Ханох Дашевский
Рог Мессии. Книга третья. Долина костей

И увлёк меня духом Своим Господь и опустил меня среди долины, а она – полна костей… И сказал Он мне: пророчествуй о костях этих и скажешь им: кости иссохшие, слушайте слово Господне! Так сказал Господь Бог костям этим: вот Я ввожу в вас дыхание жизни – и оживёте.

И дам вам жилы, и взращу на вас плоть, и покрою вас кожей… и оживёте и узнаете, что Я – Господь.

Иезекииль 37, 1–7

© Ханох Дашевский, 2022

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Глава первая

С трудом натянув на себя кусок дырявого брезента, Михаэль съёжился в промёрзшем кузове военного грузовика, заполненном какими-то коробками и ящиками. Дорога казалась достаточно ровной, и это была не дорога даже, а проложенная в глубоком снегу, утоптанная ногами, колёсами и гусеницами колея. По ней всё время двигались войска. Но грузовик был ветераном армейского снабжения. Его подбрасывало, и Михаэль мечтал дожить до той минуты, когда дорожная пытка наконец-то закончится. А тут ещё приходилось останавливаться и пропускать воинские колонны. И места в кабине не нашлось. Его занимал немолодой интендант третьего ранга.

По железной дороге Михаэль доехал до Валдая и уже вторые сутки добирался на попутном транспорте в район Старой Руссы, где после кратковременного отдыха и пополнения была сосредоточена Латышская дивизия, в боях под Москвой потерявшая больше половины личного состава. Там, на Наре, его, раненого и контуженного, не подававшего признаков жизни, уже положили рядом с погибшими, и если б он не зашевелился – так бы и похоронили. До сих пор стоял перед глазами окровавленный речной лёд и припорошенные лёгким утренним снегом, застывшие в разных позах мёртвые тела. В ушах свистел сводящий с ума минный вой, звучал переходящий в крик голос Юриса, а его крепкие руки Михаэль продолжал ощущать на своих плечах, словно батальонный комиссар всё ещё нависал над ним, стараясь привести в чувство.

В госпитале Михаэль провёл больше месяца. Из него удачно вытащили два осколка, но последствия контузии то и дело напоминали о себе. Внезапно начинала болеть голова, накатывала тошнота, темнело в глазах, и осматривавший Михаэля интеллигентный пожилой, явно тяготившийся армейской формой военврач заключил:

– Годитесь к нестроевой, молодой человек. И то с натяжкой. Так и напишем.

С этим заключением Михаэль уехал в дивизию, не совсем ясно представляя будущее. В дороге он успокаивал себя. Конечно, в таком состоянии в окопах ему не сидеть, но и стыдиться нечего. Увлёк в атаку людей, честно выполнил свой долг, был ранен. Ну а должность в батальоне найдётся, ведь он не один. У него есть Юрис. Михаэлю и в голову не приходило, что обстановка могла измениться и многих из тех, кого он знал, уже нет.

До расположения своей части Михаэль добрался к ночи. На борьбу с холодом ушёл весь день, а теперь, ко всему, прибавился ещё голод. Ему мерещилась большая миска горячего дымящегося супа, и Михаэль предвкушал встречу с Юрисом и обед, который тот закатит на радостях как тогда, в сентябре. Но прошло немало времени, пока он с трудом нашёл штаб батальона и приоткрыл наспех сколоченную из неотёсанных досок дверь. Она вела в приземистую избу, где располагался комбат. Надолго тут не устраивались: со дня на день ждали приказа о наступлении.

Рассчитывая увидеть Юриса и командира батальона капитана Коршунова, Михаэль вошёл в помещение и замер, глядя на незнакомого человека в накинутом на плечи офицерском полушубке. Тот, подняв голову от карты, тоже удивлённо рассматривал вошедшего.

– Кто такой?

– Заместитель политрука третьей роты Гольдштейн, – отрапортовал Михаэль. – Выписан из госпиталя, возвратился в часть.

– А почему вы докладываете комбату? – неодобрительно поинтересовался человек в полушубке. – Вы должны были явиться в роту и там доложить.

– Но я…

– Отставить! – По резкому тону нового комбата Михаэль понял, что долго ещё будет поминать добрым словом капитана Коршунова. – За неуставное поведение трое суток ареста! Доложить командиру роты!

– Есть доложить!

Приложив руку к ушанке, Михаэль выскочил наружу. Такого приёма он не ожидал. Ладно, Коршунова нет, а Юрис? И его нет? Быть не может! Наверное, где-то в батальоне или дела у него какие-нибудь в политотделе дивизии? Решив всё выяснить в роте, Михаэль отправился туда. Теперь он ни в чём не был уверен. Живы ли Меерсон и Берзиньш? Ведь смерть и война – неразлучные сёстры. О том, что и с Юрисом могло что-то случиться, Михаэль старался не думать. Отойдя от избы, он посторонился, чтобы пропустить на узкой, протоптанной в снегу тропинке встречного, но тот неожиданно остановился, вглядываясь в Михаэля. В темноте трудно было кого-либо разглядеть, но вспыхнувшая над близким передним краем ракета осветила лица, и Михаэль узнал политрука своей роты Э́вальда Бе́рзиньша.

Через десять минут он жадно поглощал консервы и хлеб, запивая их чаем и слушая невесёлый рассказ: лейтенант Борис Меерсон погиб при форсировании Нары, а Юрис серьёзно ранен в ногу: задета кость, и он до сих пор находится в госпитале – том самом, откуда вернулся Михаэль. Вместо него комиссаром батальона назначили Берзиньша.

– Я ничего не знал, – Михаэль был потрясён и расстроен. – Что же это такое? В одном госпитале лежали, а я даже не навестил…

– В том бою меня только оглушило, – продолжал рассказывать Берзиньш, – но так сильно, что замертво свалился. Не знаю, сколько лежал. Открыл глаза, а где-то впереди «ура!» кричат. Ну, думаю, ребята мои уже на тот берег переправились. И заковылял я на ватных ногах. До реки добрался, смотрю – а льда-то нет: после мин – сплошная полынья. Только меня не испугаешь – я старый водник. Полжизни на Даугаве[1] брёвна сплавлял. Кое-как перебрался… А комбат Коршунов – он теперь полком командует. Не нашим, другим. Майора получил… Чёрт подери! – вдруг спохватился Берзиньш. – Я тут истории рассказываю, а главное не сказал: тебя наградили медалью «За боевые заслуги». Коршунов представил: видел, как ты впереди всех по полю бежал. В политотделе дивизии твоя медаль лежит. Съездишь туда, получишь.

– Мне новый комбат трое суток ареста дал. Обратился не по уставу…

– Да, – согласился Берзиньш, – мужик он крутой. Но ты – политсостав, значит, в моём распоряжении будешь. Направлю тебя в первую роту, там командиру помощник нужен.

– У меня врачебное заключение. Годен к нестроевой. Но я…

– А ты его никому не показывай. Ты же политработник, комсомолец. Впереди должен быть, в бой людей поднимать. Ладно, спи давай. А утром – в роту.

Но с утра всё пошло не так, как было задумано. Михаэлю стало плохо, и Берзиньш испугался. Теперь он уже ни на чём не настаивал.

– Не знаю, что с тобой делать, – сказал комиссар, когда приступ закончился. – И часто у тебя такие припадки?

– Бывает. Это от контузии. Врачи говорят, что со временем станет легче. А пока…

– А пока они правильно пишут. Нельзя тебе в строй.

– Но это быстро проходит, товарищ старший политрук! – Михаэлю не хотелось создавать у Берзиньша впечатление, будто он рад уклониться от передовой. – Несколько минут – и всё. Вы же видели.

– В бою и секунды достаточно, чтоб убили.

– И что мне делать?

– Пусть наверху решают. Собирайся! Мне как раз в штаб полка надо. Вот и пойдёшь со мной.

– А трое суток?

– Поговорю с комбатом. Он у нас горячий, но понимающий. Войдёт в положение.

Штаб полка находился в соседней деревне. До неё было километра два, и всю дорогу, не слишком внимательно слушая Берзиньша, Михаэль задавался вопросом: почему с ним должны разбираться в полку? Разве нельзя всё решить в батальоне? Какая разница – строевой или нет? Кто сейчас на это смотрит? На переднем крае пригодится любой, он же не инвалид с костылём? Да, появилась возможность оказаться немного дальше от мельницы, привычно и беспощадно перемалывающей людей, но он-то не искал, где укрыться? Это Берзиньш придумал, и что с ним случилось? Вчера был такой категоричный, а сегодня… Спросить его, что ли, с какой стати он с ним возится? Но Берзиньш опередил Михаэля.

– Испугал ты меня, – сказал батальонный комиссар, когда они добрались до штаба. – Ничего не объяснил… – Михаэль не стал напоминать, что Берзиньш сам не дал ему говорить. – Хотел тебя к хорошим ребятам пристроить, а когда увидел… Боюсь, и в полку тебе нечего делать. Переговорю сейчас с полковым комиссаром, и отправим тебя, дружок, в дивизию. Там пусть думают.

Но и в штабе дивизии, расположившемся в сельской школе, Михаэль не встретил ничего, кроме удивления. Какой-то майор, к которому в конце концов его послали, закричал:

– Да что же это за командиры такие?! Ничего решить сами не могут! Или считают, что каждым сержантом штаб дивизии обязан заниматься?! У тебя какая должность была в батальоне?

– Заместитель политрука роты.

– А, так ты политработник? – Майор только сейчас обратил внимание на нарукавные звёзды снявшего полушубок Михаэля. – Тогда иди в политотдел. Это по их части.

Но и в политотделе дивизии поспешили выразить недовольство.

– Они что, не могли тебя батальонным агитатором сделать? – сказал, выслушав Михаэля, молодой блондин политрук, имея в виду комбата и Берзиньша. – Или при штабе дело найти – ты же образованный парень? Мозгами не могут пошевелить, привыкли на других сваливать. Всё ясно. Возвращайся обратно. Хотя нет – подожди пока в соседней комнате. Доложу о тебе начальству. И не завидую я твоему комиссару: нагоняй обеспечен.

Михаэль почувствовал граничащую с равнодушием усталость. Агитатором так агитатором, в штабе так в штабе. Ему уже всё равно: как решат – так и будет. Размышляя о том о сём, Михаэль задремал и очнулся, услышав хорошо поставленный командирский голос:

– Ваша фамилия? Звание?

Михаэль увидел стоящего перед ним подполковника. Вскочив, он отрапортовал:

– Заместитель политрука Гольдштейн. Явился…

– Немецким владеете? – прервал подполковник.

– Так точно!

– Хорошо. Следуйте за мной.

«Переводчиком хотят оставить в штабе. Не самое худшее», – решил Михаэль.

Они остановились перед дверью. Михаэль не знал, что за ней находится командир дивизии.

– Вот, товарищ полковник, – сказал сопровождающий, – замполитрука Михаэль Гольдштейн. Знает немецкий. После госпиталя годен к нестроевой. Но ни в батальоне, ни в полку ему не нашли применения.

– С полком и батальоном позже разберёмся. А вас, – обратился полковник к Михаэлю, – мы командируем в штаб армии. Большая немецкая группировка окружена под Демянском. Полагают, что будет много пленных, понадобятся переводчики. У нас в дивизии такие люди есть, а в других подразделениях не найти. Где вас ранило?

– Под Наро-Фоминском, товарищ полковник.

– Ян Янович, – подал голос подполковник, – замполитрука награждён медалью. Разрешите вручить?

– Где медаль?

Подполковник извлёк коробочку.

– Сам вручу, – сказал полковник. – И меня под Наро-Фоминском ранило, – добавил он, глядя на Михаэля. – Тоже недавно из госпиталя.

Внезапно Михаэль подумал о том, что не знает, как себя вести. На церемониях вручения наград он никогда не присутствовал. Под Таллином не награждали. Но не потому, что герои отсутствовали, а потому что в постоянно сжимавшемся кольце обороны было не до того. Только благодарность иногда выносили перед строем. И что отвечали? Служу народу? Нет, там было ещё какое-то слово…

Тем временем полковник, держа в руке коробочку с медалью, обратился к Михаэлю:

– За мужество, проявленное в боях под Москвой, награждаетесь медалью «За боевые заслуги»! Поздравляю, товарищ, – полковник на секунду запнулся перед фамилией Михаэля, – товарищ Гольдштейн!

Повисло неловкое молчание.

– Служу трудовому народу! – произнёс наконец-то вспомнивший нужные слова Михаэль.

– Волнуется, – заметил подполковник. Он не скрывал удовлетворения. Из штаба армии три раза напоминали, что ждут переводчика, однако полковник Вейкин тянул с этим. Несмотря на готовящееся наступление, дивизия испытывала недостаток во всём, и, конечно же, в людях. Каждый человек был на счету, и никого не хотелось отдавать на сторону. Сегодняшнее напоминание, самое грозное, командарм сделал лично по телефону, и после этого подполковнику Па́эгле дали час, чтобы решить вопрос. Оказавшийся без дела Михаэль подвернулся вовремя. Вскоре он снова находился в кузове грузовика, пробиравшегося по заснеженной колее. И опять в кабине не было места, но на этот раз там сидел не хмырь-интендант, а молодая женщина-военврач. В своё время она работала в Рижской еврейской больнице и хорошо знала доктора Гольдштейна. Только сын доктора понятия об этом не имел и лишь мельком взглянул на случайную спутницу. В кузове у Михаэля был другой попутчик, донимавший его не меньше, чем холод.

Выйдя от командира дивизии, Михаэль вновь почувствовал себя плохо. Потемнело в глазах, сдавило виски, и он остановился, пытаясь справиться с припадком. Остановился посреди коридора и вначале даже не почувствовал, что его трясёт и ругает наткнувшийся на него офицер. У Михаэля не было особых семитских признаков, но этот старший лейтенант каким-то чутьём угадал его происхождение.

– Ты что, слепой, Рабинович? Не выспался? Глаза протри! Встал посередине, как столб!

С трудом понимая, что происходит, Михаэль попытался освободиться от вцепившихся в него рук. Это удавалось плохо, но мучитель сам разжал объятия.

– Едрёна вошь! Набрали тут кого ни попадя! Что это с ним? – обратился он к кому-то рядом.

Сумрак, застилавший глаза, начал рассеиваться, и Михаэль увидел стоящего напротив лейтенанта.

– Вот твои документы, – сказал лейтенант, не отвечая старлею. – Скоро подойдёт машина. И в самом деле – что это с тобой?

– Голова закружилась. Последствия контузии.

– А контузило где? – участливо поинтересовался старший лейтенант. Он был навеселе, о чём свидетельствовал, помимо поведения, не слишком резкий, но ощутимый запах перегара. – В тыловом обозе?

Михаэль сдерживался из последних сил. Он не понимал, почему подвыпившего офицера не стараются задержать. Лейтенант попытался разрядить обстановку:

– Поздравляю с наградой.

– С наградой? – уткнулся в грудь Михаэля старлей, демонстрируя удивление и разглядывая видневшуюся из-под расстёгнутого полушубка медаль. – А за что наградили? За то, что в штабе штаны просиживал?

– За героизм в боях под Москвой, – ответил за Михаэля штабист. – Напрасно вы так, товарищ старший лейтенант. Или хотите сказать, что у нас в дивизии награждают зря?

– Ничего я не хочу сказать, – угрюмо буркнул старший лейтенант. – Когда, говоришь, машина будет? Нас тут двоих в штаб армии командировали: меня и евреечку чернявую из медсанбата.

