Дана Перловская
Дочь полка

Дана Перловская

Дочь полка

Глава 1

Село «Лесково»

Действие нашей истории начинается в небольшом селе Лесково. Оно было тихим и прекрасным местом. Все дома были расположены близко друг к другу, создавая неровный круг. Сельская жизнь здесь кипела во всю, собственно говоря, как и в других сёлах: огороды, постройка сараев и новых изб, скотоводство. Домашние птицы: утки, гуси и индюки свободно паслись на улице, расхаживая между домов. Людей было мало, все друг друга знали и общались как родные. И вместе плакали, проводив мужей и сыновей на фронт в 1941. Но жизнь на этом не остановилась. Просто наполнилась постоянной тревогой и ожиданием. Только, словно и этого было мало.

Летом 1942 сюда пришли оккупанты. В первую очередь они расстреляли семью председателя колхоза, установили свои порядки и правила, отняли оставшуюся скотину, заняли лучшие избы. Жизнь поселенцев сильно изменилась: боялись лишний раз выйти на улицу, сказать неправильное слово и сделать что‑то без разрешения и не по порядку. Оккупанты вытворяли ужасные вещи. Они показывали свою власть: унижали жителей, били их, подвергали насилию женщин. Местные ничего не могли сделать – под винтовку мог попасть кто угодно. Вот в таком ужасе и жили. В одном из домов была семья из пяти человек, состоящая из матери и четверых детей. Глава семейства погиб на фронте в декабре 1941. Их дом состоял из одной большой комнаты и сеней, где всегда стояла обувь: галоши, валенки и резиновые сапоги. В стену были вбиты гвозди, на которых висела тёплая одежда. На полу, под импровизированной вешалкой, стоял пыльный железный ящик с инструментами, принадлежащий главе семьи. Раньше он часто использовался. Дальше шла огромная комната: справа, к стене были придвинуты две железные кровати. На противоположной стороне стояла длинная, накрытая пледом лавочка, а рядом белая печь, на полках которой стояла посуда, а наверху были постелены подушки и одеяла. У окна расположен деревянный стол, накрытый уже пожелтевшей скатертью, в углу почётное место занимала полка, на которой стояли иконы и догоревшая свеча. Несмотря на то, что в то время почти все были атеистами, в этом доме были люди, которые верили в Бога. Над одной из кроватей висела покосившаяся семейная фотография: Камышевы сидели за тем самым кухонным столом с чистой белой скатертью. Покойный Алексей, любящий муж и отец, посадил к себе на колени своих троих сыновей. На вид ему было лет тридцать с небольшим, черноволосый, с небольшой сединой на висках, лицо всегда гладко выбрито. Из‑под густых бровей на мир смотрели весёлые карие глаза. В зубах он держал папиросу. На коленях сидели годовалый Коля, трёхлетний Сева и четырёхлетний Костя. Все они были похожи на отца, а Севу и Костю могли даже спутать соседи из‑за небольшой разницы в возрасте. Все с такими же волосами, как у отца, карими глазами и курносыми носиками. По другую сторону сидела худенькая невысокая женщина с длинными русыми волосами, круглыми зелёными глазами и острым носом. Это была Анна Васильевна, очень ласковая и тихая, хорошая мать и жена. Впереди неё сидела единственная дочь – восьмилетняя Катя. Волосы у неё тоже были чёрные, как ночь, глаза карие, а вот всё остальное девочка унаследовала от мамы: нос, худощавое телосложение и низкий рост. Хотя, чёрно – белая фотография не могла передать всех нюансов. Этот снимок был сделан три года назад. Сейчас, конечно же, всё изменилось. В данный момент в доме происходил тихий разговор:

– Ну мам… – поставила стакан на стол девочка. – У нас настолько мало воды, чтобы идти её набирать? – она посмотрела на запасы питья, а затем снова перевела взгляд на мать. – У нас достаточно её.

– Я знаю, – тихо говорила женщина и посмотрела с опаской на немцев, сидящих на лавочке в другом конце комнаты.

Они о чём‑то оживлённо разговаривали на своём языке, иногда начинали смеяться, от чего порой становилось страшно.

– Но оккупанты приказали принести ещё. Причём срочно, – повернулась к дочери Анна, – так, что не спорь и делай то, что говорят. Ты же не хочешь, чтобы с нами случилось тоже самое, что и с семьёй Ватчиных?

Девочка отвела взгляд, вспоминая как жестоко фрицы обошлись с их знакомыми за то, что те ослушались правил и попытались выйти за территорию села. Их обвинили в партизанстве, заставили вырыть себе могилы, а потом расстреляли. Погибла мать и её двое сыновей, которым было всего по двенадцать лет. Мальчики были близнецами, постоянно шутившими и задиравшими девочек. Катя дружила и училась с ними в одном классе. Их смерть очень ударила по ней. До сих пор она помнила эти страшные выстрелы, душераздирающие крики, а затем тишину. Девочка не видела их смерти, но зато очень хорошо слышала всё происходящее.

– Я понимаю, – сказала она, – я наберу воды.

– Это хорошо, – перебирала нервно полотенце женщина. С тех пор, как оккупанты пришли в их дом, она стала очень неспокойной, постоянно чувствовала опасность и страх за жизнь детей. Её волосы были растрёпаны, бледное лицо и круги под глазами указывали на бессонные ночи. Наконец, Анна, слабо улыбнувшись, сказала. – Ты у меня умница. Я горжусь тобой, – она погладила дочь по голове и обняла так крепко, что девочка почувствовала стук её сердца, сегодня женщина была ещё взволнованнее обычного. – Будь осторожна, – она ещё раз краем глаза взглянула на немцев и отпустила дочь.

– Ну всё, иди. Только надень отцову телогрейку, на улице очень холодно.

Девочка подошла к немцам и тихо обратилась:

– Ich gehe etways Wasser holen. (Я пойду за водой).

Оккупанты одновременно замолкли и посмотрели на неё:

– In Richt ung des Flusses? (К реке?) – спросил один из них.

– Das verstehe ich nicht. (Я не понимаю), – помотала головой та и вжала голову в плечи.

Солдат махнул на неё рукой и продолжил беседу. Девочка обулась, накинула телогрейку своего погибшего отца и вышла на крыльцо.

На улице была осень, и в этом году она выдалась очень холодная. Ледяной ветер подул Кате в лицо, и та зажмурилась. Серые тучи затягивали небо, листья перемешались с грязью. Тут к ней, на прогнившее деревянное крыльцо, вбежали трое черноволосых мальчишек: четырёхлетний Коля, шестилетний Сева и семилетний Костя, её братья. Они стояли в ряд перед девочкой, все замёрзшие после долгого пребывания на улице.

– Ты куда? – спросил Костя.

– За водой, – потрепала его по голове та. – Вы всё сделали?

– Давно, – убрал руки за голову Сева.

– Катя, смотри! – подошёл к ней Коля и показал плоскую деревянную лошадку, у которой не было глаз и рта.

– А это откуда? – взяла у него игрушку девочка и повертела её в руках.

– Дядя Игорь ему вырезал, – ответил Сева.

Сорокалетнему мужчине пришлось остаться в селе из‑за отсутствия одной ноги. Но он, несмотря ни на что, помогал женщинам прибить полки или что‑нибудь починить. Передвигался он, опираясь руками на деревянную длинную палку. Дядя Игорь часто вырезал в свободное время детям различные игрушки из дерева.

– Я так понимаю, вы времени зря не теряли, – заметила девочка.

– Да, – потёр руки от холода Костя, – мы пойдём в хату.

– Хорошо, – кивнула Катя и спустилась вниз.

«Столько надо идти до реки…» – грустно подумала она и отправилась в путь.

По дороге из деревни девочка встретила тётю Валю и поздоровалась, но сутулая женщина с растрёпанными седыми волосами прошла мимо. Катя совсем не удивилась. У тёти Вали умер муж и трое детей, двое старших сыновей были убиты на фронте, а третья ещё крохой отправилась на тот свет из‑за пропажи у матери молока. Женщина с тех пор молчит, потеряв последнего из родных. Катя подошла к будке, где был привязан рыжий пёс Пират. Он радостно кинулся к девочке и встал на задние лапы, натянув верёвку. Животному было четыре года и все его любили за весёлый нрав. Он играл с детьми, никогда не кусался и всегда встречал каждого с диким восторгом. Хозяин его сейчас воюет на фронте, поэтому животное осталось на попечение всему селу. Он никогда не оставался голодным: кто‑нибудь, да приносил кусочек хлеба или наливал в железную миску похлёбку, приготовленную из остатков еды. Собака очень этому радовалась.

