые вехи

5 августа 1999.

Друг мой далекий, здравствуй.

Все ждал от тебя весточки о письме, отправленном еще 6 лет назад (летом 1993), в котором я послал тебе отсюда (из Твери) 2 экз. изданной тогда книги «Спаси себя сам» о моей жизни в тюрьмах и лагерях. А теперь вот такая оказия случилась – по предсказаниям древних и не совсем древних пророков и даже самого Мишеля Нострадамуса (как все сошлось) через 6 дней Конец Света. И поскольку в эту последнюю неделю для Мироздания на пятницу выпадает еще и 13-е число, то, тем более, последняя страничка каменной скрижали, на которой начертана история Земли, неминуемо перевернется.

Что же делать в эти последние 6 дней?

Метаться из магазина домой и опять в магазин за бутылкой, суетиться оставшиеся дни и «брать от жизни все» – право, не хочется. С тобой повидаться – куда ни шло. Но ты же так далеко – в тундрах Сибири. Для европейца Сибирь – тундра и есть, или Колыма. Может быть, хотя бы вас-то минует ожидаемое светопреставление?

И поскольку уже 6 лет нет вестей от тебя, да жить землянам осталось 6 дней, то вспомнил я, что к тому же совсем недавно мне исполнилось 60. Как видишь, набор трех шестерок налицо – еще один фактор для Конца Света. Ну, помнишь, не тройка, семерка и туз, как у Пушкина, а три шестерки – число Дьявола. Все он, Антихрист, прибирает к рукам на нашей Планете. К тому же – небывалая жара и неугасающие пожары по всему миру. Тверь и Москва в кольце огня. Вижу в окне – сизая пелена висит в воздухе, не рассеиваясь. И не только торфяники горят, но и просто леса.

Дым такой, что пожарники за 10 метров уже не видят друг друга. А тушим чем – смешно смотреть, когда показывают по телевизору. Сапогами затаптываем, тощей струей воды обуздываем стихию. Да, нашему народу оптимизма не занимать.

Группу «любителей природы» заметила лесная охрана.

– Господа, вы же видите, что жара стоит за 35. Все и так горит – загасите костер. Господа, которые еще совсем недавно были просто «товарищи», резонно ответили охране, что, между прочим, они «привыкшие» пищу горячей есть. Вчера всю ночь дождик шел, а утром – все тот же дым над домами. Горит торф до двухметровой глубины. Говорят старожилы – и зимой не погаснет. Катастрофа и в сельском хозяйстве – урожая-то нет. Орды саранчи на юге России. Холера в Приморье. Погибающая без помощи правительства Камчатка. Топливный кризис по всей стране. И вроде даже было затмение Луны – намекали что-то астрономы. Теперь вот и затмение Солнца со страхом жди. Тем более, что солнечное затмение на этот раз 100-процентное, случающееся один раз в 200–300 лет. Как тут ни крути – не миновать Конца Света.

Но что делает человек в свои последние минуты? Говорят, что перед его затухающим взором проносится вся его грешная и безгрешная череда лет, плохие и хорошие помыслы, совершенные поступки и даже те, которые он хотел совершить, но не смог, не успел – обстоятельства помешали, денег не было, погода испортилась, да мало ли помех мы строим друг другу на путях жизни.

И нет бы раньше, а то буквально вчера я получил, как говорят теперь, из «ближнего зарубежья» (из Тарту) от некоего Виктора Нийтсоо небольшое уведомление, в котором сообщалось, что они там начали осуществлять проект издания «Биографического словаря диссидентов Восточной и Центральной Европы». Видимо, до них не доехало еще известие о Конце Света. В местных архивах в «уголовном» деле Сергея Солдатова они нашли копию моего приговора по делу «офицеров Балтийского флота». Потом кто-то намекнул, что есть еще об этих офицерах и книга «Спаси себя сам».

И не поленились же они, не в пример нам – россиянам, раздобыть мой адрес и прислать эту заказную бумагу.

Аккуратисты все-таки иностранные подданные. Казалось бы, чиркни две-три строчки – дел-то всего. Так нет – и «господин» такой-то, и по параграфам все уложено, и – «пожалуйста, если сможете». И бумага не туалетная какая-нибудь у них, а снежно-белая со знаками да разводами, если на свет посмотреть. А я-то, старый дурень, в квартире клочки да обрывки листов собираю, чтобы письмо тебе хоть как-то более-менее прилично оформить.

Они просят выслать им в «зарубежье» мою книгу и подробно изложить «этапы жизненного пути» – до, во время и после лагерей, а также, если у меня есть, «пожалуйста, укажите адреса своих подельников – Алексея Косырева и Геннадия Парамонова».

Видишь, дорогой Друг, и думать ничего не надо – сама Судьба за нас думает. Выполняй лишь ее ненавязчивые указания. Жаль только – могу не успеть теперь до Конца Света. Но раз уж просит Заграница, то, хочешь, не хочешь, а приходится, как это и положено по традиции перед окончанием земных дел, еще раз перелистать страницы своего неказистого путешествия по жизни. Ведь смерть каждого из нас, наш уход с полей и озер, с гор и океанов, от наших домов-развалюх и новых офисов, к которым так быстро привыкают удачливые в бизнесе «новые русские», уход в какое-то иное состояние, неисследованное до сих пор наукой, – и есть Конец этого Света и, возможно, начало другого. Неизвестного опять же. А если так, то стоит ли бояться этой надвигающейся глобальной перемены?

Я намеренно не говорю «катастрофы», поскольку, может быть, это и не катастрофа совсем, а лучший исход.

Разве на Земле счастье и радость? До этого далеко еще нам. Пока же страдания океанскими волнами захлестывают Планету. Еще капля – и чаша печали, неустроенности, неудовлетворенности, чаша слез человеческих будет наполнена до краев. И особенно у нас – на российских просторах.

Интересное все же получается иногда противоречие между тем, что мы произносим, и тем, что делаем. На Западе, где у них голова болит только о товарах и как бы упаковать их великое множество в разного рода целлофановые обертки, повсюду слышишь: господин, да господин. А это значит: Господь, Ты у нас один, на Тебя надеемся, на Тебя уповаем, Тебе молимся.

У нас же в светлые времена, когда анаграмма «Вперед к победе коммунизма» была начертана на каждом заборе, когда только и делали, что возносились духовно, потуже затягивая ремни, чтоб штаны не упали, мы все время слышали от перстом указующих нам лидеров крылатые слова: товарищи, да товарищи.

А если развернуть это понятие: товар ищи, да товар ищи.

И бегали мы тогда, да и сейчас мое поколение бегает, в скупой надежде где-то что-то подешевле купить, поскольку совсем уж круто стало бывшим товарищам, для которых поиск товара, за отсутствием средств, все больше захватывает районы помоек, мусорных баков и городских свалок.

Год назад еще стеснялись вытолкнутые за барьер жизни пожилые женщины наши и мужики подходить к этим мусорным бакам. Ждали обычно вечера, когда народу поменьше, или утра, когда нет никого. Сейчас в любой день и час видишь над баками склоненные головы и согбенные спины – уже привычный сюжет в новой Российской Империи.

И как удивилась одна пожилая женщина, когда я, проходя мимо такого бака, дал ей десятку хотя бы хлеб и батон купить, чтоб так уж не гнуться в воскресный день, погожий и чистый. Она вскинула глаза ко мне, полные слез. И эти слезы были не столько от благодарности, сколько от унижения, от беспомощности в поруганной старости.

«Эх Русь! Куда несешься Ты. Дай ответ. Не дает ответа», – писал классик. Да, видимо, и не даст. А теперь и неважно – все одно Конец Света. Поэтому лучшее, что могу я сделать в эти последние дни, это написать тебе письмо. Может быть, если все обойдется, между обычной человеческой болтовней ты и прочтешь продолжение моей неказистой истории, начало которой и было изложено в книге «Спаси себя сам». Но ты упорно молчишь. Может быть, почтовый вагон пролетел мимо твоего полустанка? Почта ведь теперь в основном перевозит в дорогих конвертах машины новых русских, а не простые письма своих сограждан.

Конечно, официальный ответ я послал в «ближнее зарубежье». Были у меня листа два неплохих – утюгом прогладил, шариковой ручкой прошелся и отправил, чтобы не приставали.

Вот я смотрю сейчас оставшийся у меня черновик от письма иностранцу, и если опустить его вводную часть, в меру изменить конец и начало, стряхнуть со страниц казенную пыль и цифирную занудность, то – и тебе послание будет готово. Частная переписка тоже ведь документ, хотя и попроще.

К тому же, чтобы тебе не скучно было этот частный документ читать в рекламных паузах сериалов (не отключат же их в течение оставшихся шести дней), можно добавить в письмо немного светотени, где-то нахмуриться, где-то улыбнуться. И то, что из всего этого получится, послать тебе. Смотришь, в наше трудное время – приложение к завтраку и к обеду, или – десерт. Слово-то какое непривычное нам или, напротив, вполне знакомое: Дайте-Европейцы-Скорее-Еды-Ради-Творца.

А если говорить без улыбки, то канувшие в лету годы давно просят хотя бы небольшого внимания к ним, вроде кошки, которая всегда желает, чтобы ее погладили по спине.

Попробую и я прикоснуться ладонями к шершавой спине своей истории. Думаю, что уж после этого-то я получу от тебя хотя бы страничку с ответом, разумеется, если президент и государственная Дума договорятся между собой по проблеме Конца Света, подпишут, наконец-то, соответствующую конвенцию о ненападении и пришлепнут на нее большую квадратную печать, поскольку все равно же не дойти им со своими разногласиями в толстых портфелях до кремлевского круглого стола, отполированного до зеркального блеска и украшенного петухами, как полотенца к образам.

И еще, напишу-ка я письмо моему Другу гусиным пером – достал по блату. А что такое – гусиное перо. Это и поход за чернилами, и заточка пера, и осторожное обращение с ним, чтобы не помять и не сломать, и неспешное повествование.

Эх мать, шиковать так шиковать, если уж на носу Конец Света.

Помнится, правда, что и в 1994 году ожидали люди что-то подобное, когда разорванная на куски Комета глыба за глыбой падала на Юпитер. Для Юпитера, конечно, это было событие. А мы-то причем? Но наши звездочеты по этому поводу были вне себя:

– Окститесь, окаянные, грядут Библейские сроки! – шумели они. – Шесть лет вам осталось козлами прыгать по Планете.

– Рога Антихриста уже торчат над горизонтом! – с упоением добавляли их приспешники.

– Грядет Мессия отделить зерна от плевел. Грядет Мессия! – неслось с другого порога.

Было бы так просто отделить – не сидел бы я с гусиным пером, не писал бы тебе письмо. Неужели Господь до сих пор бы терпел то, что творится в его земной резиденции, на его пляжах и курортах, где среди распаренных от жары и пепси-колы тел и яблоку-то негде упасть. Прошли времена, когда Ева так вот запросто могла взять и бросить яблоко в руки Адаму. И никто тогда не мешал Адаму поймать его. Никто не отбирал, не вырывал из рук, как в наше-то время.

Единственное же, что случилось тогда на Земле после упавшей на Юпитер кометы, это переход от хмурой весны, еле-еле отогревшей землю, и плаксивого начала лета к устоявшейся вдруг жаре и распахнутому во весь небосвод Солнцу.

Друг мой, кратко мою скорбную историю можно было бы обозначить словами, взятыми из Деяний апостолов: «Ты дал мне познать путь жизни». Но тут же специалисты по названиям заметят, что оно слишком длинно и, вообще, название произведению очень трудно давать. Этому искусству надо учиться, брать примеры с великих: «Не хлебом единым», хотя бы, или – «Белые одежды». Я и взял из Библии – что же еще может быть более великое? Но с другой стороны, конечно же, название из шести слов длинновато, хотя встречаются, например, и такие: «Двадцать три ступени вниз». Не назвал же Марк Касвинов свое повествование о 23 годах царствования Николая II просто «Ступени вниз», а предпочел более длинное, чтобы лишний раз подчеркнуть «всю гниль и мерзость монархического строя и его закономерную историческую обреченность». Взвесив все аргументы, я подумал было назвать свое повествование весьма коротко – «Путь к себе». Не сравнивать же, действительно, земное бытие обычного человека, которых вон сколько толкается по улицам и переулкам, с заслуживающими внимания солидными жизнеописаниями монархов или президентов.

К тому же, для каждого из нас своя жизнь – самый главный Путь и есть. Именно по этому пути нам предначертано Судьбой – кому ползти на четвереньках, кому торжественно идти, а кому и величественно ехать на «паре гнедых» день за днем, год за годом.

Процесс такого непрерывного движения на протяжении нескольких десятков лет и есть наше Познание Жизни и, в первую очередь, – своей Жизни. И потом, за моими плечами все же выстроились в шеренгу 60 ее пламенных лет. Пламенных, не в смысле сильно и ярко сверкающих на общественном Олимпе, и не пылких и страстных в любовных утехах, а объятых пламенным жаром той печи, в которой обрабатывается на Земле материал нашего Духа.

В этой печи наши ошибки и заблуждения переплавляются в бесценный для нас житейский опыт. В этой печи наши субъективные впечатления и эгоистическое мышление постепенно выгорают, уступая место кристаллам нержавеющей стали Вселенской Истины. И с этих позиций, думаю я, стоит ли утруждать себя поиском особого названия для того, что я хочу предложить внимаю своего Друга. Пусть это будут просто страницы «Писем странника», преодолевающего холмы и овраги своей странной жизни на пути к себе.

И как знать, может быть, эти письма, в какой-то степени, помогут идущим следом преодолеть крутые виражи своих духовных поисков и устремлений, поскольку именно вытаскивание себя за волосы из болот и грязи человеческого бытия и является основным смыслом нашего вхождения в земную жизнь.

Разумеется, что для каждого из нас нить прожитых лет не обходится без узловых дат, которые, как указатели на развилках дорог, меняют направление нашего жизненного пути.

По этим узловым датам жизни я и предлагаю тебе, мой далекий и близкий Друг, начать неспешное движение по страницам моих незатейливых Писем. А ты уж сам определи – где ускорить чтение этих страниц, а где замедлить, что пропустить, а на что обратить свое пристальное внимание. Итак, родился я в 1939 году, в ночь на воскресенье 16 апреля в Ленинграде, ныне – Санкт-Петербурге.

Так что все мое детство было блокадным детством.

Кольцо вражеских войск, замыкавшее город, видимо, и явилось для меня предтечей тех кольцевых спиралей колючей проволоки, которые затем цепко и долго окружали и тело мое, и душу.

Мне не пришлось быть на войне.
Но Ленинградская блокада —
Как день ненастный, как во сне
Кошмаров призрачных громада.
И в памяти глаза в слезах
Над маленькой моей постелью.
Свеча в углу и грусть в углах,
Беда в натруженных руках,
Беда в плечах, беда в бровях,
Беда, стоящая за дверью.
Но что малыш запомнить мог —
На сковородке от картошки
Очисток жареных клубок
И крошки хлеба на ладошке.
Да в утро синее – снаряд,
Стена, сорвавшаяся с места,
Огонь, пылающее кресло
И матери кричащий взгляд.
Какой-то женщины тепло,
Ее заботливые руки…
И неподвижных глаз стекло…
И простынь… И рыданий звуки…
Особо помнилась шинель —
Почти до пят. А в ней мужчина.
На скулах с проседью щетина
И запах табака на ней.
И руки – сильные, большие
Меня под самый потолок Подбросили…
И слезы были…
И крик отца: Ты жив, сынок!

Сразу после войны – школа (1946–1956), затем – Техническое училище при заводе «Электросила», после которого – двухлетняя работа токарем на кораблестроительном заводе Ленинграда.

В школе перебивался я с хлеба на квас – с тройки на четверку, завидуя своему соседу по двору и по парте – круглому отличнику.

А как вечерами он тренькал на семиструнной гитаре – дворовые мальчишки слушали, забыв о девочках. Правда, я тоже старался тянуться за лидером. Пробовал на домре играть, на альте и валторне надувал щеки, там – за шахматами пешки передвигал, здесь – из тонкого бамбука самолетики строил, в другом месте – в балетном классе у зеркала и сюда ножкой, и туда. И даже мать вызывали в школу для показа ей моих непристойных стихов.

– А посмотрите, сколько здесь ошибок-то, – возмущалась и возмущалась учительница по русскому языку, перелистывая перед удрученным лицом матери листы моей «поэмы» про Марфу и Федора.

Но если что и захватило меня в юные годы, так это запах канифоли, таинственные прямоугольники конденсаторов и трубочки сопротивлений, не говоря уже о завораживающих огоньках радиоламп. Из всего этого материала, оказывается, можно было спаять говорящую голосом диктора всесоюзного радио хитроумную штуковину. Ясно, что не хватало мне времени на школу.

К тому же увлекался я книгами. Вот смотрю сейчас свои конспекты тех школьных лет: выписки из произведений Ф. М. Достоевского – моего любимейшего писателя; «Очарованный странник» и «Запечатленный ангел» Н. С. Лескова; «Страдания юного Вернера» И. В. Гете и другие.

Среди них и более двадцати мелко исписанных страниц – особо приглянувшиеся места из книги Этьен де Сенанкура «Оберман», написанной почти 200 лет назад.

«Я заглянул в себя, осмотрелся вокруг, – читаю отзвучавшее во мне тогда, – я спрашивал людей, чувствуют ли они подобное мне; я вопрошал, отвечает ли окружающий мир моим наклонностям; и я увидел, что нет согласия между мною и обществом, между моими потребностями и тем, что создано им… Силою воображения я пытался облагородить многообразные предметы, привлекающие людские страсти, и ту химерическую цель, которой люди посвящают свою жизнь.

Я хотел это сделать и не мог.

Почему земля представляется мне столь унылой?

Мне не дано насытится, ибо я повсюду нахожу пустоту».

И я думаю сейчас, что эти строки из Сенанкура, выписанные в тетрадь более 40 лет назад, стали для меня почти пророческими.

Из заводских лет не уходит из памяти плотный красивый парень. Станок его стоял перед моим – и я постоянно видел его со спины, удивляясь той легкости и виртуозности, с какой он управлялся с железом или латунью, превращая их в замысловатые и красивые штуковины, так необходимые зачем-то кораблям, которые наш завод строил. Всегда этот парень был в шляпе и в галстуке, всегда опрятен и с чистыми руками, не в пример моим – замасленным.

А как шикарно он мог после обеда, на третье, если состоялся спор или соревнование на эту тему с ним, выпить, небрежно развалясь и обмахиваясь широкополой шляпой, 10 стаканов компота. Соперника в туалет несут, а он – как ни в чем не бывало.

И женщина помнится – молодая, в рабочем халате. Фигура не удалась у нее, но небесного цвета глаза и форма лица меня поражали. И когда в цеховом ларьке мы оказывались в одной очереди за кефиром, каждый раз сокрушался я такому несоответствию в ней природы.

Да и часто так – форма цветет, а душа воняет.

Или напротив – прекрасная душа зажата в невзрачной форме.

Какая-то все же червоточинка зарыта в природных явлениях.

Мы же продолжаем упорствовать в своих заключениях: как внутри, так, мол, и снаружи; как на поверхности, так и в глубине. Это, видимо, отголоски еще седых метафор великого Гермеса: «Как внизу, так и наверху, ради сохранения чуда единства».

Для прямолинейных принципов это, наверное, так и есть, а при их проявлении, когда один из них наталкивается на другой, – получается их кривое отображение.

Помню, добираясь трамваем до работы и стоя в углу его задней площадки, я скрупулезно и внимательно вчитывался в учебник гинекологии для высшей школы. И случись вдруг что – выскочив из трамвая, я смог бы принять сложные роды, пусть даже и с кесаревым сечением.

В другой раз, в ночные смены, когда остывала горка деталей, проточенных на станке, я устраивался на замасленный ящик и осторожно, чтобы не испачкать страниц, перелистывал фундаментальный труд по взрослой и детской психиатрии. Откуда берется тело и что такое сознание – интересно мне было знать еще с тех самых лет.

Или судебная медицина со мной. И дома, и на работе листаешь и смотришь на творения рук человеческих по отношению к себе подобным. Рожаем детей, сами сходим с ума, убиваем друг друга – чудесный результат долгого пути человечества к «совершенству».

Воистину, время течет, но нравственность человеческая застыла на месте. Может быть, оттого это, что надоело нам к этому совершенству идти, или оттого, что идти устали? Может быть, и придуман там, на Верху, Конец Света, чтобы мы смогли отдохнуть немного от самих себя по ту сторону земного быта, оглядеться спокойно в нем без ножа в кулаке, без мата в горле, а потом, вернувшись куда-нибудь на Сатурн, неспешно продолжить на новой кухне и в новой спальне свою незамысловатую эволюцию.

В отпуске летом 1959 года, загорая на песке у Петропавловской крепости и внимательно наблюдая за неустанным движением невских волн, я лениво перелистывал подзабытые учебники, пробуя поступить в ту самую школу, в которой все про всё знают – что такое жизнь и смерть, с чем едят атомы и молекулы, и чем отличается движение планет от движения человечества.

Знали там, наверное, и почему вот этот старик, седой как лунь, но загорелый и кряжистый, положив на скамеечку тюбетейку, вставал затем на голову и стоял так не малое время.

Между купаниями и разного рода размышлениями, незаметно для себя я поступил осенью на химический факультет высшего военно-морского училища инженеров оружия.

Тоже ведь перст Судьбы. Не попади я на кораблестроительный завод, не встретились бы мне двое статных офицеров, приглашавших нас в свое закрытое учреждение, которое располагалось на проспекте Сталина, почти в самом его конце, в шикарном здании бывшего Дома Советов. И что было в этом учреждении, никто не знал, поскольку никаких табличек на высоких и массивных дверях не висело, а вокруг все было спокойно и тихо.

Но мне нравились эти военные. Особенно – морские офицеры: дисциплинированные, подтянутые, всегда побритые, с кортиком на боку. Да и потом – в училище была та самая электроника и ядерная физика, которые меня весьма занимали. Разруха еще, послевоенное время, а вот рвалась душа в какие-то дали.

Случайность это или закон, но чем больше со всех сторон духовные поиски человека притесняются обстоятельствами жизни, тем более Нечто, находящееся в нем, устремляет его кверху.

Может быть, потому, что – некуда больше?

Извини, Друг, бумага, конечно же, так себе – сероватая. На хорошие белые листы, да еще с разводами, как у инопланетян, т. е. как у иностранцев, денег нет – порой огурец сыну купить или яблочко, не говорю уж о мясе и сыре, не знаешь на что. Цены растут быстрее, чем мой малыш. И с тех пор как я писал тебе, Всеволод, а пока еще – Севочка, подрос, и после Конца Света, в сентябре, пойдет в первый класс. А там – учебники, тетради, карандаши и резинки, линейки и пеналы… И новая уйма денег.

Им бы так жить – тем, кто определил нам такой прожиточный минимум. Лишний раз убеждаешься, что человек думает животом. По толстому или тонкому животу – и житейская логика. Отсюда и пословицы: сытый голодного не разумеет. И как бы там думцы ни напрягали свои упрямые затылки «за народ», никогда не понять им, каких усилий стоит сегодня «свести концы с концами» от пенсии до пенсии, имея 400 рублей в месяц, отсюда – минус плата за квартиру, минус за свет, а иногда еще здесь и внук, брошенный матерью. Зато какая историческая забота думцев о себе самих, о собственном гарнире с толстой сарделькой, о белой рубашке и синих штанах. «Эй, вы там – наверху, не топочите как слоны», – пела Алла Пугачева. Но чтоб слона прокормить, пищи надо не мало из государственных средств.

К началу третьего тысячелетия довести русский народ до такого предела – это надо суметь. Так исхитриться, извернуться так, «такую вот рокировочку сделать» (Ельцин), чтобы до такой степени народ обнищал, во всем изверился. При наших-то лесах и могучих реках, при всем том, что лежит и на поверхности, и в недрах русской земли. Не те нынче цари пошли и министры, не те и думцы – мелкие, пузатые, напористые, особенно, если касается это их собственных карманов. Наверное, резиновые эти карманы на их пиджаках, а длинные галстуки – не иначе как место для долларовых заначек от жены и детей. Неужели на всю Россию-Матушку ума лишь одна палата, да и та на подмостках театра под названием «Дума»? Или бывшие партаппаратчики, снова взявшие власть и поменявшие в гардеробах волчьи шкуры на одежды овечьи, уже и есть обновление, уже и есть перестройка? Но ясно же, как не тасуй колоду карт, король в ней всегда королем остается, а мелочь – мелочью. Разве что сменились козыри. Но что-то незаметно, чтобы главенствовал на Руси Король Червей. Как и прежде, правят пики и жезлы с бубями в карманах. Как и прежде, лиса носит шубку свою, а то и две. И с неприкрытой задницей прыгает заяц.

Смутное время.

Письмо 2. Ступени

6 августа 1999.

Порывшись по своим архивам, обнаружил я еще пачку старых листков, которые можно использовать для письма, но лишь одну их страницу. На обороте разного рода черновики – сны, видения всякие, странные записи.

Можешь взглянуть, мой Друг, если любопытно узнать, что было там у меня – в старых архивах, поскольку в архивах можно иногда встретить немало мудрого и весьма современного. Недаром же события нашего времени политики и историки в один голос сравнивают с хаосом первого двадцатилетия уходящего века. Правда, шустрый Севочка все эти события перепутал – и надо разбираться теперь, что там следовало за чем.

Так и тянет его к бумаге. Помню, когда в кроватке стоял, и потом, когда на коленочках ползал, – все обои рвал. До сих пор осталось еще от его рук прикрытое шкафом футбольное поле голой стены.

Начал ходить – не идет от стола. Повсюду обрывки папиных записей с его каллиграфией. А в школу пойдет?

Вот и утром сегодня, только я сел за письмо к тебе:

– Папа, дай чистый листик с обеих сторон.

– Хватит и с одной, – даю ему лист. – Не будешь же ты сразу писать на двух сторонах.

А сейчас смотрю – еще у него откуда-то лист.

– Не трогай мои бумаги, – снова ему. – Не тобой положено – не тобой и возьмется.

– Я и не взял, я только посмотрел, – отвечает.

– Ну да, у мамы ты тоже сумку посмотрел, так она потом полдня не могла отделить помаду от пудры. Вот тронь еще раз. Покажи мне, что ты там начиркал.

Сева подошел, показал изрисованный лист бумаги.

– И что здесь? Намельчил – ничего не поймешь.

– Это база сектоидов и небесных из игры УФО. А здесь – базы силицидов и крислидов со змеюками. Они воюют с Икс-командой, чтобы завоевать Землю.

– А это что за каракатица у тебя?

– НЛО. Разве не видно?

– Ладно, рисуй, только не отвлекай меня по мелочам.

– Я на тебя обиделся.

– Чего вдруг – обиделся?

– Чистый листик не дал.

– Ну ладно, так и быть. Дам тебе чистый листик.

Я полез на верхнюю полку шкафа и выделил ему оттуда, раз уж обиделся, чистый лист с двух сторон.

– Самому скоро в школу понадобится, – проворчал я, отдавая бумагу.

– Спасибо, – заулыбался он. – Я доклад напишу. Отчитаюсь за работу.

– Ладно, отчитывайся. Только не делай ошибок.

Докладчик нашелся. А ну-ка, если бы сейчас гусиными перьями дети писали, да чернилами. Чтобы я тогда делал с ним.

Как-то незаметно, чего я и не ожидал, Сева освоился с компьютером. Начав самостоятельно читать с пяти лет, он запросто разобрался с директориями и файлами игровых программ. Быстро понял, в какие программы ему разрешено входить, а в какие нельзя.

И не хуже матери управлялся с этой взрослой игрой про инопланетян, давая ей советы, хотя она и сама в этих играх была дока.

– Мам, отсюда выход по этой кнопке, – лез он кнопку нажать.

– Да отойди же, Сева, не мешай.

А через некоторое время она сама к нему:

– А как солдатика повернуть, он не поворачивается у меня.

– Нажимай девятую кнопку, – бросался Сева помогать.

Про Севочку, чтобы кратко определить его спокойный и уравновешенный нрав, можно сказать:

Улыбнулся малыш лучезарному солнцу
И квадрат начертил на асфальте сухом.
Солнце прыгнуло с неба на квадратную землю,
А малыш взгромоздился на круглое небо.
И им радостно было в этом мире веселом.
И им весело было друг на друга смотреть.

Будучи еще совсем маленьким, первое, что он делал, просыпаясь утром, – задорно улыбался нам. Не знали мы с ним и ночных бдений – всегда спал Сева спокойно и всю ночь.

Проблемы отучения от соски вообще не возникло. Подошло время, и мы, стоя с ним у окна, сказали ему:

– Севочка, видишь, вон собачка бежит. Ты уже большой мальчик, а она маленькая. И пора тебе, дружок, сосочку собачке отдать.

– Де обака? – спросил он своим нежным голоском.

– Вон, вон… смотри – через дорогу сюда и бежит. Давай-ка бросим ей скорей сосочку. Видишь собачку? – Он мотнул головой.

– Бросим ей сосочку?

– Боси…, – махнул он ладошкой.

Мы открыли форточку и выбросили соску. И с этого дня больше он сосок не видел. На следующий день только спохватился.

– Да ты что, забыл, Севочка? Мы же ее вчера маленькой собачке отдали. Давай в окошко посмотрим.

Подошли к окну. Поставили его на подоконник.

– Смотри внимательно, есть там сосочка?

– Не… – смотрел он внимательно с четвертого этажа, прижавшись носиком к стеклу…

– Ну вот, собачка забрала с собой. Не будем у нее отнимать, или отнимем?

– Не… не удим…

Поняв что-то, он к этому больше не возвращался.

С возрастом, конечно, такие элементарные номера не проходили уже, но, если по-взрослому объясняли ему что, то он соглашался.

Единственное, что Сева излишне долго не решался делать, так это ходить. На четвереньках ползал с громадной скоростью – и вперед, и назад. Вставал и на ножки. Если же руками держался за кроватку, стул или книжную полку, то бочком, бочком и пройдет немного. Но остаться на двух ногах в свободном пространстве и пойти – сидеть на попке надежней.

И как-то раз, когда наша мама ушла в магазин, я поставил его перед собой лицом к кроватке на расстоянии одного шага от нее.

– Иди, Севочка, – отпустил я руки, которыми придерживал его за спинку. Он – снова на попку. Я еще раз поставил его на ножки.

– Иди, Сева, не позорь фамилию. Такой большой уже вымахал, и все на четвереньках ползаешь. – Он опять садится. Я вновь ставлю его на ножки. И еще, и еще. Сева ревет уже, тянет ручки к кроватке, а шагнуть – никак.

– Не бойся, мальчик, не бойся, ты же можешь. Ну шагни – вот же кроватка, совсем рядом.

Наконец, со слезами, первый шаг сделан – и ручками зацепился за кроватку. И опять я ставлю его на шаг от кроватки.

– Все, мой хороший, молодец, – целую я его в затылочек, – давай еще раз, вперед. Я с тобой рядом.

Затем, не сразу, конечно, Сева сделал и два шага, и три. И когда мама пришла из магазина, он эти три шага сделал уже навстречу к ней. И довольно скоро Севочка носился по квартире так же лихо, как и ползал на четвереньках. Однако, эта лихость в три годика стоила ему зубика, когда он, забравшись на стул, полез на верхние полки за папиными книжками и ступил мимо стула, ударившись подбородком о нижнюю полку.

Потом он рассказывал об этом бабушке:

– Бабуинька, я со стуа бух ковь потека и зубик потияй. Ты не пач…

Интересно, что, когда упрекали трехлетнего Севочку:

– Ну, что ж ты капризничаешь-то, маленький?

Он обычно отвечал:

– Как я капизничию? Не капизничию я. Хаоший я.

– Хороший, хороший, но, все же, веди себя прилично.

Но продолжу свою историю. Осенью 1959 года, поступив в училище, я попал в Кронштадт матросом на эсминец «Справедливый» для прохождения курсантской практики. И, первым делом, отыскал в Кронштадте библиотеку. Она находилась в полуразрушенном, но величественном Храме, в котором когда-то служил Иоанн Кронштадтский. Сейчас еще вижу я где-то внутри себя этот Храм в золоте опадающих по осени листьев, среди готовящихся к зиме загрустивших деревьев. И запах этих листьев, терпкий и пряный, у входа в Храм напоминал мне тогда запах старинных книг в толстых переплетах с их упругими листами, которые, казалось, сопротивлялись самому времени в своем неистовом желании жить.

И еще оставили сильное впечатление о себе громоздящиеся волны Балтики, разрываемые носом движущегося корабля. Их темные малахитовые оттенки и вибрирующий гудящий рык захватывали меня с головы до пят своей мощью и непредсказуемостью. К тому же, какое-то тайное чувство единения с ними переполняло сознание. И когда, стоя на вахте, я вглядывался в ночное небо, очищенное от туч, в таинственной глубине его мне чудились среди мерцающих звезд те же волны и тот же запах листьев, одиноко лежащих у порога Храма.

После года службы на корабле у меня появилась заманчивая возможность (в связи с резким сокращением вооруженных сил в то время) перейти в любой ВУЗ Ленинграда, поскольку училище расформировывалось, а статус наших вступительных экзаменов по количеству и качеству превышал вузовский. Наш же химический факультет приказом министра обороны переводился в Азербайджан.

Но мог ли я теперь отказаться от ставшей привычной безбрежности неба, сливающегося с горизонтом мятущихся волн, ради города с сутолокой людей, машин и трамваев, когда дыхание глади морской и ее неслышимые ухом мелодии переполняли все мое существо.

И я уехал в Баку. Пять незабываемых курсантских лет (1960–1965) промелькнули как один день, как вагоны проносящегося мимо поезда. С замиранием сердца я погружался в густые южные запахи цветов, когда бродил с автоматом между спящими корпусами училища во время вахты, когда губами касался непроницаемо черной глубины влажного ночного неба, осязаемо и властно охватывающего собой Землю. Днем же я чувствовал нежность небесного покрывала, смягчающего жаркие потоки пребывающего в нем светила.

Подъемы и отбои, проверки и военные учения, различные кабинеты и лаборатории – все было в радость, все находило свое место и время, не мешая той внутренней сосредоточенности, которая, словно свернувшийся в клубок котенок, жила во мне и будто ждала своего часа, ждала той минуты, чтобы вдруг распрямиться и прыгнуть на показавшуюся из норки мышь. Учение давалось легко, что позволяло значительно расширить круг моих интересов.