И снова перевёл взгляд на Михаэля:

– А с тобой мы ещё увидимся.

Так и получилось. В машине, не спуская с Михаэля цепкого взгляда, старший лейтенант как ни в чём не бывало продолжил начатую тему:

– Значит, герой, говоришь? И как это у тебя вышло? Может, тактика у вас особая имеется? А то не припомню я что-то, чтобы из-за вас в окопах тесно было.

Михаэль ответил не сразу. Он мог бы рассказать про лейтенанта Меерсона, погибшего на Наре, про то, что в его роте ни один еврей не уклонился от боя, и еврейская кровь растекалась по снегу так же, как и кровь других красноармейцев. Можно было рассказать про бои под Таллином, про Бину Лурье, напомнить о том, что гитлеровцы уничтожают евреев, поэтому у еврея отсутствует мотивация сдаваться, зато есть мотивация драться. Сказать можно было много. Михаэль понимал, что в сложившейся обстановке апология неуместна, что любая попытка переубедить насевшего на него старшего лейтенанта заранее обречена, но вместе с тем ему было ясно, что долго хранить молчание нельзя и отпор необходимо дать. Не зря же он поднаторел в положенной ему по должности агитационной литературе. Именно этим оружием надо действовать.

– В латвийской армии, – заговорил Михаэль, – тоже унижали евреев, но это была армия помещиков и капиталистов. Никогда бы не подумал, что командир РККА будет вести себя как реакционный буржуазный офицер.

– Хитёр ты, ёшкина баня, – усмехнулся старлей, – умеешь выкрутиться. Еврей, одним словом. А почему старшина? Кто тебе такое звание присвоил? Ты же молокосос! Что-то не пойму я ничего… Это у вас в Латышской дивизии порядок такой? Всяким недорослям сразу звания давать?

Михаэль тоже ничего не понимал. Старшина? Он что, слепой, этот старлей, не очень-то скрывающий свои взгляды? Не видит, что Михаэль хоть и младший, но политработник? Может, поэтому не стесняется? Ну конечно! Не заметил звезду…

Михаэль машинально посмотрел на рукав. Никакой звезды там не было. Вот оно что! Не пришил! Обрадовался выданному в госпитале полушубку и забыл пришить звёзды на рукава. Так и явился в дивизию. И Берзиньш ничего не сказал. Тоже не заметил?

– Моё звание – заместитель политрука, – объяснил как можно спокойнее Михаэль, демонстрируя звезду на рукаве гимнастёрки. – В обозе я не сидел. И от мин не прятался… Был ранен…

– И медаль заслужил. Слыхали, как же… У тебя закурить не найдётся?

– Я не курю.

Старший лейтенант забарабанил в кабину:

– Эй, водитель! Куревом поделись!

Закурив и выдержав паузу, он заговорил снова:

– Был у меня в полку еврейчик один – младший лейтенант. Очень на тебя похож: ни табачком у него разжиться, ни поругаться: ты его материшь, а он смотрит да молчит. Образованный был, по-немецки шпарил, только солдат никакой: ни вида, ни выправки. Короче, забрал я его в штаб, чтобы он бумажным своим делом занимался и глаза никому не мозолил. И однажды, под Москвой это случилось, погибла у меня полковая разведка. За «языком» пошли, и никто не вернулся. А мне «язык» позарез как нужен был. Что делать? И тут парень этот появляется: «Меня, – говорит, – отправьте, товарищ майор. Я по-немецки понимаю». Ну а я ему что думаю, то и выкладываю: сиди, мол, какой из тебя, еврея, к едрёной бабушке, разведчик? Твоё дело – бумаги, карты, а не к немцу в тыл ходить. Лейтенант Агафонов убит, лучший разведчик в дивизии, а твоя фамилия как? Шварцман? Ну то-то… В общем, не верил я в него, только он всё равно своего добился. Возглавил группу, сам погиб, а «языка» добыл. Из тех ребят в живых остались двое. Они-то и приволокли…

Машина остановилась. Из кабины выскочила докторша и, проваливаясь в снег, скрылась за сугробом. Бывший майор проводил её взглядом.

– Хороша! А у меня, представь себе, ни разу евреечки не было. Ну, русские там, украинки были, конечно. Татарка одна… После финской подо Львовом служил – с полькой там познакомился, а вот чтоб с еврейкой… Всё думаю, какие они из себя? Огонь, наверное, кровь-то восточная. А? Что скажешь?

Сказать Михаэлю было нечего. У него не то что еврейки – вообще не было женщины. И с Клавой ничего не вышло. Но признаваться в этом посмеивающемуся над евреями попутчику не хотелось. И даже будь у него опыт, что он должен ответить? Разве не унизительно – поддерживать такой разговор? Но как заставить непрошеного собеседника заткнуться? Старший лейтенант выжидательно смотрел на Михаэля и, не дождавшись ответа, произнёс:

– Понятно. Всё твоё при тебе. И невинность тоже. Ну ладно, слушай дальше. Получаю я, значит, «языка», а переводить некому: погиб переводчик. Смотрим с комиссаром его документы, а там письмо – сестра ему эвакуированная пишет: мол, дорогой брат, погибли наши родители и прочие родственники. И на целую страницу давай перечислять: и дядья, и тётки, и племянники – кого только нет. Ты, пишет, непременно за них отомсти. Тут комиссар и говорит: «Надо Шварцмана этого посмертно к ордену представить. Геройский парень, оказывается! Не ожидал я от него». Вот и я не ожидал…

Старший лейтенант докурил сигарету и основательно притоптал окурок.

– Выходит, и такие евреи бывают, только редко. Землячки твои больше по хозяйственной части. Тыловое обеспечение и прочее. Это ваше родное. Ну и пером строчить, призывать, агитировать – это вы хорошо умеете. А в окопах вас Иван прикрывает.

– Товарищ старший лейтенант! – Придя к выводу, что возражать бесполезно, Михаэль решил помочь бывшему комполка сменить тему. – Вы же майором были. Что случилось?..

– А то, – неожиданно хрипло сказал старлей. – Из-за Шварцмана Григория, младшего лейтенанта, всё и случилось. Сам-то он не виноват, Шварцман. Он к тому времени в земле лежал. А представление на него в штаб дивизии ушло. К ордену мы его посмертно представили, к боевому Красному Знамени. Только в штабе «Знамя» вычеркнули и медаль «За боевые заслуги» вписали. Такую же, как у тебя. Тут мотор мой заело. «Как же так, – думаю. – Ладно, еврей, но ведь подвиг совершил, мы его к ордену, а штабная крыса вычёркивает?!» Короче, едем с комиссаром в штаб, а комиссар мой тоже кипит. Ну и к полковнику, командиру дивизии, без приглашения. Тот: «В чём дело? Наступление скоро, почему оставили часть?! Под трибунал пойдёте оба!» А я, вожжа мне под хвост, стою и говорю: «Товарищ полковник! Командование полка младшего лейтенанта Шварцмана к ордену представило. Почему вы наше мнение игнорируете? Или мы такие мелкие, что можно с нами не считаться?» Полковник аж пятнами красными покрылся, думал – взорвётся, а он меня к себе подзывает и негромко так говорит: «Ты что, майор, охренел? Из-за Абрамчика какого-то бесишься. Ему и медали много. Поворачивай обратно, и будем считать, что тебя здесь не было». Тут бы мне козырнуть да на каблуках развернуться, но разве меня остановишь? «Нет, – говорю, – товарищ полковник, я так просто не уйду. Хоть этот Шварцман и еврей, но смертью храбрых погиб, сделал то, что другие не сумели, и я для него справедливости требую!» Полковник кричит: «Выполнять приказание! Завтра утром наступать на посёлок Брагино, к обеду доложить о взятии! И чтобы я вас больше здесь не видел!» Но упёрся и я, да так, что комиссар мой испугался. На ногу мне наступает, а я не чувствую, мне море по колено. В себя на «губе» пришёл, без ремня и оружия. И пошёл бы под трибунал, если б сам командарм не вмешался, генерал Власов. Снял с полка, понизил до старлея и отправил во фронтовой резерв – с глаз подальше. Оттуда я к вам в Латышскую дивизию попал, комбатом, да с командиром полка не поладил. Обматерил – хорошо, что не при бойцах. Вот и отослали в штаб армии: спасибо – под суд не отдали. Ну а ты зачем туда едешь?

– Меня переводчиком направили. Я немецкий знаю.

– Вот оно что. Тогда понятно.

Зато Михаэлю было непонятно, почему с этим типом, не упускающим случая пройтись насчёт евреев, так церемонятся. Командарм вмешался, а теперь вместо того, чтобы судить, полупьяного в штаб армии переправляют с удобствами. Другого на его месте давно бы расстреляли. Попутчик, как видно, выговорившись, умолк. Наступила ночь, и Михаэль собирался задремать, когда машина остановилась. Из кабины высунулся водитель.

– Товарищ командир! – обратился он к бывшему майору, – развилка скоро. Если направо возьмём, километров десять срежем. Через лес, но проехать можно. Я эту дорогу знаю, по ней мало кто ездит. А то больше стоим, чем двигаемся. Всё встречных пропускаем…

– А фрицы?

– Товарищ старший лейтенант, ну какие фрицы? Мы же в тылу. А фрицы в окружении.

– Ладно, давай.

Дорога действительно была пустой. Грузовик катился легко, и Михаэль заснул. Ему снился дом, семейное застолье. Отец и мама сидят напротив, а Лийка рядом проказничает, так и напрашивается за косичку дёрнуть. Только мешает какой-то треск – он всё сильнее и сильнее…

Михаэль открыл глаза. Вокруг трещали автоматы. Машина стояла посреди дороги, а старший лейтенант кричал:

– Прыгай, дурень! Ползи в кювет! Живо!

И спрыгнул сам, укрывшись за кабиной грузовика.

Из своего укрытия Михаэль видел, как его неприятный попутчик, открыв правую дверь, вытащил докторшу и поволок её безжизненное тело в придорожную чащу, успев крикнуть Михаэлю, как Юрис в день форсирования Нары:

– Чего разлёгся?! За мной!

Михаэль выбрался из кювета. Что-то заставило его оглянуться. Немцы, перебегая дорогу, палили в сторону леса. Пули вспарывали снег. Оружия у Михаэля не было, и он побежал, ежесекундно ощущая смерть за спиной, в таинственные чёрные дебри, ставшие этой ночью единственным местом, где можно было укрыться. До цели оставалось несколько шагов, когда, почувствовав опасность, Михаэль обернулся снова. Большая белая фигура целилась в него, не торопясь нажимать на спуск и, как видно, наслаждаясь моментом. Парализованный ужасом, Михаэль застыл на месте. Автоматная очередь из леса прозвучала за несколько секунд до того, как предназначенные ему пули должны были вылететь из немецкого дула. Ещё мгновение, и Михаэль исчез за спасительными деревьями.

Глава вторая

Доставшаяся Юде Айзексону комната была, вероятно, одной из худших в одноэтажном длинном, принадлежащем хлебозаводу бараке. Половину потолка занимало огромное причудливое пятно, образовавшееся из-за протекавшей долгое время крыши. Её залатали, но пятно осталось, давая возможность Юде созерцать его, словно картину художника-модерниста, прежде чем перевести взгляд на ободранные грязные стены. Его желание осуществилось: он находился в Илецке. Угроза попасть на фронт миновала, но никакой радости это не принесло. Совсем наоборот.

Как и обещала Дарья, её свёкор встретил Юду на станции. Не дав раскрыть ему рта и оставив ждать в станционном зале, старик забрал документы и пропал. Станция была узловой, и в переполненном помещении Юда отчаялся найти место не только на скамье, но и на полу, хотя на мокрый и грязный пол он всё равно бы не сел. Так он и стоял, смутно догадываясь, что остаться в городе не удастся и придётся ехать дальше, в неведомый Янгиюль, куда занесла нелёгкая польскую армию Андерса. Прошёл час. Юда изнемогал, но должна была пройти ещё целая вечность, пока Дарьин свёкор появился снова, неожиданно выскочив из какой-то боковой двери.

– Ну, мил человек, вот тебе документ со всеми печатями и поезжай-ка ты с Богом своею дорогой. Знаю, что ты на Дашку пялился, да не по тебе кобылка. А ты хорош: решил, значит, воспользоваться…

– Зачем вы так? Она не маленькая. Дайте ей самой выбирать.

– Выбирать? Кого выбирать? Такого, как ты, приблудного? Гляди, ежели что! У меня сын в НКВД. Держи свою бумагу, а про Дарью забудь. Не смотри, что вдова. Месяц как похоронку получила, ещё слёз не выплакала. Сирота она, и я ей за отца. В обиду не дам! – повысив голос, заявил свёкор, хотя вокруг были люди. – Заруби на длинном своём носу, что ты ей не пара!

Последние слова старик мог бы и не произносить. Подъезжая к Илецку на дрезине, Юда пришёл к такому же выводу. Теперь его стремление остаться в городе проистекало только из нежелания попасть с поляками на фронт. Айзексон рассчитывал, что свёкор Дарьи, занимавший важную должность на станции, подскажет, что надо делать. Да и сын его мог бы помочь. Но поведение старого железнодорожника не позволяло даже думать об этом.

В армии Андерса, куда Юда вынужден был вернуться, царили антисоветские настроения. Сам Владислав Андерс был боевым генералом и польским патриотом, но ни он, ни его офицеры не хотели сражаться на стороне коммунистов, даже с захватившими Польшу нацистами. Прозондировав почву, Юда убедился, что его предположения верны. Одним евреем больше, одним меньше – полякам было всё равно, но лучше, если меньше. Они не прочь были демобилизовать Юду, но что скажет советская сторона? Юда хорошо помнил, что попал в польскую армию по специальной амнистии, и не хотел снова оказаться в лагере.

Помогли врачи. После перенесённых болезней Юда мало подходил для военной службы. Его комиссовали, и он уже собирал вещи, когда к нему подошёл Менахем Бегин. Этот нервный молодой человек из Брест-Литовска, руководитель польского Бейтара[2], пользовался непререкаемым авторитетом среди евреев армии Андерса. Бегин был в том же лагере, что Юда – на Печоре. Там они и познакомились. Менахем не стал заходить с тыла. Сухо поздоровавшись, он словно наотмашь ударил Юду:

– Убегаешь, Юда?

– С какой стати я должен воевать за поляков? – перешёл в контратаку Юда. – Польская армия нужна была, чтобы вырваться из лагеря. Теперь я свободен. Меня комиссовали.

– За поляков воевать? – переспросил Бегин. – Может, и не должен. А за евреев?

– Я в эти разговоры о массовых убийствах не верю. Такого просто не может быть. Я немцев знаю, вёл с ними дела. В тридцать шестом году…

– Значит, ты – последний, кто остаётся при своём мнении, – перебил Юду Бегин. – А мы тут уже оплакали наших близких. В Вильно убивают, в Ковно. Большая часть Рижского гетто уничтожена, в городках и местечках Латвии евреев больше нет. То же самое на всех литовских и польских землях.

– С чего ты взял, Менахем? Откуда знаешь?

– Польское правительство в Лондоне располагает сведениями. Мне об этом в штабе Андерса сообщили. И вот ещё что – это уже не секрет: польская армия из России уходит. И знаешь куда? А вот это уже секрет. Но тебе сообщу: в Палестину.

– В Палестину? Поляки? Зачем?