– Пират! – гладила собаку Катя. – Тяжело тебе, милый? Тяжело?

Пират взял в зубы часть верёвки, затем бросил её и снова подбежал к девочке.

– Я понимаю, понимаю, – чесала ему шею Катя. – Я бы с радостью тебя отвязала, но немцы не хотят, чтобы ты гулял на свободе. Понимаешь, родной?

С этими словами она встала и взяла ведро. Пёс сразу заскулил, стал переворачиваться на спину, изгибаться, прыгать, но ей нужно было идти. Выйдя в поле, девочка ощутила частичную свободу от оккупантов. Но это было ложное чувство. Никуда она не денется от них. Грустно вздохнув, Катя оглянулась на родное село и пошагала к лесу.

* * *

– Потом к нам подошёл дядя Игорь и отдал Коле Туку, – рассказывал Костя о их похождениях на улице.

– Туку? – поставила на стол кипяток Анна.

– Он её так назвал, – сделал глоток Сева. – Коль, как лошадку зовут? – повернулся он к младшему брату.

– Тука, – стучал игрушкой по столу тот.

– Ты мой хороший, – поцеловала его голову женщина. – Спасибо, что взяли его с собой.

Тут в дом вбежал запыхавшийся немец и, отдышавшись после бега, обратился к своим на их языке. Он проговорил что‑то очень быстро, но взволнованно и эмоционально. Фрицы быстро вскочили с лавки и стали громко о чём‑то спорить. Они восклицали и явно нервничали. После не очень длинного разговора, все поспешно вышли из дома, оставив женщину с детьми одну.

– Мама! – подбежал к Анне Коля. – Что происходит?

– Не знаю, мой хороший, – вздохнула тяжело та и обняла сыновей, – не знаю.

* * *

В это время Катя пробиралась по лесу и пела:

– Расцветали… – она спрыгнула с бревна, – яблони и груши. Поднялись… – девочка убрала ветку, – туманы над рекой. Выходила на берег Катюша. На высокий… берег на крутой, – она выпрямилась и потёрла нос. – Выходила на берег Катюша. На высокий берег, на крутой.

Это была её самая любимая песня с первого проигрывания. Она пела её фактически везде и всегда, при этом доставала ей всех троих братьев, но мать была не против того, чтобы её дочь развивала музыкальные способности и молчала, даже если «Катюшу» девочка пела двенадцатый раз подряд. Наверху кружили птицы, лысые ветки деревьев остолбенели на холоде. Лес был густым, приходилось аккуратно переступать все кочки и неровности, перелазить поваленные молнией деревья, а иногда пробираться и под ними. Это ещё пол беды, вот путь назад с полным ведром ледяной воды будет гораздо труднее. Всё это усугублялось каким‑то странным чувством, девочка ощущала смутную тревогу. Она старательно гнала от себя дурные мысли и продолжала путь, но неприятное ощущение не желало покидать её. «Я что – то забыла?» – перебирала варианты у себя в голове Катя – «Ведро дырявое?» – девочка взглянула на железный предмет, но дно было целое, так же, как и стенки. Она остановилась и огляделась. Дорога верная, не заблудилась. Катя продолжила путь, продолжая мучиться предчувствием.

* * *

Анна вслушивалась в каждый звук, но на улице было тихо. Женщина хваталась периодически за грудь и вздыхала. Насторожилось всё Лесково, люди боялись выходить на улицу и периодически подходили ко окну. Женщина зажала в руке свой крестик:

– Господи! Господи, что же это делается! Сохрани моих детей! Прошу тебя! Со мной что угодно пусть будет, но сбереги их! Боже!

Её сыновья стояли рядом и молчали. И тут Коля задал самый страшный для неё вопрос:

– Мам! Нас убьют? – с этими словами он сильнее сжал свою лошадку.

Анна открыла глаза и медленно повернулась к нему, она не знала, что ему ответить.

* * *

Неподалёку в одном из домов на печи лежала старая женщина – баба Нина. Она была слепа и почти не ходила. Рядом сидела её двадцатилетняя внучка Мария и держала бабушку за руку:

– Ох, бабуля, – вздохнула она, – что‑то у меня сердце болит. Что же сделается с нами? Они так выбежали из хаты. Эх… Если бы знать о чём они разговаривали. Я бы поняла, что делать.

– Задумали, что‑то, черви! – прохрипела Нина так, что слюни слетели с её тонких бледных губ. – Копаются в нашей стране, как черви! Всё забрали! Моего сыночка Валеру убили! Никак крови не напьются! Мой сыночек, маленький… – голос женщины прервался.

– Бабушка, не волнуйся! – взяла второй рукой ладонь Нины девушка. По её щеке скатилась слеза.

– Как тут не волноваться?! – приподнялась та и открыла белые глаза. – Когда нас рвут на части? Как жить с тем, что моего единственного сына убила граната? Там даже хоронить нечего было! – и она зарыдала, продолжая причитать.

* * *

Снаружи стали разноситься крики и голоса оккупантов. Анна, ещё держа крест, выглянула на улицу. Тут ставни соседнего дома распахнулись и из окна выглянула её соседка Люда. Она схватила своего шестилетнего сына Павла и выкинула на улицу. Мальчик упал лицом вниз на землю, а затем вскочил и понёсся, спотыкаясь и наклоняясь вперёд.

– Беги! – прокричала женщина. – Паша беги! Беги и не оглядывайся!

Тут сзади показались немцы, они схватили её под руки и утащили назад, а та продолжала кричать своему сыну, вырываясь из лап фашистов с такой силой, что белый платок, которым были завязаны её волосы, съехал назад. Паша не добежал. Его поймал рослый немец и куда‑то потащил вырывающегося мальчишку.

Анна взяла Колю и посадила на печку:

– Залезайте! – приказала она детям.

Женщина забралась с сыновьями наверх и спряталась за кирпичной стенкой.

Тут в дом ворвались немцы, держа винтовки в руках, они быстро сообразили где спряталась мать с детьми. Анна ещё сильней прижала мальчиков, в её глазах ещё таилась крошечная надежда:

– Нет! – смотрела со слезами на врагов женщина и помотала головой. – Прошу! Не надо! Убейте меня! Делайте что захотите со мной, но не мучайте их!

– Schneller! (Быстрее!) – крикнул солдат, не обращая внимания на мольбы бедной безутешной матери.

Он стянул их на пол. Анна упала на колени, рыдая и всё крепче прижимая сыновей:

– Пожалуйста! Не надо! Они же маленькие!

– Aufstehen! (Встань!). – услышала только в ответ она.

Они поднялись и отправились к выходу. На улице уже были остальные жители Лесково. Оккупанты подгоняли их, толкая в спину винтовками, крича что‑то на своём языке. Потерявшие надежду люди, ничего не понимали. Все сбились в кучку и шли вперёд. Вдруг из‑за угла выбежал Пират: на его шее болталась верёвка, он с лаем вцепился в руку фрицу. Тот, ругаясь на немецком, выстрелил ему в голову. Животное разомкнуло челюсти и упало на землю. В толпе послышался испуганный детский плач. Жителей стали гнать к амбару, где раньше хранилось зерно. Постройка по бокам была обложена сеном. Увидев это, люди стали упираться, кричать и молить о пощаде. Тут восьмилетняя девочка вырвалась из толпы и понеслась в сторону в попытке спастись, но заметившие это фрицы, выстрелили в неё. Маленький ребёнок вскрикнул и упал на землю лицом без признаков жизни. Её мать закрыла трясущимися руками рот, медленно опустилась на колени и закричала во всё горло. Она стала бить себя в грудь, и задыхаясь, повторять: «Доча! Люба! ЛЮБА!» Женщину пытались загнать в амбар, то та продолжая биться в истерике, опустила голову к земле и стала вырывать себе волосы. С ней не стали долго возиться, она приняла смерть таким же путём, как и её ребёнок. Все остальные при виде этого, ещё крепче обняли детей. Наконец немцам удалось загнать всех внутрь. Они заперли их снаружи и подожгли. Люди стали бить по стенкам амбара, толпиться и сбивать в панике друг друга с ног, пока здание стремительно охватывало пламя.