В училище оказалась прекрасная библиотека, видимо потому, что был еще здесь артиллерийский факультет для иностранцев. И я зачитывался книгами Аристотеля и Беркли, Бекона и Гольбаха, Канта и Локка, Монтеня и Монтескье, Фейербаха и Юма. Но больше всего меня захватила своей мощью философия Гегеля. Я был поражен его энциклопедической осведомленностью во всех сферах человеческого познания и, особенно, тем логическим стержнем, на который он умело нанизывал его плоды, словно на шампур мясо для облитого шампанским шашлыка.

Так, в промежутках между физикой и химией, математикой и астрономией, кораблевождением и ядерными реакторами, эти книги открыли для меня переливающийся всеми цветами радуги мир западной философии, социологии и политики. И вместе с тем каждое лето я продолжал корабельные купания в лазурных и черных, тихих и буйных водах морей и океанов. «Мертвый штиль» Средиземного моря и шторм Бискайского залива – до сих пор отражают во мне рай тишины и гул преисподней.

Письмо 3. Офицерские будни

7 августа 1999.

Друг мой, думал я, что в двух-трех письмах, совсем коротенько, тяп да ляп, сообщу тебе о своих новостях за последние шесть лет, а теперь вот захотелось поведать, да и самому получше понять, что же произошло со мной за минувшие годы. И не только за шесть лет твоего настырного молчания, а за те 25, что были отмерены мне линейкой времени уже после выхода моего из лагерной зоны. К тому же мои знакомые сибиряки и читатели повести «Спаси себя сам» настойчиво просили написать продолжение.

Долго я колебался, начинал писать и снова бросал – кому, мол, все это интересно, кому это надо. Но если не сейчас, хотя бы в письмах, пообщаться с друзьями, то когда же – до Конца Света несколько дней. К тому же Севочка подошел с «Докладом»:

– Вот, здесь и здесь, папа, подпиши, – и карандаш мне протягивает для наложения визы.

– Ну я же, не читая, не подписываю бумаг.

– Прочитай.

– Может быть, ты мне смертный приговор принес.

– Какой приговор? Это разрешение, чтобы ты писал про Севу.

– От кого разрешение?

– От Ельцина. Вот печать.

– Ельцин-то причем? От премьер-министра Черномырдина куда уж ни шло. Извини, сняли его. Теперь от Степашина, стало быть.

– Я хочу от Ельцина.

– Ладно, пусть. Только прежде исправь: не Ельцына, а Ельцина, грамотей. И не даклад, а доклад. Ищи проверочные слова.

– Ладно.

– Что ладно?

– Много говоришь. Подписывай, папа.

Около слова «потпись» я расписался.

Итак, разрешение дано, бумага подписана и заверена печатью – теперь за дело.

Дорогой Друг, старый сон, оставшийся на другой стороне листа от бывших времен, можешь пропустить.

А можешь и взглянуть краешком глаза, подумать о его созвучии с реалиями нашей жизни.

Огромный город простирался от горизонта до горизонта. Казалось, что он продолжается и дальше, не имея конца. Город-гигант, город-завод, в котором башни и здания, конструкции и станки, механизмы и трубы располагались так тесно, что представляли собой сплошной кусок железа. Люди надсадно и безуспешно старались протиснуться сквозь узкие проходы в этом железе, униженно и жалко пытаясь как-то освободиться из железных объятий железного города.

Пробираясь по лестницам и коридорам домов, я искал место, где было бы можно поесть. И не находил его – нужной мне пищи в городе не было. Встречались, правда, комнаты-столовые и длинные, как железные ленты, очереди за куском мяса, тоже казавшимся железным, да за хлебом, напоминавшим кусок кровли, свернутой в трубочку. Тыркаясь, как котенок, в железные прутья и стены домов, я вместе со всеми все пытался и пытался найти выход отсюда, протискиваясь между станками, за которыми суетились люди, вдоль мрачных улиц, на которых толпились люди. Безуспешно цепляясь за железные прутья, я перелезал через бесконечные трубы, протискивался между массивными прессами и безуспешно спрашивал у прохожих: где же выход?

И вдруг в просвете – железная дорога и вагоны, мертво застывшие порожние товарняки, неподвижные и холодные поезда. Будто логово смерти. И голубизна неба казалась насмешкой среди груды мертвого металла. Лишь на маленькой площадке-станции, стиснутой со всех сторон строениями, находились люди, напоминавшие манекены. Они играли в детские игры – как автоматы.

И я осознал неожиданно для себя, что нет у меня ключей, чтобы выйти из этого города – города-смерти.

После окончания училища (осень 1965) в звании лейтенанта меня направили дежурным инженером в группу радиационной безопасности Учебного центра офицеров атомных подводных лодок в городе Палдиски (Эстония).

Вот почему пришло письмо оттуда на красивой белой бумаге с водяными знаками и разводами. Оказалось, что штрих моей жизни оставил там свой заметный след, если его очертания были видимы и сегодня. Первоначально меня поселили в офицерском общежитии, предоставив небольшую комнату, затем, когда я женился и Галя переехала из Калинина (теперь это Тверь) в Палдиски, нам выделили двухкомнатную квартиру на пятом этаже «хрущевской» пятиэтажки. Почти рядом с домом шуршали о гальку воды Финского залива. Иногда я бывал здесь, слушая неторопливый голос волн и наблюдая, как вода ласкает своими ладонями прибрежные валуны, тут и там разбросанные вдоль берега до самого горизонта.

И, когда четыре года спустя (в 1969), у побережья залива моя семимесячная дочь Люба, сидя в коляске, лепетала что-то свое, казалось мне, что она понимает еще, о чем беседуют между собой эти волны, в отличие от нас, взрослых, которым за суетой каждодневных дел нет времени прислушиваться ни к дыханию моря, ни к шепоту звезд. Конечно же, к этому времени моя детская и юношеская романтика уступила место серьезному размышлению о том, чем же заняты окружающие меня люди. Не на кухне, разумеется, ради которой не жалеет человек ни сил, ни времени, а чем они заняты в своем одиночестве, когда остаются сами с собой, с наступающей ночью после закончившейся суеты дня, или утром, когда эта суета еще не наступила. И все чаще и чаще я вспоминал выписанное когда-то из Сенанкура:

«Подлинная жизнь человека заключена в нем самом, а все, что он получает извне, случайно и подчиненно».

В силу этого, помимо служебных обязанностей, как и ранее помимо учебы, меня продолжала интересовать философия и социология, которые постепенно стали перетекать в историю и психологию: «Статьи и письма» П. Я. Чаадаева, «Философские произведения» А. И. Герцена, «Курс русской истории» В. О. Ключевского, «Педагогические произведения» Н. А. Добролюбова. Книги же «Россия под властью царей» С. М. Степняка-Кравчинского, «История царской тюрьмы» М. Н. Гернета и сборник документов по «Делу Чернышевского» стали почти настольными.

Отсюда возникло и более внимательное отношение к тому, что происходило теперь не в чопорной Англии или в экспансивной Франции, а в своей собственной неприкаянной стране. А с этой ступеньки оставался лишь один шаг и до политики – этой проститутки, которая отдается то общественному мнению, то власть имущим.

В собственной же стране к 1966–1968 годам отчетливо обозначился закат демократических перемен, начатых Никитой Хрущевым.

Воспитав себя на основах западной демократии, с таким «закатом» преобразований в России я был не согласен.

И свернувшийся в клубок котенок прыгнул вдруг на показавшуюся из норки мышь. Но котенок – это все же не умудренный годами кот. Да и мышка оказалась клыкастым тигром. В связи с этим «несогласием» и возникло «уголовное дело» офицеров Балтийского флота, которым интересовался теперь (через 30 лет) у себя в Эстонии неизвестный мне господин Виктор Нийтсоо.

Тогда же, 3 июня 1969 года, меня уведомили об исключении из партии (КПСС). В этот же день незнакомые люди произвели обыск в комнатах нашей квартиры, в ее чулане и в совмещенном с ванной туалете, не забыв по небольшой лестнице подняться на чердак, а затем и спуститься с пятого этажа в подвал дома, где находились так называемые «сараи» его жильцов.

Что они искали на чердаке и в сарае – гаубицу, что ли, или еще какое смертоносное железо, трудно сказать. Но, уходя, пришельцы случайно прихватили с собой взятую из-за стеллажа в первой комнате, совсем еще новую пишущую машинку «Consul» вместе с футляром кофейного цвета, в котором лежали две пачки еще не использованной копировальной бумаги.

Я уж не говорю о магнитофонных лентах, которые им и совсем-то были ни к чему – солить, что ли? Но если подсчитать, то три катушки по 180 метров, плюс шесть катушек по 350 метров, итого – 2 км 640 м. Как раз от нашего дома до вокзала. Конечно же, они перепутали, приняв магнитофонную ленту за бикфордов шнур.

Пришельцы и есть пришельцы. Что еще можно ожидать от сектоидов или крислидов со змеюками. Думаю, что и магнитофон «Днепр-11», обнаруженный в передней комнате крислидами, переодетыми в военную форму и, наверняка, с фальшивыми документами, был принят ими за адскую машину, тем более что на нем указывался и радиус действия – 9,5 и 19 метров. По современным меркам – маленький террористический акт одного бизнесмена (нового русского) против другого. А сколько было вывезено от нас уложенной в мешки бумаги (газетных вырезок, писем с конвертами, даже несколько книг иностранного издания). И разве мог я подумать, что уже тогда даже в особых отделах пришельцев была такая «напряженка» с туалетной бумагой. Вот откуда через 30 лет у нас сложности и с бумагой для писем.

Через два часа после окончания обыска меня мирно уволили с работы, не забыв изъять кортик – неотъемлемый атрибут достоинства морского офицера.

6 июня эти же люди забежали еще раз, чтобы в законном, как они сказали, порядке вынести из дома радиоприемник «ВЭФ-радио» и наушники с кабелем. И как я ни объяснял, что этот железный ящик лишь для прослушивания эфира и наушники, чтобы не мешать спать жене и ребенку, – нет, уперлись и все: «Вы не только вокзал хотели взорвать, но и всю Россию от Финского залива до Японского моря», – слышалось мне в звуках удаляющихся шагов, пока незваные люди, уходя, с мешками на плечах и в руках спускались по лестнице. И, наверное, успокоенные добротно выполненным делом, уже 11 июня они уведомили Галю, что «в отношении Вашего мужа 10 июня 1969 года избрана мера пресечения – содержание под стражей в следственном изоляторе города Таллинна».

При этом, что самое изумительное, слово «Вашего» было написано с большой буквы. Недаром, видимо, я проживал в Палдиски на улице Садама, обернувшейся для меня узким тупиком Содома и Гоморры. С той лишь разницей, что если неправды и грехи жителей Содома вызвали грозный и праведный суд Божий над ними, то в нашем славном социалистическом прошлом этот грозный суд обернулся против меня, жены и восьмимесячной дочери.

И до сих пор не от тех, кто арестовывал и сажал своих политических оппонентов, «восходит дым и серный пар», как указывает Библия, а от самих оппонентов.

Особым отделом КГБ по Балтийскому флоту в июле и августе 1969 года помимо меня арестовали лейтенанта Алексея Косырева (сокурсника по училищу) и сверхсрочника Геннадия Парамонова (кандидата в депутаты местных Советов и комсомольского вожака нашего Учебного центра), которыми в своем письме ко мне также интересовался мой корреспондент из Эстонии.

Была попытка со стороны следствия привлечь к ответственности по моему делу «инакомыслящего» Сергея Солдатова из Таллинна, а также лейтенанта Александра Салюкова (однокашника по училищу, уволенного затем с флота) и некоторых близко знакомых со мной старших офицеров.

Радостно улыбаясь, следователи подшили в свои толстые папки и мою машинописную книгу «Слово и Дело», в которой рассматривались в их временной последовательности антидемократические события и политические процессы периода заката Брежневской оттепели, происходящие в Советском Союзе с момента «Пражской весны», начатой Дубчеком, до ввода в Чехословакию советских войск. Кроме того, эти события анализировались автором с философской и исторической точек зрения. Книга заканчивалась ходившей в то время по рукам среди диссидентов статьей А. Д. Сахарова «Размышление о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Следствие располагало также нелегальными данными о моем толстом светло-коричневом портфеле с замком, в котором находились материалы для 2-го тома книги «Слово и Дело», описывающего политические репрессии в Советском Союзе уже после ввода войск в Чехословакию.

Как-то на работе меня пригласили к телефону. И взволнованный голос Геннадия Парамонова сообщил:

– Геннадий Владимирович, по-моему, у вас в квартире обыск. Я зашел за гитарой, которую вчера забыл у вас. Думал, вы не на дежурстве – хотел забрать. Мне открыли совершенно незнакомые люди. На мой вопрос, дома ли вы, ответили, что я ошибся квартирой. Вы можете приехать?

Конечно же, я не поехал. «Зачем горячку пороть, – подумал я. – Если уж обыск – его не остановишь. А лишние резкие движения в таком случае и тем более неуместны». Вечером дома я внимательно просмотрел полки и шкафы. В одном из них и стоял портфель, набитый рукописями. Все было на месте. Но могли ведь переснять лист за листом его содержимое. Это и называется у них оперативной работой. Следователь намекал потом на эти материалы, но – на нет и суда нет. На следующий же день после звонка Парамонова я отдал портфель с рукописями на хранение Александру Салюкову. И у него был обыск, когда меня арестовали, но не успели – своевременно все было уничтожено уже.

Приобщили к делу и «Открытое письмо гражданам Советского Союза», в котором я говорил о необходимости кардинальной перестройки системы власти в нашей стране и предлагал пути такой перестройки, вплоть до свержения ее политического руководства, а также поддерживались в этом «Письме» начатые в Чехословакии реформы и осуждался ввод советских войск на ее территорию для блокирования этого процесса. С легкой руки Петра Якира «Письмо» было переправлено из Москвы за границу и опубликовано в журнале «Посев» (№ 1, 1969 г.) под псевдонимом Геннадий Алексеев.

В этом же номере журнала была и статья Сергея Солдатова «Надеяться или действовать», подписанная группой эстонской интеллигенции. В марте-апреле 1969 г. (за два месяца до моего ареста) полный текст «Открытого письма» передавался на русском языке радиостанцией «Свобода». Но об этом мне стало известно лишь на следствии по моему «уголовному» делу.

Не забыли следователи присовокупить к этому «делу» и распространение «антисоветской литературы». Да без этого и нельзя. Бумаги больше – и дело толще. Кроме того, и это считалось уж очень удачной находкой, обнаружились у меня кое-какие бумаги по организации «Союза борьбы за политическую свободу» и ее печатного органа – газеты «Демократ». И совсем уж нежданный козырной туз попал в руки следствия – моя попытка переправить из тюрьмы на волю статью «Организационные задачи Союза сторонников свободы». Сосед ли по камере «исполнил долг» или был подсажен их внештатный сотрудник – трудно сказать.

Следствием и прокурором в качестве отягчающего обстоятельства «преступной деятельности» арестованного использовались также изъятые в камере мои обширные выписки из сочинений В. И. Ленина с комментариями к ним.

И как жаль мне сейчас эту сотню листов, аккуратно исписанных мелким почерком. Ведь в камере-одиночке Ленин стал почти родным для меня. Его емкие лозунги и призывы, закрученные обороты речи уже начинали жить в моем сознании самостоятельной, только им ведомой жизнью. Иногда казалось, что ночью он, как и я днем, ходит по камере – пять шагов туда и пять обратно, от параши до глухо зарешеченного окна и опять к параше, заложив руки за лацканы пиджака и сощурившись глазом.

В октябре 1969 г. (с подачи находившегося на воле Сергея Солдатова) о «Деле офицеров Балтийского флота» сообщили радиостанции «Голос Америки», «Канада» и «Свобода», а также были публикации в газетах «Нью-Йорк Таймс», «Дейли телеграф» и других. Все это для следствия и суда являлось еще одним и совсем уж веским аргументом, усугубляющим мою ответственность перед обществом и государством. Плюс к тому – упорное нежелание арестованного признать свою вину в «подрыве и ослаблении Советской власти» и отказ от адвоката, неспособного, как я считал, осуществить мою защиту по существу обвинения.

Военный трибунал Балтийского флота, проходящий в Калининграде в марте 1970 г., признав меня виновным по статьям 68 ч.1 и 70 УК Эстонской ССР (агитация, пропаганда и организация), приговорил к шести годам лишения свободы в трудовой колонии строгого режима с лишением воинского звания и наград.

И лишь через полтора года после суда сопроводительной бумажкой от 16 октября 1971 года жену уведомили, что «По Вашей просьбе направляется Вам выписка из приговора военного трибунала ДКБФ в отношении Вашего мужа». Вся выписка поместилась на двух неполных страничках текста. Тремя точками (…) после слова «установил» хранители законности и порядка «подробно и доходчиво» объяснили жене за что, собственно, ее мужу была предоставлена «гостиница-люкс».

Письмо 4. Колючая проволока

8 августа 1999.

Дорогой Друг, что тут поделаешь, начатое письмо не сразу закончишь. И сегодня я продолжаю макать в чернила свое «гусиное перо» и марать им бумагу. Неудачное все же попалось это перо – сильно скрипит, отвлекая от мысли. Вот тебе и по блату.

Прикрыли недавно один из новоявленных антикварных магазинов, распродали имущество, перо же это бросили под стол за ненадобностью – мне и досталось. Теперь же от него не только скрип, но и как с гуся чернила. Не одну уж кляксу пришлось стереть. Да, шариковые ручки много удобнее. Но про Шариковых мы и кино смотрели, и встречали их не раз на дорогах жизни – не тот коленкор. И потом, если уж решил гусиным пером – значит, гусиным. А вот интересно, куриные перья, они что – хуже?

Думаю, разница в том, что рожденный по курятнику бегать не взлетит к облакам.

А гусь – это же лебедь. Значит, гусиное перо – символ изящного и красивого полета мысли, символ вдохновения в обнимку с Фортуной. Но для этого, разумеется, должно быть – ну очень хорошее перо. Мое же валялось под столом. Так что не обессудь, дорогой Друг, – как уж получится это мое послание к тебе.

До сих пор ярко и красочно представляются мне тюрьмы и камеры, лагеря и бараки следственного изолятора Таллинна (июнь 1969 – февраль 1970), тюрьмы Калининграда (февраль 1970 – июль 1970). Звучит еще в ушах стук колес вагона-столыпина, протянувшего нить моей жизни от узла к узлу через тюрьмы Вильнюса и Пскова, Горького и Потьмы к затерявшемуся где-то в глуши лесов поселку Озерный (Малая зона Мордовии ЖХ-385-17а, август 1970 – октябрь 1972). А далее – еще одна линия жизни, проложенная к вбитому в землю столбу у Всесвятской станции (35-я пермская зона ВС-389/35, 1972–1974).

Так нежданно-негаданно шагнул я от чистоты лазурно-соленых волн Балтийского моря в тину и грязь Мордовского озера и, окунувшись в него, вынырнул затем в лесах Сибири среди всех святых, огороженных плотными рядами колючей проволоки. Материализовав идеи Гегеля, рабоче-крестьянская власть нанизывала на шампур своей доктрины не оправдавших ее надежд подданных – и поджаривала, поджаривала, поджаривала их медленно на огне, пока не розовели они от радости или не обугливались от ненависти.

Вот память человеческая – столько лет прошло, а будто вчера все и было, будто час назад крикнули: «Выходи! С вещами», – и прощально лязгнул засов лагерной зоны.

Тюрьмы и лагеря – воистину Университеты Жизни.

Понимая это, я тайно стал собирать материал на книгу, которую намеревался затем опубликовать «на воле». Вязью, корявым почерком, между строк всякого рода выписок из книг, что брал я в библиотеках тюрем и лагерей, заносил я на будущее имена и фамилии бывших со мной рядом зэков, тем более зэков-то не простых – каждый со своей суровой и сложной биографией, со своим таким же суровым и закаленным характером, со своей Судьбой, достойной памяти и подражания.

Помимо собирания «зэковского материала», активно продолжал я изучение философии, но это была уже философия Востока, к которой добавилась и религия. В чемоданах «антисоветчиков» оказались очень нужные для меня книги: индийская Ригведа и Упанишады, Атхарваведа и Дхванья-лока, Мокшадхарма и Бхагавад-Гита, японский Дзен-буддизм и китайский Даосизм. И как когда-то Ленина, теперь по ночам я ощущал в изголовье своей зэковской постели незримое присутствие Патанждали, Шанкары и Раманужди, Вивекананды и Будды. До смерти преданные Иисусу баптисты, озираясь в бараке по сторонам и поглядывая на окна и дверь – нет ли поблизости надзирателя, познакомили меня и с Библией.

Шлюпка и парусник, которыми я увлекался в училище, гантели, которыми я занимался, будучи офицером, уступили место классической йоге. В школе я никак не мог осилить немецкий, здесь же, на тебе, начал изучать хинди, увлекшись Индией. И в свободное от шитья рукавиц время в трех шагах от вышки с автоматчиком или в лагерной библиотеке по выходным – сидел я, не разгибаясь, над книгами. И казалась порой ирреальной та жуткая реальность, которая, словно бетонными плитами, окружала меня своей «заботой» и особо строгим специальным «вниманием». Исподволь стала возникать во мне мысль о том, что наука и религия – хотя и разные ипостаси познания человеком окружающего его мира, разные плоскости его ментального погружения в мир, тем не менее, мир этот – целостен и един. И значит – между мощными горными массивами, между наукой и религией, над пропастью, разделяющей их, все же должен существовать какой-то пусть не мост, ну хотя бы мостик. Очертания этого, в то время еще призрачного для меня моста, и стал я искать, окруженный заборами и надзирателями, шмонами и проверками, шитьем рукавиц и застольным чаем, таким необходимым загнанному в угол зэку. И о том, как зэки не давали загнать себя в этот самый угол, я продолжал подробно записывать в свою заветную тетрадочку, которая много лет спустя и переросла в книгу «Спаси себя сам».

Нелегок Путь. И будни тяжелы.
И каждый камень больно ранит ноги.
И снег колючий хлещет по лицу.
И холод окружающих несносен.
Так Дух пылает или гаснет Дух
В горниле каждодневных испытаний.

Письмо 5. Новый путь

9 августа 1999.

Дорогой Друг, у нас новость дня – президент Борис Николаевич вновь сменил премьер-министра. После прагматичного и одаренного ораторскими способностями Виктора Черномырдина последние полтора года радовали нас на экранах телевизоров молодой и очень умный Сергей Кириенко, умудренный годами и жизненным опытом Евгений Примаков, интеллигентный во всех отношениях Сергей Степашин, теперь же премьер-министром стал волевой и энергичный Владимир Путин. Сергей Степашин и трех месяцев не продержался на вершине правительственной пирамиды.

– Такие смены правительства – это какой-то абсурд всей системы власти, – заметил по этому поводу наиболее известный в нашей стране мэр Москвы Юрий Лужков, поправляя на голове съехавшую на бок от быстрой ходьбы новую кепку. Сбрасывал президент Ельцин премьеров, как мелкие карты из колоды, чтоб не мешали раскладывать какой-то лишь ему одному ведомый пасьянс. Вот теперь начат новый расклад. Россия же опять в ознобе.

Конечно же, первый демократически избранный президент за всю нашу тоталитарную историю – это немало. Но, видимо, не только на сковородке бывает первый блин комом. И все это – не лучшие знаки перед Концом Света.

Но продолжим наш путь.

Говорят, если есть Альфа, то должна быть и Омега, поскольку любое начало имеет конец. Кончились и мои «зэковские симфонии» с их мажорами (радостным настроением от лишней хлебной пайки) и минорами (грустью в карцерах и в камерах), с их crescendo (усилением режима) и staccato (отделением от семей).

«На воле», однако, начались мои новые скитания и неустройства. Разумеется, что путь на Флот однозначно мне был заказан, как и возвращение в армию вообще. О любимой работе по радиохимии или дозиметрии окончательно пришлось забыть.

После месяца утомительных хождений в поисках работы, испросив с меня слово больше «не подрывать и не ослаблять», меня взяли на поруки «рабочие» конструкторско-технологического института судоремонта в Таллинне, куда с большими трудностями, пока я был в лагерях, Галя с трехлетней Любашей переехала из Палдиски, поменяв квартиру.

Определившись с работой, я сразу же занялся выпиской из психбольницы в Черняховске Геннадия Парамонова, куда, как признанный невменяемым, он был помещен по приговору суда. Сначала я писал бумаги в разного рода инстанции, затем ездил к нему и встречался с ним. После освобождения из «больницы» Гена приезжал к нам на несколько дней. В Черняховске все же сделали из него больного человека. Позже он получил инвалидность и какую-то пенсию. Но его неустроенность до сих пор щемит мое сердце, и меня не оставляет чувство вины перед ним.

В это же время Судьба затеяла со мной новую Игру, дав лишь месяц передохнуть после возвращения из Зоны. В первый же день работы на заводе судоремонта, куда я добирался в самый конец города с трамвайными пересадками более чем за полтора часа, мое внимание привлек плакат на стене в коридоре, сообщавший о том, что в Таллинне открывается выставка картин художника Н. К. Рериха. Остановили меня перед плакатом восточные мотивы его исполнения. Так и пахнуло на меня экзотикой Индии, ее духовным очарованием и какой-то притягательной силой. Естественно, что мне захотелось познакомиться поближе с творчеством художника, тогда еще неизвестного широкой общественности.

Как выяснилось, повесил плакат на стене сотрудник нашего же вычислительного отдела, рабочее место которого располагалось в соседней комнате.

Им оказался Николай Николаевич Речкин. Мой собеседник пояснил, что сегодня у него последний рабочий день – он увольняется. Взяв телефон и домашний адрес нового знакомого, я напросился созвониться с ним и, если можно, зайти для беседы. Жили мы на Сыпрусе-Пуйестее 208.

Показав адрес Николая Речкина жене, я спросил:

– Где эта улица Таммсаарэ?

– Дом не знаю, – сказала она, разглядывая бумажку с телефоном и адресом, – а улица, – Галя подошла к окну, и я за ней, – если вправо вдоль нашего дома пройти, смотри туда, – указала она пальцем, – эта улица перпендикулярно проходит.

Я не верил своим глазам – не могло такого быть. Полагая, что здесь какое-то недоразумение или неточность в адресе, в полном смятении чувств я быстро оделся, спустился вниз, прошел через двор. Мой новый знакомый действительно жил в трех минутах ходьбы от нашей парадной. Поднявшись по лестнице, я позвонил… Вскоре мы сблизились настолько, что я мог приходить к Николаю запросто. И не только я, но и все мое семейство.

Между Галей и его женой Аллой, между семилетней Любашей и двумя его детьми Костей и Светой установились дружеские отношения. Коля серьезно изучал творчество Рерихов, в то время как в России о Рерихах, давших миру «Учение Живой Этики», говорили тогда лишь шепотом.

И как когда-то энциклопедичностью Гегеля, теперь я был поражен вселенским охватом проблем Бытия, который встретился мне в Живой Этике:

Дух Христа веет через пустыни жизни.
Подобно роднику стремится через твердыни скал.
Сверкает мириадами Млечного Пути
И возносится в стебле каждого цветка.

И вспоминались мне золотые листья у подножия Храма Иоанна Кронштадтского. Верилось, что придет время, когда купола его вновь засияют светом и радостью молящихся в нем, поскольку говорилось в Учении:

Светлому Храму ступени строим,
Скалы Христу приносим.

Сколько раз в Зоне, читая Евангелие, именно такое дыхание исходило на меня с его священных страниц. Теперь же особенно укрепляли мою душу пламенеющие слова из нового Учения:

Перед тобою Песня Господня
И, восшедши к вершинам,
Не грусти о цветах ущелья.

Вспоминались и сны, посещавшие меня в Зоне, особенно во времена голодовок. Рассказывая их своим друзьям-зэкам, я не раз слышал в ответ: «Наверное, священником будешь».

Теперь, завороженный величием и красотой Живой Этики, я с упоением отдался ее ритмам и откровениям. Через год нашего общения Николай Речкин представил меня Павлу Федоровичу Беликову[1] (см. нумерацию в приложении – Примечания).

И во мне как бы прозвучало:

В ночи Луна – подобие светила.
Но в ясный день, когда сияет Солнце,
Луна на Небе – призраку подобна.
Зажги Огни трепещущего сердца —
И призраки земные растворятся.

Жил Павел Федорович с женой Галиной Васильевной в поселке Козэ-Ууэмыйза под Таллинном на втором этаже небольшого двухэтажного дома с двумя подъездами. Рядом завод, на котором он работал до пенсии, рядом почта – два шага шагнуть. Близко совсем и автобусная остановка. Во время войны немцы хозяйничали здесь. Хозяйничали при обысках и в доме Беликовых. Не раз переворачивали все «с ног на голову». Но вот на простой этажерке совершенно открыто рядом с рабочим столом Павла Федоровича стояли изданные еще до войны рижанами книги «Учения Живой Этики». И ни одну книгу ни разу не тронули, не заметили немцы.

Каким маленьким был этот поселок, такой же малогабаритной была и квартира Павла Федоровича. Из маленькой прихожей одна дверь вела в его комнату, другая – в крохотную кухню.

В комнате справа от окна располагался небольшой двухтумбовый стол и на нем конторка, пишущая машинка, листы рукописей, иконка Сергия Радонежского. На конторке – статуэтка Будды, прислоненные к стене портреты Елены Ивановны Рерих и Николая Константиновича Рериха. На стене в рамках фотографии всех членов уникальной семьи. И репродукция с картины Святослава Рериха «Возлюби ближнего» – мое любимое изображение Иисуса Христа.

За малостью комнаты книги располагались на самодельных полках, идущих под подоконником и по периметру стен, почти у потолка. О кухне и говорить не приходится: стол, четыре стула и до стен – рукой достать.

Но от этого малого физического пространства исходили мощные лучи Тепла и Света, которые живут в моей памяти до сих пор.

И эти Лучи Света не раз помогали мне не свалиться вниз, если я вновь оказывался вдруг на краю пропасти.

Сияет Солнце и сияют Звезды —
И днем и ночью Сокровенный Свет
Планету омывает. Млечный Путь,
Стрелою прорезая Небосвод,
Вам помогает в темноте ночной
Найти дорогу к Очагу родному.
Так распахните окна широко,
Чтоб каждый угол вашего сознания
Был Светом Мирозданья освещен.
И в сердце Луч Учителя впустите.

В феврале 1976 я перешел работать инженером-математиком в отдел АСУП электротехнического завода им. Пегельмана.

Воистину – мир тесен. На этом заводе работала дочь Павла Федоровича – Елена. Здесь же на изготовлении кристаллов для полупроводниковых схем был начальником участка и мой свидетель по «уголовному делу» однокашник по училищу Александр Салюков. Уволенный в запас, Саша так и остался на гражданке. Изрядно помыкавшись без работы в Палдиски, он и его жена Зина переехали в Таллинн, где она, как передовица производства, через несколько лет сумела получить в районе новостроек отдельную квартиру. Изредка мы навещали их, с грустью вспоминая с нами случившееся. Но основные мои встречи и будущие надежды были связаны, разумеется, с Павлом Федоровичем.

Активно я начал читать эзотерическую литературу, имеющуюся в домашней библиотеке Николая Речкина, который постепенно переключил меня от увлечения йогой на проблемы расширения сознания и духовного самосовершенствования. В короткий срок я сделал фотокопии с целого ряда интересующих меня материалов, образовав таким образом свою «запрещенную» в то время библиотеку.

Сейчас я вывалил на стол эти «книги» – переснятые на фотопленки и отпечатанные с них толстые пачки фотографий размером 9x12 и 9x14. Пачка «Великие Посвященные» Эдуарда Шюре, еще пачка – эзотерическое описание жизни и деятельности Рамы, Кришны, Гермеса, Моисея, Орфея, Пифагора, Платона и Иисуса. Весьма интересной была копия с книги «Аполлоний Тианский и Иисус из Назарета» Эмиля Бока. «При сравнении евангельского повествования о жизни Иисуса с биографией его современника Аполлония, – писал Э. Бокк, – невольно поражаешься тому, как много между ними сходного. Событиями, аналогичными евангельским, полна вся жизнь Аполлония». Вот и записи «Фалеса Аргивянина» о временах Иисуса и о нем самом. Рядом фотокопия книги «Сад» о беседах в сновидческом состоянии ученицы со своим надземным Учителем. Она пишет в предисловии: «Здесь запечатлен Образ, запечатлено дыхание того Света Истины, которое излучает из себя ищущее сердце. Здесь дан опыт одной души, искавшей Света, жаждущей прозрения и благословения Учителя. Прикосновения Учителя – благостны. Они даются всем. Но не все могут ощущать их».

Конечно, не перечислить всех «фотокниг». Я лишь хотел показать тебе, дорогой Друг, те из них, которые особенно интересовали меня тогда. Следующим шагом, приблизившим меня к Учению Живой Этики, явилась книга Клизовского «Основы миропонимания новой эпохи». И уже после нее в самом «Учении Живой Этики» я с упоением вдыхал аромат свежего ветра, изливающийся на меня с Горных Высот, и, очарованный им, вглядывался в запредельные дали Надземного Мира, которым были пронизаны страницы Учения.

Всерьез я принял и излагаемые Рерихами идеи о будущем Сибири, о духовной связи между Алтаем и Гималаями. Не забывал и о своей еще лагерной задумке найти связующую ниточку между математикой и библейским символизмом, постоянно помня мнение по этому поводу Эдуарда Шюре во введении к книге «Великие Посвященные»: «Самым большим злом нашего времени следует признать то, что Религия и Наука представляют из себя две враждебные силы, не соединенные между собой».

С точки зрения эзотерического символизма меня сильно заинтересовали тогда «Божественная комедия» Данте Алигьери и поэма Джона Мильтона «Потерянный и возвращенный Рай»:

Поведай нам, божественная Муза,
О первом ослушанье человека
И дерева запретного плоде,
Смертельный вкус которого принес
На землю смерть и все страданья наши…

Первыми книгами для поиска моста между наукой и религией стали для меня в то время: «Первоначальные сведения по оккультизму» Папюса и «Курс энциклопедии оккультизма» Г. О. Мебеса (Г.О.М.). Особенно же мне хотелось ознакомиться с книгой Владимира Шмакова «Священная книга Тота. Великие Арканы Таро».