– Под крыло к англичанам. Так что нам с поляками по пути. И ты не глупи – иди к генералу, скажи, что с врачами не согласен, хочешь на фронт. Андерс такие эффекты любит. А не поможет – постараемся что-нибудь придумать. Мы тебя тут не оставим.

Юда растерялся. Он не знал, что ответить Бегину. Палестина? При чём здесь он? Менахем – сионист, вот пусть и отправляется туда со своей компанией. А ему, Юде Айзексону, что там делать? Хотя… такой человек, как он, и в Палестине не пропадёт. А потом переберётся куда-нибудь. В Америку, например. Кончится же когда-нибудь эта война?

Внезапно Юде показалось, что он совершает серьёзную ошибку. Палестины испугался? А занесённая снегом Россия лучше? А советские лагеря? Или он не пробовал лагерную баланду? Не подвернись вовремя польская армия, не было бы его сейчас в живых. И где гарантия, что он не окажется снова на Печоре или в другом таком же месте, как будто специально созданном для того, чтобы там выживало как можно меньше народу? Выходит, всё правильно, и надо уходить с поляками. А дети, Дина? Убивают евреев, но те, у кого есть деньги, разве не могут купить себе жизнь? Раньше, при погромах, такое бывало, а он, несмотря на советскую власть, сохранил кое-какие средства. Дина об этом знает. Нет, нельзя уходить с Андерсом, когда есть надежда, что Дина и мальчики живы. Оставаться надо, и будь что будет.

Окончательно решив, что поступает правильно, и пообещав Бегину, чтобы тот отвязался, обратиться к генералу, Юда весь оставшийся день потратил на то, чтобы побыстрее получить документы и убраться из лагеря Андерса. Назавтра он уже был в поезде, направлявшемся через Оренбург (вернее, Чкалов, хотя многие употребляли старое название) в Куйбышев. Но и в вагоне раздумья не покидали Юду. Он вновь и вновь повторял, что остаётся в России из-за семьи, и даже себе не хотел признаваться, что виной всему немного раскосые глаза и чёрная коса Дарьи. Не помогали никакие доводы. Юда словно забыл о принятом после расставания с Дарьей решении, о нелёгком разговоре с её свёкром и о том, что совсем недавно думал о Дине. То, что он еврей, только усугубляло и без того непростую ситуацию, но Айзексоном овладело наваждение, и разум тут был бессилен. Поэтому, когда поезд, то бесконечно стоявший на станциях, то неожиданно застревавший посреди голой степи, дотащился до Илецка, Юда знал, что ему нужна Дарья, и только она, а всё остальное – прикрытие.

Состав, в котором ехал Айзексон, на Дарьином полустанке не останавливался. Сойдя с поезда и рискуя попасть под маневрирующие паровозы, Юда перешёл казавшиеся бесконечными разветвлённые пути и стал разыскивать дрезину. Возле одной, стоявшей у ворот депо, крутились люди, и, направившись туда, Юда услышал повелительный окрик:

– А ну-ка, стой!

Айзексон обернулся. На него смотрел пожилой железнодорожник в чёрной шинели, в котором Юда безошибочно узнал Дарьиного свёкра.

– Ты что тут делаешь?

Юда растерялся. У него не был заготовлен ответ.

– К Дарье собрался? Тебе что, неясно сказали: держись от неё подальше! А я-то думал, ты понятливый. Неужто сам не видишь? Не молод и роду-племени неподходящего. А главное…

– Поеду к ней, и пусть она решает, – перебил старика Юда. Он словно забыл о том, что свёкор Дарьи и его энкавэдэшник-сын легко могут загнать человека туда, откуда ему уже точно не выбраться.

– А что ей решать? Её здесь нет. В Челябинске она. В госпитале с мужем, – прищурился старик.

– С мужем? – опешил Юда. – Но он же…

– С ним, с кем же ещё, – подтвердил свёкор. – Жив оказался наш Федя. Тяжелораненый, да ничего! Дарья кого угодно подымет, даже безногого. Понял теперь? Вот и езжай отсюда по-хорошему. Россия большая…

Кое-как пережив потрясение и крах лелеемых в долгой дороге надежд, Айзексон двинулся устраивать свои дела. Из Илецка он решил не уезжать. Надоело мотаться, пора уже было пристать к какому-то берегу. Как демобилизованному по болезни, ему помогли с работой, и Юда попал на хлебозавод, бухгалтером в финансовый отдел. С его опытом он быстро разобрался что к чему, на заводе им были довольны, но сам Айзексон чувствовал себя отвратительно. Теперь он думал о том, что зря не согласился с Бегиным и упустил свой шанс. Оправдываясь перед своей совестью, он пытался убедить себя, что только мысль о семье удержала его в России, но перед глазами стояла Дарья, и оказалось, что перед собой лукавить непросто. В конце концов Юда пришёл к выводу, что Бог всё-таки есть. Ещё не зная, живы или нет его близкие, он устремился к другой женщине, хотя прекрасно понимал, что этот степной цветок не для него. Вот и получил по носу! И не только по носу, а по всей исхудавшей, заросшей физиономии!

Стояла середина марта, но снег валил такой, что трудно было передвигаться, и только тулуп – подарок Дарьи, спасал его от мороза. Зато на работе было тепло, и, отогреваясь, Юда не сразу расслышал голос начальника – пожилого экономиста Георгия Павловича:

– Юдель! Вас в отдел кадров вызывают!

В отдел кадров так просто не вызывали, и Юда забеспокоился. Он оказался прав. Какой-то тип, явно не кадровик, а из другого известного ведомства, долго изводил Юду расспросами об армии Андерса, интересовался биографией, вертел в руках заключение медкомиссии и закончил, как он выразился, «содержательную беседу» следующими словами:

– Ну ладно! Идите пока.

Удручённый тем, что его положение спецосвобождённого шатко и в любую минуту можно ждать ареста, Юда вышел в коридор. Уборщица, безучастно мывшая пол, подняла голову от ведра, и Айзексон обомлел. В молодой женщине, застывшей с тряпкой в руке и смотревшей на него расширившимися от изумления глазами, он узнал Риву, жену Арончика Кауфмана, близкого знакомого, можно сказать друга, с которым Юда вёл когда-то в Каунасе дела. Рива даже работала некоторое время у Айзексона. Потом ревнивый Арончик что-то заподозрил, и Рива ушла, хотя у неё ничего не было с Юдой. Кроме взаимной симпатии.

Такое могло привидеться только во сне, но это был не сон. И то, что Юда и Рива бросились в объятия друг друга, было так же естественно, как мартовский снег на улицах Илецка.

Разговаривать они не могли. Проходившие по коридору смотрели на них. Юда бросил только одну фразу:

– О моих что-нибудь знаешь?

Лицо Ривы изменилось: губы дрогнули, и это был ответ, которого боялся Юда.

– Я заканчиваю в семь, – почти неслышно сказала Рива. – Подожду тебя у проходной.

Юда плохо помнил, как прошёл день. Свои обязанности он выполнял автоматически, и больше всего ему хотелось, чтобы вечер не наступал никогда. Но он всё равно наступил, этот вечер. Рива жила недалеко: с восьмилетним сыном снимала угол у солдатки Анфисы. Лишь это узнать успел у неё Айзексон, провожая домой. Рива молчала. Уложив ребёнка, она долго плакала и только потом начала говорить.

Немцы вошли в Каунас двадцать четвёртого июня, но уже за день до этого власть в бывшей столице Литвы перешла к вооружённым национал-патриотам, входившим в организацию под названием «Фронт литовских активистов», и сразу же начались убийства евреев. В ночь на двадцать четвёртое Арончик и Рива с ребёнком предприняли попытку бежать, но далеко уйти им не удалось. За городом их поймали активисты. Арончика убили на глазах у Ривы, её и сына погнали обратно. Почему не убили сразу – выяснилось потом.

Активисты носили белые повязки. Командовал ими А́льгирдас Жема́йтис. Это был старый знакомый, хорошо знавший Арончика и Риву, бывавший у них дома и даже выполнявший для Арончика какую-то работу. Увидев его, Рива сразу почувствовала беду, а её несчастный муж так ничего и не понял. Он думал, что знакомство поможет, но Альгирдас, посмеиваясь, убил Арончика, не дав тому сказать ни слова. Той же ночью Рива оказалась в Вильямполе[3]. Там уже бушевал погром.

– Нас с Рафиком швырнули на землю, – со слезами на глазах рассказывала Рива, – прямо напротив вашего дома. Я сразу его узнала, ведь мы к вам приходили. Сначала из окна выбросили вашу тёщу вместе с коляской. Затем вывели Дину и мальчиков. Увидев мёртвую мать, ваша жена вцепилась в Альгирдаса. Тот отшвырнул её: кажется, ударил в живот… Ох, Юда, ну почему именно я вам об этом рассказываю?! За что мне такое наказание?! Простите меня! Простите!

– За что прощать? – глухо произнёс Юда. – Кто ещё об этом расскажет?

– Потом нас погнали в город. Загнали в гараж. Там… там погибла ваша семья…

– Ты видела? Как это было?

– Я не могу больше говорить! Не могу! – у Ривы началась истерика. Зашевелился Рафик. Показалась полуодетая, испуганная Анфиса.

– Что случилось? Ты чего голосишь? Всех тут у меня перебудишь…

Она схватила одиноко стоявший на керосинке чайник.

– Травки тебе заварю. Есть у меня немного, от свекрови осталось. Помогает.

Через полчаса, немного успокоившись, Рива заговорила опять:

– Отделили мужчин. Там оказались и ваши сыновья. Молодой литовец из отряда Альгирдаса вооружился ломом. Мужчин подводили по одному, и этот крепкий парень наносил каждому только один удар. Большая толпа литовцев – мужчины, женщины и дети – стояла за невысоким забором. После каждого удара многие из них аплодировали. В толпе были немецкие солдаты. Я находилась недалеко от забора и видела, что даже они с удивлением смотрят на аплодирующих литовцев.

Кое-кто поднимал детей, чтобы те могли получше разглядеть происходящее. Была и другая забава: заливали в людей воду из шлангов, пока человека не разрывало на части. Когда подвели ваших мальчиков… – Рива остановилась, ей нужно было справиться со спазмом. – Когда их подвели, на середину двора выскочила страшная, седая, сумасшедшая старуха. Юда… – Рива снова остановилась и, уронив голову на стол, несколько минут оставалась в таком положении. – Юда, это была ваша Дина…

Риве всё труднее становилось говорить. Она замолкала, иногда надолго, уставившись невидящим взглядом в какую-то только ей известную точку. Но даже из этих не всегда связных, прерывающихся слов Юда узнал, как всё происходило.

Макса и Арика убили на глазах у Дины. Когда всё закончилось и десятки евреев с проломленными черепами лежали кучей у ног юного палача, показался улыбающийся Альгирдас.

– Национальная революция, господа литовцы, – обратился он к столпившимся за оградой зрителям. – Жидовской власти – конец! Слишком долго мы их терпели. Наши добрые князья Геди́минас и Ви́таутас приютили их на литовской земле, дали им привилегии, но разве жиды умеют быть благодарными? Они – мастера козни строить и нож держать за пазухой. Когда Советы пришли, они их цветами встретили, русские танки целовали. Теперь эти танки горят у Немана. Сами можете убедиться. Пусть же этот подлый народ ответит за свои преступления! Стасис! – окликнул Альгирдас палача, не выпускавшего из рук лома. – Давай!

Бросив лом и не вытирая окровавленных рук, Стасис отлучился. Через несколько минут он вернулся с аккордеоном. Взгромоздившись на убитых евреев, Стасис заиграл «О, Литва, отчизна наша, ты страна героев…». Обнажив головы, толпа за забором подхватила литовский гимн. И Стасис, в одиночку убивший четыре дюжины безоружных евреев и нажимавший багровыми пальцами на клавиши аккордеона, тоже почувствовал себя героем. Но после того, как мелодия стихла, все услышали тонкий пронзительный вой. Седая сумасшедшая, разгребая кровавую грязь, ползком подбиралась к куче трупов, где лежали её сыновья. Альгирдас вытащил револьвер.

– Будем милосердны, друзья, – сказал он, разряжая обойму в голову Дины.

Лишь тогда Риве стало ясно, почему она и другие женщины и дети ещё живы. Альгирдас хотел, чтобы все они видели, как убивают их братьев, мужей и отцов. Такое развлечение придумал себе и своему отряду командир литовских партизан Альгирдас Жемайтис.

Рива знала, что скоро наступит и её очередь. Она была красива и понимала, что ожидает её перед смертью. Больше всего Рива боялась, что Рафика оторвут от неё и прямо на глазах убьют. Но борцы за свободу то ли устали, то ли решили отложить следующий этап на завтра и оставили женщин и детей во дворе гаража. Была середина ночи, когда появился какой-то литовец с винтовкой и, что-то сказав сидевшему в воротах белоповязочнику, подошёл к Риве.

– Вставай! – и так как Рива медлила, рывком поднял её на ноги. – Бери своего змеёныша и двигай вперёд! Шевелись!

В человеке с винтовкой Рива узнала Антанаса Рашиса. Они вместе учились в литовской гимназии. Антанасу нравилась Рива, он даже защищал её от одноклассников-антисемитов. Но теперь, при виде Антанаса, она решила, что за ней и Рафиком пришла смерть. Подтверждение Рива получила, когда охранник у ворот окликнул Рашиса:

– Эй, друг! А ты куда их ведёшь?

Антанас сделал непристойный жест, и охранник расхохотался.

Рива смирилась с тем, что для неё и Рафика всё кончено, да и что она могла сделать? За гаражом в переулке стоял грузовик. Два мёртвых красноармейца лежали рядом. По уверенным движениям Рашиса Рива поняла, что об этой машине он знал раньше. Но зачем куда-то ехать? Изнасиловать и убить можно прямо здесь, у забора.

Дальше всё происходило быстро, как в немом кино, которое Рива смотрела давным-давно, ещё девочкой. Посадив её и Рафика в кабину, Антанас перескочил через забор и скрылся в гараже. Через пару минут он появился с канистрой в руке. Забросив канистру в кузов, Рашис нажал на газ. За городом он сорвал повязку, но не выбросил, а велел Риве на всякий случай спрятать. Из его короткого рассказа Рива узнала, что коммунистом Антанас стал ещё до прихода русских. В сороковом его направили в Биржай секретарём уездного комитета комсомола. В Каунасе оказался случайно – перед самой войной приехал на партконференцию. Уйти с Красной армией не успел и, прикинувшись национал-патриотом, примкнул к Альгирдасу. На счастье, в отряде его не опознали. Машину он приметил ещё днём, а Риву…

– Я видел, как убили твоего мужа. Сразу решил, что без тебя не уйду.

Им посчастливилось беспрепятственно доехать до Шауляя, где уже не было советской власти, и, опережая немцев, проскочить по пустынным улицам города. К концу следующего дня они добрались до Риги. Антанас не бросил Риву и здесь: сумел посадить в идущий на восток эшелон. Ещё не до конца осознав, что ей с ребёнком удалось выскользнуть из цепких лап неминуемой смерти, Рива не могла понять другого: зачем Рашису понадобилось её спасать? Только потому, что они вместе учились и она ему нравилась? Ответ дал сам Антанас. На перроне, сжимая Риву в объятиях, он зашептал ей в ухо:

– Из-за тебя не женился, Рива. Понимаю, что сейчас тебе не до меня, но ты дождись. Я тебя обязательно разыщу.