– Ненасытные ублюдки! – стучал кулаком по стене дядя Игорь. – Пусть до конца дней вы будете мучиться также, как мучились мы! Бога с вами нет, как бы вы об этом не голосили! Вас сопровождает дьявол и дьявол вас заберёт! – тут он пошатнулся и упал на спину. – Твари! Ненасытные чудовища! Да чтоб вы все… чтобы вас всех… – тут мужчина стал непрерывно кашлять.

Анна сидела вместе с сыновьями, рядом с ней были ещё три мамы и одна бабушка с двухлетней внучкой. Сева и Костя не проронили ни звука. Коля надрывался от плача. Женщина, всхлипнув повернула сыновей к себе, чтобы они ничего не видели. Вскоре люди стали задыхаться, чёрный дым поглотил всё вокруг. Внутри становилось всё жарче, дышать стало совсем нечем, а глаза сильно болели. Анна почувствовала, как Коленька перестал сжимать её руку, выронил игрушечную лошадку и замолк. Она не могла его увидеть, но отчётливо поняла, что держит мёртвое тельце своего сына. Сева и Костя умерли через пол минуты после брата, а спустя ещё некоторое время, на тот свет отошла и сама Анна. «Хотя бы Кати тут нет», – успела подумать женщина за секунду до кончины. Она упала на спину, а на неё легли дети. Оккупанты разложили несколько мин на случай, если придут советские солдаты и быстро удалились.

* * *

Солнце стремительно садилось, время близилось к вечеру. У Кати уже «Катюша» сменилась на «Синий платочек», который она пела шестой или седьмой раз подряд, ведь кроме этих песен и маминой колыбельной девочка больше никакой не знала:

– И вновь весной. Под знакомой ветвистой сосной… – она поставила ведро на землю и потёрла синие от холода руки, – милые встречи, нежные речи, нам возвратятся с тобой.

Она, наконец, спустилась к реке и, набрав воды, медленно пошагала назад. Пальцы готовы были отвалиться, из носа текло, щёки кололо. Катя представляла, как сейчас наконец дойдёт до дома и отогреется у печки. Путь назад прошёл спокойно, девочка останавливалась, потирала руки и продолжала идти.

С водой, как и предполагалось, было намного трудней: тяжесть, да ещё неровная дорога и поваленные деревья. Вот она уже и подходила к полю, через которое и располагалось её село. Катя вышла из леса и замерла: она увидела тонкий чёрный дым, поднимающийся над верхушкой домов. Чувство тревоги, которое не покидало её всю дорогу, обострилось и стало обжигать изнутри с большей силой. «Может что‑то сгорело?» – подумала в надежде девочка. Лесково выглядело каким‑то не таким: мёртвым и серым. Не лаяли собаки, не слышно было людей. Пальцы разжались, ведро упало на землю и все старания разлились. Девочке было не до этого. Она поняла, что случилось что‑то ужасное и понеслась к деревне. Плевать на то, что скажут немцы по поводу не принесённой воды, плевать на всё! В голове кружилась одна мысль: «Только бы всё было хорошо!» Дыхание сбилось, казалось, что деревня не приближается, а только отдаляется от неё. Девочка падала и спотыкалась. Наконец она прибежала в село, задыхаясь от бега и слёз. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая только скрипом открытых окон и дверей. Фрицы куда‑то исчезли, будто их и не было здесь никогда. Катя забежала домой:

– Мама! – крикнула она, но на её зов никто не отозвался.

Девочка прошла в комнату: окно закрыто, с всегда аккуратно застеленной печи, свисали одеяло и плед. Она поднялась на неё, но и там никого не оказалось.

Подул ветер, входная дверь захлопнулась. Катя спрыгнула на пол поспешила к выходу:

– Мам? – с надеждой всхлипнула она. – Мама, ты где?

Девочка вышла на улицу и посмотрела в сторону дыма. Дрожа, она медленным шагом стала приближаться к месту трагедии. Тут она увидела на земле рыжий комок. Это был Пират с прострелянной головой, теперь понятно почему он не лаял. Катя дотронулась дрожащей рукой до безжизненного тельца. В голову неожиданно пришёл жуткий вопрос: «Что же тогда с моей семьёй?» Девочка приближалась к страшному чёрному, уже потухшему амбару, оттуда не доносилось ни звука. Тут на глаза попалась застреленная тётя Маша, а неподалёку лежала её дочь Любочка. Катя вскрикнула и разрыдалась, вместе с ней заплакали и тучи, кидая на землю тяжёлые капли дождя. Она подбежала к амбару и попыталась открыть дверь, но железо было ещё очень горячим. Девочка отдёрнула ладони и стала выкрикивать имена своих братьев:

– СЕВА! КОСТЯ! – Катя старательно прислушивалась, – Коленька?

Она долго стояла, надеясь услышать малейший шорох, но ничего. И эта тишина была по‑настоящему жуткой. Без сомнений, все были там. Поняв, что никто и никогда ей больше не ответит, Катя медленно отошла назад, взглянула на тетю Машу и Любочку, затем снова на амбар. Девочка часто дышала, с каждым громким и истерическим вздохом внутри нарастала боль, ненависть и сильная обида, понимание беспомощности. Всё это собралось воедино. Катя схватилась за грудь, набрала полные лёгкие воздуха и пронзительно закричала, согнувшись пополам. Потом ещё раз, пока окончательно не сорвала горло. Она подняла голову. Из‑за слёз Катя видела всё размыто. Девочка сделала пару шагов влево, не смотря под ноги. Тут послышался щелчок. Катя замерла, дрожь пробежала по её телу. Она медленно опустила голову вниз и поняла, что наступила на мину.

День сменила ночь. Сарай уже еле тлел и теперь перед девочкой было чёрное страшное здание. Она до сих пор стояла на мине, закрыв глаза и всхлипывая. Очень хотелось спать от нервного перенапряжения, но убрать ногу и взлететь на воздух? От этого становилось очень страшно. «Я умру, УМРУ!» – пронеслось у неё в голове. Кате хотелось закричать, но получился только хрип, слёзы больше не катились по её лицу, их не осталось. Девочка собиралась с духом, чтобы отпустить ногу со взрывчатки и принять свою смерть, ведь она осталась совсем одна. Но тело предательски не хотело умирать и в голове, несмотря на отчаяние, билась мысль: «Жить! Нужно жить!». Дождь давно прекратился. Тишину нарушал только скрип петушка на крыше одного из домов. В свои одиннадцать лет девочка поняла, как звучит смерть. Подул ветер, стало ещё холоднее. Тут послышался хлопанье крыльев. Катя сначала не обратила на это внимания, но затем прозвучало чьё‑то карканье. Девочка открыла глаза и увидела, как несколько воронов приближаются к мёртвой тёте Маше и Любочке.

– Прочь! – со злостью прошипела она. – Не трогайте их! Я сказала не трогайте!

Но птицы не желали оставаться без своего лакомства. Они, игнорируя все слова, забрались на тела тёти Маши и Любочки. Вороны принялись за своё мерзкое пиршество. Катя изо всех сил пыталась их спугнуть, но ничего не получалось. Она отвела взгляд в сторону, не в силах смотреть. Получив своё, вороны улетели прочь и скрылись из виду. Катя осталась совсем одна посреди вымершего села на мине рядом со сгоревшим амбаром, в котором были её родные и близкие, вся её жизнь.

Глава 2

Свои

На следующий день к селу прибыла небольшая группа советских солдат. Они спешили в свой лагерь и решили сократить путь через населённый пункт. Увидев Лесково, все остановились и замерли. Молодой беловолосый командир по имени Александр Резанцев вышел вперёд и внимательно оглядел территорию. Он был среднего роста, подтянутого телосложения, с гармоничными серыми глазами. Александр обвёл взглядом ближайшие дома и заметил слабый дым, тихо поднимающийся в небо за крышами зданий.

– По‑моему, товарищ командир, здесь что‑то не так, – тихо проговорил грузин по имени Васазде Лукиан и провёл пальцем по жёстким и густым усам.

– Тут эти черти, – взглянул на табличку на немецком языке Артемий Царенко.

– Мы не можем пройти мимо! – сказал из толпы один из солдат.

Александр обернулся:

– А кто сказал, что мы это так оставим? – в полголоса проговорил он. – Приготовить оружие, расположиться по всему периметру! Главное не забывайте смотреть под ноги. Возможно, это ловушка и здесь есть мины.