«Дорогой Геннадий Владимирович, – писал Павел Федорович в первых письмах ко мне, – конечно же, я с большим удовольствием побеседую с вами, и приезжать к нам вы можете независимо от возможностей Коли. В будние дни, вероятно, вам не выбраться, но в будни спокойнее в том отношении, что приезжих не бывает… В начале июня у меня должен быть визитер из Москвы – врач-психиатр. Знакомство не очень близкое, поэтому разговора может и не получиться. Беседовать лучше в абсолютно своем окружении… Об Алтае следует хорошенько подумать. Связи у меня там есть. Шмакова и другие книги с удовольствием дам» (май 1976) «Сердечно благодарю вас за теплые слова, очень ценю их. Искренняя устремленность, которая присуща вам, конечно, не могла не выявить во мне ответа и не сложить к вам особого отношения. Уверен, что все у вас должно сложиться хорошо… Через Алешу[2] послал вам «Сердце». Арканы мне потребуются не раньше мая» (январь 1977).

«Вы обязательно должны еще ознакомиться с книгой Зильберсдорфа, но она уже продолжительное время в Москве. Надеюсь к весне забрать ее. Там собран значительный материал по вашей теме, что облегчит вам ориентацию в поисках первоисточников… Конечно, мечту об Алтае не оставляйте, но и не спешите особенно. Не исключаю, что там на месте тоже кое-что образуется, может быть, следующие рериховские «Чтения» можно будет больше с Алтаем связать и даже провести где-то там» (февраль 1977).

Однако при всем моем желании я не мог часто ездить к Павлу Федоровичу в Козэ-Ууэмыйза, поскольку до Балтийского вокзала добираться нужно было от нас минут 30–40, затем автобусом по Тартускому шоссе – часа полтора. В рабочий день не поедешь.

В субботу же и воскресенье – москвичи и ленинградцы, рижане и новосибирцы являлись в гости. К тому же переписка с такими неофитами как я и уровнем много выше немало отнимала времени у обязательного в этом отношении Павла Федоровича.

И, тем не менее, каждая наша встреча была моей особой радостью. С самого их начала я увидел, что, воистину, за все мои мытарства и скитания Судьба подарила мне Наставника и Учителя жизни на всех ее последующих зигзагах и поворотах.

Один такой зигзаг в качестве лирического отступления следует описать. Уже работая на заводе Пегельмана, я решил сделать себе вместо «фотокниги» хорошую копию с копии книги Клизовского «Основы миропонимания Новой Эпохи».

Неофициально я договорился о копии с работником заводской типографии, достал рулон бумаги, обязался оплатить работу.

Через несколько дней позвонили мне, что можно зайти и забрать рулон. Зашел, поблагодарил, взял в руки копию и оригинал. В этот момент в дверь вошли четверо сотрудников завода – представители руководства и спецотдела:

– Что вы здесь делаете? Кто разрешил? – подошли они ко мне.

Для бывшего политзаключенного, размножающего нелегально в заводской типографии запрещенную к распространению всякого рода оккультную литературу – это готовая путевка снова в лагерь.

Но, видимо, есть кто-то Наверху, охраняющий нас.

Спокойно я начал «пересказывать» то, о чем говорилось в этой книге: о проблемах культурного строительства в нашей стране, о предназначении женщины в этом строительстве, о новых социалистических отношениях между людьми.

Получилась добротная минут на 20 лекция, после которой, взяв свой рулон и книгу, я вышел из типографии. Никто не остановил. И все обошлось.

Но этот случай подтолкнул меня к исполнению обдуманного ранее решения о переезде в Новосибирск.

Ты выбор сделал правильный.
Дорога Намечена тобою.
И начало Пути освещено лампадой сердца.
Начертанное пусть осуществится —
И новое пусть древом прорастет.
Сумей в любой работе сохранить
Мое звучанье.
Сумей в любых условиях идти
К Владыкам Мира.

Письмо 6. Дальние дали

10 августа 1999.

Вообще-то, мой дорогой Друг, может быть, сесть тебе рядом? Действительно, что за дела.

И поправить сможешь меня, если что не так, и чайку попить сходим на кухню, где, в основном, и обсуждают россияне не только личные вопросы, но производственные и государственные проблемы. Тут же я и представил себе, что ты сидишь справа от меня, не в кресле, конечно, а на простом деревянном стуле. Вспомним историю. Уж на что Петр был великий, а бывало сидел-то – на широкой доске обычной скамьи.

Всегда меня удивляет, какое большое значение придают люди предметам, на которых сидят – стульям, креслам, диванам. Что мы здесь наблюдаем? А то, что для маленького чиновника предназначен обычный стул, для большого – побольше форматом. Начальники же любят, чтобы спинка стула была на уровне головы или даже повыше. Видимо, ум, поднимаясь от сиденья по спинке стула, только оттуда и нисходит в головы особо именитых. Недаром же некоторые к таким стулья приделывают сверху еще кожаные набалдашники, чтобы ближе к голове было, чтобы наверняка уж дошли куда следует важные мысли, появляющиеся «в нижних полушариях мозга». У президентов же и вовсе последний крик – шикарные кресла наподобие автомобилей.

Наше это, местное, или европейское веяние? Но, насколько я помню, российский мужик со своей бабой всю свою историю просидел на простом табурете. Откуда же было нам ум взять, чтобы размахнуться, как они там у себя – в Зарубежье.

Дорогой Друг, в прошлом письме я писал тебе, что по Учению Живой Этики стать духовным центром будущей России предназначено и Сибири. И это тем более оправдано, что уже тогда там были ученые, писатели и творческая интеллигенция, которые легально и полулегально, а то и вовсе тайно, изучали научное и духовное наследие семьи Рерихов.

В этой связи, планируя свой отъезд из Эстонии, в октябре 1976 года, найдя по книгам обмена первый попавшийся телефон, я поменял, не глядя, свою прекрасную двухкомнатную квартиру с громадным коридором, встроенными шкафами и лоджией в цивилизованном Таллинне на давно не ремонтируемую традиционную «хрущевку» в Новосибирске, дав возможность выбраться из Сибири (вот ирония судьбы) бывшему работнику КГБ. И дом-то его оказался на проспекте Дзержинского.

Особенно же меня умилил оставленный хозяевами шкаф, который по телефону нас упросили купить, чтобы не везти им в Таллинн. Это был не просто шкаф, а громадный шкафище, собранный из цельных досок – сплошная нижняя часть с большими, почти вагонными, дверьми и съемная верхняя часть, образующая стеклянный буфет с двумя сделанными под радиус боковинами. И все это чудище, почерневшее от многократно примененного лака, было украшено резным орнаментом. Прорва белья умещалась на двух нижних полках шкафа. И немало моих книг поместилось – на его втором ярусе, вместо изысканных, как это обычно принято, чашек, блюдечек либо целых сервизов, рюмок и рюмочек.

Сейчас, говорят знатоки, такие шкафы величайшая редкость – антиквариат, а не какое-то там хухры-мухры. До сих пор не забыть, как, уезжая через несколько лет из Сибири (не оставлять же такое чудо для мучений следующим квартирантам), мы затаскивали его в машину, везли в комиссионный, затем снимали с грузовика, заносили в магазин, собрав уйму зевак, – и все это за смешные деньги по сравнению с уплаченными.

Опять сон попался на оборотной стороне листа. Кстати, он и случился в период планируемых мною сборов в Новосибирск.

Была ночь и глухая тайга. Не различая дороги, я пробирался сквозь чащу леса. Гигантские сосны и ели, густой кустарник и дикий папоротник преграждали мне путь.

– Держись за меня, – сказал я идущей со мной женщине с младенцем на руках. – Осторожнее, здесь овраг.

Утомленные, чтобы восстановить силы, мы остановились на поляне, окруженной плотной стеной зарослей. Со всех сторон над нами нависали ветки деревьев, заслоняя небо и звезды. Но здесь не было так темно, как в самом лесу, – пространство светилось. Развязав вещмешок, я достал хлеб, воду и соль, поделив все между нами троими.

Неожиданно от деревьев отделилась фигура, и перед нами предстал стройный высокий мужчина с красивым лицом и черными волосами, ниспадавшими до плеч. Тело его укрывал темно-синий плащ. На ногах была удобная обувь.

– Вы не знаете здешних мест, – обратился он ко мне. – Не знаете и местных обычаев. Я давно путешествую, и хочу предупредить вас, что ничего не следует говорить аборигенам явно, а только намеком.

Слова многозначны – и чем больше места вы оставите им для фантазии, тем лучше будете поняты. Не спешите, чтобы вы ни делали. Спешка – признак незначительности. Одного этого достаточно, чтобы они перестали слушать вас. Не советую и фотографироваться вместе. С того момента, как аборигены увидят себя с вами на фотографии, они будут считать вас родственниками, а о чем новом может рассказать или чему научить родственник? Будьте внимательны к любому их слову и жесту – все имеет значение.

Незнакомец исчез так же внезапно, как появился. И густая тьма вновь нависла над нами. Инстинктивно я начал шарить руками вокруг себя, и что-то мягкое оказалось под ладонью. Раздался рык барса, лежащего возле моих ног. Два ярко-зеленых огня его глаз четко обозначились в темноте. Не испугавшись, я начал гладить ему морду, голову, спину. Барс потянулся и, положив свою мощную голову на лапы, уснул.

Когда стало светать, мы снова тронулись в путь. Грациозный и величественный светло-желтый зверь пошел рядом. Лес вдруг кончился прямо у высокой изгороди с распахнутыми воротами. Мы вошли в них и оказались внутри конусообразного зала, в котором одетые в серые одежды люди исполняли ритуальные танцы, напоминавшие древние танцы Непала и Бирмы.

Прыгая и вращаясь, танцующие приближались к нам.

В два прыжка барс оказался возле них – и люди отпрянули, уступая нам путь.

Женщина и мальчик, легко двигаясь впереди меня, направились к центру зала, от конусообразной вершины которого истекали вибрирующие звуки. Словно волны мощного водопада, они омывали собой это величественное помещение и всех, кто в нем находился. Стояла странная тишина, которая в то же время была наполнена звучанием.

Неведомо сколько мы пробыли в этой звучащей тишине, когда из восточных ворот зал стали заполнять танцующие люди в желтых одеждах и в шапках-треуголках. Они напоминали собой тибетских лам. В руках у каждого ламы были лук и стрела. Женщина пояснила мне, что это танец победы и возрождения.

Постепенно танец усиливался и спиральными вихрями начал разворачиваться по всему окружающему нас пространству. Мы стояли молча в центре движущейся и вибрирующей спирали. И мне казался понятным смысл каждой фигуры, отображаемой в танце, и каждого жеста самих танцующих.

Вместе с танцующими мы как бы поднимались к вершине конуса, завершающего зал… И широкое поле, до горизонта покрытое зеленью трав, вдруг распахнулось перед нами.

Все светится в Пространстве. Все звучит.
И Первообраз Света порождает
Символику Миров Неизреченных.
Лишь Голос в сердце вовремя укажет
Незримую тропинку среди мглы.

Переезжая в Новосибирск, я, как и планировал, все же успел к Рериховским чтениям 1976 года, посвященным 50-летию исследований Н. К. Рериха на Алтае. Просто проехаться туда и обратно я бы не смог за неимением средств. Павел Федорович, который приехал из Эстонии на эти чтения, сразу и познакомил меня с основателями Рериховского движения в России.

Конечно, при стечении многих людей, у которых свои планы, проблемы и задачи, свои темы выступлений на такого рода, пусть и не очень многочисленных, форумах, мимолетные знакомства часто на следующий же день уплывают в дальние углы памяти и, в зависимости от обстоятельств, могут либо схорониться до времени, либо запрятаться там навсегда.

И вот сейчас, спустя двадцать с лишним лет, просматривая фотографии, относящиеся как к первым (1976), так и вторым (1979) Рериховским чтениям, прошедшим в Новосибирске, я вижу, что хорошо помню, например, Людмилу Васильевну Шапошникову – историка и этнографа, индолога, члена Союза писателей и члена Союза журналистов СССР, академика РАЕН.

На фотографии она среднего роста, светло улыбающаяся, в простой кофточке, отороченной белой каймой. На моей книжной полке есть красочно проиллюстрированная книга Людмилы Васильевны «От Алтая до Гималаев», которая и сегодня согревает мне сердце.

С другой стороны, просматривая книгу, с сожалением понимаешь, что мне уже не суждено пройти этим путем. Воистину, у каждого свой путь жизни и свои его результаты.

Павел Федорович на фотографии в сером, хорошо сидящем на нем пиджаке. Светлая рубашка в белую полоску, под нее хорошо подобранный такого же типа галстук. Из кармана виден уголочек платка. Волосы зачесаны назад. Доброе, улыбающееся лицо. У Павла Федоровича и у меня вместо рубашек свитера. Вероятно, это второй день первой конференции или вторая конференция.

На другой фотографии слева от Павла Федоровича – Марк Александрович Мокульский, директор института генетики. Он чем-то напоминает Павла Федоровича. Мы оживленно о чем-то беседуем.

Еще фотография – в президиуме П. Ф. Беликов, рядом – тогда воюющие между собой по археологическим проблемам Сибири академики А. П. Окладников и В. Е. Ларичев. И общий снимок. На нем строгая и собранная Наталья Дмитриевна Спирина – родоначальница Рериховского движения. В свое время она встречалась с Николаем Константиновичем в Харбине, откуда позже переехала в Новосибирск, и считала себя ученицей Рериха.

Здесь и искусствовед Вера Яковлевна Кашкалда, Людмила Андросова – член президиума СОАН, ученая, альпинистка. Физик Евгений Маточкин и другие участники чтений.

С Павлом Федоровичем приехал на Чтения и Алексей Анненко, интересный и устремленный молодой человек, серьезно занимающийся изучением творческого наследия Рерихов. Выступал на конференции и сотрудник Новосибирского инженерно-строительного института В. М. Пивкин, с которым позже мне пришлось лично столкнуться довольно плотно.

Интересное это дело – экскурс в прошлое через созерцание пережитого на фотоснимках. Просмотришь так пачку фотографий – и целая страница воспоминаний нахлынет. Одно за другое цепляется в памяти, образ вызывает образ, событие тянет за собой другое событие – так, видимо, и пишут великие люди свои толстые мемуары.

Я же не сторонник мемуарных фолиантов с иллюстрациями через каждые десять страниц.

На мой взгляд, читателю все же удобнее создать свой образ о человеке, с жизнью которого он знакомится по его книге. Ритмика слов, конструкция предложений и их эмоциональный настрой, возникающие перед читателем образы, гораздо больше и достовернее дадут представление об авторе книги, чем форма его тела и тел его высокопоставленных друзей и еще более высокопоставленных просто знакомых, изображенных на фотографиях, пусть даже и цветных, и качественно исполненных. Потому что такого рода фотографии, как правило, любительские.

Для того же, чтобы на ней отобразить духовный мир сидящего перед объективом, требуется большое мастерство фотографа, знание им тонкостей светотени, одухотворяющей изображение.

Мне представляется, что в этом смысле черно-белая фотография более духовна, чем ее цветной аналог. Радуга цвета – это уже нисхождение Духа с Высот, где властвует чистый Свет. И проявление еще только Тени в этом Свете способно с наибольшей полнотой раскрыть Духовную сущность изображаемого объекта, чем последующая его цветная проекция, где уже властвует бурлящий мир чувств. И Дух сфотографированного в цвете человека замолкает, замкнутый суетой чувственной Души воспринимающего зрителя.

С другой же стороны, какой-нибудь физический изъян на теле моментально снижает для нас и духовное достоинство представленного на фотографии человека. Вот какая-то родинка около носа и (ах, ах!) – какая смешная родинка, а значит вместе с ней – какой смешной этот весьма серьезный и умный по своей сути человек.

Когда же мы научимся не по тряпкам и регалиям, надетым на человека, судить и рядить о нем и вкривь и вкось, не по мясу, аккуратно или небрежно уложенному Господом на его костях, а по его сердцу доброму или злому, по сознанию умному или глупому.

А если нет фотографий, то это уже и не мемуары вовсе, а черт знает что, скажет дотошный во всех отношениях читатель. Но Друг мой поправит, заметив, что Геннадий Владимирович и не собирается писать мемуары, не весть какого полета птица, а пишет он просто письма, в которых и солидной стройности-то нет, разве что для видимости сохраняется некоторая последовательность в изложении событий. Да и здесь – мысль бегает то туда, то обратно. А сейчас возьмет с бухты-барахты да стихотворение какое-нибудь вляпает. В общем, в голове ветер, в спине ломота.

Я же определил бы жанр своих писем не как мемуары (memoires – воспоминания), а как мимуары, от слова mimos – подражание, подражатель, мим. Этакое легкое кривлянье перед зеркалом своей Судьбы на потеху простым горожанам и деревенским бабам.

Потому что кто же из серьезной публики читает жизнеописания лиц, не поднявшихся по общественно значимой лестнице выше обыкновенного заключенного, выше простого священника или намозолившего глаза безработного.

Да и времени на это нет у высокопоставленных субъектов Российской Федерации. У политиков – бесконечные словопрения, у военных – с Чечней бы им разобраться, у бизнесменов – звон монет краше всяких слов, у ученых – хотя бы успеть с одного симпозиума на другой, у священников же молитва превыше всего. Поэтому и пишу я письма своему Другу, у которого, в связи с его личными переживаниями, семейными проблемами и какой-то сегодня всеобщей неуютностью вокруг, все чаще и чаще возникает вопрос – когда-нибудь это изнуряющее безумие закончится для россиян или нет?

И чтобы немного отойти от саднящей душу обыденности, мой Друг, плюнув на телевизионную белиберду, подойдет к полке, да и возьмет в руки мою книгу, спросив себя – а что вот он делал, чтобы вырваться из этой духоты жизни?

Открыл – ба, да это же письма, письма Друга.

В жизни-то мы не книг же по почте ждем, а именно писем – от родных, близких, просто знакомых. И самое удивительное, откладываем все дела и быстренько, подоткнув фартук или отложив газету, находим на кухне либо в комнате укромный уголок и читаем, читаем письмо. Порою оно бывает совсем простенькое и неказистое, а такое дорогое. Говорят, что даже слеза иногда падает на фартук за чтением всего-навсего обыкновенного письма. И всегда чем-то родным, близким, я бы даже сказал – доверительным, веет от писем.

Конечно, рассказ, повесть там или роман – может захватить за живое, отнять у читателя три или четыре дня или даже четыре ночи, если уж слишком. Но, по большому-то счету, мы все же понимаем, что это всего лишь сочинение автора – его фантазия.

И в жизни совсем уж так не бывает.

А если примерно так и бывает, то растяните (как в жизни) эти четыре ночи на сорок лет – будет скучища неимоверная. Поэтому реальная жизнь все же предпочтительнее, особенно, если она не в форме привычных для нас мемуаров изложена, а в виде просто писем для кухни, в которых их автор сам же и иронизирует над сложившейся у него злодейкой Судьбой.

Думаю я, что мой далекий Друг не обидится, если и Ты, читатель, внимательно полистаешь мои письма к нему. Что скрывать-то – все мы обмазаны сегодня одним жирным дерьмом, все находимся в общей зловонной куче, благодаря нашим уважаемым политикам и экономистам, высшим, средним и низшим чиновникам, всякого рода новым и сверхновым бизнесменам и бизнесменчикам с их большими, средними и маленькими стульями и стульчиками.

Есть, конечно, и исключения среди них, но тьма тараканья этих уважаемых и именитых, как показывает житейская практика, не о государстве Российском и его подданных прежде всего радеет, а всеми имеющимися в их руках и должностях средствами устраивают они благополучие свое и ближайших родственников.

И эту тьму отдельные искорки света при всем желании своем и жертвенном подвиге не в состоянии пока ни осветить, ни, тем более, очистить. Да так, наверное, всегда было и будет на наших российских просторах, да и не только на них.

И вот, казалось бы, что по приезде в Новосибирск сразу и образовалось у меня столько новых знакомых. С одними из них – обмен адресами и телефонами, с другими – договоренности о последующих встречах и общие планы сотрудничества. Однако Судьба как-то отнесла меня в сторону от этих замечательных людей.

Из бывших на конференции лишь с Павлом Федоровичем и несколько позже с Людмилой Андросовой мои отношения далее развивались и углублялись. Некоторое время было сотрудничество с Натальей Дмитриевной Спириной и Марком Александровичем Мокульским, с Женей Маточкиным и еще с двумя-тремя участниками конференции. И все. Получилось же так потому, что я приехал в Новосибирск, не ведая того, что центр духовной жизни здесь не в самом городе, а в Академгородке. И я оказался практически отрезанным от тех, к кому ехал. И все же в течение трех-четырех лет моего пребывания в Сибири, между поисками работы и обустройством своего быта, у меня возникли действительно тесные контакты с «тайными» рериховцами, которые, присутствуя тогда на Рериховских чтениях, не выходили на трибуну, а сидели молча и больше слушали, чем говорили.

Это были те, кто уже в то время каждодневно работал с эзотерической стороной Живой Этики, внедрял в практику жизни ее основные положения и искал пути их последующего утверждения и распространения. К ним-то и относились экономист Игорь Алексеевич Калинин и археолог Петр Петрович Лабецкий. И особенно с Игорем Калининым судьба связала меня затем на долгие годы.

Был еще в Академгородке кандидат наук Алексей Николаевич Дмитриев, который меня особенно интересовал. В настоящее время он доктор геологоминералогических наук, кандидат физико-математических наук, специалист по глобальной экологии и быстропротекающим геофизическим явлениям. Именно он руководил той группой рериховцев, в которую входили Игорь Алексеевич и Петр Петрович. Это сейчас книги «Учения Живой Этики» во многих домах стоят на полках рядом с «Библией», «Тайной Доктриной» и «Розой Мира», спокойно лежат на прилавках магазинов.

И все знают теперь Елену Рерих, давшую России и миру через гималайских Учителей Новое Провозвестие планете. Тогда же наследие Рерихов хранилось у их почитателей и последователей в потаенных местах своих квартир или у верных друзей, решившихся взять на себя заботу о сохранении доверенного.

В этот же период времени прозвучали в моем сознании первоначально не совсем понятные мне строки:

От Девы Мы указываем – жди
Посланника от Нас. Прими достойно
Его в своей обители земной.
Внимательнее всматривайся в лица,
Чтоб данное тебе не утерять.

Еще в Таллинне, продолжая поиски связей между математикой и символогией каббалы, я, по обыкновению, в библиотеках города искал книги, в которых хоть как-то намечался бы такой математико-символьный синтез. В верхней (возвышенной) части Таллинна располагались в квартале друг от друга лютеранский Домский собор с чудесно звучащим органом и православный Александро-Невский собор, величественный как снаружи, так и внутри, с прекрасно оформленным и расписанным иконостасом. Через два года после лагерей, в одно из воскресений сентября 1976 года, в этом соборе я крестился, а через неделю здесь же окрестил уже восьмилетнюю Любашу и появившегося у нас с Галей четырехмесячного Святослава. Напротив Александро-Невского собора через небольшую площадь располагалось тогда здание Совета министров Эстонии – в настоящее время это здание занимает Эстонский парламент.

В этой же части города располагалась и Эстонская республиканская библиотека им. Ф. Р. Крейцвальда. Добрался я и до этой библиотеки. Разумеется, что в открытых фондах и в их каталогах ничего вразумительного для себя я не нашел, да и найти не мог, хотя это и была Эстония, а не Россия.

Но после довольно непростых поисков я познакомился с филологом Ларисой Ильиничной Петиной – ученицей известного ученого, семиотика и литературоведа Юрия Михайловича Лотмана, в то время преподававшего в Тартуском университете.

В библиотеке Лариса работала в отделе редких книг. Благодарности моей не было предела, когда она со свойственной ей пунктуальностью и ученым профессионализмом представила мне целый список книг, в которых могли рассматриваться и интересующие меня вопросы. Помимо знакомства с Николаем Речкиным это тоже был драгоценный подарок Судьбы. После двух-трех месяцев общения мы стали друзьями. Эта наша дружба, несмотря на частые и довольно продолжительные вакуумы с перепиской, оказалась очень устойчивой и мне полезной. Ларисе Ильиничне можно было бы посвятить такое, например, стихотворение:

Есть женщины, которые похожи
На море в день и тихий, и погожий,
Когда лишь волны шепчутся с камнями,
Лаская их прозрачными руками.
И оживает под шершавой кожей
Заблудшая и твердая душа.
И легче ей становится дышать,
Среди камней, с ее судьбою схожих.
Я знал такую женщину.
Она была как та прозрачная волна.

Из предложенных Ларисой книг, многие из которых значительно расширили мое представление о древнем символизме и эзотерике, более-менее меня устраивали тогда «Наука чисел. Сочинение Карла Эккартсгаузена» (1815) и «Предсказательное Таро или ключ всякого рода карточных гаданий», книга, составленная доктором Папюсом (1912). Сейчас эту книгу можно купить в книжных палатках города, исполненную, правда, не на очень хорошей (газетной) бумаге. Арканы Таро привлекли меня тем, что сочетали в себе числовые закономерности с принципами философии.

Еще в зоне, откуда я и прибыл в Таллинн, я начал разрабатывать «космологическую логику» – некое, как мне казалось, связующее звено между реальным и ирреальным. И арканы давали мне традиционные предпосылки, берущие начало на страницах Ветхого и Нового Заветов, для нахождения общих точек соприкосновения между этими кажущимися противоположностями.

В этой связи заинтересовала меня тогда и книга П. Д. Успенского «Четвертое измерение» (1914).

«Если бы четвертое измерение существовало, – писал Успенский, – то это означало бы, что вот здесь же, рядом с нами, лежит какое-то другое пространство, которого мы не знаем, не видим и перейти в которое не можем, но из которого можно нас знать, видеть и переходить в наше пространство… Если бы мы могли представить себе направление линии, идущей вон из нашего пространства, то мы увидели бы область четвертого измерения».

Для практической же работы с арканами и их символами я приобрел две колоды стандартных карт с одинаковыми рубашками. Затем стер с них все рисунки специальным растворителем. На прозрачную тонкую бумагу скопировал все 78 арканов из Папюсовского альбома и аккуратно наклеил их на чистую поверхность купленных карт. Получились карты (арканы) несколько толще общепринятых, но это придавало им некоторую жесткость и даже, я бы сказал, торжественность. Применяя теорию на практике, я стал внимательно изучать числовую символику арканов, размышлять над ней, соединять арканы в группы по 2, 3 или 4 карты, пытаясь при этом почувствовать их общее резонансное созвучие.

И немало мне пришлось провести таких опытов созерцания при свечах, прежде чем я стал воспринимать над лежавшими передо мной арканами еле различимые внутренним взором движущиеся тени, какие-то образы и, лишь много позднее, возникающий при этом поток мыслей, как бы сопровождающий движение этих образов, последовательно перетекающих один в другой.

Потом я приучил себя созерцать разложенные передо мной арканы при электрическом освещении, затем – и перед пишущей машинкой. Не спеша, чтобы не утерять слабое «видение» и сопровождающую его мысль, я стал записывать таким образом «увиденное» и «услышанное».

Уже в Новосибирске я пробовал и «гадать» по арканам, используя для этого все те методы, которые сегодня стали открыто мелькать на экранах телевизоров под руками «прорицательниц» в разного рода «салонах» новых русских или в хорошо мистически обставленных будуарах со свечами, блестящими шарами и прочей оккультной атрибутикой. По работе с картами вышел уже целый ворох такого рода литературы: брошюра Ирены Барашевской «Что было, что будет» (1991), или книга Д. Сафроновой «Карманная энциклопедия гадания» (1993).

Сегодня стали особенно модными и 32 гадательные карты «Оракула (по Литиции)» с начертанными на них значениями в зависимости от встреч той или иной карты с другими картами. Употребляются такого же типа 56 так называемых «Державных игральных и гадательных карт» С. Спирова (1997). Но те и другие были для меня мало привлекательны, так же как и все предлагаемые в такого рода литературе разложения арканов по типу «Гороскопа», «Астрологических таблиц Древнего Египта», разного рода «Разложений Эттейлы» или «Жемчужины Изиды».

У меня же был несколько иной интерес к арканам, чем просто «погадать», хотя я и «гадал» иногда сам себе. И очень редко – ближайшим друзьям, да и то по их настойчивым просьбам.

В этих случаях я садился с тем, кто просил «разложить арканы», за общий стол напротив друг друга. Зажигал, как это принято, свечу и воскуривал ладан. Клал колоду с арканами на середину стола, которые, после внутренней молитвы, я просил вопрошающего накрыть руками, не прикасаясь к ним. Свои же руки я держал поверх его рук. И около минуты мы сидели в молчаливом сосредоточении относительно друг друга.

Затем я брал арканы и, перемешав их, давал снять вопрошающему некоторую часть колоды, далее одну за другой сам снимал количество карт, исходя из ряда причин, подсказанных мне сознанием. Разложив арканы, я сразу не трактовал их, а отпускал вопрошающего домой.

Когда же все затихало в доме, когда жена и дети спали, я вновь зажигал свечу, и в одиночестве созерцал оставленные на столе карты-символы иногда два, три или четыре вечера. И если у меня что-то получалось, то на нескольких страницах я вручал своим друзьям такие вот, например, тексты:

Вечерний сумрак чарами окутан.
И пламя восковой свечи недвижно.
И Солнце и Луна остановили
Как будто бы движение свое.
И маятник часов не нарушал
Глубокой тишины своим движеньем.
Лишь слева поднимался красный Марс —
И как бы кровью заливались стены.
И справа от стола, на циферблате
Часов, пробивших шесть, весы дрожали.
И сквозь стекло часов лицо белело.
И по полу, шурша, ползла змея…
Какая-то печаль тебя настигнет,
Из прошлого берущая начало…
Я снова взор на пламя обратил,
Что неспокойно над столом моим
Сворачивалось в длинные спирали.
И в зеркалах видения возникли
Твоих минувших дней.
Ты шла босая
И пригибала нежную траву…

И так далее. Еще через некоторое время я стал замечать, что во время прохождения каких-то важных для меня встреч или расставаний, в моменты жизни, которые требовали принятия ответственных решений, уже без арканов – во мне возникало ритмическое движение слов, существующее поверх обычных мыслей, которые у каждого человека образуют непрерывный поток его сознания.

Вот попробуй, мой Друг, послушать самого себя – в голове все время текут и текут разного рода и разного уровня мысли. Особенно же «верхний» уровень сознания или мышления, можно назвать и так, усилился во мне после внимательного изучения книги Владимира Шмакова «Великие Арканы Таро», которая оказалась по философскому звучанию на голову выше других книг по арканологии.

Все более и более внимательно я прислушивался к ритмичному потоку сознания, возникающему во мне, и, если запоминал что-либо, то тут же записывал. Некоторые из таких «скрижалей», как я их назвал, написанные белым стихом, уже были приведены выше.

Как правило, их надо и относить к тем событиям, изложенным в «Письмах странника», около которых эти «скрижали» помещены.

Особенно же ясно такие «скрижали» стали сопровождать теперь мои «странные» сны, наполненные событиями и символами.

Эти сны начались еще в мордовских лагерях, как результат медитативных занятий раджа-йогой, и обычно предваряли наступление значительных событий или перемен в моей жизни. Их можно было бы назвать «пророческими» снами, но не в планетарном, разумеется, масштабе, а в личном. Этакое маленькое «откровение» для собственного употребления.

По приезде в Новосибирск (осень 1976) я устроился инженером в Электротехнический институт. Наш отдел занимался системами связи между самолетами и землей. Это разработка специализированных вычислительных машин по приему, кодированию и декодированию передаваемой информации.

В основном, конечно, шла работа с иностранной литературой по этим проблемам с применением найденного к местным условиям. Мне были интересны логические связки между блоками таких систем. Занимаясь арканологией, я и булевы функции, лежащие в основании вычислительной техники, отобразил в виде чисел и их логических отношений, суть которых заключалась в том, что числа 1, 2, 4, 8, 16… рассматривались как основные (самостоятельные, независимые) логические функции, а остальные числа являлись их сочетаниями (соединениями). В этой математике понятий, а не предметов, существуют, например, такие «равенства»:

12+4 = 4 + 8+4 = 4 + 8 = 12, вместо числа 16

12+7 = 4+8+1+2+4 = 1+2+4+8 = 15, вместо 19

124 = (4+8)4 = 44+84 = 4+0 = 4, вместо 48

310 = (1 +2)-(2+8) = 12+22+1 8+28 = 0+2+0+0 = 2

Подобные соотношения между числами имеют место в силу следующих формально-логических аксиом:

(А или А) = А, иначе: А+А=А

(а и А) = А, (А и В) = 0, иначе: АА =А, АВ = 0

Такая «математика» очень удобна для «минимизации логических функций при помощи разработанных мною «логических рядов».

Кроме того, таким образом упрощаются и часто занудные доказательные процедуры. Конечно, это очень своеобразная и весьма занимательная семиуровневая логически-числовая структура, когда следующие числовые ряды вырастают на плечах предыдущих, подобно тому как, например, растения вырастают из минералов, животные – из растений, люди – из животных.

Во всяком случае, если бы нашлись компьютерщики, согласившиеся довести эту логику «до ума», могла бы возникнуть на ее основе совершенно своеобразная вычислительно-логическая техника.

Независимо от такой «математики» и арканологии, своим чередом шло и изучение Живой Этики. С сотрудниками отдела и со студентами института понемногу стали возникать у меня беседы, обмен мнениями и дискуссии по книгам «Учения Живой Этики», копии которых к этому времени уже были в моей домашней библиотеке. Часто такие беседы с глазу на глаз велись просто в коридорах здания, шагая от одного его конца до другого и обратно.

Из новых знакомых я особенно сблизился здесь с Александром Константиновичем Зиминым – математиком и программистом, не принимающим просто на веру сказанное ему, но чутко реагирующего на то, что приняло его сердце и сознание.

Конечно же, со своими знакомыми я щедро делился имеющимися у меня материалами о жизни и деятельности всех членов семьи Рерихов, тем более что при моем отъезде в Новосибирск Павел Федорович не отпустил меня с пустыми руками, а дал, в частности, подборку хороших цветных слайдов с картин Николая Рериха и его сына Святослава – микрокопии фотоархива В. Шибаева, секретаря Николая Рериха в период его жизни в долине Кулу (Индия). Были копии и с неопубликованных в то время в России «Писем Елены Рерих», статей и очерков Николая Рериха и многое другое. Помогали нужными материалами и мои новые друзья – Игорь Калинин и Петр Лабецкий. Впечатлениями от Новосибирска, успехами и неудачами в новой для меня обстановке я делился со своим Учителем в Эстонии. Но особенно меня радовали ответы Павла Федоровича на мои письма.