После того, что видели её глаза, Рива не могла смотреть на литовцев. Жить с литовцем, даже с таким, как Рашис, лежать с ним в одной постели? После того, как литовец убил её мужа, а другие – сотни евреев? И даже то, что Рашис не такой, что он спас её и ребёнка, а сейчас идёт на фронт сражаться против гитлеровцев, не может ничего изменить. В его жилах течёт та же кровь. Рива промолчала, и Антанас, по-видимому, принял её молчание за согласие. Он улыбнулся:

– Теперь мне будет легче.

Только Риве легче не стало. Ко всем её мукам прибавилась новая. Рива была благодарна Антанасу, готова была сделать для него всё, что в её силах, кроме одного: ответить на его любовь. И даже если сможет себя заставить и станет жить с ним из чувства долга, ничего хорошего из этого не выйдет. Оставалось только надеяться, что жизнь сама наведёт порядок, расставит всё по своим местам, пусть только сначала война закончится. И всё же Рива вспоминала Рашиса, а почему – не хотела и боялась думать.

Была уже середина ночи, но Юда не мог подняться из-за стола. Он страшился возвращаться в свою комнату: опасался оставаться один. Словно понимая, а скорее всего, ощущая женским сердцем его состояние, сердобольная Анфиса вытащила старый матрац, принесла потёртое солдатское одеяло. Но даже будь у него королевская постель, он всё равно не мог бы уснуть. И, лёжа с открытыми глазами, Юда знал, что впереди у него будет ещё много бессонных ночей. Вновь и вновь он вспоминал, как важничал, чувствуя себя хозяином жизни, как издевательски хохотал, когда Давид, его шурин, прислал сертификат – разрешение на въезд в Палестину. Как кичился перед Диной, несмотря на просьбы подумать об отъезде, не обращая внимания на её заплаканные глаза. Как радовался, когда случившееся с тёщей несчастье сняло с повестки дня этот вопрос. А когда начал прозревать – было уже поздно. И вот наказание: дети и Дина погибли страшной смертью, а ему с этим жить, до конца своих дней оставаться с чудовищной виной, которую не искупить. Лишь сейчас Юда понял, что всё кончено, что никто его больше не ждёт и ему самому нечего ждать от жизни. И тогда он завыл. Подняла голову забывшаяся неспокойным сном Рива, прибежала разбуженная в очередной раз Анфиса, проснулся и широко раскрыл глаза Рафик, а Юда, ни на кого не обращая внимания и не стесняясь, выл пронзительным и скорбным воем, как выла его жена за минуту до того, как пули Альгирдаса Жемайтиса разнесли её голову.

Глава третья

Йосэф бросил перо и в отчаянии уставился в окно, выходящее на тель-авивскую улицу Ахад Гаам. Всю ночь он просидел за столом. Стихи не получались, вдохновение не приходило, хотя то, о чём он собирался писать, Йосэф видел своими глазами. Погружающийся в воду, идущий ко дну шлюп, до отказа наполненный людьми, которым посчастливилось вырваться из ада, стоит и будет стоять перед ним, пока он жив. Но ему никак не удавалось сказать об этом в стихах. И если нужные слова не приходят – значит, есть причина. Но где её искать? Он – еврейский поэт. Его народ постигло величайшее несчастье, обвал, подобный горной лавине, а он не находит слов, чтобы об этом написать! Какой позор!

А не мешает ли ему то, что взрыв, погубивший корабль с беженцами, осуществили евреи, что это дело рук Хаганы́[4]? Об этом Йосэф и Джуди узнали, когда «Ифигения», едва ли не сутки простоявшая в акватории, наконец-то пришвартовалась в хайфском порту и они сошли на берег, где их ждал связной. Он-то и сообщил подробности.

Никто и не думал топить корабль. Цель диверсии состояла в том, чтобы повредить мотор. Тогда британцам не удалось бы отправить судно обратно в море. Но подрывники Хаганы не рассчитали силу взрыва и не учли крайнюю ветхость непонятно как доплывшей до Хайфы посудины. Это и привело к трагедии. Джуди сразу же дала оценку произошедшему:

– Я не могу винить наших бойцов. Виноваты англичане. Я уже говорила и хочу повторить: они – пособники нацистов. Несмотря на всю жестокость и фанатизм гитлеровцев, у меня нет никакого сомнения в том, что если бы страна Израиля была открыта для евреев, многих удалось бы спасти…

Йосэф и Джуди уже покинули территорию порта, и теперь они вместе с сопровождающим находились в подсобной комнате какого-то маленького магазина. За ними должны были приехать. Джуди собиралась продолжить свой комментарий, когда среднего роста плотный и, видимо, физически очень сильный человек вошёл в помещение. Неожиданно для Йосэфа, его жена бросилась к вошедшему:

– Даниэль!

Они обнялись. Знакомый Джуди не назвал себя, и Йосэф не сразу понял, что перед ним не кто иной, как Даниэль Э́вен, один из наиболее популярных руководителей ЭЦЕЛ[5], легенда еврейского подполья. Эвен, носивший раньше фамилию Штейн, был решительным сторонником вооружённой борьбы с британскими властями, хотя официальная политика Национальной военной организации – перемирие с англичанами, была определена ещё в начале войны непререкаемым авторитетом – покойным лидером ревизионистского движения в сионизме Зеэвом Жаботинским. Дошло до раскола. Желавшие продолжить борьбу с Британией выделились в отдельную ветвь. После того как её командир Авраам бен Яи́р был убит, предполагалось, что именно Эвен-Штейн возглавит новую группу.

О Штейне, видном функционере Бейтара в Нью-Йорке, Джуди никогда не рассказывала Йосэфу, хотя из всех её друзей этот был самым близким. Йосэф не знал, что Даниэля и Джуди связывают не только общие цели. Отчуждение, возникшее между ним и женой, он приписывал тому, что гордой и самолюбивой Джуди трудно смириться с его раздвоением, пусть и основанном исключительно на душевных переживаниях и воспоминаниях прошлого. На неё мало повлияло даже сообщение о гибели Эстер. А сам Йосэф по-прежнему был уязвлён запоздалым признанием Джуди. Ощущая себя пострадавшим, он не догадывался, что роли переменились и судьбу их отношений теперь решает не он. Джуди отсутствовала всё чаще. Уходя рано утром, она появлялась только к ночи. На вопросы отвечала коротко:

– Работаю с Даниэлем. Или дать тебе полный отчёт?

Снова Даниэль. Никогда ещё Джуди не была такой грубой. Йосэф почувствовал, как тоненькой змейкой начинает вползать в сердце ревность. Что это за работа, которая заставляет Джуди целые дни проводить с Эвеном? Йосэф догадывался, что их возвращение в Палестину, точнее – возвращение Джуди, было согласовано с Даниэлем. А как же иначе? Ведь ясно, что они с Джуди друзья. Но только ли друзья? А нет ли в их отношениях чего-то большего? Прошедший по спине холодок начал распространяться по телу. Неожиданно Йосэф подумал, что так, как он сейчас, вероятно, чувствовал себя в своё время доктор Гольдштейн. Он, Йосэф, увлёк, вернее, соблазнил чужую жену, а теперь сам оказался в роли обманутого мужа. Или пока ещё нет?

Необходимо было поговорить и выяснить отношения. Для себя Йосэф решил, что, если Джуди захочет развестись, он не станет её удерживать. И причина есть расторгнуть ктубу́[6]: у Джуди не может быть детей. Он-то думал, что жена ему преданна, что достоинства Джуди перевешивают её неспособность быть матерью. Решил, несмотря ни на что, остаться с ней. А теперь она с этим харизматичным Даниэлем. Ну как тут не сойти с ума?

Но выяснить отношения не удавалось. Джуди уходила от разговора. Чем она занимается, Йосэф так и не узнал. Вначале это удивляло и оскорбляло, но потом он решил, что Джуди в нём разочаровалась. После того как на «Ифигении» он своей несдержанной болтовнёй чуть было не сдал их англичанам, Джуди перестала ему доверять. Но всё оказалось хуже. Стоило Йосэфу лишь намекнуть Джуди о своих подозрениях, та не стала оправдываться и вилять. Сказала холодно, почти равнодушно:

– Если существует ктуба, то существует и гет[7].

Йосэф вернулся к столу. Наступило утро. Солнце уже заглядывало в комнату. Джуди не было. Первый раз она не пришла ночью домой. И после этого можно сомневаться? Верить тому, что у неё ничего нет с Даниэлем Штейном? Неудивительно, что стихи не получаются. Как он может сейчас писать? А если выйти на улицу? В кафе зайти, отвлечься?

Йосэф спустился вниз и сразу же увидел бегущего прямо на него мальчишку-газетчика:

– Еврейский террор! Вооружённое нападение на полицейский участок! Три человека убиты! Покупайте газету «Да-ва́р»[8]!

Йосэф схватил газету. Из короткого сообщения следовало, что нападение совершила противопоставившая себя организованному ишуву группа отщепенцев во главе с Даниэлем Эвеном. Двое полицейских, араб и англичанин, убиты. Погиб один из нападавших. Еврейское население Палестины решительно осуждает еврейский террор. В то время как Великобритания воюет с Гитлером, вооружённая борьба с британцами недопустима. Таково мнение еврейского руководства…

Так вот почему Джуди не пришла?! Но что с ней, где она сейчас?

Йосэф опустился на скамейку. Нужно было привести в порядок мысли. Итак, картина начинает проясняться. Джуди действует вместе с Даниэлем, и не в качестве рядового исполнителя. Все акты они планируют вдвоём. Ну, может, с кем-то ещё. А ему, Йосэфу, Джуди не доверяет. Держит в полном неведении. Вот это и есть настоящий разрыв. Ктуба, которая их пока ещё соединяет – голая формальность. Джуди хочет гет? Он даст ей гет.

Но если Джуди где-то в подполье с Даниэлем, значит, её тоже ищут. Не сегодня завтра придут к ним с обыском и учинят допрос. А то и арестуют: муж должен знать, где находится жена. А он не знает, ничего не знает. Но, может, это и к лучшему? И Джуди предвидела именно такое развитие событий. Застенки, пытки… Если будут пытать, он может не выдержать. В этом случае Джуди права, и надо признать, что она умнее и сильнее его.

Йосэф был на верном пути. Он действительно нащупал нить, которая вела к разгадке непонятного поведения жены, и не знал лишь об одном: о том, что связь Даниэля и Джуди возникла ещё во времена её первого замужества. В Даниэля она влюбилась, когда ей было восемнадцать: случайно оказалась на каком-то еврейском митинге в Нью-Йорке и попала под обаяние молодого темпераментного студента. После развода Джуди ожидала, что Даниэль захочет на ней жениться, но тот заявил, что это невозможно: настоящий борец, а Даниэль Штейн считал себя таковым, принадлежит национальному движению, и личной жизни у него нет. По крайней мере, до победы – создания еврейского государства. Поразмыслив, Джуди решила, что такая позиция ей подходит: ничего больше не остаётся, как стать боевой соратницей Даниэля. В этом случае последствия аборта – не помеха, а подспорье. Иногда её охватывала тоска. Она жалела, что скрыла от Даниэля беременность, но Штейн доказывал, что им хорошо и так, и Джуди приходилось соглашаться.

Когда её, уже известную журналистку, попросили опекать приехавшего в Америку еврейского поэта с берегов Балтики, Джуди была заинтригована. Красивый и романтичный Йосэф производил впечатление, а главное, подавал надежды. На Штейна невозможно было воздействовать, а Йосэф прислушивался к каждому её слову. Для доминантной, категоричной Джуди это было важно. Её тяготило полное подчинение, которого требовал Даниэль, временами страшили проявления его тяжёлого характера, а с Йосэфом было легко, и Джуди увлеклась. Её тронула печаль, пронизывающая его стихи. В её глазах этот поэт был одиноким байроновским героем, нуждался в поддержке и женском тепле, а в отношениях с Даниэлем уже давно не было новизны. Он снисходительно смотрел на увлечение Джуди, не веря в то, что она всерьёз заинтересовалась неизвестно откуда взявшимся стихотворцем. Не поверил и тогда, когда Джуди ушла. Сознавая своё влияние и силу, он ожидал её возвращения, но Джуди не возвращалась.

Расстроенный и разозлённый Штейн покинул Америку. Впрочем, в Палестину он собирался и раньше. Несмотря на то что Джуди уехала в Латвию и там вышла замуж, Даниэль не терял бывшую подругу из виду, и в сороковом, когда узнал, что Джуди в Тель-Авиве, сам её разыскал. У них было несколько встреч, и все они свелись к тому, что Даниэль настойчиво пытался вернуть Джуди. К этому времени Штейн, ставший Эвеном, уже был в подполье, порвав, как и Авраам бен Яир, с примиренческим крылом ЭЦЕЛ и новым лидером организации Давидом Разиэ́лем. Йосэф об этих встречах не знал: Джуди вела себя так, что ничего нельзя было заподозрить. Хотя тайные свидания добавили острых ощущений к её неугасшему чувству, ей не хотелось ни ломать свою жизнь, ни причинять Йосэфу боль. Её похожий на бегство отъезд в Нью-Йорк был в немалой степени связан со Штейном. Даже британская контрразведка играла здесь не самую главную роль. Нужно было исчезнуть из поля зрения Даниэля. В тот момент она и подумать не могла, что пройдёт немногим более года, и то место в её жизни, которое сейчас занимает Йосэф, снова займёт Эвен-Штейн.

Джуди не рассматривала свой союз с Йосэфом как временный. Её мужем был талантливый, интересный и к тому же состоятельный человек – мечта любой женщины. Она делала всё, чтобы Йосэфу было хорошо, брала на себя все заботы и надеялась, что увлечённый творчеством поэт не заговорит о детях. Однако Йосэф заговорил, и Джуди пришлось приоткрыть своё прошлое, утаив, что прерванная беременность явилась результатом связи со Штейном, о которой не знал её первый муж. И Йосэфу не надо было знать такую подробность, как не надо было знать и о существовании Даниэля. Всё остальное было правдой, и Джуди почувствовала облегчение. Только на следующий день, анализируя произошедшее, она поняла, что сделала непростительную ошибку, которая разрушит её жизнь. Встав под хупу с Йосэфом и скрыв проблему, она заложила под их отношения мину, которую сама же взорвала. Джуди понимала: Йосэф готов понять и простить многое, но тайну, которую, живя с ним, она так долго носила в себе, вряд ли простит. Но и Джуди чувствовала себя обиженной. Претензиям Йосэфа она противопоставляла его неостывшую любовь к Эстер, в немалой степени подточившую их связь.

Страдали и мучились оба. Каждый копил обиду. Много раз казалось, что нормальная жизнь восстановлена. Дни, а то и недели проходили в полном согласии, но даже простая беседа, обсуждение или дискуссия могли привести к тому, что видимость идиллии рушилась, и отношения заходили в тупик. В подобной ситуации кто-то первым должен был закрыть за собой дверь, и Джуди взяла эту роль на себя. Она вспомнила о Даниэле. Но как его разыскать? К счастью, в Нью-Йорке были люди, которые могли располагать информацией, а, кроме того, Джуди и сама имела присущее профессиональному журналисту чутьё. Не прошло много времени, и Даниэль Эвен нашёлся. В тот момент, когда он перешагнул порог неприметного магазинчика в районе хайфского порта, между ним и Джуди уже была полная ясность.