Солдаты, вооружившись винтовками, вошли внутрь села: дома в хорошем состоянии, но у всех были открыты двери нараспашку, ставни окон со скрипом пошатывались, наверное, через них пытались бежать люди. Здесь чувствовалась смерть и её дух ещё не успел покинуть это место. Тишина, даже скотины не было слышно. Они внимательно осматривали всё вокруг, двигаясь к источнику дыма. Лукиан резко остановился и подался вперёд, но замахав руками, вернул равновесие:

– Тут мины! Товарищ командир, вы были правы.

– Внимательнее, братцы, – настороженно произнёс Игорь Романов.

Тут Александр услышал глухой звук в одном из домов. Дверь была закрыта, это показалось ему подозрительным:

– Вы оба за мной, – обернулся он к Васазде и Романову.

Они перезарядили винтовки и осторожно поднялись на крыльцо. Резанцев прислонил ухо к двери, внимательно вслушиваясь в каждый звук. Он различил слабый шорох и жестом дал команду. Солдаты ворвались в дом, держа оружие наготове, но вместо человека они увидели чёрного перепуганного кота, чудом выжившего после вчерашнего дня. Животное зашипело на них и изогнулось дугой, сверкнув глазами.

– Тьфу ты! – опустил оружие Игорь Романов, а потом грустно прибавил. – Мне кажется, что тут кроме этой зверушки больше никого нет.

Васазде присел на корточки, вытянул правую руку и поманил кота пальцами:

– Пис‑пис‑пис!

– Лукиан,– шикнул на товарища Игорь,– нашёл время.

Однако пушистик не стал подходить к бойцу, и зашипев, ловко подбежал к окну и нырнул в него. Грузин всплеснул руками и поднялся. Резанцев прошёл на середину достаточно простой избы. Стулья были перевёрнуты, с печки свисала постель. Всё остальное было не тронуто: посуда на столе, фотографии на стене, даже одежда, висящая на спинке железной кровати, осталась на месте.

– Товарищ командир! – прокричал кто‑то с улицы. – Товарищ командир, срочно!

Александр с бойцами быстрым шагом направились к остальным. Сначала им на глаза попалась рыжая собака с прострелянной головой, но пройдя немного вперёд, они замерли: четверо солдат окружили девочку, которая стояла на мине: её чёрная коса была растрёпана, одежда влажная внизу, сама она была вся синяя от холода и еле стояла на тонких ногах. Напротив них был амбар, от которого и шёл дым, а рядом лежали тела маленького ребёнка и женщины с выклеванными глазами. Андрей Сувырев и Василий Лунов поддерживали ребёнка за плечи, чтобы та не шевелилась лишний раз:

– Не спи! Только не спи! – говорил Андрей, а потом увидел Резанцева. – Она на мине стоит!

– Я вижу, – подходил медленно командир, не сводя глаз со взрывчатки.

– Обезвредить невозможно, её уже активировали, – сказал один из солдат.

Ребёнок вздрогнул и обречённо посмотрел на бойца сухими, воспалёнными глазами. Слёз уже не осталось. Все остальные сразу заткнули товарища цыканьем и грозными взглядами.

Резанцев подошёл к девочке:

– Тебя как зовут? – он изо всех сил пытался не показывать своё волнение.

– Катя, – тихо проговорила та.

– Хорошо, – сел на корточки командир и внимательно посмотрел на мину, – а меня Александр.

Тут он заметил, что ребёнок стоит на взрывчатке не полностью, а лишь на части. Если дело обстоит так, то можно рискнуть. Появилась крохотная надежда:

– Так, – сказал Резанцев, – нужно что‑то тяжёлое, чтобы положить на другую часть взрывчатки! Вы меня слышали?

Все бросились на поиски, пока Александр, Сувырев и Лунов были с Катей. Всё это время они старались отвлечь её разговорами, чтобы она не сильно волновалась и не отключалась:

– Какое у тебя любимое животное? – спросил Лунов.

– Собака, – ответила та и вспомнила про Пирата. Она машинально обернулась назад, где вдали валялся рыжий комок.

Резанцев уловил её взгляд:

– Не смори туда, – отвернул её он.

Тут девочка увидела, как двое солдат подошли к Любочке и тёте Маше. Это были Валерий Лапчихин и Макар Боренко. Лапчихин взял маленькое застывшее тельце Любы и тихо проговорил:

– Гниды! Вот же гниды! – он стал отходить за амбар. – Даже детей не жалеют, твари!

За ним следом пошёл Боренко, неся тётю Машу. А ведь они даже не знают, что несут мать и дочь… Катя сопроводила их взглядом, но тут Александр снова отвлёк её:

– И туда тоже не смори.

Наконец, принесли набитый мешок.

– А ничего меньше не было? – посмотрел на бойцов командир. – Мина не двухметровая! Тут вот маленькая часть!

С этими словами командир ещё раз взглянул на взрывчатку, боковая сторона ноги девочки была на земле, а другая часть на мине – «Бедный ребёнок», – подумал он. – «Это сколько же ей так простоять пришлось?»

– Мы ничего больше не нашли, – ответил Семён Петров.

– Ладно, – вздохнул тот, – давайте сюда. Там мин нет? Не проверили? – кивнул в сторону Александр.

– Мы с ребятами там ходили. – дёрнул плечом Семён. – Ничего нет.

Солдат отдал мешок, который оказался достаточно тяжёлым. Резанцев оставил только Сувырева и Лунова, остальным приказал отойти.

– Так, Вась, – говорил он, – ставь мешок.

– Товарищ командир! – возразил боец. – Мало места, чтобы уместить его на мину полностью.

– На ногу тоже.

Лунов сделал всё как велел Александр. Напряжение нарастало. Катя вся дрожала от страха и холода, она боялась теперь не только за свою жизнь, но и за солдат. Девочка была истощена морально и физически, сил кричать и плакать уже не было. Она молча не сводила пустого взгляда с сарая, в котором сожгли близких ей людей. Убили ни за что, просто так. Катя всю ночь простояла под дождём на мине, наблюдая за тем, как дым возносится в небо, боясь пошевелиться и даже дышать. Она вспоминала братьев, их небольшой, но уютный дом, строгого, но доброго отца и тихую ласковую мать, которой можно было доверить абсолютно все свои тайны и секреты, зная о том, что она ничего не расскажет. И всех их уже нет. Катя не хотела в это верить. Девочка держалась двумя руками за солдат, чтобы не потерять равновесие.

– Нормально? – спросил у неё командир.

Та вырвалась из воспоминаний и взглянула на придавленную ногу. Она быстро кивнула и уцепилась крепче в ватные куртки своих спасителей.

– Это хорошо, – сказал Андрей. – А теперь что?

– А теперь вы давите на мешок, а мы с Катей быстро убираем ногу. Насчёт три, – Александр взглянул на Катю. – Ты слышала? Насчёт три всё делаем. Ты только не бойся. Всё пройдёт отлично.

Девочка снова дала молчаливое согласие. Резанцев начал отсчёт, по команде от сдвинул ногу девочки, а Сорокин и Лунов полностью положили мешок на взрывчатку. Командир схватил ребёнка и вместе с бойцами отбежали на безопасное расстояние по тому пути, про который рассказывал Петров. Они завернули за один из домов и облокотились на стену.

– Получилось, – выдохнул Василий и поднял голову к небу.

Вдруг, в эту секунду мешок, стоящий на взрывчатке, упал назад. Прогремел оглушительный взрыв. Солдаты дёрнулись вперёд, а Катя закрыла лицо рукой и потеряла сознание, такого громкого звука она не слышала никогда в жизни. Александр выпрямился, поглядев на неё, проговорил:

– Не то слово Вась, не то слово…

* * *

Железную дверь амбара ели открыли с помощью инструментов, найденных в сараях. Сразу почувствовалась невыносимая вонь обгоревших трупов. Все бойцы, кроме Резанцева поморщились и закрыли носы. Лапчихин весь позеленел и отошёл ото всех за здание. Через несколько секунд его вырвало. Катю оставили в одной из домов под ответственность Лунова. Василию сейчас завидовали все солдаты.

– Надо похоронить, – сказал Александр и тоже закрыл нос понимая, что его сейчас самого стошнит не хуже, чем Валерия.