«Может быть, в мае в Новосибирск заедет один мой знакомый, – сообщал он мне вскоре после первых Рериховских чтений. – Знаю я его не особенно близко – он один раз приезжал ко мне и время от времени пишет. Человек он, безусловно, ищущий, но несколько недостаточен в интеллектуальном восприятии. Собирает все книги, которые только можно достать, но осваивает маловато. Переснял у меня «Чашу Востока», но когда начал читать, то до конца не дошел – сжег. Решил, что эта книга «соблазн от нечистого». Впрочем, всему свое время – «твердая пища» не всем сразу по зубам, но на всякий случай предупреждаю вас, если он к вам обратится. В Сибирь он едет первый раз и, возможно, с ним нужно будет просто побеседовать, поддержать человека в его исканиях…

Громадное вам спасибо за книгу Вернадского. Не думаю, что он знал Живую Этику, но с Учениями Востока, безусловно, соприкасался. Я давно мечтаю серьезно Вернадским заняться…

Всегда с радостью помогу в собирании нужных вам материалов… Посылаю вам бандеролью книгу Зильберсдорфа «В поисках правды». Думаю, что в книге Вы сможете найти некоторый систематизированный материал, который облегчит вам более глубокие поиски в первоисточниках… Недавно получил письмо от С.Н.[3] У него очень много работы, поэтому в ближайшем будущем он вряд ли сможет нас посетить. С новым премьером у него прекрасные отношения, так что перемены непосредственно их не затронут» (май 1977).

С 16 по 21 июля 1977 года «дикарем», с небольшим вещмешком за плечами, я совершил намеченное еще в Таллинне паломничество по святым для меня рериховским местам от Новосибирска через Барнаул и Горно-Алтайск до Тюнгура. Сейчас, порывшись в архивах, я нашел слайды о своих поездках по Алтаю.

Трудно выразить красоту Алтая словом. Надо смотреть. И поплыли воспоминания – ностальгия. Это от того, видимо, что слишком засиделись мы в городах, а чуть выползешь, как таракан, из своей кирпичной или бетонной щели за раковиной на подоконник, так и – Боже ты мой!

Волны гор вдоль дороги. Туч касаются сосны.
Рюкзаки за плечами тяжелы и несносны.
Дней двенадцать в пути – но еще нам идти.
Проводник узкоглазый знает дело толково.
Мы шагаем за ним вдоль пологого склона —
На крутых виражах рюкзаки словно гири.
Наконец – и привал.
Здесь – часа на четыре.
И Катунь там – внизу, словно нити ладоней.
И в шагах десяти из алтайских предгорий
Незнакомая Дева у палатки распятой.
Среди нас пропотевших, усталых, помятых
Лишь она пахла небом и сладкою мятой.
Ее пальцы держали картофельный клубень
– Так, наверно, шаман держит звонкий свой бубен.
Мы внимали глазами, мы внимали губами
Как она наливала жаркий чай из бадана.
Это хрупкое чудо на вершинах – Откуда?

Господи, поездил я и по Европе нашей и по Азии – довелось мне как-то перегонять две спецмашины из Москвы в Новосибирск.

Да, российские просторы не сравнить ни с какими зарубежными «интересными местами». В пермском лагере что успокаивало – за колючей проволокой лес, зеленой волной уносящийся в голубую даль зауральских гор.

Посмотришь на эту красоту – и отойдет на время от сердца тоска и боль за разломанную жизнь.

И вроде бы не так становится страшна и клетка, в которую посадили тебя, отгородив от мира колючей проволокой.

Мир-то, оказывается, вот он, здесь – в сердце моем.

И пока бьется сердце – живет в человеке надежда, а вместе с ней и он сам живет рядом с небом, облаками и умудренным временем лесом. А весь Урал – сокровищница уникальных пейзажей, душевного трепета и духовного восторга. Величественные панорамы долин и поднимающихся над тучами горных вершин.

Или на Алтае – не хватит холста и красок, привезенных с собой, чтобы запечатлеть таинственность и внутреннюю сосредоточенность Ябаганского, Кырлыкского или Аккобинского перевалов. Не говорю уже о неописуемых очертаниях и изгибах сливающихся в экстазе горных рек.

Какая радуга во все небо встретила меня у села Абай – словно вселенская лютня играла, завораживая красками и звоном заснеженные вершины. Неописуемо и разноцветие ковра Уймонской долины. Не забыть и ущелье Курагана, и Кочурлинский белок в районе Тюнгура. Здесь особенно красива Катунь. Отсюда и рукой подать до двуглавой Белухи. Один только Чуйский тракт на обычном рейсовом автобусе по богатству и колориту ощущений перевесит все Турции и Канары, одной веревкой перевязанные.

Удивляюсь я, в связи с этим, на наших новых русских. Едут за границу, платят деньги, а смотришь снятые ими «видюшники», и что? Радуются они там, у иностранцев, и плещутся в искусственно созданных для взрослых купальнях с детскими «прибабасами».

По желобу съедут на пузе в корыто, да нырнут с круглого пятачка туда же – и все удовольствие. Здесь их в автобус, там за ручку, тут в припрыжку, дальше – в присядку. Хлоп-топ – куча денег. И – пошли вон. Гони следующих.

Оказавшись отрезанным от Академгородка, помимо бесед с молодежью в институте на оккультные и эзотерические темы, я начал налаживать контакты с интересными людьми в Новосибирске. Самостоятельно подготовив на «дозволенном» уровне цикл лекций, сопровождающийся показом слайдов о жизни и творчестве Николая Рериха и его семьи, я выступил с этим циклом в «Обществе знаний». Получив затем удостоверение нештатного лектора этого общества, по вечерам, а иногда и в дневное время, стал ездить по учреждениям Новосибирска. Оказалось, что эта тема имела спрос и заявок на цикл лекций было более, чем я ожидал.

Постепенно вокруг меня образовалась группа людей, проявивших интерес к более полному знакомству не только с жизнью и творчеством Рерихов, но и с книгами «Учения Живой Этики».

В связи с этим я стал подумывать о создании, по аналогии с Академгородком, секции «Индийский путь» при Доме ученых Новосибирска, планируя привлечь к этой работе своих знакомых. При организации такой секции я и мои новые единомышленники прекрасно понимали, что пропагандируя Живую Этику, мы, тем самым, пропагандируем новый Российский, а не Индийский путь, памятуя сказанное в Учении: «В Новую Россию Моя первая весть». Но в то время так прямо ставить эту проблему было еще нельзя.

«Ваша инициатива с секцией в Доме ученых может дать хорошие результаты, – писал Павел Федорович, – но, как показывает опыт, лучше начинать не с официальных предложений и организационного оформления, а с подготовки людей.

Если образуется круг достаточно глубоко заинтересованных и дееспособных людей и внутренне все созреет, то и структурная часть секции образуется… Как и во всем – главное люди, и очень важен подход молодых» (июль 1977).

В самом же Академгородке я налаживал личное сотрудничество с лидерами уже в то время конкурирующих и конфликтующих между собой рериховских групп – с Натальей Дмитриевной Спириной и Алексеем Николаевичем Дмитриевым. Я упоминал уже, что еще на Рериховских чтениях Павел Федорович представил меня Наталье Дмитриевне. Она стояла у истоков Рериховского движения в России, вела широкую и многоплановую общественную работу в этом направлении, была членом совета Музыкального салона и картинной галереи при Доме ученых Академгородка. Несколько позднее в статье «Когда звучат краски», опубликованной в газете «Вечерний Новосибирск», я писал о ней и ее учениках:

«В тот вечер малый зал Дома ученых Академгородка не вместил всех желающих. Стояли вдоль стен, теснились в проходе и у дверей… Отзвучала сюита Дмитрия Шостаковича на стихи Микеланджело. И в тишине зала мягко, но мощно вспыхнули стихи Вознесенского. А на экране, как бы вырастая одно из другого, сменялись изображения фресок Сикстинской капеллы… Пластика художественных форм дополнялась героическими ритмами Пятой симфонии Бетховена. Единство музыки и поэзии, образа и ритмики, словно волшебный кристалл, завораживал зрителей необычностью этого симфонического синтеза: Шостакович – Микеланджело – Вознесенский… Нравственное совершенствование человека, его устремленность к прекрасному – основная нота в творчестве Натальи Дмитриевны Спириной… И эта нота, по ее словам, полнее всего звучит в гармоническом сочетании звука, цвета и стихотворного ритма… «Известно выражение «краски звучат», – говорила Наталья Дмитриевна. – И оно не случайно. Синтез искусств, как и синтез наук – это веяние нашего времени. Один род искусства как бы находит свое продолжение, свое развитие в другом…».

С благодарностью принял я от Натальи Дмитриевны машинописный сборник ее стихов под названием «Капли» – капли ее души, пронизанные светом и устремлением к горним высотам духа. Несколько раз я бывал у нее в гостях в небольшой, но уютной квартире. Тщательно и последовательно она отслеживала и собирала все публикации, которые появлялись в нашей стране или за рубежом о деятельности Рерихов или в связи с ними.

После чашечки хорошо заваренного индийского чая с песочным печеньем, за овальным столом под абажуром я с удовольствием разглядывал имеющиеся в ее архиве аккуратно подклеенные статьи из журналов и газет о жизни Рерихов, и особенно – присланные Зинаидой Григорьевной Фосдик[4] альбомы с прекрасными репродукциями и слайдами с картин Рерихов. Особенно созвучными моей душе были картины Святослава Рериха: «Добрый самарянин», «Я иду одиноко», «Отшельник», «Вечный зов», «Слова Учителя», «Воззри человечество», «Пиета» и «Возлюби ближнего».

Вообще, вся комната Натальи Дмитриевны была пронизана ароматами Индии и Гималаев.

Но после нескольких наших встреч, к моему глубокому огорчению, она дала мне понять, что не может принимать в своем доме человека, который поддерживает отношения с неуважаемым ею господином Дмитриевым. Наталье Дмитриевне не нравилось, что помимо Живой Этики соратники Дмитриева серьезно изучали труды Георгия Гурджиева и с увлечением занимались тантризмом.

В группу Алексея Дмитриева входили хорошо знающие свое дело люди. Были среди них педагог-математик, интересующийся философией, микробиолог-генетик, геолог-кристаллограф, ядерный физик-теоретик, закончивший консерваторию и интересующийся филологией и лингвистикой, электронщик, экономист и археолог.

Алексей Николаевич познакомил меня с интересной семьей Ключниковых, проживающих в Новосибирске, глава которой, Юрий Михайлович[5], был журналистом и поэтом, супруга – художником, а сын, Сергей Юрьевич, рассматривал материалы Живой Этики с точки зрения психологии, которой он серьезно увлекался.

С легкой руки Натальи Дмитриевны я познакомился с прекрасным и интересным человеком – руководителем камерного хора Николаем Качановым. Вскоре его гостеприимная квартира на какое-то время стала местом моих встреч с творческой молодежью, ищущей духовного обновления – композиторами, поэтами, певцами и музыкантами. Конечно же, некоторые из них после нескольких задушевных бесед дальше шли своим путем, но были и те, с которыми мои отношения продолжались и укреплялись, переходя затем во взаимное сотрудничество. Так в мою жизнь надолго вошли солисты Новосибирского камерного хора Наталья Анатольевна Егорова, Лилия Леонидовна Королева и Игорь Петрович Гельман, а также начинающий композитор, студент консерватории Борис Лисицын.

По вашим устремлениям отмерим
Квадрант пространства ваших дел и мыслей.
Так, устремленье – главный скипетр ваш,
Исходный пункт, начало результата.
В нем выход к ритмам времени иного —
Иных созвездий и миров иных.

«Конечно, в Академгородке образовались свои методы работы, – писал Павел Федорович, – сформировалась своя группа довольно разнородных людей, еще недостаточно тесно спаянных между собой. Им нужно еще решить немало своих внутренних проблем сотрудничества. Если в Новосибирске, при том же Доме ученых или иным образом, сформируется группа серьезных исследователей, доказавших готовность работать над тематикой Рерихов, то и контакты с Академгородком наладятся легко. Вы правы в том, что новые знакомства должны налаживаться естественно, обычно карма подготавливает их, так что с этим торопиться не следует… Не сетуйте на меня, дорогой Геннадий Владимирович, за перерывы в переписке. Подчас меня очень «заедает» со временем, сейчас даже вынужден был отложить в сторону «Духовную биографию», хотя и считаю, что это для меня главная работа. Было бы хорошо и вам заняться этим, в дальнейшем можно бы было проделанную работу объединить» (август 1977).

Наполненный впечатлениями от путешествия по Алтаю, пораженный его красотами, с одной стороны, и нищенским существованием алтайцев, с другой, я изложил эти впечатления более-менее упорядоченно на бумаге в виде небольшого рассказа, которому дал самое простенькое и незатейливое название – «Алтайские зарисовки», не придавая им особого значения, но, тем не менее, желая услышать мнение о них от дорогого мне человека.

Оставшись без матери и отца, которые умерли в период моего пребывания в зоне, я воспринимал теперь Павла Федоровича не только как своего наставника, но и как самого близкого и родного мне человека. И попутный ветер, дующий с духовных высот Козэ-Ууэмыйза, для меня был в то время очень и очень кстати.

«Сердечное вам спасибо за слайды и за письмо, – писал Павел Федорович. – Ваше описание путешествия по Алтаю – готовый очерк. Читали его с Галиной Васильевной с истинным удовольствием. Образно, красочно и информативно. По существу никакой редакторской правки не требует, но, по существу же, вряд ли кто из редакторов без правки пропустит. Контрасты испугают своей реалистичностью…

Я почти месяц был в Ленинграде и в Москве. Закончил проверку верстки сборника «Н. Рерих. Жизнь и творчество»…

Как и всегда, у С.Н. очень много работы. Много и разных трудностей…» (сентябрь 1977).

В октябре 1977 года я перешел работать в Региональный научно-исследовательский гидрометинститут в отдел вычислительного центра. Здесь я познакомился с Олегом Ивановичем Лысковым, который затем также стал последователем Учения Живой Этики.

В это же время, поощренный Павлом Федоровичем, я стал наращивать свой литературный опыт на маленьких рассказах, фельетонах и стишках, которые, конечно же, предназначались, в основном, сотрудникам отделов, собравшимся в обеденный перерыв у того или иного «круглого» пульта с несколькими стульями.

«Я люблю тебя жизнь», – выводили аккорды баяна.
И в избе у стола треск лучинушки вторил ему…
Баянист, баянист, поиграй нам немного пиано
Про рябину с Урала, да прошлую нашу войну.
Поиграй, баянист, про тропинку в бору отсырелом,
По которой мы шли в свой последний решительный бой.
Пел баян – и летел каждый палец вдоль клавиш умело,
Словно тройка неслась по военному тракту домой.
И дорожная пыль оседала на наши ресницы.
Эх, баян, веселей свою звучную песню играй.
Мы на резвых конях далеко унеслись от столицы,
Чтобы сеять хлеба, возрождая разрушенный край.
Где лежала тайга, где не слышалось шума людского,
Мы с тобой, баянист, из бетона пекли города.
Твоя песня была нам поэмой грядущего дома.
Твоя песня жила, как и родина наша жила.
«Я люблю тебя жизнь», – выводили аккорды упрямо.
И им вторила песнь, в молодых отзываясь сердцах.
Баянист, баянист, поиграй же немного пиано,
Чтобы им не забыть, что вершилось на наших глазах.

Стала появляться и лирика.

Закатилось лето за дома.
В красную рябину завернулось.
А твоя таинственная юность
Словно среди ночи синева.
И твоя рука в моей руке.
И глаза в глаза через объятья.
И твое сиреневое платье
Как закат вечерний на реке.
Аромат духов твоих пьянит,
Ворожит, как фея в преисподней.
В этот час не ранний и не поздний
За окном лишь дождик моросит.
Шепот листьев влажных сквозь стекло.
Вечной тайны тяжкое похмелье.
Поцелуи… Вера и сомненья…
И объятий жарких серебро…
Где ж мы были в призрачной тиши —
В наважденьях этих пережитых?
Много дней испуганно забытых
Все же позабыть ты не спеши.

«С громадным удовольствием прочитал письмо от вас и фельетон, – писал Павел Федорович. – Владение пером – большое дело. Прекрасно, что у вас в этом отношении открылась возможность совершенствования. За нею обязательно появится возможность и реализации накопленного, т. е. откроется путь к публикациям. Это очень может пригодиться в будущем… Любопытен приведенный вами в очерке разговор с молодым художником на выставке. Интересен и обмен мнениями с Алексеем относительно двух изданий «Общины».

Для уточнения скажу, что оба варианта составлены самой Еленой Ивановной, также и разбивка на параграфы. Изъятия и добавления текста были сделаны только Ею. Сами по себе эти Книги выражают одну и ту же Истину, но рассчитанную на разное восприятие разными людьми…» (декабрь 1977).

Свои успехи и неудачи в пропаганде творческого наследия Рерихов среди вновь подходящих я мысленно соизмерял с тем, как бы в таких случаях поступил на моем месте Павел Федорович.

«Пишу вам в знаменательный День Учителя (24 марта) и шлю свои лучшие мысли, – отвечал Павел Федорович на очередное мое письмо. – Мало знать и понимать Учение, к тому же степень знания и понимания всегда относительна, и здесь нет предела. Важно познанное применить в жизнь, претворить в себе[6]. И вот на этом пути претворения вполне закономерно выявляются наши несовершенства, с которыми требуется бороться. Их нужно осознать и победить…

С.Н. сейчас в Софии с большой выставкой картин своих и Н.К. Жду от него сообщения о дате прибытия в Москву и готовлюсь сейчас к встрече, на которой много вопросов нужно решить. Если на какое-то время с ответами буду задерживаться, значит – в поездках» (март 1978).

Постепенно мои литературные опыты стали давать пусть маленькие, но результаты. Мне были вручены почетные грамоты за первое место в выставке смотра-конкурса «Народные таланты» за серию фотографий и цикл стихов «Беспредельность». Новосибирский областной оргкомитет наградил дипломом первой степени за авторское чтение и дипломом второй степени как фотолюбителя за творческие успехи и пропаганду народного творчества.

И наконец, в газете «Советская Сибирь» появилась моя небольшая заметка «Картины художников Рерихов в Болгарии».

«Прежде всего, я хочу выразить радость по поводу того, что у вас ширятся контакты, – писал Павел Федорович, – и таким образом возделывается почва для будущей деятельности…

На годы не сетуйте. Процесс накопления и поиска у меня лично проходил, например, еще дольше. Отбросьте все сомнения о каких-то своих «неудачливостях».

Все на пользу и все придет в положенный час…

Побеседуйте с Ибрагимовым[7] на алтайские темы. Он живет не в Новосибирске, но проездом обещал зайти к вам» (май 1978).

Благодаря Павлу Федоровичу, в мою жизнь надолго вошли два самобытных и интересных человека – кемеровский поэт Александр Ибрагимов и его жена художница Анна. И за несколько же лет мне удалось сформировать в Новосибирске пусть небольшой, но все же некий круг духовно ищущих молодых людей, каждый их которых имел свой голос, вел свою партию в том оркестре, который называется устремлением Духа.

Ручаемся за пламенное сердце,
Сознательно слагающее Путь.
Пылающее сердце, как орган,
Мельчайшие оттенки отражает
Космических созвучий.

Павел Федорович, чутко улавливая внутренний ритм моей духовной жизни, всячески ободрял меня, давал рекомендации по тем или иным направлениям моей совместной работы с духовно ищущими людьми. Находясь на расстоянии в три тысячи километров друг от друга, я, тем не менее, ощущал его совсем рядом.

«Я провел три недели в Москве, из них две вместе со С.Н., – писал Павел Федорович. – Все это было очень замечательно, но достаточно трудно. Много всего скопилось.

С.Н. конкретно поставил вопрос о возобновлении работы в «Урусвати». Чтобы вы были в курсе дела, посылаю вам коротко изложенную им позицию. Болгары ее полностью принимают, будем надеяться, что и мы не отстанем…

Получил вашу публикацию от Спириной. Это замечательно, что вы начинаете публиковаться. Больше пробуйте писать. Очень вам рекомендую заняться близкой к вашей работе деятельностью – охраной природы… Ваша тема «Живая Этика и Христианство» – тема большая, которая будет решаться десятилетиями, а, может быть, и столетиями. Быстрого выхода в печать с нею не предвидится. А вам нужно завоевывать реальные позиции…» (июнь 1978). «Вносить принципы Живой Этики необходимо в любой области, в любой каждодневной работе, во всех без исключения научных дисциплинах, – отзывался на мои вопросы Павел Федорович, – поэтому очень нужны контакты с их представителями, особенно с молодежью. К сожалению, в Академгородке, как, впрочем, и везде, нет единства, разбились люди на группировки, некоторые из них, похоже, немало вреда приносят, но попадают и хорошие люди, думаю, что Петр Петрович Лабецкий. Он был в Москве и привез подарок от Окладникова для С.Н. Как мне показалось, короткая встреча со С.Н. произвела на П.П. сильное впечатление. Так что там, где можно, поддерживайте и налаживайте хорошие контакты. Действуйте везде по принципу «более длинной линии», т. е. старайтесь больше дать, больше заинтересовать и меньше идти на столкновения, которые, как правило, позитивных результатов не имеют. Нужно действовать методом радости свободного познания, радостным восприятием всей жизни, полным признанием индивидуального подхода к духовному раскрытию Бытия, частью которого мы являемся. Между дисциплиной духа и палочной дисциплиной казармы – непроходимая пропасть…

Оберегайте в чистоте область своего духовного продвижения. Допускать каждого к своему «святая святых», конечно, не следует, но сотрудничать на широких дорогах жизни приходится также широко» (август 1978).

Наряду с Учением Живой Этики, мне, действительно, не давала покоя тема «Живая Этика и Христианство», о которой я советовался с Павлом Федоровичем. Именно ради завершения ряда основных тем, волновавших меня в то время, я и начал свою «писательскую» деятельность. И газетные публикации были всего лишь пробными страницами для будущей книги по проблемам арканологии, которая постепенно зрела во мне.

Кроме того, не покидала и задумка написать повесть о лагерях, поскольку (опять же волей Судьбы) весь мой лагерный архив оказался у меня дома – в Таллинне. Получилось так, что через три месяца после перевода заключенных из Мордовских лагерей в Пермские лагеря, меня, Владлена Павленкова и еще двоих зэков отправили в Пермскую тюрьму.

Ожидалась амнистия в стране, и нас четверых, чтобы мы по этому поводу в лагере «не мутили воду», органы КГБ решили убрать на время из этого «злачного места». Но пока нас не было в Мордовской зоне, туда прибыли поездом мои чемоданы, поскольку меня и Владлена[8] везли в Пермскую зону не вместе со всеми заключенными и их багажом – в «Столыпине», а несколько позже – без багажа, в наручниках и самолетом.

Теперь же, получив мой багаж, лагерное начальство, не зная точно, куда и зачем повезли нас четверых, прямо с вокзала отправило эти чемоданы с вещами в Эстонию – на адрес жены, без всяких разъяснений ей по этому поводу. Освободившись из заключения, я сразу же обработал так чудесно попавшие в мои руки свои же тюремные и лагерные записи. И через год предварительная версия книги под рабочим названием «Зона» была готова. Но от этой заготовки до нормальной повести надо было еще пройти расстояние немалое. К тому же, в то время дальше архивов КГБ книга, если бы она была написана, вряд ли дошла бы.

Походы по рериховским местам Алтая, строительство музея Рериха в алтайском селе Верхний Уймон, начатое группой Алексея Дмитриева, лекции по каналам Общества знания, всякого рода переписка с единомышленниками – все это также настоятельно требовало четкости слова и отточенности пера. Учитывая все это, я и стал нештатным корреспондентом газет «Советская Сибирь» и «Вечерний Новосибирск». Вскоре у меня возникла идея о публикации серии очерков об Алтае и Рерихах, которую редакции газет одобрили, подкрепив свое одобрение соответствующими командировками.

И летом 1978 года я вновь посетил теперь уже знакомые для меня алтайские предгорья. Осенью появилась в газете и первая статья этой серии под названием «Свет рериховских гор».

«Утром с группой туристов мы выехали на Усть-Коксу, – делился я с читателем своими впечатлениями от поездки по Алтаю. – Осилив Ябаганский, перевал, остановились в Усть-Кане… «На горных кряжах лежат красные комиссары, – записывал здесь Николай Константинович в своем дневнике. – Много могил по дорогам, и около них растет густая трава». На вершине Кырлыкского перевала традиционная остановка – у горного источника. Вода в нем иссине-прозрачная, ароматная, ледяная… Плотной стеной высятся горы. «В скалах, стоящих над Карлыком, чернеют входы пещер» (Н. Рерих). Пещеры видны из окон автобуса. Ребята-спелеологи сверяют их по своим картам, намечают маршруты. Когда-то алтайцы прятались в этих гротах от набегов иноплеменников. Перемахнули Синий Яр и Громатуху… И лишь только солнце выкатилось из-за гор, мы уже вышли к берегу Коксы. Воздух дрожал в первых лучах света. И «неслыханная прозрачность тонов» (Н. Рерих) делала мир призрачным и чудесным…

Из-за поворота дороги как-то вдруг распахнулась навстречу долина Уймона, засверкали снега Курагана. Где-то здесь по межгорным котловинам и плоскогорьям Уймонской и Катандинской степей проходили пути от России до Инда, здесь встречались дороги великих кочевий… На берегу Чарыша палаточный город. Из Новосибирска и Иркутска, с запада и востока страны идут туристы на Алтай и с Алтая, «пересекаясь» здесь на ночлеге. Допоздна беседы у костра… И зримо представляется теперь нам путь Николая Рериха в страну гор, в страну солнца» (сентябрь 1978).

Откройте двери в изумруд лесов.
И окна в небо синее откройте.
Звенит струна в сиянье золотом,
Пронизывая Бездны Мировые
Стрелой Времен.

«Вышел сборник «Н.Рерих. Жизнь и творчество», – уведомлял меня Павел Федорович. – Достать его чрезвычайно трудно. Сможете ли в Новосибирске для себя раздобыть? Я сейчас боюсь обещать. Как редактор и участник, я получу только авторский экземпляр, а что удастся получить и удастся ли вообще сверх этого – пока не знаю…

Вопрос «Кто был Иисусом Христом» – слишком сложен. Ведь эзотерически «Христос» и «Иисус» – не равнозначные понятия. Иисус – земной аспект Космического Христа. Исторически Иисус близок эпохе принятой церковью, хотя, вероятно, Он ходил по Земле десятками лет раньше принятого нами летоисчисления со дня Его рождения. У нас все еще недостаточно собрано материала об Общине ессеев, откуда, безусловно, христианство берет свои корни и связь с которой Иисуса – несомненна…» (октябрь 1978).

Конечно же, свои реальные позиции в Рериховском движении нам приходилось отстаивать и завоевывать не только в дружеских беседах с единомышленниками, но и в начавшихся уже тогда идеологических столкновениях с теми, кто не только не принимали Живую Этику, но и были ее явными противниками. На мои сообщения по этому поводу из Новосибирска Павел Федорович запрашивал подробности.

«Рад был узнать из письма, – отвечал он мне, – о вашей активной деятельности. Конечно, вам придется сталкиваться с разными людьми, разными степенями сознания, устремленности, целенаправленности и даже искренности, хотя, казалось бы, последняя степеней не имеет. Но, как сказано, живем мы среди людей, а не среди ангелов.

Множественность исходных точек всегда необходимо иметь в виду, только в таком случае есть надежда разобщенную множественность направить к Единой Цели. На этом пути часто придется встречаться с противоборством бессознательного невежества и сознательного искажения. Тут могут влиять и разные по характеру факторы.

Например: ортодоксальное христианство, западничество Бенуа и его советского апологета Зильберштейна, уже выступавшего против Н.К., современные европоцентрические идеи, философский рационализм, волюнтаризм и, если да, то уточните – какого толка? Могут быть и совсем неожиданные причины, как-то: личные столкновения с не очень компетентными и очень ограниченными «поклонниками» Н.К. К сожалению, таковых немало. Ведь чем обширнее Храм, тем больше на его паперти юродивых. Не исключено, конечно, и совмещение нескольких перечисленных факторов. Если мы их умело прощупаем, то сможем и лучше ответить. Рад был, что в своем ответе таким поползновениям вы очень хорошо опровергли некоторые допущенные искусствоведом Б. Андреевым ошибки и лживые утверждения. Помните «Ловцу, входящему в лес»: «Из преследуемого сделайся ты нападающим. Как сильны нападающие и как бедны оправдывающиеся. Оставь защищаться другим. Ты нападай»… Если чем-то я смогу быть вам полезен в этом деле, то рассчитывайте на меня…

С Новосибирской конференцией, похожее, все налаживается. Так что осенью, возможно, свидимся» (февраль 1979).

Однако несколько ранее этого времени одна из групп рериховцев Академгородка распространила разработанный ею «Меморандум Международного Правительства», что сразу же приковало внимание органов госбезопасности не только к ним, но и ко всему Рериховскому движению. Началась его «усушка и утряска» – и не только в Сибири. Опасаясь обысков в Академгородке, мои единомышленники везли мне в Новосибирск не разрешенные еще к публикации ксерокопии или «манускрипты» на хранение – на всякий случай.

Некоторые из них до сих пор так и стоят в моем книжном шкафу.

Вот сейчас я просмотрел, в частности, данные мне тогда «Первоначальные сведения по оккультизму» Папюса и особенно мне понравившиеся «Древние мистерии», где титульный лист выцвел и год издания, как и само название, были уже неразличимы. Первый лист выцвел потому, что это были не совсем книги, а хорошо исполненные фотокопии, у которых сложенные пополам листы фотобумаги хорошо проклеены, аккуратно обрезаны и вставлены в плотную суконную обложку, а по корешку все это обшито кожимитом. Получились толстые, но прочные сооружения – действительно «фотокниги», а не как у меня – просто пачки фотобумаги.

По делу «Меморандума»[9] никого не посадили тогда, но нервы потрепали многим кандидатам и академикам. В связи с этим в начале апреля я получил от Павла Федоровича открытку:

«Очень давно не имел от вас весточек. Знаю о новосибирских делах, надеюсь, они обошли вас стороной.

Сообщите» (апрель 1979).

А в первых числах мая на мой срочный ответ пришло уже большое и подробное письмо от Павла Федоровича, в котором он детально анализировал ситуацию в Академгородке и ее последствия.

Кратко, конечно, не называя фамилий, могу лишь уведомить тебя, мой дорогой Друг, о содержании этого письма.

«Насколько мне известно, – писал Павел Федорович, – «Меморандум» сильно повредил Чтениям. Объем их значительно урезывается, все доклады подвергаются проверке в соответствующих учреждениях. Ко мне тоже проявили повышенный интерес в смысле идеологии моих работ и их отношения к Ж.Э.[10]… Попаду ли я на Чтения – сейчас еще вопрос. Похоже, что Прибалтику сильно урежут или вообще «зарежут». В центральной печати после «звонка» из Новосибирска сняли одну запланированную и уже готовую к публикации статью о Н.К. «Меморандумом» я был возмущен до глубины души. Я не посягаю на право каждого высказывать свое мнение и нести за это ответственность.

Но если при этом происходит разрушение с трудом воздвигаемого строительства – то это уже не «героизм», не «активность», не «смелость», а, в первую очередь, предательство со всеми вытекающими отсюда последствиями…

После ухода от нас в 1960 г. Ю.Н.[11], пришлось заново закладывать фундамент дела Н.К. Я смею утверждать, что мне лучше, чем кому-либо, известно, с каким трудом это делалось, какие препятствия приходилось преодолевать. Чего стоила только книга серии ЖЗЛ[12], пробившая дорогу другим изданиям и оказавшая решающее значение в праздновании юбилея[13]. Я первый начал публикации о Н.К. в научных изданиях и прекрасно знаю, на какие сваи опирается фундамент той широкой популярности имени Н.К., которая в необыкновенно короткое время была достигнута. Доскональное изучение всех трудов Е.И.[14] u H.K., как опубликованных, так и неопубликованных, их переписки, личное общение с Ю.Н. и С.Н. вооружили меня не только, в меру моих возможностей, усвоенными Знаниями, но и методами их использования. И второе не менее важно, чем первое.

Энергией атома одинаково можно стимулировать и жизнь, и смерть. Именно по этой причине, при их незыблемости, меняется методика их внедрения в жизнь. Меняется во времени, меняется регионально, меняется с учетом накопленной кармы человечества и Планом Владык, который тоже приходится корректировать в результате свободного, но несовершенного волеизъявления человечества.

Вот почему в ЖЭ на первое место ставится расширение сознания и соизмеримость. Именно ни того, ни другого не наблюдалось при составлении и предъявлении в официальные инстанции «Меморандума», что и привело к разрушению, а не к строительству… Содержание же его говорит лишь о самообольстительной претензии на «всезнайство» в деле руководства эволюцией человечества, на готовность взять такое руководство в свои руки и на некую «исключительность», достигнутую своего рода монопольным правом «сношения с Космосом»…

Посылаю вам полный текст «Писем»[15]. Третий том «Т.Д.»[16], может быть, удастся переснять. Смог также получить «Разоблаченную Изиду» в русском переводе… По затронутым вами в письме вопросам хотелось бы побеседовать лично» (май 1979).

В августе 1979 года уже по заданию редакции «Вечернего Новосибирска» я вновь оказался на Алтае – в селе Верхний Уймон.

И 9 октября, в день 105-летия со дня рождения Н. К. Рериха, вышел мой большой очерк с четырьмя фотографиями под названием «Музей на ладонях гор».

«Они сидели на обтесанных бревнах плечом к плечу у пылающего костра, – писал я в очерке. – Сушили еще не просохшие после дождя фуфайки и брезентовые куртки. Было за полночь. У этих парней и девчат из Новосибирска стало традицией собираться у огня, когда тело гудит после многотрудного дня, когда языки пламени, выхватывая из темноты очертания лиц, как бы соединяют их воедино. А начиналось все с пустыря, что раскинулся черной мягкой землей по правую сторону от фасада старенького бревенчатого дома Атамановых, в котором пятьдесят три года назад останавливался Н. К. Рерих со своей женой и старшим сыном Юрием для изучения истории и культуры Горного Алтая. И тогда такой же тесной стеной окружали горы это село. И тогда на ладонях своих они держали мощные сосновые срубы верхнеуймонцев.