Джуди полагала, что с Йосэфом проблем не будет, что её уход освободит его от дилеммы, но просчиталась. Нараставшее по её инициативе отчуждение привело к тому, что в поступках и действиях Йосэфа стало ясно прослеживаться желание не расставаться с Джуди. Не зная о принятом женой решении и о том, что у неё есть Даниэль, Йосэф ничего не мог понять. Эвен-Штейн настаивал, чтобы Джуди оставила мужа немедленно, уже в Нью-Йорке, но та не могла на это пойти: Йосэф не заслуживал такой развязки. Она уже начинала раскаиваться и, не будь Даниэля, могла бы повернуть время назад, но было совершенно очевидно, что обратной дороги нет. Три года тому назад Джуди искренне стремилась начать с Йосэфом новую жизнь, но потерпела неудачу и теперь хотела лишь одного: чтобы расставание было менее болезненным. Но как это сделать лучше, она при всём своём уме и находчивости не знала.

О том, что полиция разыскивает Даниэля Эвена, говорил весь ишув. Рассказывали, что правой рукой Даниэля является некая Йегуди́т, но кто стоит за этим именем – не знали. Как и предполагал Йосэф, в квартиру на Ахад Гаам полицейские явились на следующий день. Несмотря на то что на берег страны Израиля Йосэф и Джуди сошли нелегально, для англичан не составило большого труда их вычислить, и роковую роль сыграло поведение Йосэфа на «Ифигении». Джуди и на этот раз оказалась права. Не арестовали их сразу только потому, что решили пока следить. Хотя в полиции быстро убедились, что мужу подпольщицы о месте её пребывания ничего не известно, отпускать Йосэфа не спешили. Но арест известного поэта не прошёл бесследно. В адрес верховного комиссара Палестины поступили протесты, среди которых выделялся подписанный Эйнштейном протест Американского еврейского комитета, и через несколько дней Йосэф вернулся домой.

Опустошённый и сбитый с толку происходящим, оставшись один, он не знал, за что браться, что делать. Зато стихи, с которыми Йосэф никак не мог справиться, неожиданно получились. Вслед за потрясением, которое он испытал, пришло вдохновение. Йосэф знал, что такое случается. Он написал эти стихи внезапно, почти не отрывая карандаш от бумаги.

Склонились даже пальмы до земли,
И, не дождавшись ночи, солнце село,
Когда надменных бриттов патрули
Лишили вас отцовского надела.

Теперь под вами ил морского дна,
Над вами – ни надгробия, ни знака;
Лишь ночью из небесного челна
Глядят на вас созвездья Зодиака.

Не шли вы, полумёртвые, в бреду,
И не раскрылась перед вами яма, —
На смертном поле жизни борозду
Вам плуг судьбы прокладывал упрямо.

Не догорел в пожарищах ваш прах,
Не стали вы летучей грудой пепла, —
Попутный ветер бился в парусах,
Надежда ваша ширилась и крепла.

Не добрались до вас, чтобы кнутом
Гнать по базарной площади кругами, —
Но западнёю стал вам отчий дом,
Закрывший двери перед сыновьями.

И если запылавший небосвод
Вас не укрыл навеки адской тенью —
То затонул ваш старый пароход,
Полкилометра не доплыв к спасенью.

Не штормовые волны, не туман,
Не ураган, не вражеская сила,
А только злая воля англичан
У побережья судно потопила.

Не суетись, седой британский лев!
Они глубины моря не покинут.
Но мы напрасно не растратим гнев,
И будет меч из древних ножен вынут!

Он восемнадцать медленных веков
Нетронутым лежал под слоем пыли.
И доходил наш стон до облаков,
И беззащитных провожал к могиле.

Пускай же те, чьих братьев на убой
Сегодня гонят по долинам крови,
Стряхнув смиренье, снова выйдут в бой,
Держа своё оружье наготове!

И тот, кто разучился воевать,
Опять постигнет древнюю науку
И отомстит за плачущую мать
И вдовью нескончаемую муку!

Утром следующего дня Йосэф сидел в редакции газеты «Давар» и смотрел, как редактор Берл Кацене́льсон подносит к глазам листок – почти так же, как делал это завлит Ицхак два года тому назад, когда Йосэф расстался с «Даваром». Почему Йосэф снова пошёл в «Давар», он и сам не знал. Наверное, потому, что больше идти было некуда. К подпольным изданиям у Йосэфа не было доступа. Эти связи держала в руках Джуди.

Прочитав стихотворение, Берл уставился на Йосэфа так же, как когда-то Моше.

– А почему ты решил, что мы напечатаем эти стихи? Ведь это откровенный выпад в сторону Англии. Если мы такое опубликуем – нас прикроют. И хорошо, если только на две недели, как бывало раньше.

– Мне кажется, что возвращение евреев в свою страну, которое стараются остановить британцы, объединяет всех нас: и левых, и правых. Без этого сионизма нет и быть не может, – возразил Йосэф. – Ты говоришь: «Как я опубликую такое?», а я говорю: «Как можно такое не публиковать?» Ты не видел того, что видел я в Хайфском заливе.

– Есть чувства, и есть политика, – медленно проговорил Каценельсон. Прогрессирующая болезнь давала о себе знать. Уже с утра он ощущал усталость. – Мои чувства мне говорят, что надо печатать, а вот политика…

– Знаю, – сказал Йосэф, – политика у нас существует отдельно от национальной идеи. Мы боимся всех: арабов, англичан – и называем это политикой. Но если мы такие трусливые – как же мы создадим государство?

– Мы должны удержать то, что построено. Это и есть политика. Пока война в разгаре, идти на конфликт мы не можем. Но дать понять англичанам, как мы относимся к закрытию границ, – это в наших силах. Более того, сейчас, когда евреи в Европе гибнут, – это наш долг. Опубликуем твои стихи. Пойдёт в завтрашний номер, – заключил Каценельсон, с грустью думая о том, что в ближайшие дни подписчики могут не найти «Давар» в своих почтовых ящиках.

Это было серьёзным успехом. Прощаясь, Берл дал понять Йосэфу, что готов к сотрудничеству. И хотя тоска не проходила, Йосэф решил, что появился повод зайти в кафе. Только общаться ни с кем не хотелось. Увидев в дальнем углу маленький столик, он быстро прошёл туда. Несмотря на войну, Палестина процветала. Благодаря двум портам, страна стала одной из главных английских баз. Жили здесь неплохо и не слишком верили рассказам о том, что происходит в Европе.

Йосэф заказал кофе с коньяком. Привезли свежие пирожные, и у стойки образовалась очередь. Углубившись в раздумья, Йосэф не сразу почувствовал, что обстановка в кафе изменилась. Какая-то женщина подошла к очереди и закричала. Она кричала на идиш и была близка к истерике:

– Евреи! Вы пьёте и веселитесь, вы хорошо кушаете, а там, в Европе, убивают ваших матерей и отцов, сестёр и братьев! Вы закрыли от них сердца, продали ваши души и не хотите ничего знать! Посмотрите, что у вас в бутылках! Думаете, это вино?! Нет, это кровь! Кровь ваших близких!

И сидевшие за столиками, и стоявшие у стойки – все обернулись на крик. Они смотрели на женщину как на полоумную, – одни с недовольством, другие с жалостью. Это была явная беженка, неизвестно каким путём попавшая в страну. Йосэф подумал, что если у этой женщины нет крова, тогда её необходимо приютить. В его квартире места хватит с избытком. Он уже встал из-за стола, чтобы предложить помощь, но подъехала машина и увезла кричавшую в больницу. Стоявший в очереди мужчина громко произнёс, отворачиваясь от пирожных:

– Испортила настроение! Не буду брать. Почему дают сумасшедшим разгуливать по улицам и рассказывать небылицы?

Кто-то неуверенно отозвался:

– А вдруг она говорит правду?

– И что? – вступил в разговор молодой парень, сидевший с приятелем и девушкой неподалёку от Йосэфа. – Даже если так – кто виноват, что этих евреев ведут, как скот, на бойню? Не они ли сами? Цеплялись за свой галут[9]. Никчёмная рухлядь! Постоять за себя не могут!

У Йосэфа потемнело в глазах. Что эти молодые себе позволяют? Откуда такая жестокость по отношению к братьям? Кто они, эти ребята? Голубая кровь, белая кость? Это они-то: сыновья либо внуки мела́медов[10] и торговцев из польских и украинских местечек. Значит, прав он был тогда, два года тому назад, когда спорил с Моше Бейлиным и Ратошем. Если вырвать дерево с корнем, на его месте начнут расти сорняки. Надо рассказать Джуди. Она найдёт для них меткое слово.

На какое-то время Йосэф забыл, что Джуди с ним больше нет, а вспомнив, снова ощутил режущую сердце пустоту. Джуди! Он мог прийти к ней с любым вопросом, в горе и в радости, и она всегда находила время, отзывалась, помогала, была самым близким человеком. Он старался не вспоминать о её обмане, пытался простить, даже сонет ей посвятил, и вдруг… А если не вдруг? Их отношения знали взлёты и падения, но серьёзно портиться начали несколько месяцев тому назад. Кажется, он прочитал ей стихотворение, написанное после того, как стала очевидной гибель Эстер, и удивился реакции Джуди: она была неожиданно резкой, даже злобной. Он и тогда отнёс это за счёт ревности, хотя Эстер уже не было в живых. Но всё покатилось именно с того дня. Джуди менялась на глазах. Она становилась другой.

Другой? Он женился на Джуди, ничего не зная о ней. Джуди не хотела рассказывать о себе, уклонялась, а он в благородство играл, не настаивал. Вот и доигрался. Она преподнесла сюрприз, и не один. Что у неё с этим Даниэлем? Похоже на старую связь…

Человек в белой рабочей тужурке вывез из подсобного помещения тележку с необыкновенно вкусными сдобными булочками, которыми славилось кафе. Очередь, уже было рассосавшаяся, оформилась снова, а тот, который кричал, что отказывается от пирожных, вдруг оказался у самого прилавка. Йосэф поднялся из-за стола. Разложив булочки, рабочий взялся за тележку. Его лицо показалось Йосэфу знакомым. Он подошёл поближе. Человек в белой тужурке обернулся, и Йосэф узнал Хо́ну Данило́вича, рижанина, отца большого семейства, вместе с которым они добирались в страну Израиля. Он и Джуди в каюте, а Хона с семейством в трюме. Данилович тоже узнал Йосэфа и подбежал к нему, улыбаясь.

– Здравствуйте, господин Ци́мерман! – Маленький Хона смотрел на Йосэфа снизу вверх. К этому примешивалось почтение. Ещё бы! Сын самого И́сера Цимермана, легендарного богача! Йосэф крепко пожал Хоне руку.

– Дорогой Хона! Рад видеть вас в добром здравии на земле Израиля. Это счастье.

Улыбка сползла с лица Даниловича, и он сказал очень серьёзно:

– И счастье, и несчастье, господин Цимерман! Счастье, что мы с вами здесь. А несчастье… Евреи погибают, а братья наши здешние, особенно молодые, не убийц осуждают, а убиваемых. Вы того парня слышали? Жаль, ивриту мало учился, а то ответил бы ему…

– Не переживайте, Хона. Я отвечу.

– Скажите, господин Цимерман. Объясните им.

– Перестаньте, Хона. Какой я господин? Для вас – Йосэф, и только.

– Неудобно как-то. А что это вы печальный такой? Что случилось?

– Ничего. Всё в порядке.

– Ну да! Меня, старого еврея, в семи водах купали и в семи полоскали. Такого не проведёшь. Но не стану докучать. Всего вам доброго! Заходите к нам.

– Обязательно.

– И всё-таки вы правы, – словно что-то вспомнив, сказал вслед Йосэфу Данилович. – Это счастье, что мы здесь! – Он подтолкнул тележку в сторону кухни. – Доктора жаль. Если они остались в Риге, тогда…

– Какого доктора? – живо обернулся Йосэф.

– Доктора Гольдштейна. Мы рядом жили.

– Вы о нём что-нибудь знаете?

– В том-то и дело, что ничего.

– Мне известно, что жена доктора погибла, но сам он, возможно, жив. Будьте здоровы, Хона!

Йосэф еле выговорил последние слова и едва нашёл в себе силы распрощаться с Даниловичем. Заглохшая было тоска нахлынула вновь с удвоенной силой. Перед отъездом из Риги в страну Израиля судьба предоставила ему ещё один шанс, а он… Почему он дал тогда уйти Эстер? Благородство разыгрывал, дурак самодовольный, речи произносил, а надо было за руку схватить и не отпускать. Радовался в душе, что не пришлось объясняться с Джуди, ну и где теперь Джуди? А Эстер в яме, и Джуди опять права. Он вёл себя не по-мужски и будет отвечать за смерть Эстер перед своей совестью до конца отпущенных ему дней.

Глава четвёртая

Леон Бренч косо глядел на сидевшего перед ним незваного гостя. Спасибо Мартыньшу, то есть Валдису, не обошёл вниманием. Только ему, Леону, это зачем? Лучше б о нём забыли. Рисковать из-за большевиков? Они, что, ему братья родные? Подставлять свою голову сейчас, когда мечты начинают сбываться, когда Лия уже млеет и вздрагивает от его прикосновений? Понимает евреечка юная, что её спасение – Леон. Можно проявить настойчивость, но это ни к чему. Ещё неделя-другая, деваться девчонке некуда. А по согласию всегда лучше. Ведь он не просто позабавиться хочет. Он женой её намерен сделать. В церковь с ней, конечно, не сунешься, а в остальном – как принцесса будет. Ну, почти… Поработать тоже придётся. Хозяйство немалое.

Зелма, царствие ей небесное, на кладбище, он и надгробие мраморное заказал, не поскупился. И вот, когда начинается новая жизнь, приходит от Валдиса этот тип. А не сказать ли им прямо? Так и так, парни, если вы насчёт еврейки, то с ней всё в порядке, а уж своими делами занимайтесь сами. У Леона Бренча другая жизнь, и ваши игры его мало интересуют.

Только сидевшего напротив Фрициса мало интересовало, что думает Леон. И о ситуации с еврейкой, которую по просьбе Валдиса прячет хозяин усадьбы, он поинтересовался лишь мимоходом. Главной целью визита было вовлечь Леона в подпольную работу. Всего-то и нужно – быть с ним, с Фрицисом, на связи. Что здесь такого?

Но Леон хорошо понимал, что кроется за невинной фразой «быть на связи» и какая судьба его ждёт в случае… Нет, никаких случаев быть не должно! Он что, идиот?! Ещё секунда, и Леон выдал бы категорический отказ, если бы Фрицис не сказал спокойно, как бы между прочим:

– Ну, если для вас это сложно – забудем о нашем разговоре. Мы не хотим делать вам проблемы. И девочку от вас заберём. Прямо сейчас. Вы и так достаточно рисковали.

Фрицис сделал то, что велел ему Валдис в случае, если Леон заартачится. Про себя он думал, что Валдис недооценил Леона и придётся взять Лию с собой, отвезти на родительский хутор. Такой сценарий не укладывался в разработанную схему, а другого решения у Фрициса не было. Но оказалось, что если кто-то недооценил кого-то, то это Фрицис Валдиса, ибо Леон такого поворота не ожидал. Всего лишь несколько месяцев тому назад проклинавший тот день, когда он согласился спрятать еврейскую девчонку, теперь он ни за что не хотел расставаться с Лией. Психолог Валдис рассчитал верно. Откуда он знал то, о чём только сейчас стал догадываться Фрицис, так и осталось для последнего вопросом без ответа. Но дело было сделано: Леон был повязан и мрачно глядел вслед удалявшемуся посланнику, покидавшему усадьбу в хорошем настроении. О Руте Фрицис не вспоминал, полностью сосредоточившись на своей новой роли. В организацию его ввёл двоюродный брат Гунар, к которому Фрицис пришёл за советом, и он радовался первому успеху и тому, что не подвёл родственника.