Свет проник в амбар, и солдаты увидели чёрные тела, застывшие в разных искривлённых позах: лица, будто вымазаны в саже, глаза закрыты, половины волос нет. И это только в начале амбара, а что дальше ждёт… Командир ничего не стал говорить, он махнул рукой и все, нехотя, вошли внутрь. Это страшное зрелище: некоторые держались вместе, обнявшись, особенно матери с детьми. Александр подошёл к женщине, которая лежала на спине, а к её груди приникли три маленьких мальчика. Рот у неё был открыт, глаза зажмурены, а руки намертво прижали сыновей. Рядом валялось что‑то маленькое непонятной формы. Резанцев поднял предмет: это была чёрная деревянная лошадка. Неподалёку согнулась старушка, держа на руках двухлетнюю внучку. Тела стали выносить наружу. Неподалёку от села уже была вырыта большая яма для захоронения. Лопаты так же нашли в сараях. Когда все тела были аккуратно уложены в неё, причём матерей положили рядом с их детьми, солдаты встали возле могилы и молча смотрели на несчастных. Даже Пирата отнесли туда, он тоже заслуживает похорон. Вот они – жертвы зверства фашистов. Что они им сделали? Они разве держали оружие в руке, чтобы с ними так жестоко расправились? Только нелюди ведут борьбу против беззащитного мирного населения.

– Бездушные твари! – облокотился на лопату Романов.

– Они фашисты, Игорь, – сказал Боренко, – и этим всё сказано.

Закончив, бойцы забрали, так и не пришедшую в сознание, Катю и продолжили путь, оставив позади себя Лесково.

Глава 3

Третий батальон

Проснулась Катя только утром следующего дня. Она открыла глаза и поняла, что находится в какой‑то палатке. Вокруг на койках сидели и лежали раненные солдаты. В углу стояла самодельная печка буржуйка – маленький железный бочонок с отверстием, чтобы засовывать дрова. Сверху была вырезана дырка, откуда шёл дым, возле отверстия стоял черпак с кривой ручкой. Буржуйка давала тепло в палатке. На земле, рядом с ней, стояло ведро с водой. Напротив входа был деревянный стол, на котором стояли медицинские принадлежности. Слева от него располагался вход в ещё одну комнату палатки, там скорее всего проводились перевязки или даже операции. За столом сидели медсёстры, одетые поверх военной формы в белые фартуки, на голове у них белели повязки. Все тихо о чём‑то разговаривали, читали газеты или просто отдавались дрёме. Заметив, что девочка проснулась, солдаты замолкли и отвлеклись от своих дел. Катя смотрела на них округлёнными глазами, не зная, что делать. Она была растерянна: в голове всё гудело, на минуту девочка забыла всё, что произошло накануне. Бойцы тоже не знали, что делать. Им было известна от товарищей её история. И теперь они совершенно не знали, как себя с ней вести и только смотрели на неё сочувствующе. К девочке подошла врач по имени Мария Фёдоровна. Это была очень приятная худая женщина среднего роста. На вид ей было лет двадцать семь. У неё были короткие светлые волосы, пухлые румяные щёки и широко посаженные, голубые глаза. Она устремила свой тёплый взгляд на Катю:

– Очнулась? – спросила она ласково. – Как самочувствие?

– Что я здесь делаю? – приподнялась та.

Женщина хотела что‑то сказать, но тут же закрыла рот и отвела взгляд. Но девочка уже сама всё вспомнила. В голову волной нахлынули воспоминания о Лесково, мине и солдатах, которые её спасли. На глазах появились слёзы, она упала назад на кровать и закрыла лицо руками. Ответ на её вопрос пришёл сам собой.

* * *

Александр был в своей тёмной землянке и работал с картами, разложенными на кривом маленьком столе. Внутрь спустился Иван Сорокин – заместитель командира. Он был одного роста с Резанцевым, широкоплечий и русоволосый. Только у него уже проглядывала седина, то ли от войны, то ли от возраста. Было ему уже за тридцать. Глубоко посаженные глаза с весёлым прищуром смотрели на мир. Но главная характерная черта Сорокина – усы‑щёточка, которые он никогда в не сбривал. Иван был не только заместителем, но и лучшим другом и преданным товарищем командира. Познакомились они очень давно, но никто не знал где и при каких обстоятельствах бойцы успели так крепко подружиться. Простые солдаты тоже с ним были в хороших отношениях. Сорокин не любил «официальщины», и все солдаты обращались к нему просто по имени. Но при этом они уважали его и приказы выполняли беспрекословно. Просто, Сорокину самому было не очень комфортно, когда к нему обращались по званию свои же товарищи.

– Здоров, – подошёл к другу он и пожал руку.

– Здоров, – сказал тот и снова взглянул на карты.

– Ну что тут у тебя? – кивнул Иван и взял одну из бумаг. – Уже сидишь? Почему меня не позвал?

– Да нет, – не отвлекаясь проговорил Резанцев, – решил кое‑что уточнить. Это не требует помощи, – он пометил участок на бумаге для себя красным карандашом и бросил взгляд в сторону. – Фыров всё молчит, меня это беспокоит.

– Может он занят не хуже тебя, – облокотился на стол Иван, – ты вроде сам командир. Должен это понимать.

– Затишье мне всегда не нравится.

– Ооооо… – сел напротив друга тот и, сняв шапку, провёл рукой по голове. – Если мои дети затихают, то жди от них сюрприза похлеще, чем от фрицев. А если жена мозг неделю не выносит, то можно смело ждать приезда моей любимой тёщи, – он поморщился, – старая ведьма.

Сорокин достал тряпочный мешочек с табаком и кусочек бумаги от газеты. Солдат сделал самокрутку и закурил:

– Ты уже подумал, куда денешь ребёнка? – выдохнул с дымом Иван.

– А что тут думать? – посмотрел на друга Резанцев. – При первой же возможности её куда‑нибудь пристроим. А там уже разберутся. Надеюсь, у неё есть хоть какие‑то дальние родственники. Детям на войне нет места.

– Понятно, – отвёл взгляд в сторону Сорокин, – жалко её всё‑таки. Такое пережить…

Александр бросил карандаш:

– Жалко, не поспоришь. А сколько таких ситуаций сейчас происходит? Немцы сволочи. На этой войне должны биться только солдаты, а не старики с детьми. Руки надо оторвать этим гнидам! – он тоже сделал самокрутку и вскоре закурил. – Кате очень повезло в этом плане. Если бы нога стояла полностью – то… – он сделал паузу.

– Даже думать об этом не хочу, – помотал головой Иван, вспоминая своих детей: шестилетнюю Машу и пятилетнего Андрюшку, которые остались в городе вместе с его женой.

У Резанцева же детей не было. Дома остались только невеста. Мать умерла ещё в том году от болезни.

– Ладно, – сказал командир, – нужно работать.

С этими словами он вышел на свежий воздух.

* * *

Тем временем медсёстры принесли всем еду. Катя вяло ковыряла кашу. Она не ела двое суток, но аппетита не было совершенно. Девочка уже не плакала, но тяжесть внутри не отпускала. Кате казалось, что жизнь потеряла смысл, перед глазами она видела горящий амбар, представляла, как загоняли всех жителей, как плакали её братья, а она не смогла их защитить от страшных монстров, пришедших в их мирное село. Раненые чем‑то тихонько занимались. Медсёстры тоже погрузились в работу: давали лекарства, вывешивали постиранные бинты на привязанную к спинкам дальних кроватей верёвку, проверяли самочувствие пациентов. Девочка убрала свою длинную толстую косу вперёд и заметила, что через чёрные волосы пробиваются белые пряди. Она поседела от пережитого. Катя откинула косу назад, не желая возвращаться к воспоминаниям о том роковом дне, но все мысли были исключительно о нём. И никуда от них было не деться.

* * *

Александр подошёл к медпункту и остановился на входе. К нему приблизилась медсестра по имени Зоя Мамонтова.

– Я слышал, что она очнулась, – начал разговор командир.

– Да, – кивнула та, – сегодня утром пришла в сознание.

– И как?

– Молчит, – пожала плечами девушка, – ушла в себя.

Резанцев тихо заглянул внутрь и увидел Катю, которая молча сидела и пустыми глазами смотрела в одну точку, обхватив ноги:

– А физически? Она простояла на холоде столько времени.

– Физически в полном порядке, что очень удивительно, – ответила Зоя. – Вы хотите её забрать?