И уже год каждое утро эти ребята, подпоясав фуфайки, в кирзовых сапогах, а если зимой, то и в валенках, выходят на стройплощадку, орудуя лопатой и топором, пилой и рубанком, возводят фундамент и стены, а теперь вот и крышу. Рядом со стареньким домом вырос и обретает форму мощный двухэтажный сруб с пристройкой – будущий музей Н. К. Pepuxa[17]. Начинаясь с нуля, на одном энтузиазме почти, эта стройка вписывается сегодня в жизнь села на равных со строительством новых жилых домов и производственных помещений.

И все же здание будущего музея отличается от них тщательностью стыковки бревен и отделки помещений, отточенностью и завершенностью, пронизанной любовью к художнику и мыслителю, общественному деятелю и ученому, жизнь которого стала для них зовущим примером. И это особенно понимаешь, когда читаешь в книге отзывов: «Уймон прекрасен не только как город будущего, но и как могучая мастерская для преображения себя. Пусть же эти горы, люди и «бревенчатый Храм» будут вечным магнитом, устремляющим к совершенству».

Приложил человек руки свои и уехал, а память о нем осталась в его делах, в его устремленности, передающейся как эстафета от одного к другому… Здесь нет суббот и нет воскресений. Нет ограничения рабочему дню. И платой является только харч. Нет ограничений и на отдых у костра в течение ночи. Они спешат «закрыть» дом окнами и дверьми и поставить печь хотя бы к октябрю, к открытию в Новосибирске Всесоюзной конференции, посвященной жизни и творческой деятельности семьи Рерихов, в честь столетнего юбилея со дня рождения Елены Ивановны Рерих – жены и друга Николая Константиновича, постоянной спутницы во всех его начинаниях. И не удивительно, что сюда приезжают семьями, следуя примеру великого подвижника и гуманиста…

В долине Верхнего Уймона, на ладонях гор встает этот новый дом – еще одно звено в союзе России и Индии, союзе Алтая и Гималаев, о котором мечтал Николай Константинович. Недаром на стене в доме Атамановых была роспись – «красная чаша», чаша единения, чаша синтеза. И есть что-то символическое в том, что именно новосибирцы, являясь основным связующим звеном строительства, наполняют эту духовную чашу новым современным звучанием…» (октябрь 1979).

«Сегодня получил вашу посылку и письмо, – уведомлял Павел Федорович. – Большое спасибо. Алтайский Камень водрузил на письменный стол. Очень красив!..

Бандеролью посылаю работу Князевой[18] и списки[19]. Князева проделала очень нужную для нас работу, но вообще знаки на картинах Н.К. не засекречивал. Думаю, что у него имеются где-то пометки относительно их введения. Во всяком случае, он писал об этих знаках Зинаиде Григорьевне, но З.Г. в архиве Музея не может этого письма найти. Вообще – зарубежные архивы дадут нам еще много находок.

Хотя приходится сознаться, что и свои архивы (например, Третьяковская галерея) еще плохо изучены…

Рад вашим писательским контактам. Это чрезвычайно важно. У вас вырисовывается четко выраженная собственная творческая линия и свое поле деятельности. Многие другие будут для вас на этом поле только помехой. Точно также и вы будете для кого-то просто неприемлемы в аспекте сотрудничества.

Так всегда было, так, к сожалению, и сейчас есть…

На определенных этапах материал для строительства подготовляется по различным методам и раздельно. Если мы попытаемся и кирпич, и цементный раствор, и деревянные детали, и скобяной товар делать под одной крышей и придерживаться одних и тех же методов и режимов, то добротного материала нам не видать. Наш этап – это еще только изготовление материалов. Отсюда столько разногласий. Каждый считает свой рецепт универсальным, но только из кирпича, только из цементного раствора, только из деревянных деталей – дома не построить. Н.К. явил нам необыкновенно мудрый подход к этому противоречию житейского характера. Он умело направлял изолированные друг от друга потоки на колесо одной и той же мельницы… Относительно рериховцев в целом я бы посоветовал им забыть слово «рериховец», и начать заниматься серьезно и хорошо своим делом. Каждое хорошо сделанное дело само по себе относится к «рериховскому…» (ноябрь 1979).

25 ноября 1979 года я предложил редакции газеты «Вечерний Новосибирск» ответ на статью В. Пивкина «Ненужный крен», опубликованную в этой же газете 19 ноября.

Отклонив мою положительную статью о состоявшихся в Новосибирске вторых Рериховских чтениях, газета поместила заметку кандидата архитектуры, критикующего и Рериха, и рериховцев за чрезмерное, как он считал, увлечение им.

«Что же делать, – отвечал я автору статьи, – если, действительно, Н.К. Рерих, и здесь я цитирую самого Пивкина: «художник, создавший более семи тысяч картин; ученый разносторонних знаний, неутомимый путешественник, поэт, общественный и культурный деятель».

Можно к этому добавить, что во всех этих сферах Рерих проявлял не любопытство, а высокий профессионализм. А. Эйнштейн, Л. Милликен, Л. Бройл, Р. Тагор, С. Чаттерджи, С. Радхакришнан, Д. Неру, Н. Вавилов и многие другие сотрудничали на равных с Николаем Константиновичем.

Рериховский институт «Урусвати» обменивался публикациями с 285 институтами, университетами, музеями, библиотеками и научными обществами разных стран мира. В журнале института публиковались материалы по археологии, этнографии, лингвистике, философии, ботанике, фармакологии и геологии. Институт выпустил целый ряд монографий, посвященных древностям Тибета. И вполне естественно, что творчество Н. К. Рериха привлекало и привлекает особое внимание, а сам Николай Константинович, опять же цитируем Пивкина: «вызывает искреннее уважение и восхищение».

Обширность творческого диапазона Н. К. Рериха, – писал я далее, – тем более уникальна, что в его титаническую работу была вовлечена вся семья Николая Константиновича. Его жена, Елена Ивановна, – автор и переводчик ряда книг по философии, этике и религии Востока. Старший сын, Юрий Николаевич, – талантливый исследователь Тибета и Монголии, этнограф и лингвист, досконально знавший несколько восточных языков. Младший сын, Святослав Николаевич, – художник с мировым именем, видный специалист в ботанике, орнитологии и кристаллографии.

Найдем ли мы еще в истории XX века подобный феномен такого плодотворного, многогранного и бескорыстного творчества целой семьи, такого служения человечеству, такой преданности своему делу? И если уж быть до конца объективными, то именно родина Рериха позже всех отдала ему дань уважения и признания. Только в октябре 1964 года, в 90-летие со дня рождения и спустя 17 лет после его ухода от нас, имя Рериха впервые прозвучало в нашей широкой прессе. Тогда наша страна узнала только Рериха-художника. Сегодня Рерих открывается нам и как ученый, писатель, как общественный деятель…

В противовес В. Пивкину, пытавшемуся приписать свою оценку Рериховских чтений и «гостям искусствоведам из разных городов страны» (Пивкин), приведу лишь отрывок из письма искусствоведа Ленинградского русского музея Валентины Павловны Князевой, которая писала мне: «Приветствую вас из Ленинграда, где на меня нахлынула масса всяких музейных дел и забот. Но «Рериховские чтения» до сих пор для меня – самое яркое событие за последние годы, самый радостный праздник».

Что здесь можно еще добавить? В Живой Этике есть хорошая фраза: «меньше читай, но размышляй». Иногда именно простых размышлений и не хватает новоявленным «апостолам», за малыми кустарниками, не различающими белоснежных Вершин, устремленных к Владыкам Миров.

«Доселе Я говорил вам притчами, – разъяснял Иисус своим ученикам, – но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце».

«Живая Этика» и есть одно из прямых Провозвестий об Отце».

«Посылаю вам, – отвечал Павел Федорович на мое письмо, – «Указатель по Письмам Е.И.», «Происхождение религий» Эншлена, «Рукописи мертвого моря» Амусина, «Пещеры у Мертвого моря» Штоля, «Палестинский сборник», «Тайную Доктрину» (том III). «Надземное» пока в работе…

Возможно, вам напишет Юрий Владимирович Линник[20] из Петрозаводска. Я говорил ему о вас, и по его просьбе дал ваш адрес. Он в последнее время провел несколько прекрасных передач по телевидению и, вообще, много полезного делает…

Не слыхали ли Вы что-либо об Алексее[21]: Я писал ему, но ответа нет. Как в воду канул…

К Саше Ибрагимову прислушивайтесь. Он очень талантлив. Сужу по его стихам. В нем чувствуется творческая жилка. Где он сейчас и что делает? Привет от меня новому Путнику Владимиру[22]. Громадное спасибо за материалы Ларисе, они гораздо полнее, чем те, которыми я пользовался. Соответствующие поправки внесу.

Игорю[23] передайте от меня большую благодарность за книгу и Камень, который теперь висит перед моим столом, а под ним полученный из Индии маленький Будда под деревом Озарения. Они так гармонируют друг с другом, что как будто специально друг для друга и сделаны. Очень тронут его вниманием. Передавайте Игорю[24] и Пете[25] мои наилучшие пожелания в их поисках своего пути. Если они даже не будут одинаковы, они не будут исключать друг друга.

Помните: «На каком бы Пути ни приблизился человек ко Мне, на том Пути я благословлю его, ибо все Пути принадлежат Мне» (август 1980).

Готовься к новым и делам, и мыслям.
И к новому звучанию огня
В сознании и в сердце устремленном.
Зажгите факелы, чтоб осветить дорогу.
Сердца зажгите, чтоб по ней лететь.

Письмо 7. У порога Храма

11 августа 1999.

Уже вечер. После солнечного затмения, которое очень красочно и подробно показали по телевидению, все остальное время дня смотрел в окно – на проносящиеся по небу облака, на дорогу перед домом, по которой снуют суетливые машины, на двухэтажку «Бытовых услуг» прямо перед моими окнами через эту дорогу. За «Услугами» расположился базар – наши «развалы», напоминающие «супермаркеты» под открытым небом. Еще дальше – многоэтажки, и за ними – колея железной дороги Москва-Петербург. И если шагнуть за эту железную трассу, то здесь и сосновый бор, куда иногда хожу я с Севой на прогулку, но случается это крайне редко, поскольку с утра я берусь за свое «гусиное перо».

Моим «гусиным пером», на самом-то деле, является уже вышедший из моды компьютер с памятью 340 мегабайт. Если же сравнить его с компьютерами, имеющими в несколько раз большее быстродействие и память, измеряемую в гигабайтах, как у детей новых русских, то читатель и ты, мой Друг, согласитесь, что я, действительно, пишу это письмо «гусиным пером», поскольку письмо – это же не суперигрушки, требующие для себя много места в памяти компьютера и особого сервиса на экране дисплея.

Весь сервис письма – в голове пишущего.

И все же мое «гусиное перо» много удобнее шариковых или гелиевых ручек и рукописных листов бумаги, требующих большой траты времени, терпения и сил на замены одних испорченных листов на другие, на стирания и дополнения текста, на разного рода вставки и заклейки и многое другое, от чего в полной мере освобождает «гусиное перо». Но самое главное при этом – освобождается мысль, поскольку она не вязнет уже, не зависает в неразборчивом почерке, в медлительности написания слов на бумаге обычным способом, не спотыкается особо в поиске ранее напечатанного.

Теперь же, если от этого лирического отступления оттолкнуться или встать на табуретку, чтобы расширить горизонт, то станет очевидно, что сутью движения человечества по винтовой лестнице цивилизации, иначе сказать – целью и смыслом человеческого «сервиса» является постепенное освобождение сознания от рутины материального быта во всех сферах духовной жизнедеятельности.

И как удар грома вызывает соответствующую реакцию нашего тела, так и движение мысли вызывает в нашем сознании соответствующую ей вибрацию (звук и образ), которую утонченный организм способен воспринять и зафиксировать в своей памяти.

Вот для раскрытия способности человека воспринимать эту вибрацию (энергию) мысли, оформленную в звук (слово) и в образ (символ), и должны быть направлены основные усилия мировой науки, культуры, философии и религии. Поскольку это не что иное, как окно в четвертое измерение пространства-времени, это – выход на следующий виток спирали нашего земного Бытия.

Как шар хрустальный, падая с высот,
На множество осколков разобьется —
И трудно их затем соединить
В единую сверкающую сферу,
Так и Миров Сознание распалось
На множество сознаний, утерявших
Величие свое и чистоту.

Так вот, сегодня за окном за целый день ни со стороны Москвы, ни со стороны Петербурга, ни из-за деревьев соснового бора так и не появился Конец Света. Он либо сам скончался где-нибудь по пути, либо запутался между шпалами на длинной дороге. И поскольку, как и все, я ожидал Конца Света и намекал об этом сыну, а Конца Света не случилось, Сева подал мне «Заявку», в которой говорилось о том, «што геннадий гаврилов уволен с работы небесных и вопще отстранен гениралом с поста командующиво а типерь афицера Всеволода поставили на должность». Под документом, как положено, залихватская роспись и печать – теперь, видимо, Концу Света не поздоровится.

– Но если ты «вопще» снял меня со всех постов, то кто же будет командовать чистотой в квартире? – спросил я.

– Новый командующий Всеволод, – улыбнулся он.

– Тогда, Всеволод, возьми тряпочку и протри на своей полке пыль, и в ящиках стола не забудь навести порядок.

Выйдя с Севой в предполагавшийся момент Конца Света на наш «сервисный» базар за продуктами, я будто попал на съемки исторического кинофильма. На широких ступеньках лестницы магазина, словно на паперти, молодой парень, играя на баяне, зарабатывал свои хлебные деньги. В двух шагах от него на костылях стоял юный калека с гипсовой ногой, перевязанной белым бинтом, а на шее табличка: «Помогите. Живу один и не кому помочь». У ларьков на ящиках уже традиционные бабульки с семечками и чесноком. Ближе к базару – полупьяный бомж с кепкой, брошенной под ноги прохожим. Много стало появляться и распухших от постоянного «подпития» русских женщин, продающих товары заезжих людей «кавказской национальности».

Дом наш кооперативный, парадные оборудованы переговорными устройствами, но они не преграда для бомжей, забегающих распить бутылку на лестнице и здесь же помочиться, не преграда для молодежи, собирающейся группами около квартир своих одноклассниц или друзей. И повсюду грязь, окровавленные шприцы – такая вот «романтическая» достопримечательность «демократических преобразований» в России. Не о таких, конечно же, «преобразованиях» и не о такой «перестройке» в нашей стране мечтали диссиденты 60-х, когда сажали их в тюрьмы и лагеря, высылали из больших городов, помещали в психбольницы. Опустили Россию так, как и предположить не могли романтики «перестройки».

11 августа. Вчерашнее солнечное затмение сегодня завершилось обычным ураганом «Торнадо» у побережья Америки. Как и всегда, ветром вырывались столбы, рвались линии электропередачи, со свистом слетали крыши с домов, обгоняя поднятые в воздух машины. И как всегда – человеческие жертвы.

12 августа, пятница. Дорогой Друг, в этот темный для оккультистов день хочу поговорить с тобой о светлом. Памятуя о том, что

Чистая молитва доходит.
У подножия Христа
она расцветает серебром, —

я, прежде чем написать сегодня первую строчку письма к тебе, омылся такой чистой молитвой. И стараюсь это делать каждый день прежде, чем нажимаю кнопку включения «гусиного пера».

Мой рабочий стол – это уголок справа у окна, как это было и у Павла Федоровича. Разве что наша комната несколько больше.

У стены над столом на полках книги, которые чаще всего бывают необходимы. Это, в основном, разного рода справочная литература по математике, астрономии, физике, химии, кое-что по эзотеризму.

Здесь же – «Библия», «Тайная Доктрина», «Живая Этика», «Роза Мира». Передо мной, в свободном пространстве стены, репродукция с картины Святослава Рериха «Возлюби ближнего».

О Христе любовью ревнуя,
Христу радость несу.
Рядом в овальной раме – Учитель Мориа.

Моя Любаша родилась 9 октября – в день рождения Николая Рериха. В свое время Галя писала о ней мне в лагерь:

«Один раз она выскакивает из ванны и сразу задает мне вопрос: «Мама, где мой папа живет?» – а в глазах такое нетерпение, даже щечки покраснели. Я сказала, что ты в Перми живешь, и приедешь, когда мы пойдем в школу. Теперь Любаша пошла играть в футбол. Играет сразу за две команды и совмещает роль комментатора».

Как бежит время. Любина дочь Светлана (моя внучка) в сентябре пойдет уже в третий класс. Сева (мой младший сын) почти на два года моложе своей племянницы Светы. Родившегося еще в Таллинне Святослава мы назвали в честь Святослава Рериха.

В общем-то, он у нас «иностранный подданный», земляк Виктора Нийтсоо из «ближнего зарубежья».

Но вернемся к ранее прожитому. Случился у меня в новосибирский период жизни весьма интересный и знаменательный сон, символическое значение которого до сих пор полностью не осознано мною. Может быть у тебя, дорогой Друг, возникнут соображения по этому поводу?

Ясный день, но тревожно и напряженно на холмах, тянувшихся до горизонта, словно гигантские волны. Внутри холма длинные помещения, разделенные перегородками, образуют единый комплекс мощных и таинственных строений. И ни звука в заброшенных пролетах, сквозь которые я пробирался с большим трудом. Только лязг металла глухо отражался от стен, когда я отодвигал висящие в беспорядке части заброшенных механизмов, чтобы пройти мимо них. Одно, другое, третье помещение – мертвое и серое однообразие и лязг, лязг железа, словно на давно погибшем корабле, некогда покинутом аргонавтами навсегда. В четвертом зале оказалось светлее. Свет лился сверху и дрожал, переливаясь в громадных полотнищах, развешенных на веревках. Но самих веревок не было видно. Красные и желтые, зеленые и синие полотнища полоскались на ветру, издавая глухие хлопки, словно выстрелы пушек.

Обойдя их все, я вышел навстречу солнечному лучу и оказался на вершине холма, отвесная сторона которого представляла собой одну из четырех стен гигантского зала без крыши.

Стены и пол зала были выложены гладкими квадратными плитами, которые, отражая солнечные лучи, светились ярко-желтым сиянием, равномерно заливающим окружающее пространство. Далеко внизу еле различалось какое-то движение и доносился гул множества людей. Я прыгнул и стремительно начал падать. Толпа расступилась. Но у самых плит пола снова взмыл вверх и полетел к противоположной стене странного зала. Эта стена так же была вертикальной и без уступов. Почти на самом ее верху были укреплены три сверкающих символа.

Слева от меня окруженное золотым сиянием возносилось изображение Будды. Справа – в искрящемся голубом ореоле обозначался Лик Иисуса Христа. В центре триптиха, радугой переливаясь от темно-красного к ослепительно-белому, как бы дрожало в лучах заходящего Солнца изображение египетского Германубиса с тройным кадуцеем в правой руке. Подлетев к триптиху, я взял в руку изображение Германубиса и снова ринулся вниз.

Встав на плиты ослепительно-желтого пола, я быстро пошел к воротам, которые обозначились в стене справа от меня. За мной следом двинулись люди, одетые в плащи, с пиками, знаменами и плоскими мечами в руках. Пройдя бесконечно длинным коридором, мы вышли на обширное поле. Оно не было ровным – небольшие холмы вздымались над ним и справа и слева. Из-за холмов навстречу нам двигались конные и пешие воины. Солнце палило. Разноцветные одежды людей и потные спины коней как бы светились. Желтый песок слепил глаза. Обогнув очередной холм, мы двинулись по узкой тропе.

От быстрой ходьбы мой желтый плащ развевался словно знамя. Топот тысячи ног и ржание сотен коней сопровождало это стремительное движение по волнообразной поверхности залитого солнцем пространства.

Миновав еще один холм, мы остановились. Группа воинов преградила нам Путь. Двое из них, вздыбив коней, ринулись к нам. Я взмахнул Германубисом – и они замерли в трех шагах от меня. Мои воины в плотных кольчугах и шлемах подвели за уздцы трех рысаков – черного, коричневого и гнедого в белых яблоках. Я вскочил на гнедого – преграждавшие путь разомкнули строй и, пропуская нас, справа и слева стали присоединяться к нашему воинству.

Вдали за тремя холмами черною тучей грудились неведомые нам всадники и пешие. Стремительно мы понеслись к ним навстречу.

И еще не различая лиц, находящихся вдали, сердцем я ощутил, что это не враги уже там, за холмами, а наши соратники и сподвижники.

Вас было девять – праведных и верных,
Обет принявших посвятить себя
Познанию Надземных Откровений.
Так и сегодня – силу приложи
И рук своих, и разума земного,
Чтоб данное тебе не умалить.

В этот период времени развивались события, связанные еще с одним знамением Судьбы.

И как в Таллинне в двух шагах от меня оказался человек, с которым я встретился на другом конце города и который повернул всю мою жизнь, представив меня П. Ф. Беликову, так и в Академгородке я познакомился с человеком большой духовной силы и устремленности, квартира которого в Новосибирске оказалась от моего дома на расстоянии всего лишь в четыре трамвайные остановки.

И пришло время, когда он счел нужным дать мне в руки сокровенный эзотерический материал – рукописи Всеволода Белюстина, которые, в общем, можно было бы озаглавить как «Солнечная Религия Космоса», так и «Круги Разума Гермеса». По своей значимости и глубине эти рукописи можно сравнить разве что с «Тайной Доктриной» Е. П. Блаватской. И вспомнив сказанное ранее:

От Девы Мы указываем – жди
Посланника от Нас…, —

мне стал понятен смысл моего «отчаянного», как говорили друзья, переезда в Новосибирск. Именно арканологических аспектов «Кругов Разума Гермеса» мне и не доставало для серьезного подтверждения правильности направления, в котором я двигался при разработке того математического аппарата, который предварительно был мною озаглавлен как «Алхимия структурных чисел». Если же говорить более романтично, мою тему можно было бы озаглавить как «Структурное творчество вселенной», поскольку в духовном смысле слово Алхимия и обозначает – духовное творчество.

И теперь все мои наработки по этому поводу обрели смысл и свое место в намечающейся уже тогда книге, которой я мыслил завершить свои многолетние духовные поиски.

Тогда же стало и очевидно, что для оформления в книгу идеи единого подхода к изучению земного и Надземного, помимо науки мне необходимо более подробно ознакомиться и с религией земной, чтобы быть способным рассуждать о Религии Надземной.

По этому поводу была у меня непростая переписка и с Павлом Федоровичем. Приведу лишь одно его письмо на эту тему.

«Некоторые фактологические данные об Иисусе Христе, как мне кажется, специально не уточняются. По общепринятым христианством данным, Его рождение состоялось 25 декабря, но есть сведения, что Он посетил Землю лет на 70 раньше.

Если объявить сейчас точную дату Его пребывания на Земле, то произойдет гораздо больше вреда, чем пользы. Христианство и так уже знало несколько крупных расколов, и можно себе представить, что будет, если окажется, что и сама личность Христа далеко не то, что мы себе представляем[26]. Поэтому-то полезнее давать предположительные данные о Христе, в нескольких вариантах. Можно упомянуть об Учителе Справедливости[27], например, и, как это делала Блаватская в «Евангельском эзотеризме», следует сказать об Иисусе из Лидды, распятом задолго до общепринятой даты. Можно включить и описание жизни Иисуса в Тибете, но опять таки лучше в виде легенды, указав на то, что легенды заключают в себе и долю истины…» (октябрь 1980).

Занимаясь изучением Учения Живой Этики, работая с «Письмами» Елены Ивановны Рерих, готовясь к лекциям или беседам по этой тематике, я часто пользовался «Алфавитным указателем терминов» к книгам «Живой Этики», составленным Павлом Федоровичем. В своих письмах ко мне он неоднократно сетовал, что этот Указатель весьма неполон, что это лишь первая попытка такого рода, и хорошо бы сделать серьезный и достаточно полный указатель.

И я решил попробовать реализовать пожелание своего земного Учителя. Долго я мысленно перебирал – кого же из своих молодых новосибирских друзей привлечь к этой работе. И мой выбор пал на спокойного и добросовестного, немногословного и обязательного Владимира Слободанюка. Ясно, что для осуществления такого проекта требовалось не просто внимательное прочтение всех книг Живой Этики, но и скрупулезное размышление над тем – какое именно слово или словосочетание из того или иного параграфа той или иной книги включить в указатель, чтобы в его оптимальном объеме вобрать все наиболее существенное из Учения.

Вскоре, однако, выяснилось, что для пользы этого дела нужны были мои более частые встречи с Володей. И в ноябре 1980 года я перешел работать в группу вычислительного центра института ВНИПИгаздобычи, которую он возглавлял. И весь следующий год был для нас как годом плодотворного общения, так и годом интенсивной работы над алфавитным указателем. И такое тесное сотрудничество между нами предопределило мое особое и доверительное отношение к Володе.

Ширилась и «кружковая» работа с людьми, которых, как и меня, интересовали духовные проблемы нашего земного Бытия. Постепенно увеличивалось число гостей, приходящих ко мне на чашечку чая. Иногда же меня приглашали для бесед с ищущей молодежью к Николаю Качанову на чашечку кофе. Но у Коли болел сын, и он всерьез подумывал о переезде в Америку к родителям жены в надежде, что, может быть, там им удастся излечить его от диабета. В связи с этим Николай Качанов строил планы своей будущей работы совместно с Зинаидой Григорьевной Фосдик – директором музея Н. К. Рериха в Нью-Йорке, мечтал побывать в Ауровиле (Индия) в общине Ауробинта Гхоша. И если сын поправится, то дальше им планировалось возвращение в Сибирь и поселение на Алтае.

В феврале 1981 года они уехали[28]. И «Качановские посиделки» постепенно переместились в мою малогабаритную новосибирскую квартиру. Но не только молодые люди интересовались в то время Живой Этикой. С особой теплотой вспоминаю я Зельму Робертовну из Риги. На Рериховских чтениях в Новосибирске она выступала с сочиненной ею музыкальной поэмой «В горах Рериха». Посылала эту поэму Святославу Рериху, и получила от него одобрительный ответ. Затем она написала «Гимн Гималаям».

«Все это я посвящаю Учителю Мориа и Рерихам, – писала она в сопроводительном письме к присланной мне кассете с «Гимном», – а все другие могут понять и иначе. Но я молилась и просила простить меня, если что не так. Писала же музыку и слова от всего сердца и старалась все лучшее, на что способна, вложить…» (январь 1981).

«Здравствуйте, дорогая Зельма Робертовна, – отвечал я в одном из писем на поставленные ею вопросы. – Темы, о которых стоило бы поговорить не для писем. Я же вас постоянно в сердце держу. Рад вашим успехам и той неукротимой энергии, с которой вы вершите свои духовные дела…

Продолжая начатую в прошлом письме тему, хочу уточнить, что, конечно же, многие миллионы лет нашей земной жизни Великие Братья человечества ведут нас по пути эволюции. Ведут именно все человечество – по множеству путей, понятных и совершенно непонятных нам.

Хотим мы того или нет – наше движение вперед по Спирали Жизни все же происходит. Нам своевременно даются Учения, Указания, на Землю в узловые моменты ее истории нисходят величайшие гении человечества, пророки, крупнейшие деятели науки и искусства, философии и религии.

Дано человечеству много, но понято и принято нами – почти ничего. Вот в чем проблема…» (июль 1982).

Происходило все большее духовное сближение и взаимопонимание между мной и поэтом Александром Ибрагимовым, с его женой художницей Анной, с солистами камерного хора Новосибирска Лилией Королевой, Натальей Егоровой и Игорем Гельманом, с руководителем камерного хора в Красноярске Александром Черепановым, с будущим композитором Борисом Лисицыным, с электронщиком Олегом Лысковым. По мере своих возможностей я старался отдать им все, что имел и в сердце, и на книжных полках.

Они же поддерживали и вдохновляли меня своей молодостью, энтузиазмом и искренним желанием принять и постичь Премудрость Мира. И так же щедро делились со мной результатами своих творческих поисков и достижений.

Всегда радовал меня своими стихами Александр Ибрагимов.

Еще в 1980 году он переехал с женой Анной из Кемерово на Алтай в село Мульта. В то время рериховские подвижники создали в алтайском селе Чендек «Школу искусств», в которой Анна, каждый раз пересекая пешком Уймонскую долину, взялась преподавать уроки живописи. В январе 1981 года Саша, приехав в Новосибирск, привез свои новые, еще не напечатанные тогда поэмы: «Звезда в Звезде», триптих «Родина. Сын. Поле Куликово» и цикл стихов.

А в мае состоялась встреча с Анной Ибрагимовой. В этот раз она была особенно светла, открыта и радостна. С интересом рассматривал я эскизы ее новых картин.

Ранее намеченная нами тема «Я и Господь единое есть», из сферы замыслов легла на бумагу, обрела зримость, форму и убедительность. Особенно хорошо звучали в этом контексте ее картины «Любовь», «Женское начало», «Дарение», «Дар Христа». Нежность красок и нежность образов особенно одухотворяли лица, звучащие на зов Беспредельности.

Много неожиданного рождала талантливая рука Анны. Конечно же, было обсуждение эскизов и беседа от сердца к сердцу. Быстро промелькнули во времени несколько дней нашего общения. И память сохранила надолго взаимопонимание и взаимотворчество.

«Между всеми расстояние – любовь», – философски подытожила Анна нашу встречу. В дневнике же она писала:

«Теперь я сама – только сама должна очищать сердце, чтобы улавливать знаки Высшего повсюду. Благодарна всем, кто шел в эти годы рядом зримо и незримо и за уроки через них…».

Вскоре я получил от нее и несколько писем:

«Бесконечно тянутся нити, словно золотистые паутинки, соединяющие наши души. Приедешь – будут гореть свечи, светиться сердца. Свято чувство! Прими меня, Господи!..» (апрель 1981).

«Думаю обо всех с любовью. Чувствую твои посылки помощи сердцем – благодарю тебя! – писала она. – Сегодня рисовала «Течение сознания». Так ведь и есть на листе – гармония. Еще начала «Раковину вечного времени». Через тело время, как вода, принимает свою форму – и восхождение, и нисхождение…» (август 1981).

Наши дискуссии с Анной и Сашей часто касались вопросов существования сил добра и зла.

– Если и есть силы зла, – говорил Саша, – то лишь как результат человеческого невежества, и зло не может распространяться за пределы планеты.

– Человеческое невежество, конечно же, мощный фактор, задерживающий наше продвижение по пути эволюции, но есть факторы и надземного плана, мешающие нам двигаться по этому пути более целенаправленно и плодотворно. В Живой Этике, – уточнял я, – есть весьма ясные на этот счет строки:

«Закрытие глаз на существующее зло и на его породителя низвергает человека еще ниже… Если бы открыть кажущееся стройным существование, то каждый дух ужаснулся бы разложению основ… Человеческое разумение не постигает, что разложение на духовном плане гораздо мощнее, нежели на физическом. Перевес сил разрушения несомненен, но трансмутация духа и очищение пространства и человечества дадут новое предопределение» (ЖЭ).

Несколько месяцев спустя я узнал, что в сентябре Саша и Анна, временно покинув Алтай, вернулись в Кемерово – ждала Анна ребенка. На этот раз они хотели сына. В ноябре уже с «животиком» Анна еще раз приезжала в Новосибирск. Смотрели ее новые акварели: «Шестикрылое пространство», «Танец Искры Божественной». Особенно мне понравилась очень пластичная и вдохновенная картина «Прими меня, Господи». Хороша была и акварель «Купель Господа», посвященная дочери. И на душе Анны снова было легко и радостно, после некоторого периода упаднических настроений, возникших в связи с алтайскими проблемами. Дело в том, что Алтай не принимал «чужаков». Быт алтайцев был весьма и весьма далек от тех духовных высот, на которые хотели «поднять» их молодые и интеллигентные подвижники. И первое «хождение в народ» постепенно утрачивало свой первоначальный душевный подъем и желание биться «головой о стену».

Но неудачный опыт – тоже опыт и, может быть, придет время, когда Вселенская Радуга, духовно соединяющая собой вершины Алтая и Гималаев, зримо засияет всем своим семицветием и на Алтайских просторах.

Особые отношения складывались у меня и с Лилией Королевой. Вот держу в руках две фотографии. На одной – Лилия в составе камерного хора, в длинном темном платье с широким белым воротником. И всегда она была обращена куда-то вглубь себя. Даже когда Лилия была одета по-спортивному – в брюках и вязаной кофте, с теннисной ракеткой в руках. На другой фотографии эта самоуглубленность ее не пропадала. Порой мне казалось, что лишь длинные до пояса волосы составляли ее плоть, все же остальное было прозрачно и невесомо. Как-то в папке своих стихов я нашел строчки, которыми можно было бы оттенить эту утонченность Лилии.

На подушке лежат неприбранные
И груди касаются ласково
Твои волосы, тайной призрачной
Обволакивают как сказкою.
Пряди тонкие я в ладонь беру,
Упиваясь их мягкой свежестью.
Я губами к ним прикоснусь, прильну
К этим локонам с детской нежностью.
В этих локонах – в них вся женщина,
Как в ладонях рук ее линии.
В твоих локонах твоя женственность
И твои очертания милые.

– Я вижу руки свои как бы в ослепительном сиянии зеленых всполохов пламени вокруг солнечного диска, – рассказывала она мне в одной из наших бесед. – И руки как бы переплетаются с лучами солнца. Потом я вижу несколько таких солнц рядом. И сверху как бы фиолетовая дорога, как бы луч, устремленный ко мне. И воздух светится. И руки, протянутые к солнцу, срастаются с этим светом. И горят. И чувствую я, как тело мое начинает изгибаться в такт неведомым ритмам. И я уже будто лечу в неведомое.

Иногда же она поражала меня нахлынувшим вдруг на нее пессимизмом. Как-то с утра было у меня тягостное предчувствие, а в середине дня пришла Лиля. И такая безнадежность была во всей ее фигуре, в ее глазах и жестах, такая боль, что не оторваться ей от земли, не достигнуть заветного, что сердце мое сжалось в отчаянии.

– Уж тебе ли так думать, Лиля, отрешенной от всего мирского?

И долго мы еще говорили на эту тему. У нее же в сознании, как заноза, продолжала сидеть все та же мысль.