А Рута, вначале испытавшая шок, тоже перестала думать о Фрицисе, сосредоточившись на своих честолюбивых планах. Связь с Подниексом возобновилась, и больше не надо было заботиться о том, чтобы муж ни о чём не догадался, поэтому… И Рута дала себе волю. Она удивляла вернувшегося любовника новыми приёмами, старалась предугадывать его желания, не всегда испытывая удовольствие, мастерски его имитировала. И Подниекс созрел, причём настолько, что признался Руте:

– Необыкновенная ты женщина. Ушёл бы я от Мирдзы, но не знаю, как отнесутся к этому в Самоуправлении. Да и немцы тоже большие ханжи. «Киндер, Кухе, Кирхе», – сыронизировал он. – Давай-ка всё же повременим.

– Конечно, милый, – покорно пролепетала Рута, хотя в душе у неё звучала музыка. – Как скажешь, любимый. Я буду ждать.

Оставалось настроить Подниекса против Зенты. Сейчас, когда Густав был у неё в руках, эта задача значительно упростилась. Рута не верила своей удаче. Она давно могла рассказать о связи Гольдштейна и Зенты, но ей надо было, чтобы Подниекс непременно и сразу же поверил. И дело не в еврее, который никогда не сможет оправдаться. Дело в Зенте, к которой благоволил Подниекс. Или теперь, после её, Рутиных, стараний, уже не так благоволит?

– И всё-таки странно, Густав, – потягиваясь, сказала Рута, намеренно не поправляя короткий пеньюар, который заканчивался почти там же, где начинались ноги. – Чем она тебя так очаровала, что ты пылинки с неё сдуваешь? А если меня тебе мало, то можешь быть уверен: ничего тебе не достанется. Всё получает Гольдштейн.

– Гольдштейн?! – изумился Подниекс. – Быть этого не может!

– Ещё как может! У жида с этой Зентой старый роман. А ты и не знал, – съехидничала Рута. – До нас с тобой она у Гольдштейна работала. И в больнице они устроились, как два голубка. Знать бы только, где эта парочка встречается. Ничего, я узнаю.

И, специально выдержав паузу, добавила:

– Под носом у тебя, Густав. Сообщи об этом, иначе будут неприятности.

Рута говорила наугад. Ей нужно было правильно сориентировать Подниекса, но никаких конкретных сведений и тем более доказательств у неё не было, потому что в больнице, где всё на виду, Гольдштейн и Зента соблюдали максимальную осторожность. Зента искала укрытие для Залмана, но единственным местом, где можно было поместить доктора после побега из гетто, был чулан, в котором прятали Лию. А что сказать в больнице, где Гольдштейна видят каждый день? Как объяснить его исчезновение? Решение не находилось, и пришёл момент, когда судьба не оставила выбора. Уже на следующий день, после разговора с Рутой, Подниекс вызвал Зенту.

– Это правда, что у вас был роман с Гольдштейном? Не сомневаюсь, что вы и сейчас поддерживаете отношения.

Зента молчала.

– Этот еврей и вы должны немедленно покинуть больницу. Это всё, что я могу сделать для вас. – И, видя растерянность Зенты, добавил: – Мне достаточно позвонить, и вашего еврея не станет, а вы окажетесь в тюрьме, где красивым женщинам не место. Даю вам время до завтра в память о докторе Балодисе. Жида мне не жаль, другое дело – вы… Хотя и вас надо наказать, но я великодушен. Исчезайте оба и побыстрее.

Раздумывать было некогда. О возвращении в гетто не могло быть и речи. Но как переправить Гольдштейна к Зенте? Они так и не придумали, как это сделать, хотя время было. А сейчас времени нет. Ни одной лишней минуты.

Внезапно Зента осознала, что если Залман не вернётся в гетто и там обнаружат, что он пропал, то следы приведут к ней: ведь Подниекс выгнал их вместе, обвинив в преступной связи. Значит, к ней нельзя. Но куда? Зента ещё пыталась, хотя и тщетно, найти какой-то выход, когда Залман сказал спокойно и обречённо, соглашаясь с тем, что ситуация безнадёжна, и принимая её:

– Придётся возвращаться, Зента.

– Ни за что!

– У нас нет никакого выхода.

– Я не отдам тебя, Залман!

Доктор улыбнулся, но улыбка была вымученной. Не попадая в рукава, он стал натягивать потёртое драповое пальто, на котором, подтверждая его статус кандидата в смертники, желтела звезда. Зента плакала. Внезапно, словно о чём-то вспомнив, она успокоилась и вытерла слёзы.

– Я вытащу тебя!

Любой, посмотревший на них со стороны, не скоро пришёл бы в себя от удивления. Интересная, из тех, на ком задерживают взгляд, Зента составляла видимый контраст немолодому растерявшемуся еврею. Зачем он ей? Даже Гольдштейн не знал ответа на этот вопрос. Ответ был у Зенты. Для неё Залман оставался таким, каким был прежде: импозантным, моложавым, уверенным в себе доктором и в то же время нуждающимся в любви и поддержке мужчиной, который однажды покорил её сердце. И, как оказалось, навсегда.

В латышской охране гетто служил дальний родственник покойного Балодиса. Он дежурил через день. С его помощью и рассчитывала Зента вывести Гольдштейна из гетто, когда вопрос убежища будет решён. Парень был морфинистом, а у неё после мужа остался морфий. Доктор был одет, когда Зента решительным движением закрыла на ключ дверь захламлённой комнаты, куда никто никогда не заглядывал и которую они с Залманом облюбовали для редких встреч, и сказала:

– Даже если нам осталось несколько минут, пусть они будут нашими…

Гольдштейн уже несколько дней подряд ночевал в больнице и, вернувшись в гетто, не нашёл в своей комнате Каца. Оказалось, что старый портной повесился. Об этом сообщил доктор Абрамсон:

– Сказал, что больше не будет работать для немцев. Просил яд. Не дал ему, а теперь жалею. Была бы лёгкая смерть, а так… – И Абрамсон внимательно посмотрел на Залмана: – Только вы, не дай бог, ни о чём таком не думайте. Помните наш разговор? Мы должны жить. Выжить – и жить.

Но Гольдштейн именно о «таком» и думал. В больнице его поддерживала любовь и преданность Зенты, а теперь что? Доктор не верил, что Зента сможет устроить побег, а без неё он не выдержит. Тогда, пять лет назад, ему нужна была интрижка, чтобы отомстить Эстер, а Зента его полюбила и продолжала любить, даже выйдя замуж. Верная Марта пропала, когда пришли немцы, а Зента бросилась на выручку. И вот, когда они снова нашли друг друга…

Неожиданно Гольдштейн перестал думать о Зенте. Жгучий стыд пронзил его, подчинив себе разум. Эстер нет, а он утешается с Зентой! Живым вернулся из Румбулы, хотя на его глазах погибла жена! Даже Кац его осудил. Косвенно – и всё же… Кац нашёл в себе мужество, добровольным уходом из жизни оказал сопротивление. Он герой. А Залман Гольдштейн, который после гибели близких продолжает жить, да ещё вернул бывшую любовницу, словно ничего не случилось, он после этого кто? Ведь Эстер погибла из-за него. Из-за его глупости, упрямства, тупого благодушия. Но всё имеет конец. Завтра он встанет в рабочую колонну, и долго ему не протянуть.

А если последовать примеру Каца? Положить конец самому? Повеситься, как портной, он не сможет, а вот яд… Ещё лучше – снотворное. Заснуть, и всё. Он знает нужную дозу. Только где это снотворное взять? Спросить у Абрамсона? Пойти к профессору Минцу? Но такое количество никто не даст: сразу станет ясно, зачем понадобилось. Тем более яд…

Действуя почти машинально и не очень-то понимая, что он делает, Залман пошёл к Абрамсону. Тот даже не удивился, как будто именно этого ждал. Указав коллеге на лежавший на каких-то подпорках и считавшийся кроватью матрас (стула в комнате не было), Абрамсон примостился рядом.

– Вы избрали лёгкий путь, доктор Гольдштейн. Не хотите бороться.

Залмана покоробило. «Лёгкий путь»! Этот Абрамсон и в самом деле думает, что наложить на себя руки легко?

Словно в ответ на мысли Гольдштейна, Абрамсон произнёс:

– Покончить с собой несложно. Особенно в нашем положении. Но я хочу предложить вам другое…

Назавтра Залман уже работал в больнице, которой руководил профессор Минц. Комендант гетто не возражал: раз еврея вернули из Румбулы, значит у высокого начальства есть особые соображения. И никто, кроме Абрамсона, не знал, что с этого дня Залман Гольдштейн стал членом тщательно законспирированной боевой организации гетто. В его жизни появился смысл. Он понимал, что, скорее всего, умрёт, но это будет другая смерть. Глядя на себя со стороны, доктор не сразу сообразил, что именно ему взять в руки оружие будет совсем непросто.

Боевая организация установила связь с группой советских военнопленных в городе, которых укрывал Валдис. Был задуман общий побег на грузовике в сторону Пскова, где беглецы рассчитывали связаться с партизанами. Нашлось оружие, а в глубоком подвале был оборудован бункер и устроен импровизированный тир. Гольдштейн помогал как мог, но в тир вначале не ходил. Не мог преодолеть психологический барьер, где мишень символизировала живого человека. Всё воспитание Залмана, все его принципы протестовали против этого. Но доктор Абрамсон нашёлся и здесь:

– Я вам рассказывал, что, потеряв в погроме первую семью, в ту же ночь бежал с этого места. Не стал искать возможность отомстить петлюровцам, хотя красные были недалеко. Месть? Это слово для меня, врача, религиозного еврея, не существовало. Выжить, продолжить род – да, но мстить? И когда вторая семья погибла, только и повторял: «Жить! Жить! Выживать!» И вам всё время внушал. А теперь, – схватил Залмана за рукав Абрамсон, – не умру, пока хоть одного немца не убью. Или холуя-латыша. Понимаете? Я, доктор, хочу убивать!.. Вот что они с нами сделали. И вам я говорю: «Учитесь стрелять, доктор Гольдштейн, и, если вам суждено покинуть скоро этот мир, хотя бы одного врага заберите с собой!»

И Залман начал учиться. Евреи готовились, но день побега постоянно откладывался. Никто не знал почему и, разумеется, не мог догадаться, что совместный побег с русскими пленными должен санкционировать Валдис и что именно он не хочет этого делать, потому что сомневается в успехе. До Пскова далеко, километров триста: трудно предположить, что грузовик с людьми пройдёт это расстояние незамеченным. «А кроме того, – рассуждал Валдис, – в случае провала операции гестапо может выйти на с таким трудом созданную городскую подпольную сеть». Но руководитель группы военнопленных Пасманов заявил, что без дела сидеть они не могут, и если евреи из гетто хотят присоединиться, он не возражает. Пасманов и сам был евреем. Валдис понял, что рано или поздно ему придётся уступить, но продолжал оттягивать побег.

А Зента усиленно искала для Залмана убежище. Договориться с Марисом – так звали родственника покойного мужа – оказалось нетрудно, но что делать потом, когда доктора выведут из гетто? Куда идти? А что, если поговорить с тётушкой Екабсоне? Они давно друг друга знают, в одну молельню ходят. Правда, Екабсоне ещё и дворничиха в их доме, а муж её – полицейский. Но, с другой стороны, именно она сказала Зенте, когда евреев расстреляли в Румбуле:

– Господь этого так не оставит. Увидите…

Зента понимала, что любой неверный шаг будет стоить им с Залманом жизни. Нет, говорить прямо нельзя. Попытаться прощупать? Начать разговор и действовать по обстановке? Пока Зента обдумывала и собиралась с духом, Екабсоне заговорила сама:

– Женщина тут одна приходила. Всё про вас выведывала.

– Женщина? – удивилась Зента. – А как она выглядела?

– Блондинка вроде вас. Красивая. Интересовалась, не навещает ли вас кто-нибудь. Или живёт в вашей квартире.

– Ей-то какая разница?

– Вот и я ей то же самое сказала, – усмехнулась Екабсоне. – Если, говорю, вы по делу, покажите документы. А просто так расспрашивать нечего. У меня у самой муж в полиции служит. А она, – Екабсоне помедлила, – прищурилась и отвечает: – Эта Ба́лодниеце, то есть вы, с жидом путается. Станете покрывать – будете давать объяснения в гестапо. Повернулась и пошла…

Женщина! Блондинка! По описанию похожа на Руту, фаворитку Подниекса. «Уж не он ли её послал?» – Зенте стало трудно дышать. Значит, Подниекс не просто выгнал её, он ещё и следит. Подозревает, что она прячет Залмана. Зента разволновалась так, что не услышала слова дворничихи, пока та не повторила свой вопрос:

– Это правда? То, что та дамочка сказала?

Зенте стало жарко. Времени на размышления не было. Что-то подсказывало ей, что с Екабсоне говорить можно. Довериться интуиции или отрицать? Ведь она сама хотела поговорить с дворничихой, только не решалась…

– Он в гетто. Екабсонеку́ндзе[11], я не хочу, чтобы он погиб.

– Здесь всюду глаза, – как бы размышляя, ответила Екабсоне. – Я помогу его укрыть, но ненадолго. На неделю-другую. В городе опасно держать. У вас в деревне есть кто-нибудь?

– У сестры большой хутор.

– Вот с ней и поговорите. Если можете.

Итак, снова Вилма! Но для этого не нужна подсказка Екабсоне. Зента сама давно поговорила бы с Вилмой, если б не Руди. Руди! А что, если всё-таки поговорить? Может, вдвоём с сестрой они что-нибудь придумают? Дом начальника волостной полиции! Никому и в голову не придёт, что там может скрываться еврей. Но как сделать, чтобы Руди не заподозрил? И чтобы Вилма согласилась? Полная сомнений, Зента в смятении отправилась к сестре. Она готовилась к нелёгкому разговору, но всё оказалось проще.

– Представляешь, – сказала Вилма, – этот подонок любовницу завёл в волости. Вообще дома не бывает. Раз-другой на воскресенье приедет, и всё. Не беспокойся, спрячем твоего Залмана. В амбаре есть погреб, никто о нём не знает, даже скотина Руди. Главное – сюда добраться так, чтобы доктора твоего никто не заметил. И вообще, – добавила Вилма, – нечего тебе в Риге делать. Переедешь ко мне. Не забыла, что ты здесь тоже хозяйка?

– А Руди? – задала неслучайный вопрос Зента, испытывающая страх перед зятем.

– Руди? – со злостью переспросила Вилма. – А кто он такой? Ему здесь ничего не принадлежит. Хозяева мы.

Зента понимала, что сестра бравирует. У начальника полиции было гораздо больше власти, чем у неё, но Вилма проявила широту души, тёплые родственные чувства да ещё вспомнила о том, что и у Зенты есть право на наследство. Исполненная благодарности, радуясь такому неожиданному и удачному повороту, Зента вернулась домой. Теперь надо было продумать все детали. В операции по спасению Залмана самым сложным было доехать до хутора. Зента боялась, что в поезде доктора могут опознать. Значит, надо искать надёжного человека, лучше всего с повозкой, которая доставит их к Вилме по просёлочным дорогам. Но где такого человека найти? Снова обратиться к Валдису? Зента была готова даже на это, когда возникло совершенно непредвиденное осложнение.