– Да, – взглянул ещё раз на девочку Александр, – надо узнать кто она и есть ли у неё родня, но сейчас так резко начинать нежелательно. Хочу её отвлечь. Думаю, поможет.

– Я только за, – оживилась та, – я её сейчас соберу и приведу.

– Хорошо.

* * *

Катя сидела и теребила косу, по‑прежнему смотря в одну сторону. К ней подошла Зоя Мамонтова:

– Собирайся на улицу.

Та хмуро взглянула на неё, а потом отвернулась.

– Давай, моя хорошая, – ласково уговаривала Зоя девочку. – Надо собираться.

Катя не хотела никуда идти, но всё же повиновалась добрым словам юной медсестры. Она надела валенки и телогрейку поверх белой больничной одежды и вышла из палатки в сопровождении Зои. Девочка сразу узнала командира и, смутившись, сделала шаг назад, но упёрлась в медсестру. Мамонтова в свою очередь подтолкнула её вперёд. Александр, улыбнувшись, сказал:

– Не бойся. Я не кусаюсь.

– Здравствуйте, – выдавила из себя та. Катя была в растерянности, она не знала, что ей делать и говорить. Девочка опустила взгляд вниз, будто провинившись в чём‑то.

«Тяжёлый случай», – пронеслось в голове у командира. – «Ладно, и не с таким справлялись». Он обратился к Кате:

– Ну что? Пойдём пройдёмся? – с этими словами Александр подошёл к девочке и повёл её в самую одушевлённую часть лагеря.

Медсестра пожелала им удачи и вернулась к работе. На территории было очень шумно. Вокруг ходили и занимались разными делами солдаты, параллельно общаясь, шутя и дружески подначивая друг друга:

– Серёг! – обращался к другу Семён Сорвунов.

– Что? – ответил другой солдат, прочищая винтовку.

– Как там у тебя с Маринкой?

– Как, как… – не отвлекаясь от дела, пробубнил тот. – Нормально, обычно.

– Нее, – смеясь сказал Семён. – Ты уж колись! Ты в прошлый раз ей там понаписал…

Дальше Катя ничего не услышала, разговоры сменяли друг друга, так же, как и действия. Весь лагерь располагался в лесу, и он не ограничивался полянкой или лужайкой, а уходил дальше за деревья. Ребёнок испытал резкий контраст: она столько времени провела в такой напряжённой обстановке, где никто даже вздохнуть полной грудью не мог, а тут все так громко разговаривают. Свободно передвигаются, улыбаются, шутят, спешат. Здесь так насыщенно и быстро текла жизнь, она буквально кипела в этом месте. Тут можно было легко потеряться, поэтому Катя постоянно оборачивалась на командира, чтобы не отстать. Девочка давно не испытывала таких ощущений. Всё это напомнило её Лесково до прихода оккупантов. Иногда встречались землянки, изнутри обделанные деревом, а снаружи замаскированные почвой, травой и листьями, но и без палаток не обходилось. Неподалёку стояла полевая кухня: она состояла из большого железного прицепа, на котором был размещён котёл и отделения для хранения пищи. Повара не было видно, вероятно отошёл к товарищам. Девочка рассматривала всё вокруг и пыталась успеть за событиями. Резанцев заметил её реакцию и улыбнулся:

– Всё происходит слишком быстро. Верно?

Катя кивнула, ей не хотелось ничего говорить в данный момент. Она продолжала наблюдать за событиями в лагере, пока сопровождающий её командир решал вопросы и давал указания. Девочка не особо слушала о чём они разговаривали, её внимание привлекли два бойца, которые дурачились: один солдат сидел на спине своего друга, надев на голову ведро. При этом он шутил и размахивал одной рукой. Все остальные бойцы, стоявшие вокруг, смеялись и кричали:

– Так можно смело к фрицам в окоп лезть! Они даже не смогут ничего сделать! Со смеху сами умрут!

– А это – Фёдор Летаев, – сказал Александр, тоже наблюдая за происходящим.

Катя от неожиданности подпрыгнула, она не заметила того, как он закончил разговор с бойцом.

– Это тот, кто с ведром, – пояснил Резанцев и указал на солдата, который играл роль рыцаря. – А лошадь изображает его друг – Михаил Макаренко. Они одни из самых главных шутников у нас. Ну ты видишь. Как дети малые.

Девочка слабо улыбнулась в ответ. Она поспешила за Александром, который уже направился в сторону тех солдат.

– Делом занимаетесь? – спросил он и кивнул на шутников. – Федь? Мих?

Бойцы, услышав его, повалились на землю. Их падение сопровождалось громким смехом товарищей и грохотом ведра. Они вскочили и встали со всеми ровно.

– Конечно, товарищ командир, – приподнял ведро с головы Летаев. Он убрал рыжие кучерявые волосы с лица, покрытого веснушками. Своим поведением Фёдор напоминал непоседливого мальчишку, который до сих пор остался во взрослом человеке. Тут его взгляд упал на Катю. На лице бойца на время появилось удивление, но через секунду он вспомнил кто она и сказал. – О, привет!

Все остальные последовали его примеру, тоже отвлёкшись от забавы и обратив внимание на ребёнка. Девочка опять кивнула в ответ и отошла немного за Александра.

– Это, конечно, всё очень увлекательно, но неплохо было бы вернуться к работе, – строгим тоном проговорил Резанцев. – Как на это смотрите?

– Замечательно смотрим, товарищ командир, – протараторил Макаренко.

– Всех остальных это тоже касается, – оглядел солдат тот.

– Так точно, товарищ командир! – хором произнесли бойцы и разошлись, продолжая обсуждать выступление товарищей.

* * *

Обед Катя провела с Сорокиным и другими солдатами. Иван черкал что‑то в блокноте, пытаясь совместить дело с трапезой, но у него не сильно это получалось. Спустя немного времени, он всё‑таки отложил письмо и принялся за еду. Александр отошёл по делам, доверив ребёнка другу. Бойцы ели похлёбку и параллельно вели беседу:

– Тебе, Вань, командир не говорил, куда они ходили? – спросил Матвей Воробьенко. – Что‑нибудь серьёзное?

– Да ничего такого, в принципе, не было, – пожал плечами тот. Конечно, произошло кое‑что важное – находка Кати и похороны жителей Лесково, но бойцы не касались этой темы при девочке.

Тараненко Сергей отложил железный котелок и со вздохом проговорил:

– У меня Васька уже бегает во всю. Юлька ловить не успевает.

– Так это же хорошо! – поддержал его Матвей. – Боец растёт!

– Скоро тебе всю хату разнесёт твой Васька, – потянулся Сорокин, – у меня конец света дома не раз был. И сейчас происходит.

– А как же Люба? – спросил Матвей. – Она их там…

– Ты мою Любу лишний раз не поминай к вечеру, – перебил его Иван, – страшная она сила.

– Сейчас утро, – усмехнулся Матвей.

– И утром тем более не поминай, – упрямо отбрил Иван, – день плохо пройдёт.

Катя вспомнила с тоской о её младших братьях и какие концы света устраивали в их небольшом доме они. Тут в разговор вмешался Фёдор Летаев, и не успев даже присесть, он стал рассказывать то, что уже произошло с ним за это время. Этот человек умел преподносить информацию в шуточной форме, что очень поднимало настроение окружающим. Сорокин тоже подключился и Катя поняла, кто ещё является юмористом среди солдат. Когда дело дошло до ругательных выражений, шутников время от времени приходилось успокаивать, намекая на Катю. Но бойцы просто не знали о том, что эти слова не в новинку девочке, которая каждый день слышала словечки и похлеще от мужиков в деревне, когда те что‑нибудь строили. Она молча слушала их рассказы, на их фоне приходили новые воспоминания о жизни Лесково и так по кругу. Тут неподалёку показался Александр. Он подошёл к компании. Все сразу встали и прекратили беседу.

– Можете не суетиться, – остановил их Резанцев, – я хотел Катю забрать.

– Конечно, товарищ командир, – пропустил выходящую вперёд девочку Летаев, – забирайте.