– Вот я голос недавно слышала: «Немного тебе жить осталось, девонька». И потом – все гробы и гробы снятся в последнее время. Умру я скоро.

– Ну что ты, Господи, – пытался я ее успокоить. – Знаешь, как в одном анекдоте: бабушка сидит на приеме к врачу и, слушая очередную историю болезни от находящихся с ней в очереди женщин, каждый раз вразумляет болящую: «Съела, небось, чего-нибудь, милочка». Так и ты – не съела ли чего-нибудь?

Желанным гостем в моем доме была и Наташа Егорова.

Есть у меня и ее фотография, на которой Наташа исполняет сольную партию в камерном хоре.

Вся в белом, одухотворенная и растворенная в музыке, она, кажется, вот-вот, словно ангел, оторвется от земли и, взмахнув крылами, сольется с синевой безбрежного неба.

Зима на дворе. И дорога в снегу.
Троллейбус застыл в середине маршрута.
Куда-то торопятся люди, бегут.
И я тороплюсь – и мне нет уюта.
Бегу через мост – ведь троллейбусы встали.
И речка внизу заспешила на юг
От наших забот и от наших печалей,
От этих снегов и разбуженных вьюг.
И взгляды людей словно ветер холодный.
На резкий вопрос – так же резок ответ.
Ноябрь на дворе – неулыбчивый, злобный.
Ноябрь на дворе – с ним одиннадцать бед.
И вдруг на перчатку, прижатую к носу,
Чтоб он не замерз на ветру, не застыл,
Зеленая бабочка села без спросу.
Зеленая бабочка – небыль и быль.
Откуда она в одеянии светлом,
Листочек живой – и надежда и вера…
А люди бежали, гонимые ветром, —
И не было людям до бабочки дела.

Вот такое настроение вызывала у меня Наташа – чистая и хрупкая девушка, летящая к Свету.

В апреле 1981 года проездом в Москву заехал в Новосибирск из Красноярска руководитель камерного хора Александр Черепанов лишь ради четырех часов нашей беседы. Это большой показатель человеческой устремленности. А как часто мы не находим времени, чтобы навестить друга, живущего на соседней улице или на расстоянии двух-трех троллейбусных остановок. Всегда легкими и радостными были мои встречи с Сашей.

«Хочу стать чище и лучше, – писал он. – Это так трудно. Мои недруги, живущие во мне, лезут – и много нужно приложить усилий, чтобы их укротить…» (июнь 1981).

«Задумываюсь о путях и задачах церкви, – делился он со мной самым для него сокровенным. – Какое у них будущее? Ведь там пел хор, произносились слова мудрости. Возможно, теперь мы должны понимать Храм, как храмовость в нас самих и как мир вокруг нас, где «небо как колокол, и наш дом – наш Храм, и наша жизнь – наш обряд…» (сентябрь 1981).

Как просто и правильно. Жизнь человека на планете и должна быть Обрядом Посвящения себя Космосу.

«Мы должны стать не выслушивающими и соглашающимися с Учением, но действенными творцами в выполнении начертаний», – призывала Елена Ивановна Рерих.

Были среди моих посетителей и москвичи-кришнаиты. Они знакомили меня с основами своего Учения – давали книги, приносили магнитофонные записи Богослужений.

Внимательно я прочитал и данную ими «Книгу индийского мышления», написанную их Учителем Свами Прабхупадой, и его же «Вне времени и пространства». Мне нравилось, как они восхваляли Кришну, как чисто и искренно были преданы Ему. Нравилась чистота их жизни и самоотверженность служения.

Я понимал своих гостей вполне, поскольку еще в лагерях ознакомился с «Бхагавад-Гитой».

«Всей душой приветствую ваше устремление, – писал я одному из миссионеров. – Побольше бы таких преданных и телом, и душой, и духом. Но Господь Един. И все Пути, какие бы ни были они, ведут к Нему. Под множеством человеческих наименований – одна и та же Сущность Единого. И для меня одинаково свят как Путь христианина, так и Путь кришнаита. Благо им, если они видят источник своего Света и не затаптывают ногами светляков, идущих рядом. Но печально, если человеческое неразумие возводит только свой путь, только свое понимание Господа в Абсолют, оплевывая все остальное. Я осознаю смысл ваших задач и, если так можно сказать, представляю себе вашу Миссию. Но у меня несколько иной путь к Владыкам Мироздания. От всего сердца желаю и вам идти своим путем Светло и Чисто. Да хранит вас Кришна на путях ваших» (декабрь 1981).

Обо мне же ходили по Новосибирску разные домыслы. Говорили, в частности, что многие в городе интересуются йогой и антропософией, иглоукалыванием и массажем, гипнозом и эффектом Кирлиан, дзен-буддизмом и тантризмом. И все представители этих направлений как-то общаются между собой.

А вот этот Гаврилов стоит от всех в стороне – кустарь одиночка. И только узкий круг лиц соприкасается с ним. «Уж не сыроед ли он?» – делились догадками одни. «Не знаем, не знаем, но, вроде, лечит наложением рук», – сплетничали другие. Однако, ни ложки гнуть взглядом, ни ожоги вызывать на теле, ни шпаги глотать, ни лечить наложением рук я не стремился. Но каждому было открыто сердце мое – входи, стучащийся. Щами жирными не накормлю и плова не будет, но чая стакан и бутерброд утолит голод путника.

Чудо же само рождалось в каждодневности обихода. Заболевал, например, маленький Светик (теперь-то – большой ростом Святослав) – температура там у него, простуда или еще какая-нибудь напасть. Тогда на ночь я клал его с собой в постель. А утром он уже бегал, играл, катался по комнате на велосипедике. Любил и со мной посидеть рядом, когда горела в комнате свеча и играла духовная музыка. Тихо-тихо сидел, будто и не было его в комнате.

Теперь же, если заболевал маленький Севочка, то и его я брал с собой на ночь в постель, или перед сном носил на руках. Он же положит голову мне на плечо, да сам и поет колыбельную, пока не заснет. Утром, смотришь, опять вприпрыжку носится по квартире. В таких случаях он, обычно, говорил, что «у меня, папа, настроение, поплюсилось» – поправился, значит.

Постепенно и Павел Федорович выходил из болезни, длящейся уже более года. И хотя после паралича его рука действовала еще неважно и тело было недостаточно послушно, он, тем не менее, уже на час или два в день снова подсаживался к письменному столу и продолжал работу над «Духовной биографией». Готовился Павел Федорович и к встрече со Святославом Николаевичем, планировал поездку в Болгарию.

Мне же особенно хотелось вновь побывать в Козе-Ууэмыйза, снова увидеть своего земного Учителя, услышать его голос, побеседовать с ним или просто посидеть рядом.

В период моих переживаний о судьбе Павла Федоровича меня особенно поддерживали мои друзья Игорь Калинин и Петр Лабецкий. Тесно общаясь с ними по многим вопросам эзотеризма, я просто отдыхал душой, когда они были рядом – сильные и уверенные, одухотворенные мужчины, одним словом – сибиряки, на которых можно было положиться вполне во всем, что было для меня важным и значимым.

Каждый из нас шел своей дорогой и, в то же время, как могли, мы поддерживали друг друга на ее порою неожиданных ухабах и поворотах. И как правило, именно в семьях возникали вдруг такие ухабы у пытающихся жить не в русле общепринятого обихода.

Много может человек пережить и вынести, если он «как все» – всем тяжело, ну и я потерплю немножко. Но кто же захочет каждый день жить рядом с полем «рентгеновских излучений», например.

И на память приходят Евангельские строки:

Я пришел разделить человека с отцом его,
и дочь с матерью ее.
И враги человеку – домашние его.

И вот это последнее, воистину, так. Если нет в семье общего духовного стержня – семья начинает трещать по всем бытовым швам.

– Я тебя не трогаю и ты не лезь ко мне со своими дурацкими идеями, – борется одна половина с другой за сохранение исконно выбранных для себя прав – привычек, комфорта и развлечений.

– Да ты же ненормальный! Все книги твои порву, – напрягаются отношения у других.

– Только ради ребенка и живу с тобой, – струной натянулись отношения у третьих.

Яростно сопротивляется окружающая среда, если духовно устремленный человек вдруг решился выскочить из нее. Тогда виснет эта среда на его плечах и руках, не давая ему и шаг шагнут в сторону Надземного Света.

Вот и у одного моего знакомого сложно в семье. Шутка ли – трехкомнатная квартира, места навалом, а он свой сокровенный «кабинет» устроил в стенном шкафу в коридоре. Узенькие полочки там сделал для книг (ксерокопии, фотокопии, малогабаритные издания), пристроил стол-пятачок в уголок, табуреточку махонькую. Залезет туда, зажжет лампочку или свечу – и дышит воздухом духовной свободы. Таких условий бытия у меня даже в лагерных карцерах не было. Но, может быть, здесь я и ошибаюсь. Скорее всего, таким образом этот мой знакомый в то время просто подальше убирал от посторонних глаз свою «нелегальную литературу». Знавал я «приятелей», которые еще и в дом не успеют войти, а уже начинают шарить по всем его углам и полкам – «нет ли там чего-нибудь поджаристо интересненького».

У другого моего друга, рассудительного, заботливого и любящего отца, – семья не сложилась. Оказался он не «французом», не «альфонсом» – обычный книжник:

– Да пошел ты со своей макулатурой.

А следующий соратник по духу совсем у жены отбился от рук. «Как было хорошо, – думала она, – был мужик как мужик, бутылочку в праздник можно было раскупорить с ним, телевизор в обнимку посмотреть, туда да сюда по гостям пройтись, а теперь – читает, читает, читает… – дурак ненормальный».

Почему-то супруги друг друга реально и не представляют совсем. Может быть, действительно, собственного мужа в домашнем халате женщина не может считать иначе, как только частью своей косметички, а общую с ним постель – как удобное зеркало в своей сумочке.

Защищаясь от нового, человеку кажется, что он горой стоит за общее благо, но большей частью за этой яростной «борьбой» скрывается лишь защита своего чисто бытового интереса. Поэтому для сохранения и единения семьи общая для всех ее сочленов духовная вибрация крайне необходима.

Помню еще в Таллинне, когда я только начал соприкасаться с Учением Живой Этики, когда брал у Николая Речкина, а потом и у Павла Федоровича первые книги на эту тему, я, понимая, что женщинам недосуг читать все это, да и желания особого нет у них, сам читал жене целые фрагменты из многих книг, заинтересовавших меня, – на кухне, когда она готовила, в комнате, когда занималась домашними делами, или на совместной прогулке, с тогда еще совсем маленьким Святославом, рассказывал ей о наиболее интересном и значимом в прочитанных мною книгах.

– Вот, послушай, что пишет Клизовский, – говорил я ей.

– Как здесь здорово сказано в книге «Озарение», – обращал я внимание жены в следующий раз.

А в Новосибирске Галя уже сама внимательно читала «Тайную Доктрину» Блаватской, которую и мужики-то с трудом осваивали. До сих пор у меня хранятся сделанные ею выписки из этой книги. Когда же Игорь Калинин дал нам рукописные конспекты книги Б. Л. Смирнова «Мистерии года» – известного индолога и переводчика с санскрита знаменитой «Махабхараты», то Галя эти конспекты, а их было пять тетрадок, дополнила своими десятью тетрадками, сделав еще выписки из ксерокопии книги Смирнова, в которой проводился анализ мистерий различных религий, сопоставленный с единой Мистерией движения Солнца по Зодиаку.

«Все религии культурных народов – читаю законспектированное ею тогда, – так или иначе связывают свой ритуал с годовым солнечным циклом. В различных религиях связь годового солнечного цикла с годовым богослужебным циклом выражена не с одинаковой ясностью. Нет надобности углубляться в этот вопрос, поскольку и без того очевиден особо выраженный параллелизм в религиях Озириса и Кришны. Христианство, органически претворив и синтезировав древние великие религии, в частности, религии Осириса, Адониса, Диониса и Митры, восприняло и параллелизм их астрального, в частности, солнечного и культового циклов. Все великие (двунадесятые) праздники Христианства, например, можно легко связать с зодиакальным положением Солнца, причем пребывание Солнца в двух координальных точках эклиптики (точке зимнего солнцестояния и весеннего равноденствия) отмечаются двумя самыми великими праздниками – Рождеством и Воскресением Христовым».

А сколько гостей бывало в нашей новосибирской квартире, когда днем, например, я разбирал с Олегом Лысковым непонятные ему места из «Агни-Иоги», а вечером отвечал на вопросы Игоря Гельмана по книге «Зов». Через несколько дней Владимира Слободанюка знакомил с «Письмами Елены Рерих», за ним – Наташа Егорова пришла, и читали написанные ею стихи. Потом, смотрит жена, в субботу с какой-то молоденькой девушкой муж в своей комнате беседует час или два. То вдруг в платочке зачастила какая-то к нему из церкви. Через неделю – Анну из Кемерово встречает, через другую – кого-то на Алтай провожает. Или после работы дела у него – с кем-то встреча на чьей-то квартире. Или поехал к Ключниковым, или – в Клуб книголюбов, или – в Дом ученых.

Какой же женщине понравится такой «проходной двор» в ее доме и такие мужнины «посиделки» с чужими для нее людьми, и поездки его неизвестно куда. Галя терпела, вероятно, многое, что не нравилось ей, но все же давала мне возможность общения с моими единомышленниками и им не мешала встречаться со мной. Для мужчины, занятого «своим делом», такая жена – находка.

И хотя годы спустя многое изменилось между нами, но до сих пор на стене ее комнаты, помимо репродукций с икон, есть и портрет Елены Рерих. И через этот портрет Галя обращается и советуется с ней в трудные для себя периоды жизни. «Иконы – хорошо, – говорила она, – но Елена Ивановна мне ближе».

Понемногу идеи Живой Этики стали входить и в нашу общественную повседневность. Так или иначе, но эти идеи уже начинали звучать на всю страну в таких, например, кинофильмах, как «Через тернии к звездам», «Синяя птица», «Молчание доктора Ивенса», «Солярис», «Сталкер», «Петля Ориона». Звучали они и в произведениях «Барьер», «Гадкие лебеди» и других. К этому времени уже были опубликованы книги «Николай Рерих. Письмена» (В. Сидоров, 1974), «Жизнь и творчество» (Сб. ст. о Н. К. Рерихе, 1978), «Зажигайте сердца» (Н. Рерих, 1978), «Избранное» (Н. К. Рерих, 1979). Журналы стали предоставлять свои страницы для обсуждения проблем сверхфизического существования человека, о передаче им мыслей на большие расстояния, о лечении наложением рук. Ученые серьезно занялись изучением энергетических излучений (ауры) как отдельных частей, так и всего организма растений, животных и человека. И я надеюсь, что придет время, когда мир земной и мир Надземный станут для человечества единым Миром, в котором каждый из нас осознанно, с надежной и любовью вслед за псалмопевцем Давидом произнесет:

Без Тебя, Боже, одинок и бессилен я.
Вне Тебя, Господи, я ничто —
Распыляюсь и исчезаю я.
Из Бездн взываю к Тебе —
Веди меня какими волишь Путями.

Как-то читая «Слова и речи» митрополита Николая, я нашел очень созвучное моему сердцу:

«Господь Спаситель сказал: «Пребудьте во Мне, и Я в вас». В этом вся сущность христианства, в этом цель и крещения нашего, в этом цель нашей жизни».

В период 1981 года, в поисках своего подхода к церкви Христовой, помимо Библии и ее Нового Завета меня интересовали и другие источники, описывающие земную жизнь Иисуса Христа. Особенно же притягивали разного рода исторические документы. И Павел Федорович, как я уже отмечал, очень помог в этом, выслав мне «Палестинский сборник. Литературные памятники Кумранской общины» (Л.1979).

Разумеется, я переснял этот сборник, прибавив тем самым в свой архив еще одну толстую «фотокнигу», на первом листе которой видна даже печать – «Из книг Беликовых, отд. Б, № 363». Затем появилась и «фотокнига» «Апокрифы древних христиан», которая у нас официально вышла только в 1989 году.

Попала в руки и монография Амброджо Дониони «У истоков христианства» (М.,1979). Дошла очередь и до чтения очень своеобразного трехтомника Николая Морозова «Христос» (Л.,1924), фотокопия которого была сделана с книги, данной мне Ларисой Петиной. Более внимательно начал я просматривать его же книгу «Откровение в грозе и буре. История возникновения апокалипсиса» (С-Пб.,1907).

Из этого обилия литературы «Палестинский сборник» заинтересовал меня больше всего. В нем приводились манускрипты Хирбет-Кумрана и Айн-Фешхи в которых было много указаний о жившем на границе летоисчислений Учителе Праведности или, как его еще называли, – Учителе Справедливости, возглавлявшем общину ессеев.

Ученые обнаружили много общего между этим Учителем и Иисусом Христом в их проповеди любви к ближнему и целомудрии, в ритуальных очищениях и омовениях, в общих трапезах с преломлением хлеба и употреблением вина (виноградного сока), напоминавших Тайную вечерю учеников с Иисусом Христом.

В книге говорилось об отказе Учителя Праведности, как и Иисуса Христа, от собственности, об отрицании рабства и кровавых жертвоприношений.

Здесь есть также призывы следовать законам Моисея в их первозданной чистоте и разрыв с храмовым культом, вражда Учителя со священнослужителями Иерусалимского Храма и его первосвященником, предсказание гибели Иерусалима за преследование Учителя Праведности, его осуждение, а затем и казнь.

Учитель Праведности умер, по подсчетам кумратологов, в 65–63 годах до нашей эры, а Иисус Христос – около 30 года нашей эры.

Проводил я аналогии и между принципами, исповедуемыми Учителем Праведности в Кумране и Сергием Радонежским в России.

Как писал академик В. О. Ключевский:

«Во всей обители чуялся скрытый огонь, который без искр и вспышек обнаруживался живительной теплотой, обдававшей всякого, кто вступал в эту атмосферу труда, мысли и молитвы. Мир видел все это и уходил ободренный и освеженный».

После 1000-летия царствования на Руси церкви Христовой, хочется вместе с Николаем Рерихом воскликнуть:

«Где же оно – «Не убий»? где же оно – «Не укради»? где же оно – «Не прелюбы сотвори»? где же исполнение и всех прочих простых и ясно звучащих основ Бытия?»[29].

«Не без горечи сообщаю, что мне пришлось оставить Архангельск и улететь восвояси, – доверительно писал мой солагерник и многолетний друг Олег Сенин о поисках своего пути к Православию. – Три с лишним месяца при епископе (послушником и иподиаконом) многое мне дали. В чем-то я еще более уверился, а в чем-то отступил от своих первоначальных представлений. Непреложно одно – при истовом и искреннем служении Господу всякий смертный облекается в подобие образа Христова, становясь носителем духа и истины в той мере, в какой он дерзает и обладает способностью к вмещению Божества в себе. Состояние же теперешнего православия плачевно. Золотую форму его почти оставил дух чистоты и бескорыстного служения (март 1981).

Дорогой Друг, 15 мая 1982 года ушел от нас Павел Федорович Беликов. Вспоминая Павла Федоровича, хочу отметить, что никогда после при всех моих непростых жизненных обстоятельствах не довелось мне встретить человека более чуткого, более отзывчивого и более бескорыстного в отношениях с окружающими его людьми – настоящего священника нового времени, настоящего посвященного Новой Эпохи, уже начавшейся для человечества.

Моя переписка с Павлом Федоровичем – целая страница жизни. Он рассеивал мои сомнения, ободрял в промахах и неудачах, терпеливо и ненавязчиво корректировал мой жизненный путь. Подробно и по существу я получал от него ответы на все, может быть, иногда и наивные вопросы, перечитывая которые мне становится неловко за то, что я отрывал его от той громадной работы, которую он вел в деле пропаганды, утверждения и сохранения философского, творческого и научного наследия Рерихов.

Воистину, Павел Федорович Беликов – один из значительнейших апостолов Учения Живой Этики.

В Учении Живой Этики – в Духе и Истине снизошел Свет Христов на землю не только России, но и всего земного мира. Но никто ничего замечать не хочет – все та же «суета сует и всякая суета».

Но XX веков назад никто не заметил и Пришествие Иисуса. Да и кто, по здравому-то смыслу, мог заметить родившегося буквально на дороге, в хлеву, среди незнакомых людей. До сих пор церкви не могут договориться как о единой дате Его рождения, так и дате Его Светлого Воскресения. Истории Великих Учителей их дальние последователи превращают в легенды, из-за чего реальное воплощение того или иного Вселенского Учителя теряет всякий практический смысл. Библейские пророки и ясновидцы только и делали, что ожидали и предсказывали воплощение Мессии, конкретизировали и место, и время этого воплощения.

И вот Свершилось – не узнали, не приняли, отвергли, распяли. Не Иуда предал, а священство руками Иуды предало его кесарю, чтобы никто не мешал их благоустроенной, ритуально отработанной до мелочей религии держать в повиновении своих сородичей.

И лишь потом – по крохам, по каплям, один там, другой здесь, по углам и катакомбам – ученики в тайне собрали фактический материал о жизни и деятельности своего Небесного Учителя.

И эти же ученики не только сохранили Его Наследие, но и литературно оформили. Но потребовалось еще несколько столетий, прежде чем зримо – на государственном уровне – обозначилась Церковь, на щите которой уже гласно было начертано Имя Иисуса Христа. Но и здесь из того, что было собрано и изучено об Иисусе Христе, лишь четыре Евангелия, как Магический Камень, легли в основание новой и теперь уже государственной Религии.

Последние же находки рукописей Кумранской общины у Мертвого моря (II в до н. э. – I в. н. э.) до сих пор являются камнем преткновения в толковании их как между церквями, так и между религией и наукой.

Но разве Христос пришел к нам не с новыми нормами этики для человечества: «Заповедь новую даю вам».

Именно это Новое и не было принято изжившим себя старым самосознанием церковнослужителей. Сейчас, как и в первые века христианства, Живая Этика – как Заповедь новая – также только обустраивается в нашем сознании, неспособном еще целостно принять и охватить то, что предложено ему. Отсюда – раздробленность, шатания и примитивизм среди последователей данного ныне Учения Света.

И как XX веков назад, церковь Христова и сегодня первая поднимает свой иерофантический жезл против нового Младенца.

Исторический опыт показывает, что нужно еще 200–300 лет, чтобы Учение Живой Этики прочно вошло в наше обновленное сознание, поскольку «не вливают вина молодого в мехи ветхие».

Затем обновится и Церковь – и признает «Сошествие Духа Святого» на новых апостолов Христа Жизнодавца.

В этот период времени мои духовные искания шаг за шагом привели к тому, что моя «гуманитарная» новосибирская жизнь стала все больше и больше вступать в противоречие с основной работой на вычислительных центрах.

И в ноябре 1981 года, собрав в папочку гуманитарные «грамоты» и «дипломы», газетные статьи и кое-какие «регалии», я вышел из дома, свернул направо, прошел через арку двора и оказался прямо у центрального входа во Дворец культуры и техники им. В. П. Чкалова, который был также близок от нашего дома, как и дом Николая Речкина в Таллинне. После непродолжительной беседы с директором Дворца культуры я был принят заведующим отделом по культмассовой работе.

Наконец-то, расставшись с «железом», я с упоением и творческим энтузиазмом углубился в написание сценариев для всякого рода заводских праздников и вечеров.

Особенно нравилось мне проводить творческие встречи с интересными людьми города, благодаря которым у меня возникали новые знакомства и новое духовное сотрудничество.

Среди этих интересных, талантливых и незаурядных людей следует упомянуть, например, поэтессу Елизавету Константиновну Стюарт. В стихотворении «В зимнем Академгородке» она писала:

Здесь столько сложностей – в открытьях,
Идеях, вкусах и борьбе,
В исканьях истин, даже в быте
И в человеческой судьбе.
Возможности – и невозможность.
И кто-то счастье проглядел.
И всюду сложность, сложность, сложность,
Как непреложность и удел.
Но каждому в окне морозном,
Как в обещанье – «помогу», —
Есть просто белые березы
На просто голубом снегу.

На вечерах встреч с писателями я сблизился с Юрием Михайловичем Магалифом. До сих пор зримо представляю себе наши беседы за чашкой чая в его гостеприимном и очень уютном доме, в его просторном кабинете, в котором не прижатый к стене, а в свободном пространстве стоял большой рабочий стол писателя. А на полу – темно-синий, как вечернее небо, палас. Проникнувшись доверием к нему, я дал Юрию Михайловичу на рецензию рукопись книги о тюрьмах и лагерях, с предварительным названием «Зона».

Благодаря моей новой работе, возникла и далее развивалась переписка с Марией Васильевной Сербегешевой, директором Дома культуры г. Мыски (Кемеровская обл.). Это была энергичная и знающая свое дело женщина. Копна бархатно-черных волос обрамляла ее загорелое лицо, которое делали очаровательным темно-карие глаза и в меру припухшие губы. Особенно же меня поражала певучесть ее речи и нежданно глубокий голос, которые гармонично дополнялись какой-то царственной пластикой движений.

Дорогой Друг, я описал так подробно облик Марии Васильевны лишь для того, чтобы отметить, какое все же странное воздействие на мужчин оказывает женская красота, особенно, если они (мужчины) увлекаются литературой или поэзией, рисуют что-то там или просто мечтают, устремив взор в потолок или в кружку пива.

Тогда, еще и не зная ничего толком о заинтересовавшем их предмете, таким мужчинам свойственно, отталкиваясь всего лишь от необычного изгиба женских бровей или губ, от блеска глаз или плавной линии тела, впадать в эйфорию или в экстаз любовного очарования, наделяя носительниц этих линий совершенствами, какие только взбредут в воспаленные мужские головы. И далее – неизбежно следует безоглядное устремление мужчины, но уже совершенно без головы, за своим же воображением, за этой мистикой нашего бытия, нежданно берущей свое начало неизвестно откуда и также исчезающей неизвестно куда. При этом бегущие за химерой еще и лепечут непрестанно нелепые стишки вроде этих:

«И от зари и до зари тоскую, мучусь, сетую.
Допой же мне, договори ту песню недопетую…»
И от костра одна зола. Всё душу растревожило.
Со мной бы милая была – мое бы сердце ожило.
А так – одна тоска и грусть, что колокольни звонница.
Эх, кабы руки протянуть да до волос дотронуться,
Коснуться рдяных губ и плеч, осыпать ее розами,
Да в росную траву увлечь за белыми березами.
Но кони унесли ее за степи и за просеки.
Кабы желание мое, я все на свете бросил бы —
И в степь за нею поскакал, рванув рубаху алую…
Да кто-то крепко привязал мою кобылку бравую.
И плеть забросил за овин, уздечку спрятал в погребе.
И в сумерках брожу один, и сердцем будто обмер я.
И от зари и до зари тоскую, мучусь, сетую.
Допой же мне, договори ту песню недопетую…

И когда от этой любовной мистики мужчина вдруг возвращается в мир окружающих его реалий, то искренно удивляется – а куда же делись все эти линии и изгибы? Но дело уже сделано. И как говорил известный писатель Михаил Жванецкий: «Одно неловкое движение – и вы отец». Зная эту мужскую слабость, женщины в полной мере используют ее в своих целях, резонно полагая, что для продолжения рода достаточно, чтобы мужчина, в общем-то, лишь бы чуть-чуть был благообразнее обезьяны – хотя бы без шерсти.

В феврале 1983 года меня перевели заведующим отделом в Межсоюзный Дом самодеятельного творчества, а через месяц отправили в Ленинград на курсы повышения квалификации. Среди многих культработников, приехавших с разных городов страны, выделялась широтой взглядов Светлана Рехвиашвили из Нальчика (Кабардино-Балкария). Мы обменялись адресами.

«Светлана, здравствуй, – отвечал я Светлане Андреевне на одно из ее писем. – Сейчас у нас холодно, но в тот день, когда ты писала мне (19 мая), была жара – 28 градусов. И все сразу сбросили с себя одежды – оголили тела и сердца навстречу животворящим лучам солнца. Видно, сердце твое направило к нам сюда, в далекий и суровый сибирский край, гигантский шар тепла и света от южного неба, южного солнца, южного сердца. И все звенело у нас в этот день, наливаясь радостью и свежестью. И в обеденный перерыв я вышел к березам, в рощу, расположенную рядом с нашим Межсоюзным Домом.

Первые робкие травинки уже проглядывали сквозь черноту земли, оживотворяя ее зеленым цветом надежды. Березы как бы очистились от весеннего изморози и еще больше отливали белизной под ярким солнцем. Они стояли притихшие, задумчивые в своей готовности вот-вот прорвать набухшие почки и излиться нежностью листа, ароматом рождения новой жизни, нового откровения. Вдруг между березами я заметил твое платье. Ты то удалялась, то приближалась – призрачная и реальная. Потом подошла ко мне и спросила:

– Куда ты идешь?

– Я не знаю, куда иду. И не знаю, где мой Путь, – ответил я нереальной реальности. – Но, все равно, – пойдем со мной в дальнюю Дорогу.

– Пойдем, – ответил ветер.

И ты согласилась с ветром. Солнце улыбалось нам. И мы улыбались солнцу. Но вдруг ты стала лучиком этого солнца и спряталась в нем. И когда ты спряталась в нем – в своем Вечном Доме, я пошел по тропинке сквера к своему земному дому. Проходя мимо скамейки, я увидел детей, которые резвились в песочнице со своими игрушками. Их же мама совершенно на детские игрушки не обращала внимания. Она была занята взрослыми игрушками – что-то, отрешенная от всего, вязала. Она пребывала в мире петель и узоров, рукавчиков и спинок, в мире – таком далеком от меня и таком непонятном.

Воистину, – подумал я, – каждый живет в своем маленьком мирке. И сколько людей, столько и субъективных мирков, рьяно претендующих на объективность. Иногда эти мирки сталкиваются, словно атомные ядра, но почти никогда не сливаются в один мир для двоих. Разве что пламя любви соединит части двух сфер в один эллипсис, да и то ненадолго. Так и живем – у каждого свой игрушечный мир. У детей и у взрослых. Но ведь дети же оставляют иногда свои игрушки, понимая внезапно, что они уже не дети. Иногда и взрослый говорит о другом взрослом: «Он еще ребенок – все еще играет в игрушки». Как дети, так и взрослые иногда понимают, что игрушки – это игрушки, что они не настоящая жизнь, и он, взрослый, уже готов к настоящей жизни…

Просматривая на скамеечке газеты, я вдруг обнаружил:

«Знаете, в народе говорят – лучше зажечь маленькую свечку, чем проклинать тьму… Ты должен думать также о том, чтобы, когда ты потухнешь, вокруг тебя или хотя бы на том крошечном клочке земли, на котором стоишь, не воцарилась тьма». Удивительные слова.

И сказал их удивительный человек – Чабуа Амиреджиби. Одним махом я прочитал большую статью с его размышлениями.

«Он, человек, ведет великую войну только с самим собой, – читал я дальше. – И нет в жизни ничего, что способно изменить лицо и смысл этой великой войны… Предъявлять строгие требования прежде всего к самому себе – только через это можно изменить и других людей, и условия, я имею в виду нравственные условия, от которых в конечном счете все зависит… Ведь у каждого есть своя миссия в истории… Каждый выбирает ту крепость, которую хочет взять. Для одного – это соперник, наделенный дарованиями большими, чем он, и гонимый тщеславием, он тратит все свои духовные силы на то, чтобы побороть этого соперника… Но есть и другие – цвет человечества, и они осаждают и штурмуют единственную крепость – собственную личность». Я думаю, Света, что такие люди не играют в игрушки, они не ищут ни славы, ни богатства, а преследуют лишь один Идеал – уподобиться когда-нибудь своему Небесному Учителю, частью которого мы все являемся.

Прочитав газету, я побрел дальше – по пыльным улицам к дому. Мимо проходили человечищи с пьяными и обшарпанными физиономии, безразличные лица и очень мало лиц одухотворенных. Много толпилось людей на улице.

Но было пусто – сумрак в глазах и туман в сердцах…

Вот ушел Павел Федорович – мой земной Учитель. Над моим рабочим столом его фотография. Иногда я обращаюсь к ней за советом. Я просто смотрю в его доброе лицо – и приходит решение. Земной Учитель – ни что иное, как окно. И Павел Федорович помог мне открыть окно в мой же духовный Мир.

Если ты также ищешь свое Окно, тогда найди того, за кем можешь броситься в Неизвестное. Без этого невозможно Высшее Достижение.

В повести «Пламя» Николай Рерих писал: «Мы окружены чудесами, но, слепые, не видим их. Мы наполнены возможностями, но, темные, не знаем их. Придите. Берите. Стройте»…

Не обижайся, Друг мой, что письмо мое напечатано, хотя ты и говорила, что любишь письма, написанные пером. Я ручкой уже давно не пишу – привык к машинке. Но уверяю Тебя, все звучание моей души на этих листках. Не привязывайся к физическому – лети к духовному» (май 1983).

На новой «культурной» работе, помимо сценариев для творческих вечеров, продолжал я баловаться и лирикой.

Для сотрудницы отдела, навеянные клубами дыма от ее сигареты, вышли, например, нежданные строчки:

За столом среди бумаг и дыма
Ты о чем-то долго говорила.
Нет – не о любви, не о природе,
И совсем не о плохой погоде.
Просто – говорила о делах.
И твой облик ясен был и светел.
Но печаль какую-то в глазах
Я совсем нечаянно заметил.
И хотелось мне спросить тебя:
– Где же ты находишься душою?
Почему с тобою говоря,
Я сижу с тобой и не с тобою?..
За столом среди бумаг и дыма,
Отрешенная, ты медленно курила…

Или вот такие сюжеты появлялись в воображении:

Я не верю твоим словам.
Твоим хлестким словам – не верю…
Я поверил твоим глазам —
Их мерцающим акварелям.
В темноте полуночи они
И доверчивы, и безрассудны.
Обними же меня, обними
И свои позабудь пересуды.
Я не верю пустому их вздору.
Я мертвящим фразам не верю.
Но от пальцев твоих я вздрогну.
От груди твоей захмелею.
Я растаю в твоих объятьях.
В поцелуях твоих замру я.
О, как сладостно было знать их —
Эти возгласы поцелуя.
Я поверил… А что в словах?
Кроме холода рассуждений —
В них зимы леденящий прах
И потухшие акварели.