Гольдштейн отказался покинуть гетто. Когда Марис, пряча в кармане дозу морфия и ухмыляясь, сказал об этом Зенте, та вначале решила, что наглый родственничек разыгрывает комедию, чтобы вытащить из неё побольше наркотика. Отказался покинуть гетто? Но ведь это немыслимо? Человек в своём уме не мог такое сделать. А если не в своём? Если с Залманом что-то случилось и он, как никогда раньше, срочно нуждается в помощи? Необходимо поговорить. Опасно, очень, но Марис может устроить встречу.

Встреча с Залманом стоила Зенте ещё двух хороших доз морфия и золотого кольца. Марис, хоть и родственник, объяснил, что даром подставлять голову не намерен. К удивлению Зенты, доктор выглядел лучше, чем в тот день, когда они расстались, был бодр и явно не страдал каким-то умственным расстройством. Он сразу же заявил, что остаётся в гетто, потому что нужен больным. Сидеть в какой-то норе дни, месяцы, годы – он не выдержит этого, даже если Зента будет недалеко. Зента чувствовала, что у Залмана что-то своё на уме, что он недоговаривает, но никак не могла догадаться, в чём дело.

– Ты не скажешь мне ничего, Залман, чтобы я поняла? Почему ты не хочешь спрятаться на хуторе? Вилма – моя сестра, она тебя не выдаст. И я там рядом буду. А если гетто ликвидируют и вас всех убьют? Ты думаешь о своих больных. Подумай о себе, о нас.

– О нас? Зачем я тебе, Зента? Чтобы погибнуть вместе со мной? А если тебя схватят?

Зента думала об этом. Не раз и не два жуткий страх охватывал её. Но ей было известно нечто такое, чего не знал Залман, и теперь нужно было быстро решать, говорить ли ему то, в чём она сама убедилась недавно. А если это ошибка? Не может быть! Все признаки налицо.

– Ты мне дорог, Залман, – тихим будничным голосом, словно речь шла о чём-то рядовом, сказала Зента. Приходилось сдерживаться. Для эмоций место встречи было малоподходящим. – Но это не всё. У меня будет ребёнок. Твой. И это ещё одна причина, почему я не могу тебя здесь оставить. Поэтому готовься. Связь через Мариса, он тебе всё сообщит и выведет из гетто. Главное – добраться до Вилмы…

Зента продолжала говорить, но Залман её не слышал. Он был потрясён. Ребёнок?! У Зенты?! От него?! А впрочем, что удивительного? Зенте за тридцать – не молодость, но и не старость. Залман остро почувствовал свой возраст. Какой ребёнок, когда у него уже есть взрослые дети?! Есть? А что, если… Нет, он даже не хочет об этом думать! Но что сказать Зенте? Ребёнок сейчас, в его положении? Нет, Зента не лукавит. Она его действительно любит. Покойный Балодис был не так уж стар, но с ним у Зенты не было детей. Так что же делать? Как поступить?

– Ребёнок? – переспросил Залман, и по его интонации Зента поняла, что сделала ошибку. Новость не обрадовала доктора. – Но как же это? Ведь мы, ведь я…

Зента сообразила, что если не вести себя уверенно и твёрдо, то к Вилме ей придётся ехать одной. «А может, так и надо? – неожиданно мелькнула мысль. – Ведь ситуация изменилась, и теперь я рискую не только собой. А Залман, что будет с ним? Оставить его здесь, за колючей проволокой? На гибель?» Нет, она не откажется от него, но ведь что-то удерживает этого упрямца в гетто? А что – ей никак не понять.

На долгий разговор времени не было. Прохаживающийся неподалёку Марис делал знаки, что пора заканчивать. И Зента сказала так, чтобы Залман понял: решение принято, и его каприз ничего не изменит. Последнее слово за ней.

– Марис тебе сообщит, – повторила она. – Не знаю, почему ты упрямишься. В моём положении я должна ехать к Вилме, и тогда ты останешься один. Подумай. У нас есть шанс, и мы должны его использовать. Почему ты не хочешь быть вместе со мной? Я ношу твоего ребёнка, и нужно, чтобы у него был отец. Пойми же ты, наконец!

Этого нельзя было говорить даже Зенте, но Залман уже готов был рассказать и про боевую организацию, и про готовящийся побег, и про то, что после гибели Эстер и родственников он хочет мстить, а не ютиться в погребе, словно мышь. Он хотел добавить, что никакой ангел не сделал бы то, что делает для него Зента. Но та ушла, и когда Гольдштейн вернулся к себе и немного успокоился, ему стало ясно, что на самом деле у него нет вариантов, и то, что Зента беременна, привязывает его к ней, даже если жить осталось недолго. У Зенты будет ребёнок, и это меняет всё.

Глава пятая

Михаэль едва поспевал за старшим лейтенантом, хотя тот тащил на себе докторшу, и только удивлялся выносливости этого человека. Нога попадала то в сугроб, то ещё куда-то, где Михаэлю чудилось прикрытое ломким льдом коварное лесное болото. Но больше всего он боялся, что потеряет мелькающую впереди еле различимую во мраке фигуру в серой шинели. Почему в шинели, а не в тёплом полушубке – этого Михаэль не понимал. Он бы в такой шинели замёрз ещё до того, как забрался в кузов грузовика, а ведь они ехали несколько часов. Водителя не было с ними, и не хотелось думать, что случилось с этим весёлым парнем, всю дорогу развлекавшим свою спутницу разговором. Во время остановок, вызванных заторами, из кабины доносился женский смех. Михаэлю было всё равно, а бывшего комполка это бесило. Он явно ревновал. Теперь виновница смеха молчала, и было непонятно, куда и зачем тащит убитую этот старлей. В том, что доктор мертва, Михаэль не сомневался. Наконец старший лейтенант остановился и положил тело женщины на землю, подстелив под него свою шинель. Только теперь стало ясно, почему задевавший его всю дорогу и неожиданно спасший ему жизнь разжалованный майор не замёрз. Вопреки всем уставам, поверх гимнастёрки на нём был не слишком толстый, но, как видно, очень тёплый шерстяной пуловер.

– С финской у меня, – проследив за взглядом Михаэля, сказал старший лейтенант. – Как печка греет! – Каким образом ему досталась на войне эта «печка», старлей уточнять не стал. – Ну что, думаю, от немцев мы оторвались. Вглубь леса они не сунутся. Сейчас докторшу оживлять будем. И не смотри, как баран. Жива она, жива. Даже не ранена. Сознание только от страха потеряла. Держи!

Вручив Михаэлю флягу, где с большой вероятностью был спирт, старлей похлопал докторшу по щекам. Реакции не последовало. Ничего не изменилось и тогда, когда спаситель удвоил усилия. Расстегнув на враче полушубок и взяв женщину за кисть, он приложил ухо к её груди и, кивнув головой, подтвердил:

– Пульс есть, сердце бьётся. Главное – раскрыть ей рот. А там спирт своё дело сделает.

Вытащив откуда-то нож, старший лейтенант попытался просунуть лезвие между стиснутыми зубами докторши, но раз за разом терпел неудачу. Спустя какое-то время он прекратил попытки и выпрямился, отшвырнув нож и разразившись длинным ругательством. Затем сел на торчавший рядом пень и задумался. Это позволило Михаэлю вклиниться в паузу:

– Позвольте мне. Меня отец учил, как это делать.

Михаэль сказал не всю правду. Учил не столько отец, сколько медсестра Мара. В амбулатории был похожий случай.

– Думаешь, мне не приходилось?! – обиделся бывший майор. – Но у неё зубы не разжимаются! Что хочешь делай! На, бери! – вручил он Михаэлю нож. – Пробуй! Учили его… Умник, едрёна вошь…

Но и вмешательство Михаэля не дало результата. Зубы женщины были по-прежнему плотно сжаты. Михаэлю казалось, что старлей не без удовлетворения смотрит на его бесплодные усилия, хотя ситуация внушала опасения. Если докторша не очнётся, сколько они ещё смогут её тащить? Он лихорадочно пытался вспомнить, не делала ли Мара что-то ещё. Или отец. Уж он бы не спасовал. А что, если нажать с двух сторон на щёки? Нужна лишь щель между зубами. Малюсенькая щель.

Внезапно Михаэль подумал, что, даже вставив между зубами нож, он не будет знать, что делать дальше. Точнее, знать-то он знает, но действовать боится. Надо позвать старлея. У того точно не дрогнет рука. Нужны совместные усилия. Михаэль проклинал свою самоуверенность. Думал, что справится, а сам… Без всякой надежды он нажимал на щёки докторши и вдруг увидел, как старший лейтенант, действуя ножом, другой рукой вливает в маленький изящный рот спирт из грубой солдатской фляги. Значит, подействовало! И в самом деле, молодая женщина сначала захлебнулась так, что спирт пошёл обратно, потом закашлялась и, наконец, открыла глаза.

Через час они втроём пробирались во мраке по заснеженному лесу. Впереди шёл старший лейтенант, строго-настрого приказавший ступать за ним буквально след в след. Кругом были хотя и замёрзшие, но всё равно опасные болота. Перед тем как докторша окончательно пришла в себя и они двинулись в путь, бывший командир полка, а теперь отряда из трёх человек, сказал:

– Ну что? Друг друга знаем давно, а толком не познакомились. Игнатьев Павел Афанасьевич, Герой Советского Союза. Старший лейтенант. Был майором, разжаловали. А ты? – повернулся он к Михаэлю.

– Михаил Гольдштейн, заместитель политрука.

– Ну, это мы уже слышали. А вас как, товарищ военврач? – совсем другим тоном обратился Игнатьев к зябко кутавшейся в полушубок всё ещё страшно бледной докторше.

– Военврач третьего ранга Эстер Ко́тлер. Можете называть Эсфирь, если вам так привычнее. И между прочим, я старше вас по званию.

Михаэль вздрогнул. Эта женщина носила имя его матери.

– Зато я – строевой командир, а вы – врач. Не будем спорить, – миролюбиво и даже с улыбкой предложил Игнатьев. – Я так мыслю, что из нас троих один я знаю, как из леса выбираться. Опыт у меня ещё с финской. Придётся вам, доктор, и этому молодцу, – кивнул он на Михаэля, – довериться мне.

– А вы в самом деле Герой? – заинтересованно переспросила Эсфирь. – Ой, ведь вы мне жизнь спасли! А я, как дура, молчу.

Она говорила с акцентом, но старшему лейтенанту это, похоже, нравилось.

– Потом благодарить будете, когда из чащи выйдем, – скромно отозвался Игнатьев, расстёгивая шинель, и, просунув руку в вырез пуловера, вытащил и показал Золотую Звезду.

Михаэль не понимал, почему Эсфирь благодарит одного Игнатьева. Кажется, они со старлеем приводили её в чувство вдвоём. И вдруг Михаэль понял: открыв глаза, докторша увидела перед собой Игнатьева, а не его, Михаэля. И если он сам не расскажет, о его стараниях Эсфирь не узнает. Хотя Михаэлю было досадно, он решил, что лучше молчать, и, словно подкрепляя его размышления, Игнатьев сам подошёл к нему.

– Послушай, Рабинович, или как там тебя – Гольдштейн, – тихо так, чтобы не слышала Эсфирь, сказал старший лейтенант. – Если б не мой выстрел, немцы давно бы мочились на твой окоченевший труп. Потому что такой салабон, как ты, не догадался в штабе сказать, чтобы тебе оружие выдали. Ты – мой должник, ничего врачихе не рассказывай, не порть мне картину. Понятно? Если спросит, кто её воскресил, о себе помолчи.

– А почему вы стреляли? Вы же евреев не любите.

Игнатьев посмотрел на Михаэля так, словно в первый раз увидел.

– Ты что, действительно такой дурак? Ничего не понимаешь? При чём здесь твои евреи? Да мне всё равно, кто бы на твоём месте был – еврей или чучело. Стрелял не по любви, а потому что ты мой боец, вроде Гриши покойного. И я за тебя отвечаю. Понял теперь? Ну всё. Пять минут на оправку – и двинулись. Только б направление не спутать. К немцам не угодить.

Несмотря на то что все были на пределе усталости, Игнатьев не давал даже присесть. Не верилось, что новгородскому лесу, этим северным джунглям, когда-нибудь наступит конец. Но после того как Эсфирь заявила, что скоро опять потеряет сознание, бывший майор согласился на привал. И даже развёл огонь, хотя это было крайне рискованно.

– Товарищ Игнатьев, а за что вам Героя дали? – Глаза у Эсфирь слипались, но одолевало любопытство.

– Для вас, доктор, я просто Павел. А Героя на финской получил, за сумасшедший рейд. Провёл батальон по такому же лесу, как этот, но ещё страшнее, и в тыл финнам ударил. Только пока мы до них дошли, многих потеряли. У них снайперы на деревьях сидели, за это мы их «кукушками» звали. И вот идёшь по лесу, «кукушка» стреляет, а ты всё идёшь, идёшь и думаешь: «Чёт-нечёт, чей черёд?» Эсфирь, вы ноги-то, ноги поближе к костру держите. Не промокли валенки?

– Да нет, кажется…

– А вы снимите, снимите, проверьте. Да к огню поднесите, пусть тепло войдёт. Только не сожгите, бога ради. Дайте лучше мне. Эсфирь – красивое имя, древнее, – продолжал Игнатьев, демонстрируя осведомлённость. – А проще как-нибудь можно? Вот я, например, Паша. А вы?

– Ну, Фира, если хотите.

– Фира, – повторил Игнатьев. – А что? Мне нравится.

Михаэль снова вздрогнул. Фира! Так называли маму её родственники. Где она, что теперь с ней? А этот полковой донжуан не отстаёт. Назовись докторша самым неблагозвучным именем, он бы и тогда заявил, что оно ему нравится. Да, но ведь эта Фира – она из Латышской дивизии. Значит, из Латвии, и, скорее всего, из Риги. Тогда обязательно должна знать отца. Его все врачи знали.

– Товарищ военврач, – Михаэль поймал на себе неодобрительный взгляд Игнатьева, недовольного тем, что ему помешали, – вы из Риги?

– Да, – оживилась Эсфирь, – а что?

– Я тоже, – сказал Михаэль. – Мой отец – доктор Гольдштейн. Вы, наверное, слышали?

– Гольдштейн? Залман? Ну конечно! Не просто слышала, а работала вместе с ним. Только не очень долго. Год, не больше. Замечательный доктор и человек интересный. Я даже влюбилась в него немного. Шучу. А вы, значит, его сын? Как вы здесь оказались? Бежали из Риги?

В нескольких словах Михаэль изложил свою эпопею. Эсфирь покачала головой.

– Бедный мальчик! Досталось же вам. А в Риге плохо. Евреев загнали в гетто и большую часть уже расстреляли.

– Откуда вы знаете?

– Мне мама написала. Не представляю, откуда у неё эти сведения и можно ли им верить. Они с папой сначала в Татарии были, в эвакуации, потом в Свердловск перебрались. Большой город, легче. А ваши родители? Боюсь даже спрашивать…

– Остались в Риге.

Оба замолчали. Этим немедленно воспользовался Игнатьев.