Сорокин тоже поднялся, потирая руки от холода, и присоединился к ним. Они все вместе отправились в землянку к Резанцеву. Внутри царил идеальный порядок, сразу видно, что человек командир ответственный и дисциплинированный. К одной стене приделали небольшой стол, вокруг которого располагались ящики для сидения. На противоположной стороне была застеленная лавка – спальное место, в углу стоял походный мешок, рядом с ним винтовка. Все сели за стол, на котором были расположены письменные принадлежности, догорающая свечка, прикреплённая к консервной банке и всё в этом роде. Катя повозила пальцем по деревянной поверхности и взглянула на Сорокина, потирающего нос. Резанцев обратился к ней:

– Ты можешь ответить мне на пару вопросов?

– Да, – кивнула та.

– Назови свои данные. Ну, имя, фамилию, отчество, дату рождения и так далее.

– Катя Алексеевна Камышева, – проговорила девочка и вспомнила, что нужно имя в таких случаях говорить полностью. – Екатерина Алексеевна Камышева. Родилась восьмого марта 1931 года.

Александр достал чистый тетрадный лист и стал записывать всё карандашом.

– Восьмого марта? – улыбнулся Сорокин. – Необычная дата.

Резанцев бросил на него взгляд, который явно говорил: «Не в тему, не сейчас». Иван заметил это и замолк.

– Ладно, – дописал командир, а затем выдержал паузу и аккуратно задал следующий вопрос, понизив голос. – У тебя кто‑нибудь из родственников остался?

– Немцы всех убили, – говорила без эмоций Катя.

– А батька? – спросил Сорокин. – Батька‑то у тебя есть?

– На папу похоронка пришла зимой того года, – ссутулилась девочка.

– Бабушки, дедушки, тёти? – бил карандашом по пальцам Резанцев, надеясь на то, что ребёнок сейчас назовёт имя хоть какого‑нибудь дальнего родственника. – Хоть кто‑то?

Девочка помотала головой:

– Нет… У меня больше никого нет.

Александр тяжело вздохнул и дописал что‑то себе в бумаги.

– Пойду‑ка я покурю, – встал изо стола Сорокин.

– Ты же только курил, – недовольно посмотрел на друга Александр, понимая, что его бросают.

– Так это, Сань, – замялся тот и указал на Катю, – сил нет терпеть. А тут дымить не хочу. Ребёнок, всё‑таки.

«Вот ты скотина, Вань», – мысленно обратился командир к товарищу, наблюдая, как тот уходит. Сорокин скрылся из виду и в землянке наступила тишина.

– Где я нахожусь? – нарушила первой молчание девочка. – Полк? Бригада?

– Батальон, – ответил Резанцев.

– А какой батальон?

– Третий.

Девочка снова замолчала, но потом собралась с силами и проговорила:

– Я хотела бы сказать вам всем спасибо. За то, что вы меня спасли, рискуя ещё собственной жизнью.

– Не за что, – сложил листок пополам тот.

– Меня направят в тыл? Что со мной теперь будет?

Александр замер. Такого резкого вопроса он не ожидал и не знал, что ответить. Немного сухо произнёс:

– Куда получится, туда и направим. Пока ты будешь жить здесь.

– В общем и целом, – послышался сверху голос Сорокина, – я уломал Коляна на кипяток.

– Ты же курить шёл, – обиженно посмотрел в его сторону Александр.

– Сань, тебе брать?

Резанцев встал изо стола и подошёл к своей сумке. Оттуда он достал две железные кружки, одна из который была помятая. Он подошёл к выходу и протянул другу посуду:

– На, держи.

Через несколько минут все сидели за столом и пили обжигающий сладкий чай. На улице свистел ветер. На столе, не спеша горела свеча, омываясь своим воском. Катя пила напиток маленькими глотками. Сколько чаю она за всю свою жизнь ещё перепьёт, но этот ей запомнится навсегда. День проходил быстро и незаметно. После того, как Катя и Иван ушли, Александр вызвал к себе двух разведчиков – Сергея Мимотенко и Романа Сонтынкова:

– Отнесите это во второй, – он отдал плотно завёрнутые бумаги бойцам, – к командиру Фырову, скажите, что от меня.

– Будет сделано, товарищ командир! – хором проговорили те.

– Жду вашего возвращения через неделю, – говорил Резанцев, – ни пуха.

Но не успели бойцы толком отойти от землянки, как к ним подошёл тот, кого все знали и очень любили: повар по имени Николай Родников. Он не соответствовал по комплекции своей профессии: высокий, немного худощавый, с большими добрыми зелёными глазами и русыми волосами. Его улыбка, также, как и улыбка Марии Фёдоровны, грела душу.

– Ребятки, а вы куда? – спросил он.

– Мы уже уходим, Коль, – ответил Мимотенко, – сейчас только соберёмся и отправимся.

– Так это… – стал оглядываться тот, – я вам сейчас еды с собой наберу. Хлебушек положу.

– Да мы сами можем справиться, – положил руку на плечо Родникова Сонтынков.

– Ну уж неееет, – протянул повар, – от меня голодным ни один солдат не уходил. Идём, идём! Ишь что захотели: «Сами еды наберут».

– Не начинай бухтеть, – сказал Сергей, – не хуже баб… – тут он прервался, увидев неподалёку Марию Фёдоровну. Женщина оглянулась на него, но затем отвернулась и продолжила курить папиросу. – Ну ты меня понял.

Александр проводил их взглядом и усмехнулся:

– Колька, Колька. Всех накормит, даже если не хочешь.

Он спустился к себе, сел за стол и вытащил из кармана гимнастёрки потёртую желтую фотографию. На ней молодая пара сидела на лавочке в парке. Конечно же там был Резанцев, который отвлёкся на что‑то во время съёмки и поэтому его взгляд был направлен не в камеру, а куда‑то вбок. Рядом, обхватив его за шею, сидела девушка, с короткими пышными, светлыми волосами с завитой чёлкой. Она была одета в свободное платье в горошек до колена. Девушка широко улыбалась и смотрела прямо. В отличие от командира, она не прозевала вспышку. Да и сам Александр на фото сильно отличался от нынешнего: беззаботный, радостный, сидит не в военной форме, а в рубашке в клетку и брюках. Как же всё‑таки хорошо было до войны: мирное небо над головой, дома, а не землянки и дети с родителями живут спокойно… Его мысли прервались, он вспомнил про Катю, и вздохнув положил фото перед собой:

– Танька, Танька… – обратился Александр к своей невесте. – Что же мне делать‑то с Катей? Пристроить пока не получится, и тут опасно находиться.

* * *

К вечеру Катя уже гуляла по лагерю без командира и Сорокина. Она была у всех на виду, поэтому поводов для беспокойства не возникало. Да и девочке самой хотелось побыть без такого присмотра, ей всё‑таки было одиннадцать лет, а не два года. Солдаты к ней подходили, чтобы пообщаться, и Катя волей‑ неволей отвечала. К концу дня она вернулась в медпункт, где медсёстры уже приготовили для неё место, которое было ненамного дальше от бойцов, но девочка была довольна и этим. Наступила ночь, все в лагере забылись крепким сном. Лишь Катя лежала и смотрела вверх, прокручивая в голове все события, произошедшие с ней сегодня. Они так контрастно смотрелись и чувствовались по сравнению с тем, что произошло в Лесково. Девочка вспоминала весь тот ужас, который ей удалось пережить, всю ту боль и страх. Она так хотела к семье, особенно к маме, но Катя больше не сможет обнять её, прижаться и рассказать о своих проблемах или успехах. Ах, как ей хотелось, чтобы мать сейчас вошла в палатку, поговорила с медсёстрами, рассказала о том, что ей удалось спастись вместе с братьями. Катя приподнялась и посмотрела на выход, как будто надеясь на то, что Анна сейчас появится в проходе и заберёт её отсюда. Заберёт домой. Но никто не появился. И уже не появится. Горе разрывало ребёнка изнутри. Девочка уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал её плач.

Глава 4

Мирное утро в батальоне

– Итак, дети! – ходила по классу учительница. – Сейчас объясню вам нашу работу на этом уроке.

В сёлах, а особенно таких маленьких, как Лесково, была одна школа, состоящая часто из одного класса и комнаты, в которой жил учитель. Детей было мало и поэтому занятия шли одновременно для всех. В Лесково точно так же. Каждый класс был рассажен по группам. На стенах кабинета висели пожелтевшие портреты Пушкина и Лермонтова. Между картинами были размещены часы с маятником, на которые часто смотрели ученики, считая, когда закончится урок. Стены в классе недавно покрасили в яркий жёлтый цвет, на окнах висели серые плотные шторы. Парты были зелёного цвета с приделанными к ним скамейками. Рядом с коричневой школьной доской стоял большой учительский стол. Всю мебель сделали деревенские мужики, и стены красили сами, и пол чинили. Всем хотелось, чтобы их дети учились в хороших условиях. В общем и целом, обычный кабинет без каких‑либо отличий.