Но когда я работал еще в Доме культуры и техники, это самое стихоплетство чуть не стоило мне должности. Был у директора день рождения. Собрались у него дома начальники отделов и их сотрудники. Цветы, поздравления. И я с неумытым рылом – с «поэмой» к новорожденному. Ну, вручил бы тихонько под столом – как адрес в раскрашенной папке. Так нет. Дура-ак – возьми вслух, да и зачитай – при всех-то. Кто за язык тащил. Вот и все так у меня в жизни: только наладится что-то, ан нет – какая-нибудь колдобина и попадет под ногу. Тут вот этот стих-поэма и попалась.

Ах Ты, гой еси, добрый молодец,
Николай, Ты сын Афанасия.
Раззудись плечом, да махни рукой,
Да надень скорей сапоги свои,
Сапоги свои с микропоркою.
И штаны надень ты техасские,
Подпояшь ты их ремнем кожаным.
Ремнем кожаным да узорчатым.
И суконную робу белую
На себя надень дефицитную.
Робу белую в клетку крупную.
В клетку крупную да с горошиком.
По рукавчикам порасшитую,
По груди по всей пораскрашену.
Оберни скорей, добрый молодец,
Ты Никола, сын Афанасия,
Шею белую да умытую
Голубой тесьмой в красну крапинку.
И кафтан накинь ты поверх ее
Из муравленой из синтетики.
И колпак надень на кудрявую
Ты на буйную на головушку.
Расписной колпак с нитью шелковой,
С нитью шелковой со рисуночком.
На плечо накинь на широкое
Шубу новую да дубленую.
И на двор иди о семи верстах.
И дружину там Ты свою скликай
Да хоробрую, богатырскую,
Чтобы шли они и несли к столу
Всяку рыбину из заморских вод:
Щуку крупную, да карасиков,
Рыбу семжинку, да белужинку,
Осетринку чтоб не забыли бы…

И так далее на нескольких страницах – довольно остро. Было там и начальство повыше нашего. Оно и усмотрело крамолу. Все же понимали, откуда такое богатство на столе, – номенклатура-то жила (да и сейчас живет) в другом государстве, чем простой люд.

Ну пригласили тебя, простофилю, за стол – так ешь молча, не выступай.

Неловкое молчание кто-то загладил веселым тостом. А через неделю почувствовал я легкое давление на себя со стороны замдиректора – дородной женщины, привыкшей к «почету и уважению». Но благо, что Николай Афанасьевич был человек хороший и добрый, и не без юмора. Он и поставил все на должное место.

Помню, через несколько лет, когда я не работал уже во Дворце культуры, когда отпустил бородку, которая до неузнаваемости может изменить облик человека, проходя мимо Дворца, жил-то рядом, просто решил посмотреть – как там теперь дела.

Потянуло вдруг пройти за кулисы сцены и вдохнуть какой-то специфический аромат места, на котором живет все же творчество, а не чиновничье шарканье полуботинок и туфель.

Да и так соскучился я по веселому этому народу – культработникам, аж сердце защемило.

Посидел и в пустом зрительном зале, тишина которого для меня была наполнена звуками радости и отдохновения.

И пошел я из зала.

А директор Дворца навстречу – спешил куда-то. Столкнулись на лестнице – я вверх, а он – вниз спускался.

– Здравствуйте, Николай Афанасьевич, – я к нему. И руку протягиваю. А другой рукой сановито бороду поглаживаю.

– Здравствуйте, – ответил он настороженно, здороваясь со мной. «Значит, не узнал он меня», – подумал я, и снова к нему с вопросом:

– Как у вас дела здесь? Спешите куда-то?

– Да нет, – ответил, приглядываясь. Все не мог он, видимо, понять: «Из министерства культуры? – вроде не видел такого. Может быть, из Москвы?»

– Планы культмассовых мероприятий по отделам составлены у вас только на месяц или на весь квартал? – продолжил я значительно и серьезно, раз уж так началось между нами.

– А почему на квартал? Никто не говорил, – забеспокоился он.

– Покажите, что у вас там? – вошел я в игру.

Он повернулся и пошел наверх – к своему кабинету, куда я и собирался зайти его проведать. Зашли. Я прямо рядом с его столом – в кресло. Он в стол – план искать. Там нет. Он в шкаф с папками.

– Вот, пожалуйста.

– Так, так, – стал я листать папку, не торопясь, а самого уже смех разбирает. – А у вас, вот, работала, помните, такая Татьяна Николаевна, запамятовал отчество. Года два назад. Она, что?

– Николаевна, да. Может быть, вы всех хотите заслушать? – и к пульту связи с кабинетами руку протянул.

– Да нет, спасибо, Николай Афанасьевич. Вы что – совсем не узнали меня?… – Потом мы долго смеялись. И он приглашал меня снова работать с ним.

– Вот приеду из отпуска, если приеду, тогда можно и вернуться к этому разговору. Место-то найдете, Николай Афанасьевич? Меньше чем вашим заместителем и не предлагайте, – пошутил я.

Разумеется, что в этот творчески бурный период моей «дворцовой» жизни общение с моими духовными друзьями не прекращалось. Постоянно я встречался с ними и обменивался письмами.

«Здравствуйте, Лёня и Таня. Очень признателен вам за приглашение посетить Киев и вашу Белую церковь.

Хотелось бы, конечно, побывать в Софийском Соборе, посмотреть, а если можно, то и потрогать руками и послушать сердцем выбитую на стенах его Алтаря Киевскую азбуку времен Ярослава Мудрого…

К сожалению, на это лето планы у меня несколько иные. Хочу побыть хотя бы месяц наедине с лесом, травой, с громадой синего неба, наедине с самим собой. Иногда имеет смысл остановить бег и оглядеться – туда ли ведет тропа, по которой идешь. После ухода Павла Федоровича это мне особенно необходимо. Так что ни в Таллинне, ни в Ленинграде, ни в Риге, ни в Киеве, как предполагалось ранее, побывать не придется.

Сердце подсказывает мне в это лето побыть одному…

Посылаю вам две свои статьи, обещанные ранее: «Четырехмерный мир и проблемы уфологии» и «Волны мысли и ноосфера». Они для вас. Думаю, что распространять их пока не следует. Во многом они еще сыроваты и для широкой аудитории не подходят. Сказку для взрослых «Сердце огненное», которую я вам показывал, писатели-профессионалы раскритиковали, и я с ними согласен… Пишите. Отговорка, что «нет времени» – несерьезна. Нет необходимости – другое дело. Когда же нам что-то действительно дорого, время всегда найдется.

Я же вполне извиняю любое молчание, не забывая в то же время о вашем существовании» (июль 1982).

«Добрый день, Сережа, – отвечал я очередному корреспонденту. – Чендек и Верхний Уймон хотят посетить в это лето мои хорошие знакомые: Саша Зимин и Лена Кухтова. Они по-своему интересные люди. Приютите их ненадолго, покажите Верхне-Уймонский Музей. Пусть они побродят у вас по чистому алтайскому приволью. О вашем же приглашении постоянно помню, и при случае воспользуюсь непременно. И вы, если будете в Новосибирске, заходите к нам запросто…

Несколько слов относительно арканологии в связи с вашим письмом. Освоение космической символики чрезвычайно затруднено из-за той дифференциации, которой она подвергается, проходя различные слои эпох, культур, традиций и уровней человеческого сознания. И если вы хотите серьезно заняться космическим символизмом, то надо приучить себя замечать его проявления во всем, что нас окружает – в слове и жесте, во всех встречах дня, во всех проявлениях окружающей вас природы. Мир постоянно говорит с нами, но своим языком. Это весьма непростой язык цвета и звука, аромата и ритма, которые доступны нашему физическому восприятию. Именно на таком языке и даются человечеству великие Откровения космоса. В малом Знаке природы нужно уметь увидеть, например, ее «предложение», в большом Знаке надо суметь почувствовать целый «рассказ» природы о себе. Это прекрасный путь живого творчества и живого созерцания. Желаю вам не легкого, а именно трудного успеха на этом пути. Все легкое, как правило, невесомо. Все не пропущенное через сердце остается для нас лишь абстракцией и не живет, а только мертвым грузом лежит в сознании…» (июль 1982).

«Лёня и Танечка, – вновь писал я в Белую церковь, – в прошлом письме я упоминал о том, что в ряду человеческих воплощений одна земная жизнь – лишь несколько недель в череде воплощений. Отсюда надо и исходить при оценке своих достижений… Лёня, сейчас вы пишете диссертацию по иммунологии. Но на много ли она продвинется за неделю? Малая крупица прибавится по сравнению со всей работой над ней.

Теперь представьте себе что диссертация – это человеческая жизнь, и просмотрите дальше эту аналогию. В ходе написания диссертации (в ходе человеческой жизни) какой-то добытый вами материал подойдет для нее, но может, однако, не понадобится в дальнейшем. Так вы копите лист за листом имеющийся у вас материал, поворачиваете его и так, и этак, примеряете – стоит ли его включать в окончательный текст. Да и сама исходная тема диссертации во время поисков и примерок материала к ней начинает совершенно по-новому звучать и по-новому восприниматься самим автором, чем это было в начале написания ее первой страницы. А это значит, что день ото дня молодой соискатель взрослеет (ребенок растет), и в этом взрослении его наивное детство постепенно переходит в умудренную зрелость – в духовное осознание им опыта жизни. Осознание своего опыта жизни особенно важно, поскольку он является очередной каплей в ту Великую Чашу, которая и определяет Вселенское Бытие Человека.

Даже если человек, завершая свой очередной земной путь, понял, что эту жизнь он потратил на фантом, на мыльный пузырь, то это понимание само по себе также ценно. В отрицательном опыте жизни есть существенный положительный момент – пройден, испытан и отвергнут путь, по которому в следующем физическом воплощении человек не пойдет, а инстинктивно будет искать иное решение еще не решенной им проблемы. Поэтому хочу особо отметить, учат не столько книги, сколько пройденный своими ногами Путь жизни, построенный в силу своих способностей шалаш или Храм.

Большинство же людей идут по жизни бессознательно, и учебником для них становится повторяющийся из жизни в жизнь тяжелый опыт собственных ошибок и заблуждений. Для человечества же в целом – это его опыт насилия, войн, безудержного эгоизма, отрицание всего, что так или иначе не вписывается в обиход его кабинета или спальни, туалета или кухни, которыми, в данном случае, является вся Планета…

Вы правильно пишете, что в книге Валентина Сидорова «Семь дней в Гималаях» написаны такие вещи, о которых можно не услышать за всю свою жизнь. Но ведь Сидоров смог услышать. Теперь же, после опубликования книги, многие увидели «вдруг» то, что годами безуспешно стучалось в их двери.

Но велика ли заслуга такого вторичного (разрешенного властями) понимания? Но, воистину, нужно и мужество, и устремление, и интуиция, чтобы самостоятельно увидеть восходящую сегодня ступень эволюции и, как на эскалатор, встать на нее… Лёня, хорошо, если бы Таня стала вашим сопутником жизни, а вы – ее. Таня учится на географическом. Попробуйте увязать вопросы иммунологии с проблемами населения земли и взаимопроникновения культур. Почему, например, не срабатывают защитные механизмы аборигенов – и они вымирают при завоевании их эгоистичными и безнравственными иноземцами?

Таня в этом могла бы квалифицированно помочь вам.

И возникло бы духовное созвучие между вами» (март 1983).

«Юрий Владимирович, – писал я Линнику в Петрозаводск. – Приветствую ваше начинание – написание романа. И, если я правильно понял, романа научно-фантастического, в котором будут отображены идеи Живой Этики. В отношении разыскиваемых вами книг из серии «Научной фантастики», в моей библиотеке имеются: «Человек-амфибия» А. Беляева, «Вирус В-13» М. Михеева, «Война с саламандрами» К. Чапека, «Золотой горшок» Э. Гофмана, «Человек-невидимка», «Война миров» и «Рассказы» Г. Уэллса. Любую из этих книг могу выслать вам для работы. Но хочу все же поделиться с вами своим мнением о научной фантастике, имея в виду ваше желание отобразить через нее идеи Учения…

Очень важно, чтобы в научно-фантастическом романе идеи Учения Живой Этики не воспринимались бы читателем, как очередные фантазии писателя, которые, как правило, никого ни к чему и не обязывают особо. Сам роман может быть интересен по содержанию, сложен и современен по композиции, может захватить читателя необычностью сюжета, необыкновенной широтой мировосприятия писателя, но именно потому, что он «фантастический», даже если его действие разворачивается не в иных измерениях пространства, а на земле, – все это, после прочтения такого романа, не заставит читателя отойти от привычного ему образа жизни, от обыденных чувств и мыслей. «Да, интересная фантастика», – скажет он и, зевая, оденет халат и включит телевизор с очередным развлекательным шоу или с фильмом-ужастиком, забыв уже завтра, о чем же он читал вчера в этой крутой книжке…

Действительно, очень сложно донести новое до сознания сегодняшнего уровня восприятия, донести так, чтобы сдвинуть это сознание и расширить, чтобы то, что человек прочитал, заставило бы его встряхнуться, остановиться на миг и задуматься о себе, о смысле своей жизни, о ее значимости. И в этом отношении, на мой взгляд, гораздо большего воздействия на читателя достигают не суперсовременные фантастические романы, а просто романы, просто повести, такие, например, как «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Альтист Данилов» В. Орлова, «Самшитовый Лес» М. Анчарова, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» Р. Баха, «Степной волк» Г. Гессе, «Барьер» и «Измерения» П. Вежинова, «Гадкие Лебеди» братьев Стругацких. Здесь все на земле, как бы в самой примитивной, самой обыденной обстановке, рядом с обыкновенными людьми и, в то же время, – отрыв от этой обыденности и примитива в Беспредельность, такую же реальную, как стол, за которым читатель ест, как стул, на котором он ежедневно сидит, как жена, с которой спит, ругается, которой изменяет и все-таки любит.

Как бы я хотел, чтобы именно такой роман был написан, написан талантливо и глубоко, в котором смысл Учения Живой Этики выявлялся бы рельефно, естественно и в высшей степени правдоподобно. На этом пути, может быть, и не надо собирать сборники и альманахи под грифом «НФ», которые неминуемо наложат отпечаток на ваш роман, а поискать решение в глубине сердца, найти новый путь воплощения замысла, какой-то необычный ракурс, сквозь который идеи Живой Этики смогли бы быть представлены и просто, и высоко» (апрель 1983).

«Как все же затянулась эта ваша пневмония, – писал я заболевшему Александру Черепанову в Красноярск. – Однако надеюсь, что она вскоре пройдет. Согласен, что подошло время нового этапа вашей жизни, как вы пишете, этапа «углубления, прояснения и обобщения». Думаю, однако, что смысл этого этапа все же не в том, чтобы «учиться на малых отношениях, поступках, обращая внимание на более тонкие их показатели», хотя и этот момент нужно иметь в виду.

Ваше дело, как мне все более и более становится ясным, заключается в вашем творчестве. Какое было прекрасное начало в выступлении вашего хора на дне Учителя. То, что вы сказали об Учителе и ученике, – и глубоко, и правильно, и эмоционально насыщенно. И именно здесь ваш голос звучал и высоко, и естественно. Вы были Учителем для тех, к кому обращались. И вот это состояние, в котором вы находились тогда, и есть ваше, и есть ваш Путь Жизни. Представьте себе – перед вами зал.

И вы говорите – темпераментно, искренно:

Учитель и ученик.
Какая гармония заложена в этих словах.
Какой вдохновенный ритм.
Учитель – как большой колокол,
С которым ищут созвучия малые колокола.
Учитель – как Солнце,
С которым ищут созвучия его Планеты.
И в этом вечном стремлении
Ученика и Учителя друг к другу
Заложена главная жизненная сила.
Ни с чем не сравнима Любовь и щедрость Учителя,
Давшего зерна Знания.
Велика Его Радость,
Когда Он видит стремление ученика
Познать Истину!

Вы чувствуете – это ритм, это стихи. И это ваш ритм, ваши стихи. Специально я выписал отдельно этот вдохновенный монолог, придав ему форму стиха, чтобы вы посмотрели на него со стороны. А дальше у вас – в исполнении хора стихи Тагора, обрамленные музыкой. И вот за это, созданное вами, большой вам поклон. Именно в такой работе – ваша стихия, ваше предназначение. А ваша запись на радио цикла сочинений Бориса Лисицына? Так и звучат во мне ваши слова, сказанные перед началом цикла. Тот же ритм, что и в аккорде «Учитель и ученик», то же горящее и зажигающее вдохновение, накал души, накал устремления. Хороша и задумка выступить по радио с композицией на темы Живой Этики, с использованием материалов из жизни выдающихся людей, с использованием духовной музыки разных эпох.

Думаю, что вам была бы по силам и пьеса Н. К. Рериха «Милосердие», опубликованная впервые. Хорошо бы ее поставить, как это виделось Рериху – в синтезе музыки и пластики, цвета и действия. Мистерия древних, поднятая до космического звучания настоящего. Посмотрите обязательно журнал «Советская драматургия» № 1 за этот год. Если не достанете, я вам вышлю. Идите этой широкой дорогой – она ваша.

Все остальное уложится вдоль нее.

И, пожалуйста, если что неясно в книгах Учения, спрашивайте, не проявляя стеснения…» (июнь 1983).

Дорогой Друг, вечерами, в свободное от мирских игрищ время во Дворце культуры, а затем и в Межсоюзном Доме самодеятельного творчества, влекомый желанием понять и принять религию не только по книгам, но и реально – изнутри, я стал посещать православную церковь, стал присматриваться к ее ритуалам, к ее внутрицерковной жизни. Да и Сергий Радонежский, который в Живой Этике рассматривался, как нравственный светоч земли русской, был сочленом православной церкви, основоположником ее монастырского уклада. И это являлось дополнительным стимулом для моего движения к Храму. К тому же, были еще свежи в памяти мои лагерные мордовские и пермские сны.

Я шел по прекрасному городу, улицы которого были вымощены плитами разных цветов и оттенков. Необычайна была и архитектура зданий, окрашенных в светлые тона золотисто-желтого и голубого. По улицам в ниспадающих до земли хитонах двигались мужчины и женщины. Покрой их тканей был прост и изящен. И каждый из идущих знал, что это не столько улицы города, сколько пути жизни, по которым спускались они в низины мрака или, напротив, возносились к вершинам Света и Чистоты, Любви и Божественности.

Я вышел на широкий проспект, который сначала ниспадал вниз, а затем, повернув направо, устремлялся безудержно вверх. И там, на вершине, моему взору вдруг открылся величественный Храм. Чудесное звучание а капеллы нисходило оттуда. И я вошел под своды этого Храма. Восторг и упоение экстаза наполнили все мое существо.

Вскинув руки, я начал Молитву – великое Песнопение Господу.

И хор подхватил Хвалу Вседержителю. Часто в новосибирском периоде жизни во мне звучали молитвой и меня поддерживали и укрепляли на избранном мною пути ясные и светлые слова из Учения Живой Этики:

Владыка, пошли Волю Твою, или дай, или возьми.
С Тобою вместе будем различать мои западни.
Вместе будем усматривать решения вчерашнего дня.
Сыт я сегодня, и Ты лучше меня знаешь
Количество пищи моей на завтра.
Не преступлю Волю Твою,
Ибо могу получить лишь из твоей Руки.

И наконец пришло время, когда я обратился с большим посланием к архиепископу Новосибирскому и Барнаульскому Гедеону, которое заканчивалось словами:

«Обращаясь к Вам, Владыка, прошу Вас принять меня в лоно церкви Христовой «как Христос принял нас во Славу Божию», ибо, как сказал митрополит Николай: «Быть в Нем – значит все силы, все свои чувства: зрение, слух, язык, руки – все это посвятить служению своему ближнему, все это отдать в Волю Божию, чтобы Она, Воля Божья, а не наша грешная, себялюбивая, всегда ко греху наклонная, господствовала в нашем сердце, чтобы Он Сам управлял нашей жизнью и вел по всем шагам нашего пути»… Прошу Вас, Владыка, не отказать в этой моей просьбе» (июнь 1983).

Стрелу золотую на бархатно-черный сменяй
Странника посох.
И символы молний замкни над крестом Зодиака
В белые сферы.
Сделав виток, на серебряный эллипсис входишь
Для вдохновений.

«Преосвященнейший Владыка, – писал я во втором послании архиепископу Гедеону после краткой встречи с ним, – видимо, не смог я донести до Вас то, что хотел сказать и о чем посоветоваться. Я почувствовал, что произошел диссонанс между тем впечатлением, которое оказало на Вас мое первое «послание» к Вам, и тем, как Вы восприняли и меня, и нашу беседу. В одном фильме был интересный эпизод. В поезде везли раненых. Один из них постоянно просил воды и, порываясь встать, умолял: «Братишки! Воды – горю я, братишки». Иногда ему приносили стакан воды, но, в основном, глядя на его мощное тело и красное лицо, шутили: «Куда ты денешься с такой-то мордой – тебя и палкой не перешибешь».

Утром его нашли на постели мертвым. И притихли все, поняв вдруг, сколько глухого безразличия проявили к человеку, которому можно было как-то помочь. Нечто происходит и со мной…

За малой деталью жизни (по неведению вовремя не обвенчался) неужели не видно моего искреннего и истинного устремления к Господу?… Ваше Преосвященство, как к Посреднику между Господом и землей, я снова обращаюсь к вам: «Отче! Прими меня в число наемников твоих».

Владыка, жизнь моя не была легкой и праздной. Трава-лебеда, простая вода и недостаток хлеба были основным рационом моего блокадного детства. И Господь сохранил в это лихолетье. Господь сохранил и тогда, когда влетел в квартиру снаряд, выбил окно, пролетел через дверь в кухню и там разорвался. Стены разворотило, но меня не тронуло и осколком. Не будем говорить о полуголодных и полураздетых послевоенных годах – они коснулись половины России. Но после 8-го класса, пройдя при температуре около 40° медицинскую комиссию при поступлении в летное училище, в этот же день я был на операционном столе. «Еще бы два часа, – сказала доктор отцу, – пришлось бы вам хоронить своего сына». Прорвавшийся аппендицит закрыл мне дорогу в небо. После военно-морского училища – тюрьмы и лагеря, а с ними – сердечная недостаточность и больницы. И лишь воздержание во всем привело к прекращению болезни. Всю свою жизнь не имел я ни лишнего рубля, ни лишней одежды. Стол, стул, кровать и книги – вот все, что окружает меня в моем доме. Иконы и Крест Животворящий – мое богатство, а не золото и серебро, хрусталь да бархат. Заповеди Иисуса наполняют сердце мое, а не праздные увеселения и бесцельное времяпрепровождение. Но физическое воздержание – это же монашеская аскеза. Таков путь мой, Владыка, который и привел меня к порогу Вашей обители, поскольку сказано Им: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»… Независимо от того, примете ли Вы меня в лоно церкви Христовой, позволите или нет быть пастырем овец Его стада, всегда будут звучать в сердце моем слова Великого Учителя: «Я есмь хлеб жизни; приходящий ко мне не будет алкать, а верующий в Меня не будет жаждать никогда». На Вашу премудрость уповаю, Владыка, памятуя, что «всякий просящий получает, а стучащемуся отворят» (июль 1983).

Тропа Пути должна дышать озоном
Стремления ко мне. Не оступись —
На горном склоне обойди пороги.

Собор был полон, но тишина почти звенела, отражаясь в его колоннах, иконах, горящих свечах.

Только голос дьякона, устремляясь к куполу Храма, вливался тугой волной в сердца молящихся:

– Еще молимся о богохранимой стране нашей…

Из алтаря вышел мой духовник отец Владимир и рукой указал подойти к нему. Я взошел на амвон.

И распевно звучал голос дьякона:

– Еще молимся о братиях наших, священницех, священномонасех, и всем во Христе братстве нашем…

Отец Владимир, убеленный сединами протоиерей, провел меня на клирос, представил регенту, сказал ей:

– Владыка благословил его учиться петь и читать на клиросе. Певуче лился голос дьякона:

– Еще молимся о плодоносящих и добродеющих во святем и всечестнем Храме сем…

Клирос трижды отзывался на провозглашенное прошение:

– Господи, помилуй…

И я, как умел, пел вместе со всеми. А через час, когда тишина Храма еще больше сгустилась и напряглась в ожидании, и голос священника в алтаре за закрытыми царскими вратами произнес:

– Пийте от нея вси, сия есть кровь моя Нового завета, яже за вы и за многие изливаемая во оставлении грехов, – на амвон поднялся староста причта и, пошептавшись с регентом, грудью пошел на меня со словами:

– Выйдите с амвона!

Чтобы не нарушать одухотворенной тишины Храма, я молча спустился по ступеням и встал среди прихожан. На клиросе запели:

– Тебе поемъ, тебе благословимъ, Господи…

Видя, что я не вышел из Храма, староста снова подошел ко мне:

– Чтобы больше я не видел тебя здесь…

На следующий день отец Владимир вручил мне ответ архиепископа Гедеона на два мои послания к нему:

«Такой обширной перепиской мне заниматься некогда. Игнорировать церковные таинства и нормы нельзя, а тем более хотящему быть строителем тайн. Воцерковляйтесь, учитесь и вырабатывайте дух смирения и послушания, и Господь укажет вам дальнейшее» (1983).

С ответом архиепископа отец Владимир вновь привел меня на клирос. И объяснился с регентом. И со старостой мы пожали друг другу руки – извинился он, думая было, что я самозванец какой-то здесь. Однако ощущение жесткого «неприятия» у меня осталось.

Был день Успения Приснодевы Марии. И вынесли плащаницу из алтаря. Началось помазание елеем, привезенным с Афона. С клироса я спустился вниз и подошел для целования плащаницы. Священник помазал меня елеем. И я вернулся на клирос.

– А ты что здесь делаешь? – обратился ко мне, вышедший из алтаря священник.

– Я… пою на клиросе… – ответил несмело отцу Павлу, – благословите, отче, – и ладони сложил, ожидая его благословения.

– Что-то раньше не видел я тебя здесь, – отстранился он. – Почему на клиросе посторонние? – повернул он свою бородку клинышком к регенту. Та недоброжелательно по отношению ко мне ответила ему…

Я вновь тебя к терпенью призываю —
Все сложится для пользы на тебя
Возложенного дела.
Не жди руки на уровне земли,
Которая могла бы быть опорой
На избранном пути высокогорном.
Орел парит на собственных крылах —
И ты пари к Вершинам, опираясь
На собственное сердце.

Письмо 8. Послушник

14 августа 1999.

Друг мой, каждодневное обращение к тебе в письмах вот уже на протяжении 10 дней, почти осязаемым и зримым сделали твое присутствие за моим рабочим столом.

Так и ощущаю перед собой твою колоритную фигуру, широкоплечую и высокую, и исходящие от тебя уверенность и спокойствие, внутреннюю собранность и внешнюю солидность, чего мне постоянно недоставало. Сними же пиджак, дорогой мой человечище, ослабь немного галстук, рассупонься чуть-чуть, чтобы тело не мешало духу воспринимать то, что я сплетаю для тебя в затейливый узор из слов и предложений, вместе образующих разного рода фигуры из последних 25 лет моей жизни после лагерей.

Я как бы вновь вижу твое открытое лицо, умные и добрые глаза. Очки, как всегда, придают тебе некоторый шарм, который так нравится женщинам. Говорят, ты удачно женился – на новой русской.

– Эге, – заметит мой далекий Друг, – это и не я вовсе, а Игорь Калинин, внутренне собранный и внешне солидный. Или – Петр Лабецкий. Он тоже сибиряк – широкоплечий и могучий.

– Так он же очков не носит, – отвечу я.

– Ну тогда это Володя Слободанюк – стройный, высокий и спокойный, – наступает мой Друг.

– Хорошо, хорошо, – соглашаюсь я, – как же мне тогда тебя представить?

– Вот уж не знаю. Ты придумал – ты и води.

И представил я себе моего далекого Друга не в теле, но в Духе.

Это может быть и мужчина, и женщина, человек молодой или убеленный сединами – не это важно. Важно, что сердце моего Друга пылает устремлением к чистой и честной, светлой и радостной жизни в чертогах Храма, имя которому Вселенная.

Дорогой Друг, по настоянию моего духовника отца Владимира, весной 1983 года мы с Галей, оставив позади 17 лет совместной жизни, повенчались. Но венчались мы не так, как венчаются сейчас – прилюдно, с родственниками и приглашенными, с фотоаппаратами, видеокамерами и букетами цветов. Отец Владимир все проделал негласно, при закрытых дверях в нижнем пределе Храма, без каких-либо посторонних лиц, без свидетелей и даже родственников – почти катакомбно.

Лишь две иконки в наших руках были свидетелями – «Неопалимая купина» у Гали и икона «Николая Чудотворца» у меня. Икон с изображением «Божьей Матери» и «Иисуса Христа», которые должны были бы быть у нас при венчании, не оказалось в тот момент в церковном ларьке. Время было другое. И тот, кто хотел более-менее спокойно жить, стороной обходили Храмы.

Это в наше «новое» время всяк норовит со свечой в руке и с усмешкой в глазах свою дань отдать и «церковной» моде. Это сегодня все в крестах поверх кофт и рубах – и праведный мир, и криминальный. А тогда – даже верующие вшивали крестики в белье, чтоб никто не заметил. И отец Владимир, если беседовал со мной во дворе Храма, то все озирался – нет ли кого постороннего рядом. И даже в Храме не беседовал со мной при народе, а заводил для этих дел в тот самый нижний предел, когда уже пусто было там, когда не было исповедников. И тогда, не опасаясь уже, он и наставлял меня в слове Божьем.

Не от этого ли страха перед кесарем и вся неустроенность на Руси у нас? Русский народ, могучий в битвах с иноземцами, не с сердцем ли зайца предстоит перед любым маломальским чиновником, за два квартала обходит человека в милицейской фуражке и совершенно не представляет себя где-нибудь в суде, отстаивающим хотя бы самые малые данные ему властями права.

Но если и есть такие права, то устроено чиновниками так, что никто, кроме них самих, и не ведает этих прав, гражданам данных.

Не потому ли, что народ видел все и молчал, и массовый террор возможен стал на Руси над самим же народом? Не потому ли приспешники кесаря и рушили церкви, ломали святыни, уничтожали священников, чинили надругательства над мощами святых? Не потому ли и пьет запоем святая Русь, что в этом помрачении рассудка только и может душа вздохнуть свободно.

В сентябре 1983 меня вызвал архиепископ Гедеон.

Лишь к концу дня дошла и моя очередь войти к владыке – в его просторный кабинет с широким столом. За ним архиепископ – крупный, солидный, как и положено быть владыке. Свободно ниспадающий с плеч подрясник, седые волосы, зачесанные назад, и седая борода придавали крупным чертам лица его благородство и значимость. Он грузно поднялся из-за стола, обошел его и вышел навстречу – благословил.

И таким мелким, таким неказистым показался я себе рядом с ним, что стало как-то неуютно и неудобно мне перед архиепископом. Даже дьякона если взять, – пронеслась во мне мысль, – так по неписаному канону он высоким и мощным должен быть, и с голосом, что если уж воскликнет при начале всенощной «Восста-а-ните-е-е!» – так свечи в Храме могут потухнуть.

А ты-то куда? – укорил я себя.

После непродолжительной беседы со мной владыка обратился к секретарю и настоятелю церкви протоиерею Дмитрию:

– Ну что ж – надо помочь. Стучащемуся да отворят.

Встали мы. Владыка снова благословил меня.

А через несколько дней мне сообщили, что архиепископ принял решение направить меня для несения алтарно-клиросного послушания в Новокузнецк.

Это был очень умный ход владыки, ход сильной фигурой на его шахматной доске, поскольку, зная, что у меня все же жена и двое детей (15-летняя дочь Любаша и 7-летний сын Слава), он мог бы вполне благословить несение моего послушания и в самом Новосибирске. Лишь девять лет прошло, как я вернулся из лагеря.

И теперь мне предлагалось снова оставить семью на неопределенное время.

Видимо, простое рассуждение подсказывало ему, что если мое стремление к церкви лишь блажь и прихоть, то я, в такой ситуации, не оставлю семью, не поеду в Новокузнецк, до которого не две остановки на троллейбусе, а целая ночь на поезде. И тогда будет все ясно с ним: «Извините, мы предложили, вы отказались».

Я же, попрощавшись с сотрудниками по культмассовой работе, поцеловав жену и детей, собрал в небольшой чемодан самые необходимые мне книги, минимум белья, и в сентябре 1983 года уехал в новую и совершенно неведомую мне жизнь.

Следует отметить, что к поездке в Новокузнецк меня подтолкнуло и событие, которого я менее всего ожидал. И чем-то оно напоминало случай с заводской типографией в Таллинне.

Я упоминал уже о своих встречах и интересной переписке с Александром Черепановым, руководителем камерного хора в Красноярске. Он сообщал мне в письмах, что в последнее время немного приболел. Врачи диагностировали пневмонию.

Его стали лечить. Еще через полгода выяснилось, что у Саши запущенный туберкулез, который лечится иначе, чем пневмония.

Но уже возникли осложнения со здоровьем, психические расстройства от не тех лекарств, галлюцинации, всякого рода бред, который провоцировался и его семейными неурядицами.

В июле или в августе 1983, когда Саша лежал уже в больнице, родственники обнаружили в его бумагах мои письма к нему, в которых речь шла о гималайских Учителях, о йоге, оккультной философии и религии. Как раз в газетах велась широкая компания жесткой критики подобного рода увлечений некоторыми слоями творческой интеллигенции. И со стороны его родственников начался телефонный шантаж с угрозами «найти управу на новоявленных учителей, доводящих своих учеников до сумасшествия». Последовала серия писем его активной тещи в те самые газеты, в которых я числился корреспондентом, дошли их письма и «куда следует» – приглашали меня для беседы в органы КГБ. Положение спасло лишь присланное мне ранее письмо Сашиной жены, где она подробно описывала всю непростую ситуацию, случившуюся с ее мужем.

Я же понял это гонение на меня, как знак начинающихся в моей жизни новых и существенных перемен.

И в октябре 1983 г. я уже находился в Михайло-Архангельской церкви Новокузнецка на алтарно-клиросном послушании.

Не все близкие и друзья приняли такое неожиданное для них мое движение к Храму.

«Что же случилось с Геннадием? – писала моей жене Гале наша общая знакомая Сусанна Петровна Мещеряк-Булгакова[30] из Старой Купавны. – Кем он будет работать – служить в церкви? Не отзовется ли это на бюджете семьи и на образовании Славика. А с Любашей? Скоро она закончит школу, а раньше в ВУЗ не брали детей церковнослужителей. Странно…

И жаль его…» (февраль 1984).

«Недавно Геннадий приезжал на три дня, – отвечала Галя Сусанне Петровне. – После месячного расставания он мне понравился, и я ужаснулась своим мыслям о разводе (бродили в моей голове и такие). Как хорошо встречаться раз в месяц. Только детки еще не встали на ноги. Но я всегда помню, сколько человек вы вырастили, и думаю, что двоих-то я должна поднять. Настроение у меня сейчас действительно хорошее, хотя и трудно и впереди полная неизвестность» (март 1984).

«Я слышала от Коли[31] и Галины Васильевны[32] о новой работе Гены. Думаю, что это, наверное, верные слухи, – уточняла из Таллинна Алла Речкина. – Конечно же, трудно иметь такого мужа, который все время ищет себя, но что делать, муж и жена – едины. Только бы не было одержимостu – это страшно. Коля был одержим рерихианством. Ему, надеюсь, вся его жизнь, которую он себе устроил после нашего развода, только на пользу, если не озлобится. Еще знаю одного верующего из Фрязино, тоже всем только свое насаждает. Я хочу Костю окрестить, а он сомневается» (октябрь 1985).

«Твое нежданное письмо и удивило, и обрадовало, – писала Люда Андросова. – Я сейчас в твоем городе, хожу по тем улицам, где, возможно, ходил и ты, – Радуюсь новой встрече с Ленинградом, и огорчаюсь, что нет возможности ближе с ним ознакомиться. Рада за тебя, что ты нашел себя, хотя по-прежнему не понимаю тебя…» (февраль 1986).

Мое вхождение в Храм началось с изучения церковнославянского языка, молитв и песнопений, порядка богослужений.

А в алтаре церкви, будто специально для меня, оказалась прекрасная икона Сергия Радонежского, к которой и обращался я со своей молитвой утром и вечером на протяжении семи месяцев.

Мир Горний не за тридевять земель,
А в синеве разбуженного утра.
Он нотою вселенскою звучит
И в криках птиц, и в ритмах водопада,
И в стеблях трав, и в небе над планетой.
Идите же по звездному Пути —
И сердце, и сознание свое
Отдайте в руки Космоса Живого.

Я летел стремительно сквозь плотное черное пространство. Не было ни точки света – кромешная темнота. Ощущался только полет и чье-то легкое прикосновение ко мне, чье-то дыхание. Постепенно тьма рассеялась. Вдали обозначились леса – зелено-желтые сосны до горизонта. И синее бездонное небо над ними. Сам же я иногда проносился сквозь белые облака, охлаждавшие своей влагой мое тело, стремительно несущееся в пространстве. И рядом, то удаляясь, то приближаясь, летела девушка, та самая, поддержку которой я ощущал в темноте. Радость переполняла сердце от необычности полета в голубизне неба.

Такое было сновидение. А через день приехала Анна Ибрагимова из Кемерово. Она вошла в Храм во время службы и, конечно же, наблюдала за мной.

Ведь люди естественнее и непринужденнее чувствуют себя тогда, когда уверены, что никто не разглядывает их, не сидит или не стоит за их спиной, не оценивает со своей колокольни.

Наши квартиры – и есть места уединений от суеты мира.

Если же и в общих комнатах нет ощущения уединения, то ванна или плотно закрытая дверь кухни – желанные места в доме.

Время же сна – самим Богом придуманная одиночная келья для каждого из нас. От невозможности хотя бы немного побыть одному – большинство конфликтов в семьях, поскольку стремление человека к уединению – не какая-то прихоть, а его биологическая и психическая потребность, не менее значимая, чем желание поесть или удовлетворить свои половые инстинкты. Другое дело, что границы этой потребности весьма широки. Я заметил, чем больше человека занимает не окружающая его суета и толкотня, а внутренние переживания и размышления, тем в большей степени развито у него стремление к уединению. Но людям-то именно и интересно подсмотреть человека тогда, когда он как бы сам по себе.

Однако с клироса я сразу же увидел Анну, стоящую у стены рядом с казанской иконой Божьей Матери.

И когда служба закончилась, я вышел к ней – бородатый уже и длинноволосый, в длинном черном подряснике, подпоясанный вельветовым кушаком с кисточками.

– Как ты меня нашла? – спросил я, когда, выйдя из Храма, мы шли по ослепительно белому снегу.

– Получила телеграмму, что ты в Новокузнецке. Подумала, если он не в сумасшедшем доме, то, значит, в церкви.

– Ну и как я тебе в новом обмундировании?

– Ничего смотришься. Борода тебя красит.

– А как твои дела? – спросила она, когда мы приближались уже к дому прихожанки, где была мне предоставлена комната.

– Знаешь, Анна, если откровенно – тяжко мне что-то. Не знаю, в чем дело. Молитвенно радуюсь и, в то же время, – не такой я представлял себе церковь. Отношение прихожан к Господу не таким виделось мне. Больно уж много о себе просят: дай, подай, Господи – и нет конца.

– Так и надо. Как же иначе?

– Не совсем так. Разве вездесущий Господь не знает о том, что надо каждому из нас? Да он лучше нас самих это знает. И потом, о чем просят – чтобы муж не изменял, чирей на носу чтобы прошел, а то физиономия искривилась.

Но для этого достаточно простого сексопатолога и обычного хирурга. Все просьбы-то сугубо бытовые. Нужно что-то – открыли дверь, а Господь у порога. Ну, иди сюда, Господи. Вот это сделай мне, и вот это. Теперь – подожди там, за дверью. Будешь нужен – позовем.

– Мало кто действительно думает, – продолжил я Анне свои пояснения, – о своем Спасении, о Преображении души и тела, как это показал своим ближайшим ученикам Иисус на горе Фавор. Я не говорю уже о Воскресении и Вознесении в чертоги Царствия Божия. Это же все не так просто. За кухонными и любовными проблемами прихожанам некогда думать о столь далеком и туманном для них.

И Анна рассказывала мне о своем житье-бытье. Родилась у них девочка. Теперь к Оле прибавилась еще Елена (Лея).

– У Саши много новых стихов, – продолжала она, когда мы уже пили чай с ванильными сухарями. – Ты часто служишь-то?

– Каждый день. Но это нельзя назвать службой. Служит священник. Остальные помощники ему. Мои дела – в алтаре прибрать, кадило разжечь, да на клиросе постигаю порядок богослужений. После службы читаю акафисты, записочки вычитываю «за здравие» на молебнах или «за упокой» на панихидах.

– Быстро, однако, ты освоил церковно-славянский.

– Да сам-то язык не сложен. Сложно чтение его сокращенных терминов в богослужебных книгах старых изданий.

Затем мы посмотрели и обсудили ее новые рисунки: «Огненное Распятие», «Небесное Крещение». Ощущался в рисунках полет ее души, устремленной к прекрасному и запредельному.

А еще через час я уже был на вечернем богослужении. И, стоя в алтаре с отцом Василием, протоиереем и настоятелем церкви, беззвучно возносил к Господу и свою незамысловатую молитву, навеянную псалмами царя Давида:

Господи, вот я весь пред Тобою.
И молитва моя летит к подножию Храма Твоего.
Не о себе молю, Господи, ибо знаешь нужды мои.
Но о том молю, Владыка,
Что заповедал Ты мне достойно исполнить.
В нерадении своем каюсь, и в немощи своей каюсь.
И о неразумии своем говорю Тебе, Боже.
В одиночестве и скорби, в смятении и растерянности
Стою я здесь пред престолом Храма Твоего.
Знаю, Господи, на то Воля твоя как испытание мне.
Но не оставляй меня, Господь мой и Владыка,
Когда иссякает воля моя устоять на Пути.
Слишком труден Путь мой, слишком ноша тяжка.
Неужели и дальше идти в одиночестве мне
Без Слова Твоего, без поддержки Твоей.
Но на все Воля твоя, Господи,
Ибо не как я хочу, но как Ты?

Помню, как еще в мордовском лагере, в один из дней десятидневной голодовки, в каком-то отрешении и забытьи…

Я увидел себя в древнем Храме. Высокие колонны поддерживали уходящий высоко в небо свод. Было просторно и тихо. Я стоял у двери Храма, ведущей в сад. И будто из воздуха появилась около меня Дева, окруженная голубым сиянием. Она подвела меня к большому овальному зеркалу у стены. Зеркало было матовым и излучало неземной свет.

– Смотри! – воскликнула Дева и, плавно поднявшись к куполу Храма, исчезла.

Я стал внимательно вглядываться в матовую поверхность зеркала. И в какое-то мгновение пространство сместилось и стены Храма заколебались. Топот множества ног раздался за моей спиной. Я обернулся. Ко мне бежали люди с обезображенными лицами, наполненными ненавистью в глазах. Размахивая руками, в которых были ремни и цепи, они с угрозами приближались ко мне. Я же тихо молился и призывал Господа, устремляясь всем сердцем к Нему. И люди отступили – будто какой-то вихрь убрал их из Храма. А навстречу мне вышли другие люди. Много людей. Среди них были индийские йоги и почитатели Кришны, иудеи и мусульмане, множество обособленных групп со своими Учителями. Но я шел мимо них к восточной стороне Храма – и молился.

И возникло движение у Алтаря – отверзлись Врата.

Из Врат вышел Старец и предстоящие с ним. На ладонях Старца стоял ларец с Камнем[33]. Ларец походил на церковь Христову. И Небесное песнопение охватило Храм. И колокола звучали светло и радостно.

Подойдя к Старцу, в котором я узнал Сергия Радонежского, я склонился к его ногам. Лик Владыки излучал Свет и Любовь.

Я розовым Покровом окружу
Летящего в заоблачные Выси.
И плащ ему из радуги накину
На плечи оголенные, чтоб были
Они защищены от зла людского.
При Алтарях стоящие помогут
Войти в чертоги Храма Моего.
В Храме горят свечи.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков… – начал священник вечернее богослужение.

Народу сегодня больше обычного – завтра Сретение Господа Иисуса Христа.

– Величаем Тя, Живодавче Христе, и чтим Пречистую Матерь твою… – поет хор.

У самых ступеней амвона ближе к клиросу на маленьком стульчике сидит маленькая женщина – лет сорока, горбатая, без рук, на коротеньких ножках. Приехала она на службу из дальних мест, не сломленная горем, не озлобленная на людей, ее окружающих.

Не имея рук, чтобы одеться, раздеться, попить, поесть, сделать все те тысячи дел, которые мы, не задумываясь, делаем руками, она, тем не менее, закончила школу, красиво пишет ногой, вышивает и лишь об одном молит: «Господи! прости меня грешную».

Священник возглашает:

– Яко благ и человеколюбец Бог еси, и тебе славу воссылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков…

А на другой стороне амвона под большой иконой Николая Чудотворца на скамеечке сидит другая женщина, с детства пораженная полиомиелитом.

Я видел, как она ползла к церкви на коленях по острому гравию, которым был покрыт церковный двор. На руках ее были рукавицы, простроченные плотно, с жесткой резиновой прокладкой, чтобы не ободрать ладони.

Сколько таких рукавиц пошил я в мордовском лагере.

Думал, для лесоповальщиков шьем, а они вот еще где приладились, да пригодились.

Закончилась вечерня и я, как чтец, выйдя на середину Храма к иконе Спасителя, начал утреню шестопсалмием:

– Слава в вышних Богу, и на земли мир…

А сколько блаженных и одержимых приходят сюда, чтобы преклониться к стопам Господа.

«И ныне посли помощь Твою на предстоящыя пред лицем святыя славы Твоея и ожидающыя от Тебе богатыя милости» – тихо молился священник пред царскими вратами…

Рекой течет страдание по земле. Но как ничтожно мало понимающих смысл и причины этих страданий.

Служба закончилась. Храм опустел. Прибравшись в алтаре, вышел и я во двор. Было темно, сыро и холодно.

На церковном дворе у входа в невысокое деревянное строение, предназначенное для приезжающих, одиноко стояла та маленькая женщина. Я видел, что, когда люди покидали Храм, она на некоторое время задержалась на ступеньках амвона, дочитывая нужное ей в «Молитвослове». И вот встретил ее у крыльца сторожки. Она не могла самостоятельно подняться по ступенькам. Я подошел, замешкался, не зная, как же взять ее и поднять. А она посмотрела на меня добрым взглядом:

– Романовна обещала проводить, да куда-то запропастилась. Помогите мне, – спокойно сказала она.

Рук у нее не было по самые плечи – разглядел я вблизи. Взяв ее за бока, я поднял женщину и занес в помещение.

Она поблагодарила одними глазами и, переваливаясь из стороны в сторону, прошла в дом. Не на таких ли российских мучениках и мученицах и держится церковь?

«Спасибо за весточку о себе, – отвечал я на полученное письмо одного из своих новосибирских друзей. – Мне не хотелось преждевременно говорить об изменениях, которые постепенно происходили у меня, пока они не определились окончательно… И все это время я очень сожалел, хотя и не говорил тебе об этом прямо, что именно в последние полгода ты усиленно отклонялся от избранного нами Пути, теряя время на свою домашнюю круговерть, которой, как правило, не бывает конца. С другой стороны, я чувствовал, что зерно духа твоего здоровое, и оно, рано или поздно, вернет тебя на нужный радиус и в нужный ритм твоего духовного движения по жизни. Именно на разрыв физического общения я и надеялся, как на соединительную нить между нами в плане духа… Как дальше все сложится у меня – трудно сказать, но пока я буду нести послушание в лоне православной церкви. Молитвы и песнопения, утрени и Божественные литургии наполняют меня своею благодатью…» (ноябрь 1983).

«Ты все же добился того, к чему стремился, – писал в большом послании ко мне Володя Слободанюк. – Конечно, я думаю, наши отношения не разрушатся… Желаю тебе радости и всего светлого в твоем творчестве» (декабрь 1983).

Но до света и радости мне было далеко еще здесь.

К неопределенности с моим послушанием и возникшим, в связи с этим, минорным настроением, добавился случай, особенно больно ударивший меня по сердцу.

Приехал ко мне с женой из Красноярска Александр Черепанов. Точнее, жена привезла Сашу для встречи со мной. Как он изменился с тех пор, когда мы виделись полтора года назад. Затяжной туберкулез, семейные неурядицы и ранимость характера, смешавшись в один клубок, оставили заметный след на его психике. Оправится ли он от болезни? – думал я со щемящем сердцем. Два дня, пока они гостили у меня, я пытался всеми силами вывести Сашу из состояния апатии и уныния, вселить хотя бы искру надежды в его опустошенное сердце.

На прощание я подарил ему Распятие, которое носил все это время на себе, и нательную иконку Сергия Радонежского – самое дорогое, что имел я здесь в чужом городе и в чужой квартире.

Господи! – молился я в алтаре после отъезда Саши, – Помоги ему обрести прежнее звучание и ума, и сердца. Охрани от неверия в свои силы. Огради от отчаяния. Дай руку, чтобы смог он опереться и встать, и продолжить Путь свой по жизни.

«Подошло, видимо, время ответить мне на ваши письма, – обращался я через Володю Слободанюка к своим новосибирским сопутникам. – Оглядываясь назад, я еще и еще раз благодарю Судьбу, что она привела меня своей суровой рукой в не менее суровые сибирские просторы. И я признателен ей за встречи с вами и за тот отрезок пути жизни, который довелось нам пройти рядом. И не было между нами отчаявшихся, но были поиски и непрерывное движение вперед. Об непрерывности движения я и хочу сказать вам несколько слов. Большие поэты, музыканты, писатели или ученые не знают перерыва в своем творчестве.

Творчество для них – это их дыхание, их пища, их неземная любовь. Также непрерывен и спрессован во времени должен быть и путь устремленного к высотам Духа. Кажется, что нет ничего особенного в этой истине. Но и в корне дерева нет ничего особенного – в темноте, да в земле, говорить то о чем.

Однако, именно от корня – и росток, и стебель, и плоды.

И только в отсутствии непрерывного движения по избранному нами пути я вижу причины неудач у некоторых из вас. Вспоминаю годы общения с одним из нашим соратников, его метания по дорожкам сада, от дерева к дереву, от цветка к цветку. Но сорванное быстро вяло в его руках, теряло свежесть и очарование. За новым цветком устремлялся он – и новые разочарования. А нужно было спокойно стоять на своей земле и проводить сквозь себя ее живительные соки, и набухать своими почками, и зеленеть своими листьями, и, вырастив свой цветок, насладиться им. Но где один цветок, там и два, где цветы – там и Сад, где Сад – там и Садовник. И до тех пор, пока человек в своем неудержимом творчестве не устремился по пути собственной жизни, он лишь ее сторонний наблюдатель, но не ее провозвестник. Растите свой Сад – и Садовник придет.

Именно своей Жизнью начертал Иисус Христос краеугольные камни Нового Завета. Именно своей Жизнью начертала Елена Рерих краеугольные камни Учения Живой Этики. Потому она и Живая, что прочувствована и пережита – и поэтому запечатлена на скрижалях истории человечества.

Я взял большие примеры. Но каждому из нас следует именно соизмерять шаги собственной жизни с этими горными Вершинами, возвышающимися над нами. И как хотелось бы, чтобы не только мои друзья, но и другие последователи Живой Этики от простого накопления книг перешли к реальной работе. Реализуйте творчески хотя бы часть из того, что имеете, – и вы войдете внутрь Горы, которая называется Вселенной.

И там неожиданно для себя обнаружите вертикальную лестницу, выводящую вас прямо к Вершине. И пусть до этой Вершины будет еще бесконечно далеко, но все же, вам будет дано увидеть будущую скрижаль вашего творчества в чистой синеве Беспредельности. Именно там разворачиваются Вселенские Мистерии Иисуса Христа, именно там и сегодня звучит призыв: «Не молитесь всяко, но в Духе». Все мы только в начале пути. Но путь наш начат. И сердце огнями своими озаряет дорогу, разум не дает споткнуться о камни, дух трепещет и животворит. И реальные дела ложатся к ногам людей. Есть и, конечно же, еще будут трудности на этом пути. Но разве может не быть их на перевалах, на крутых склонах, среди холода окружения. Награда за труд – синева Беспредельности.

Хочется отметить и последний нюанс, который может оказаться тяжелой гирей на ваших ногах. Эта гиря – утрата перспективы, довольство достигнутым и остановка в пути. Но не может быть в Беспредельности ни довольства, ни остановки, поскольку «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его»[34]. Пусть будут на вашем Пути разочарования, пусть будут ушибы и удары Судьбы – не падайте духом, сохраняйте непрерывность вашего устремления, поскольку даже при неудачах при вас остается опыт духовного строительства.

Этот опыт еще сможет принести плод, если зерно вашего Духа будет посеяно в благодатную почву.

Благодатная же почва сейчас у тех, кто в своем непрерывном творчестве шьет «новые мехи для вина нового» – пишет книги, стихи, ставит опыты, открывает горные вершины, снимает кинофильмы, рисует картины, не заботясь о своих маленьких субъективных ощущениях.

Стоя над мелочами быта, эти люди непосредственно омываются волнами Света своих Небесных Учителей. Не в темной и дымной келье, а с факелом в твердой руке и с трепещущим любовью сердцем. Это и есть истинная Молитва Христу, истинная дань Его Учению. В этом случае:

«И ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предъидешь пред лицем Господа – приготовить пути Ему»[35].

И неважно, что многие из нас не «хватают звезд с неба», но в тишине творчества они выращивают свой цветок, который со временем может стать и Звездой Зодиака.

И последнее, что следует отметить. У каждого свой путь, своя спираль движения, свой радиус ее оборота. Отсюда и необходимость максимума терпимости, понимания и взаимной поддержки, о чем неоднократно напоминал мне Павел Федорович. Как правило, такое сотрудничество взаимно обогащает, высвечивая общие задачи, которые необходимо решать, и пути, по которым сегодня уже можно следовать.

Но гири с рук и ног надо убрать. Эти гири – наш эгоизм и высокомерие. К счастью, у вас этого нет… Взываю в Храме к Силам Света о помощи вам, всем идущим и ищущим» (октябрь 1984).

В январе 1984 года меня вызвали в Епархиальное управление для решения вопроса о рукоположении в сан диакона. Это было уже мое третье посещение владыки Гедеона в Новосибирске.

И каждый раз в Новокузнецке меня спрашивали на клиросе:

– Ну, что – не рукоположили?

– Нет, не рукоположили пока.

Не простой оказалась возня с бывшим лагерником. То ли власти мешали архиепископу, без санкции которых церковь в то время и шага шагнуть не имела права, то ли иные неведомые мне причины. Зимой же и весной один за другим появлялись странные сны.

В громадном доме, проходя его библиотеки, музеи и служебные помещения, передвижные выставочные залы и вестибюли, лестницы, переходы и жилые комнаты, я искал и не находил кого-то нужного мне. Но вот знакомая дверь, однако она оказалась обитой серой материей и, как мне показалось, была заперта.

А в прошлом сне в двух просторных комнатах за этой дверью женщина перебирала вещи, укладывала чемоданы – собиралась переезжать. Ее дочь, красивая девушка с длинными льняными волосами, помогала сборам. Маленький мальчик играл на большом черном рояле, выдвинутом на середину комнаты.

Сейчас же, открыв дверь и войдя в комнаты, я увидел, что рояль плотно накрыт серой холстиной. Значит, женщина с детьми уже уехала отсюда. Комнату, которая в прошлых снах, была предоставлена мне, теперь занимали незнакомые люди. Залы музея с картинами древних мастеров, египетской и индийской керамикой я с трудом узнавал теперь через двери, в которые мне не позволяли войти. Повсюду укладывали вещи и выносили мебель.

И от подъезда отъезжали груженые вещами машины.
К Пути готовим новому. И залы
Оставишь прежние.
И вещи соберешь.
И двери плотно за собой закроешь.
Печаль оставь за стенами души.
Исторгни грусть из Алтаря святилищ.
Перед тобою Звездные Миры
Раскрыли двери.

В апреле 1984 года перед праздником Пасхи, произошла еще одна встреча с архиепископом Гедеоном в его кабинете.

– Ну как, отец, трудишься? – спросил он.

– Тружусь, – ответил, заведомо зная по тону вопроса его ответ.

– Что-то осунулся, похудел. Пост соблюдаешь?

– Соблюдаю, владыка…

И повисло молчание. Каждый из нас понимал, для чего эта встреча. Я ждал решения. Он же уже решил для себя.

– К сожалению, ничем помочь не могу, – подытожил архиепископ наше молчание.

И вся дальнейшая беседа была уже несущественной, ненужной.

Но вышел я из просторного кабинета не с камнем за пазухой, а с каменной тяжестью на сердце.

Сразу после Пасхи мне вежливо указывали на дверь, намекая, чтобы возвращался я туда, откуда пришел.

Имейте дерзость двигаться вперед,
Когда в лесу все тропы перекрыты.
Имейте дерзость действовать, когда
Нет сил и вдохновение разбито
О камни жизни.

Меня выпроваживали в мирскую жизнь, которая также уже захлопнула для меня свои двери.

С сентября 1983, когда я уволился из Межсоюзного дома самодеятельного творчества, по май 1984, когда меня вынуждали снова искать работу в миру, в моей трудовой книжке оказалось пустое место. Тогда церковь не делала никаких записей в трудовых книжках своих последователей. В церкви их просто не было.

И любой работодатель естественно спросил бы меня теперь:

– Так вы что – столько времени нигде не работали?

Если промолчать – можно привлекать к ответственности за тунеядство. Тогда с этим было строго весьма.

– Да он же еще и сидел! – добавят с усмешкой.

Ответить, что поклоны клал в церкви и молитвы пел на клиросе, – недоумение возникнет на лицах, и отстраненно ответят:

– К сожалению, ничего не можем предложить вам.

Таким образом, я оставался без средств к существованию, поскольку как послушнику платили мне чисто символические деньги.

Все эти соображения я и высказал настоятелю Михайло-Архангельской церкви отцу Василию, который наблюдал меня все это время. Он предлагал мне поездить по епархиям, по церквам – где-нибудь удастся пристроиться. Но даже ему, закончившему духовную академию, пришлось буквально до дыр истоптать ботинки, прежде чем он нашел себе место в этом Храме Новокузнецка.

Теперь же – он был протоиереем и настоятелем этого Храма.

Но мог ли я пойти по епархиям без копейки в кармане?

И все же, воистину, управляют нашими Судьбами на Небесах.

Опять помог нежданный случай. Я пояснил отцу Василию, что, вероятно, придется переехать в Калинин, на родину жены:

– Там у ее матери частный дом, небольшой огородик. Что-нибудь и устроится, – подытожил я свое пояснение отцу Василию.

Оказалось, что в Калининской епархии служил архимандрит Виктор. С ним отец Василий учился в академии. Архимандрит же при митрополите Алексии заведовал епархиальной канцелярией. И вспомнилось мне сказанное ранее: «У алтаря стоящие помогут…».

Мы рады устремление твое
Отметить, как основу продвиженья.
Так, каждый камень как струна звучит
В пространстве между небом и землею.
Но струны закрепите на планете,
Чтоб отозвалась каждая струна
На вихрь огня в космическом далеко.

Письмо 9. Дьякон

15 августа 1999.

Дорогой Друг, сегодня Сева спросил у меня:

– Папа, а что это за рисунок, который подписан «В.Странник?»

– Это очень интересный рисунок, Сева. И для меня дорогой. Но тебе еще рано об этом.

– Да почему рано? – настроился Сева и дальше отвлекать меня от письма к тебе. – Вот цветок. А что это за змея? Она что – кусает огонь? Ну объясни.

В двух словах я объяснил Севе, но для тебя, мой Друг, прибавлю, что этому символу уже 28 лет.

Занимаясь в тюрьмах и лагерях йогой, я разработал этот символ для себя как знак духовного устремления. В Мордовской зоне был в заключении правозащитник Александр Чеховской, о котором я упоминал в книге «Спаси себя сам». Он хорошо рисовал и занимался резьбой по дереву. Саша и вырезал мне этот символ на резине. Получилась небольшая печать – экслибрис, символический рисунок.

Но в связи с тем, что в лагере обнаружили подкоп и начались повальные обыски среди заключенных, – печать пришлось уничтожить, поскольку если есть такая печать, то резонно поискать и печати на фальшивые документы.

Оставшиеся у меня на бумаге два оттиска перебрались затем с моим багажом за колючую проволоку – и сохранились.

И вот теперь, через столько лет, символ нашел себе должное место в «Письмах странника». Он же висит на стене у моего рабочего стола. Так что я общаюсь с ним ежедневно.

Странник – это странствие по жизни и, с обычной точки зрения, некоторая странность самой жизни. Стремление от земли в Надземные сферы и отображается в символе Вечного Странника.

Позвоночник в основании символа – это тело, воплощенное к физическому бытию. Пламя[36]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В газете «Рериховский вестник» (№ 2, февраль, 1997 год) в статье «Рериховские университеты» Павла Беликова, Алексей Анненко, в частности, писал о Павле Федоровиче:

«Он родился 29 июля 1911 года в Эстонии, в Нарве. Его «внешний» жизненный путь протекал вполне обычно. Был он грузчиком, ткачом и работником торгового представительства «Международная книга». Несколько лет перед пенсией работал бухгалтером в небольшом поселке под Таллинном – Козэ-Ууэмыйза. Рядовой путь рядового советского человека.

И эти же годы были наполнены творческой деятельностью, равной масштабу деятельности научно-исследовательского института. Предмет исследований – жизнь и творчество семьи Рерихов. Время – после работы, в выходные и праздничные дни, в отпуске. Средства – собственная зарплата. Не имея ученых степеней и званий, он занял одно из ведущих мест в мировом рериховедении».

Разумеется, что таких духовных вершин Павел Федорович достиг не вдруг. Алексей Анненко пишет далее в статье, что в молодости Павел Беликов увлекался литературой, писал стихи, печатался в местных газетах, серьезно увлекался христианской теологией, позднее – восточной философией. Именно с восточной философией Николая Рериха и не согласился Павел Беликов, написав по этому поводу «разгромное письмо» в Индию, Рериху. И неожиданно для себя – получил в ответ приглашение к сотрудничеству. Так начался рериховский период жизни Павла Федоровича, растянувшийся на все последующие годы его жизни.

Вернуться

2

Алексей Николаевич Анненко – ученик Павла Федоровича. В настоящее время член Союза журналистов России, активный пропагандист Учения Живой Этики.

Вернуться

3

С.Н. – Святослав Николаевич Рерих, младший сын Рерихов.

Вернуться

4

Фосдик З. Г. – ближайшая сотрудница Е.И. и Н.К. Рерихов, исполнительный директор Музея Н.К. Рериха в Нью-Йорке.

Вернуться

5

В 1989 г. в Новосибирске вышла составленная Ю. М. Ключниковым книга «Н.К. Рерих. Стихотворения. Проза».

Вернуться

6

Эти слова Павла Федоровича, написанные в День Учителя более 20 лет назад, стали для меня той путеводной нитью в сложном и запутанном лабиринте моей жизни, которую я старался крепко держать в руках все последующие годы.

Вернуться

7

Ибрагимов Александр Гумирович – сибирский поэт. Книги стихов: «Буквы одуванчика» (К., 1976), «Пусть будет каждому любовь» (К., 1983), «Тело судьбы» (К, 1990) и др.

Вернуться

8

Павленков Владлен Константинович – мой солагерник по Мордовии и Перми. В книге «Спаси себя сам» я подробно писал о нем. Наряду с Юрием Галансковым и Владимиром Буковским, Владлен был для меня наиболее близким в зоне. После освобождения он эмигрировал в Америку. В период начавшейся перестройки в нашей стране он собирался наладить гуманитарную помощь для бывших диссидентов. Приезжал в Москву, созванивался со мной по этим вопросам. Затем вернулся в Америку. Но вскоре я узнал, что он выбросился из окна своей квартиры.

Вернуться

9

В правильности полного названия «Меморандума» я, за давностью лет, не ручаюсь. Основываясь на данных Учения Живой Этики, в котором говорится о реальном существовании гималайских Махатм, взявших на себя ответственность за судьбу Планеты, подписавшие «Меморандум» обратились к правительству нашего государства с предложением (программой) о его реорганизации таким образом, чтобы в целях преобразования и спасения России это правительство имело возможность сношения с Махатмами. При этом подписавшие «Меморандум» предлагали свое содействие в установлении необходимых для этого контактов с Ними.

Вернуться

10

Ж. Э. – Живая Этика.

Вернуться

11

Ю.Н. – Юрий Николаевич Рерих, старший сын Рерихов.

Вернуться

12

Книга Беликова П., Князевой В. «Рерих». М., 1972.

Вернуться

13

100-летие со дня рождения Н.К. Рериха (9 октября 1974 г.).

Вернуться

14

Е.И. – Елена Ивановна Рерих.

Вернуться

15

Ксерокопия двухтомника «Письма Елены Рерих», Riga, 1940.

Вернуться

16

«Тайная Доктрина» Е.П. Блаватской.

Вернуться

17

В письме ко мне от 24 апреля 2000 г. Алексей Анненко, в частности, писал: «В прошлом году я ездил в Верхний Уймон на машине с друзьями. Прекрасное путешествие. Восстановлен двухэтажный дом Атамановых… Я разговаривал с районным архитектором. Он считает, что реставрация проводится в наилучшем виде, несмотря на то, что есть и недовольные. Там сейчас работает Сибирское Рериховское общество. Рядом в известном тебе доме расположены библиотека и Музей Н.К. Рериха. Музей достаточно представительный, есть даже подлинная картина Н.К. «Гонец. По реке» 90-х годов. Видимо, этюд к знаменитому «Гонцу». Музеем занимаются Валентина (директор Музея) и Сергей Смирновы».

Вернуться

18

(1) Князева Валентина Павловна – в 1963 году выпустила книгу «Н. К. Рерих», в 1968 книгу – «Н. Рерих» В 1972 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга П. Беликова и В. Князевой «Рерих».

Вернуться

19

(2) Опись картин Н. К. Рериха и С. Н. Рериха.

Вернуться

20

(1) Линник Ю. В. – философ, поэт, член Союза писателей.

Вернуться

21

(2) Анненко А. Н. из Абакана.

Вернуться

22

(3) Слободанюк В. А. из Новосибирска.

Вернуться

23

(4) Калинин И. А. из Новосибирска.

Вернуться

24

(4) Калинин И. А. из Новосибирска.

Вернуться

25

Лабецкий П. П. из Новосибирска.

Вернуться

26

(1) День зимнего солнцестояния – самая длинная ночь (Тьма), которая, фактически, охватывает числа с 20 по 24 декабря и длится около 17 часов. Продолжительность же дня составляет в этот период декабря всего 7 часов. С 25 декабря Тьма начинает отступать (длительность дня увеличивается на 1 минуту) – рождается Свет. Отсюда и Рождение Христа как Сына Божьего, как Вселенского Света. И это никак не связано с физическим рождением Иисуса, которое доподлинно неизвестно. Здесь мифологема, в которую церковь обрамляет земную жизнь Иисуса Христа.

Вернуться

27

(2) По материалам рукописей, обнаруженных у Мертвого моря, Учитель Справедливости возглавлял общину ессеев.

Вернуться

28

К сожалению, через несколько лет сын Качановых погиб в Америке – пошел купаться и утонул. Возвращение в Россию также не состоялось. В настоящее время, по сообщениям наших общих знакомых, Николай Качанов является дирижером Нью-Йоркского камерного хора и регентом хора в Православной церкви.

Вернуться

29

Статья Н. К. Рериха «О мире всего мира».

Вернуться

30

С Сусанной Петровной меня познакомил в 1980 году Игорь Калинин. Много лет она записывала Беседы со своим надземным Учителем. В нашей переписке я называл эту самоотверженную и сильную пожилую женщину мамой Лилией. Так обращался к ней ее Учитель. Переписка прекратилась из-за моего ухода в церковь.

Вернуться

31

Николай Речкин из Таллинна.

Вернуться

32

Беликова Г. В. – жена П. Ф. Беликова.

Вернуться

33

Годы спустя, Павел Федорович подарил мне репродукцию с картины Н. Рериха «Св. Сергий», на которой Сергий держит в руках церковь Христову. Изображение св. Сергия на картине почти совпадало с тем видением, которое было у меня в этом сне.

Вернуться

34

От Матфея, гл. 11: 12.

Вернуться

35

От Матфея, гл. 11: 12.

Вернуться

36

(1) Пламя – бытие, магия, слава. Огонь (не пламя) – огонь желаний.

Вернуться