– Где наши первоклассники? – подошла к первому ряду Людмила Макаровна. За партами сидели дети шести – семи лет. – Сейчас я напишу вам прописи.

Небольшая разница в возрасте у одноклассников тоже была нормой. Это сделали тоже для удобства, чтобы на каждый класс не приходилось по одному человеку. За тем рядом сидели белокурая девочка Люба, её восьмилетняя подруга – Настя, шестилетний Павел и два мальчика – Сева и Костя Камышевы. Тем временем, на другом ряду Катя общалась с близнецами Ватчиными – Олегом и Женькой, с ними также была десятилетняя София. Эта весёлая компания бурно шептались о том, что будут делать после уроков:

– Короче, зайдём к Виталику, – говорил Женя, – у него возьмём солдатиков.

– А он их даст? – усомнилась Катя. – Он за каждую фигурку весь трясётся.

– Так мы же попросим! – одновременно сказали близнецы, дальше продолжил Олег. – Я же давал ему свой пистолет, а на нём, между прочим дядя Игорь звёздочку вырезал!

– Он всё равно болеет, – сказал Женька. – Ему жалко, что ли?

– Мы всё‑таки будем в корыте с ними играть, – убрала косу назад София, – а нашему кораблю нужны матросы.

– Так, матросы! – подошла к ним учительница. – Что за разговоры во время урока?

– Простите, Людмила Макаровна, – хором сказали дети.

– Мы просто увлеклись, – опустила голову вниз Катя, – не сердитесь.

– Да я уж слышала, – вздохнула та. – Ну что с вами делать? Ладно, продолжим урок.

Все ученики послушно сели и положили руки перед собой.

– Записываем под диктовку, – объявила Людмила и подождала, пока дети достанут перьевые ручки и обмакнут их в чернила. – Начнём. Однажды мы с товарищем отправились гулять в лес. Точка. Мы договорились, что встретимся возле трёх сосен у перекрёстка. Мой друг приехал ко мне в гости из города и был очень удивлён просторам и необычностью моей малой Родины, – она прошла мимо ребят, чтобы посмотреть, как они успевают за ней записывать. Она взглянула на одну из тетрадок, а потом повернулась к первоклашкам, которые старательно выписывали карандашами каждую букву. – Дети! Как мы пишем слово «Родина»?

– С большой буквы, – хором ответили те.

– Молодцы! – улыбнулась Людмила Макаровна. – Переделывай Женя, брат исправляет тоже самое. Как вы думаете о чём сегодня будет урок?

– О нашей малой Родине, – ответила Катя.

– Да, – кивнула учительница и прошла вдоль ряда. – Как вы знаете… – она взглянула вновь на тетради близнецов. – РодИна, Олег, а не РодЕна. Ещё раз такое увижу – поставлю два обоим! На лицо похожи, и ошибки одинаковы.

София издала смешок, а потом ткнула карандашами в спины близнецам. Катя отвернулась к окну: на улице стояла прекрасная весенняя погода, гуси и утки ходили по траве прям возле школы, женщины работали и занимались скотиной. Пират резвился на солнце и издавал радостный лай. «Сейчас бы погулять», – мечтательно подумала девочка. – «Но нет, приходится сидеть в этой душной школе и учиться». Мужчины, сидели на крышах сараев, и сняв с себя майки, что‑то опять чинили, строили. Им было трудно сдерживаться от ругани, особенно, когда на землю падал молоток или гвоздь забился криво, но всё – же понимали, что рядом ведутся занятия. Но тут раздалось знакомое всем: «Ядрёна мать!» Катя усмехнулась и продолжила слушать педагога. Вдруг в небе показались немецкие боевые самолёты. Они с воем приближались к Лесково. Девочка посмотрела на класс и с ужасом поняла, что осталась одна: на деревянных партах остались только школьные принадлежности, портреты великих поэтов покрылись паутиной, пыль летала в воздухе, часы с маятником остановились. Всё вокруг приобрело серый оттенок. Девочка вскочила и выбежала на улицу: ясное голубое небо затянуло тучами, на крышах остались инструменты, вёдра лежали на земле. Открытые двери скрипели под сильным порывом ветра. Железный петушок на крыше стал быстро вертеться. Сбоку послышался треск огня. Внутри Кати всё сжалось, она повернулась влево и увидела тот самый амбар, в котором сожгли всех жителей, неподалёку лежала Любочка, которая только что выводила прописи в своей тетрадке и её мама с выклеванными глазами. Самолёты принялись снижаться к деревне. Девочка подняла голову вверх в тот самый момент, когда фашисты стали скидывать снаряды вниз. Они со свистом полетели прямо на ребёнка.

Катя проснулась и резко села на постели. Раннее утро, раненные солдаты умывались холодной водой из тазика, медсёстры бродили по палатке и переносили что‑то.

– Проснулась? – подошла к Кате Зоя Мамонтова.

– Да, – ответила та, пытаясь унять стучащее от страшного сна сердце.

– Тогда вставай, приводи себя в порядок и будешь нам помогать.

Девочка встала, аккуратно застелила спальное место и пошла принимать водные процедуры. После всего этого, она пришла к медсёстрам, заканчивая заплетать в свою косу потрёпанную жёлтую ленту:

– Чем помочь?

– Сейчас солдатам должны еду принести, – объясняла Мария Фёдоровна. Рядом с ней стояла Зоя и ещё две медсестры: Василиса Горнеева и Алёна Маренко. Но спустя несколько секунд они о чём‑то переговорив, ушли. – Наша задача её всем раздать.

– Хорошо, – кивнула Катя. – А когда её принесут?

– Как только, так сразу.

Девочка подошла к выходу палатки, и выглянув на улицу, увидела двоих солдат, которые шли с завтраком в медпункт. Они помогали Родникову на кухне.

– Несут, – зашла назад она.

Медсёстры поспешили встречать бойцов. Кате это занятие понравилось, ведь это приносило пользу другим людям. Она отдала последнюю порцию, когда в палатку вошли Летаев и Данил Колотыев:

– Здравия желаем, товарищи! – поприветствовал всех Данил.

Бойцы тоже самое сказали гостям в ответ. Пришедшие выглядели оживлёнными и бодрыми.

– Мы тут пришли кое – за кем, – Фёдор взглянул на Катю. – Катюх! Пошли с нами!

– Я? – удивилась та.

– Ты, ты, – подтвердила Мария Фёдоровна, – давай, топай.

Девочка подошла к солдатам, и они вместе вышли на улицу. Все солдаты суетились возле полевой кухни, выстраиваясь в очередь. Данил взял Катю за руку и подвёл ближе. Та ничего не понимала, ей было комфортнее сидеть в медпункте с медсёстрами в тишине и спокойствии, а не идти в суетливую толпу громких и резких солдат. Она ещё неловко чувствовала себя с ними. Но деваться было некуда, поэтому она неохотно тащилась за Колотыевым. Они встали в очередь. Бойцы сразу обратили на них внимание и стали одновременно все рассказывать Кате про замечательного повара Николая Родникова, про то как он вкусно готовит и какими путями можно с ним договориться:

– Это замечательный, добрейший человек! – говорил Лукиан. – Никого голодным никогда не оставит!

– Но на свою кухню не пускает, – поддержал Лурин. – не любит, когда на его территории есть кто‑то, кроме дежурных.

Катя пыталась выслушать их всех и не запутаться. Наконец, подошёл её черёд. Она заметила, что внешне он совершенно не соответствовал своей профессии, слишком худ, но по характеру подходил на все сто:

– Оооо! – протянул басом Родников. – Кто тут у нас?

Девочка смущённо опустила взгляд.

– Катюха! – опустил руки ей на плечи Данил. – Найдётся на неё у тебя порция?

– Как не найдётся? – пожал плечами Николай. – У меня на ребёнка еды не найдётся? – он взял у неё посуду, которую ей вручила на самом выходе медсестра, и наложил туда столько каши, сколько Катя в жизни не ела, и добавив сверху корку хлеба, протянул девочке. – Молодому организму!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.