– Ну всё! Ещё наговоритесь. А сейчас – спать. На сон – два часа. Караульный – Гольдштейн. Возьми автомат. Обращаться умеешь?

– Так точно!

– Разбудишь меня через час.

Михаэля это устраивало. После того, что он услышал, даже сон пропал. Евреи в гетто! Большая часть расстреляна! А родители, Лия? Наступление под Москвой остановилось, идут тяжёлые бои. Рига опять далеко. Как узнать, что с родными? Но, может быть, им помогают? Ведь были же люди: Марта, Петерис, Зента… Чем больше Михаэль пытался убедить себя, что близкие живы, тем страшнее ему становилось. Что значит – большая часть? Это значит, что немцам хватило нескольких месяцев, чтобы большинство евреев Риги перестали существовать?

Было отчего расстроиться. Михаэль так задумался, что не сразу услышал шорох и хруст. Неясные тени показались в свете костра. Схватившись за автомат, Михаэль дал короткую очередь в воздух. Он не видел, как мгновенно вскочили на ноги Игнатьев и Эсфирь. Люди в маскировочных халатах остановились и уже хотели ответить огнём, когда Игнатьев закричал:

– Не стреляйте! Свои!

«Что он делает? – подумал Михаэль, держа палец на спусковом крючке автомата. – А если это немцы?»

Но бывший майор не ошибся.

– Какие это свои? – раздалось с той стороны. – Кто такие?

– Старший лейтенант Игнатьев и ещё двое со мной. В штаб армии направлялись.

– Какой армии?

– Первой ударной. Немцы на дорогу выскочили, атаковали. Водитель убит.

– Их-то мы и ищем. Лес прочёсываем, – ответил тот же голос, принадлежавший, по-видимому, командиру. – А штаба вашей армии на прежнем месте нет. В бой пошла армия.

– Как в бой? – удивлённо переспросил Игнатьев. – Мы только вчера днём из двести первой Латышской выехали. Они должны были позже выступить…

– И латыши в бою. Похоже, на этот раз отобьём Старую Руссу. Ну так что? Присоединяйтесь к нам. С немцами разберёмся – решим, что с вами делать. Я – капитан Сорокин. А немцы эти из-под Демянска прорвались.

– Сорокин? Какой Сорокин? – И Михаэль удивился волнению, охватившему Игнатьева. На фронте были тысячи Сорокиных. – Ты под Москвой воевал, капитан? Мне твой голос знаком.

– Воевал, – как видно, слегка растерявшись, ответил Сорокин. – В Двадцатой армии. Погодите! Игнатьев?! Товарищ майор, это вы?!

– Я, капитан. А ты, по-моему, старлеем был.

– Приклеили шпалу, когда Брагино проклятое взяли. Сколько там народу полегло! Товарищ майор, я хочу, чтоб вы знали…

– Я больше не майор, – негромко сказал Игнатьев. – Командуй, Сорокин, не теряй время. Потом разговаривать будем.

Но поговорить им не удалось. Через два часа капитан Сорокин погиб в бою с прорвавшимися немцами. Легко раненный Игнатьев (осколок гранаты пробил ушанку, но лишь сорвал кожу на голове) подошёл к убитому.

– Эх, Сорокин! – только и сказал он. – Вот и поговорили. Нечего больше выяснять. Земля тебе пухом!

– Возьмёте на себя командование, товарищ старший лейтенант? – спросил невысокий скуластый сержант из группы Сорокина.

– Нет, – качнул головой Игнатьев, – ты командуй, сержант. Лучше меня знаешь, что здесь и как. А мы…

– В Крестцы вам теперь нужно, товарищ командир, – сказал сержант. – Там станция, начальство сидит. Где вам сейчас штаб Первой ударной искать? Не найдёте.

– Вот и расскажешь, как до Крестцов добраться. Ну что, живой? – обратился старший лейтенант к Михаэлю. – Видел тебя в бою. Для такого, как ты, неплохо.

«Как ты» – это надо было понимать шире: «Для такого еврея, как ты». Михаэль собирался с ответом, но Игнатьев переключился на докторшу:

– Вы почему в укрытии не остались, Фира? Я же вам велел не высовываться.

– Знаю. Но я – врач. Где я должна, по-вашему, находиться? Кто должен был раненых вытаскивать?

– А то, что пуля – дура, вы знаете? Без вас бы вытащили. Вам там, где опасности меньше, надо быть, а вы под огонь…

Эсфирь отвечала, но Михаэль уже не слушал. Он машинально отметил, что Фира, кажется, по-настоящему волнует Игнатьева, а сам он всё ещё переживал недавний бой. Гитлеровец целился прямо в голову, но пулю, предназначавшуюся Михаэлю, принял на себя случайно высунувшийся вперёд боец. И хотя от Михаэля ничего не зависело, он, вопреки здравому смыслу, чувствовал себя виновником смерти совершенно неизвестного ему человека и не мог избавиться от этого ощущения. Что с ним случилось? Ведь это не первое сражение. Он уже повоевал под Таллином, под Москвой. Голос Игнатьева оторвал Михаэля от размышлений.

– Гольдштейн! Выступаем! Тебя одного ждём!

В Крестцах они оказались только через день. Ожидая, пока ими начнут заниматься, Игнатьев, видимо что-то вспомнив, стал рассказывать:

– А Сорокин этот, царствие ему небесное, в полку у меня служил. Заместителем по разведке. И когда лейтенант Агафонов, наш лучший разведчик, погиб, хотел я Сорокина в поиск послать. А он отказался. Так и сказал: «Не пойду! Вам, – говорит, – товарищ майор, трупов мало? Столько людей погибло в разведке, а “языка” так и не взяли». «Вот ты и возьмёшь, Сорокин, – отвечаю. – Или другие должны головы класть, а ты у меня только замом по разведке числиться будешь?!» Слово за слово, я ему судом, трибуналом, а он – ни в какую. Тут Гриша Шварцман и подвернулся разведку возглавить, а Сорокина я арестовать приказал. Только меня самого в штабе дивизии арестовали, а Сорокина, значит, после меня уже выпустили. Потом, когда я из дивизии уезжал, шепнули мне, что Сорокин на меня донос накатал. Дескать, воевать не умею, людей кладу почём зря. Вот об этом он, наверное, и хотел поговорить. Может, покаяться? Жаль, что не успел. Помянуть бы надо, да не осталось у меня. Попробую раздобыть…

Появившийся в коридоре капитан прервал излияния бывшего комполка:

– Кто здесь Игнатьев?

– Я! – отозвался старший лейтенант.

– Пройдите со мной. А вы двое подождите пока.

Игнатьев вернулся через полчаса. Михаэль и Эсфирь сидели в коридоре. За это время Эсфирь успела поведать Михаэлю свою историю.

Когда началась война, она и муж работали в больнице. Муж – известный хирург, заведовал отделением. Эсфирь быстро поняла, что обстановка стремительно ухудшается и оставаться в Риге нельзя. Ей удалось посадить своих родителей в эшелон, родители мужа категорически отказались уезжать, а сам он колебался. Не хотел бросать больных, да и родных оставлять тоже. Из города бежали лишь тогда, когда большая часть дорог, ведущих на восток, была перерезана. Над собой видели только немецкие самолёты, которые бомбили беженцев и расстреливали в упор. Но им повезло. Удалось добраться до старой границы, благополучно миновать выставленные там заслоны НКВД и в Пскове сесть на поезд. Две недели ехали с мучениями. Попали в какую-то Бугульму. Она и сейчас плохо представляет себе, где это. Каким-то чудом разыскали родителей Эсфирь, начали работать, благо врачи были нарасхват, но вскоре её и мужа мобилизовали, присвоили звания и отправили в полевой госпиталь на Западный фронт. А в октябре под Вязьмой они попали в «котёл», и незнакомый капитан две недели тащил раненую Эсфирь на себе, пока выбирались из окружения. После госпиталя её отправили в Латышскую дивизию.

– О вашем муже что-нибудь известно?

– Пропал без вести. Он в Девятнадцатой армии был, а от неё ничего не осталось. Меня в другое место перевели. За день до немецкого наступления.

– Простите. А тот капитан?

Эсфирь погрустнела.

– Даже имени не спросила. Всё происходило как в тумане: окружение, ранение. Про мужа узнала в госпитале. Об этом стараюсь молчать. Слышали, наверное, как к родным без вести пропавших относятся?

Ответить Михаэль не успел. Появление Игнатьева прервало беседу.

– Вот чёрт! – Словно о чём-то вспомнив, старший лейтенант покосился на Эсфирь. – Извините, доктор. Мурыжили, а потом говорят: разобраться надо. Герой героем, а разжалован и в Двести первой не удержался. Боюсь, дела мои не слишком… Загонят сейчас куда-нибудь. Пойду покурю.

Похлопав себя по карманам и обнаружив, что курить нечего, Игнатьев стал оглядываться по сторонам, соображая, у кого бы стрельнуть, и, увидев проходящего по коридору полковника, кинулся к нему. В натопленном помещении старший лейтенант снял свой финский пуловер, и Золотая Звезда виднелась из-под расстёгнутой шинели.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться! Товарищ полковник, двое суток из леса выходили, сил никаких. Закурить бы, товарищ полковник…

Полковник опешил от такого обращения никому не известного старлея, но, покосившись на звезду Героя, вытащил портсигар:

– Курите. – И пока Игнатьев прикуривал, полковник пристально вглядывался в его лицо.

– Майор Игнатьев? Четвёртый механизированный корпус? Подо Львовом служили?

– Так точно, товарищ полковник, – удивился Игнатьев, не узнавая говорившего. Тот, как видно, не спешил представиться и скосил глаза на петлицы:

– А почему старший лейтенант? Что случилось?

– В звании понизили, товарищ полковник.

– Так. Понятно. Ты, майор, – он упорно продолжал называть Игнатьева майором, – меня узнать не пытайся. Важнее то, что я тебя узнал. Ведь ты у нас в корпусе знаменитостью был. Герой Советского Союза. Маневры сорокового года помнишь? Лихо ты в тыл противника зашёл. Генерал Власов тебе тогда личную благодарность вынес. Сам видел, как он приказ о тебе зачитывал перед строем. А здесь что делаешь? За что тебе шпалы сняли?

Выслушав недолгий рассказ бывшего майора, полковник задумался. Потом, видимо что-то решив, произнёс:

– Я сейчас на Волховский фронт еду. Назначен во Вторую ударную. Хочешь – возьму тебя с собой. А с головой что? – спросил полковник, указывая на наложенную Эсфирью повязку.

– Да мелочь. Царапнуло.

– Ясно. Ну так как?

– Мне тут велели ждать…

– С ними я договорюсь. Соглашайся, а то не посмотрят, что герой. Загонят в пекло.

Последнее замечание говорило о том, что полковник либо идеализирует положение Второй ударной армии, либо не имеет о нём ясного представления.

– Я не один, товарищ полковник. Эти, – Игнатьев кивнул на сидевших не шелохнувшись Михаэля и Эсфирь, – со мной.

Полковник заинтересованно посмотрел на Эсфирь.

– Она кто?

– Военврач, товарищ полковник.

– Одобряю выбор, – усмехнулся полковник, пристально глядя на Игнатьева, – а паренёк этот?

– Замполитрука, еврейчик. Но вы не смотрите, товарищ полковник. Медаль у него. Под Москвой, говорят, отличился.

Ещё раз оглянувшись на Михаэля и Эсфирь, полковник отвёл Игнатьева в сторону.

– А я и не смотрю, Игнатьев. Какое мне дело до того, у кого конец обрезан, а у кого – нет. Ладно. Беру всех с собой. Задача у Второй ударной грандиозная: прорыв блокады Ленинграда. Представляешь размах? Да, вот ещё что, – понизил голос полковник, – слух прошёл: генерала Власова на Волховский переводят, так что вместе с нашим командиром воевать скоро будем. Впрочем, я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал. Возьми у ребят документы и свои давай.

На следующее утро Михаэль, Эсфирь и Игнатьев во главе с полковником выехали во Вторую ударную армию. Накануне у Михаэля случился очередной вызванный контузией приступ, и Эсфирь, знавшая о его проблеме, минут десять проделывала какие-то врачебные манипуляции, приводя юношу в чувство. Видевший всё Игнатьев кривился, но ничего не сказал подошедшему полковнику. И никто из них, даже сам полковник, не знал, что Вторая ударная, хотя и добившаяся первоначальных успехов, но измотанная зимними боями в непроходимых новгородских болотах, не способна наступать в направлении Ленинграда. Более того, она оказалась в «мешке». От основных сил фронта её отделял предельно узкий коридор, напоминавший бутылочное горло. Армию следовало немедленно выводить в тыл, но людей продолжали гнать в безнадёжное сражение. Михаэля и его спутников ожидало грандиозное поле смерти – настоящая долина костей.

Глава шестая

Абстрактная картина на потолке, созданная подтёками воды и грязи, которую привык разглядывать по утрам Юда Айзексон, перешла по наследству к новому обитателю его комнаты, а сам Юда переехал к Риве. Его мучила бессонница, а если удавалось забыться, начинались кошмары: Альгирдас Жемайтис, смеясь, совал ему в руку револьвер, показывал на Дину и приговаривал:

– Убей эту старую ведьму!

Хотя Дина во сне была молодой и красивой, Юда сознавал, что до помешательства ему недалеко. Но главным было то, что его состояние понимала и чувствовала Рива. И сказала, как о чём-то само собой разумеющемся:

– Переезжайте к нам, Юда. Нельзя вам быть одному.

Так они стали жить вместе, как будто заранее обо всём договорились и теперь им оставалось только осуществить задуманное. Может быть, потому, что они давно нравились друг другу, хотя Юда был старше. Рива не хотела изменять своему Арончику, тому тоже было не по душе внимание, которое деловой партнёр оказывал его жене, и дружеские отношения свернулись. Но Рива продолжала занимать мысли Юды. Ради неё он готов был поступиться обыкновением иметь на стороне дело только с литовками или польками. Потом пришли Советы, и Юда потерял Риву из виду. Но не забыл. Он никогда не забывал красивых женщин и страдал, если знакомство не перерастало в нечто большее. Так, как совсем ещё недавно страдал из-за Дарьи.

Но если раньше Юда легко сошёлся бы с Ривой и так же легко расстался с ней, переключившись на другой объект страсти, то теперь он постоянно ощущал в сердце невыносимую тяжесть раскаяния. До войны ему хотелось быть властелином, перед которым преклоняется жена, трепещут сыновья, и, наверное, поэтому недостаточно любил Дину, мало уделял внимания детям, ссылался на дела, а сам ни в одной поездке не пропускал юбку, да и в Каунасе находил развлечения. Теперь же Юде хотелось верить, что у него вновь появилась семья, и он благодарил Бога за этот подарок, отдавая Риве и Рафику всю щедрость своей изрядно настрадавшейся души. На этом можно было успокоиться, но Юда употребил все силы на то, чтобы не просто выживать, а нормально жить в голодном и холодном тыловом Илецке. Старался, как никогда в жизни. Добившись увольнения из финотдела, он сумел попасть в экспедиторы, и, хотя работа была тяжёлой, Юда быстро оброс нужными связями, демонстрируя такую хватку и ловкость, каких не знал за собой прежде, хотя и тогда был не промах. Приходилось рисковать, и по законам военного времени это могло очень плохо закончиться для Юды. Рива со страхом смотрела на продукты, которые он приносил, догадываясь, какой ценой они достаются. Перепадало и Анфисе, но та лишь благодарила, вслух желая новому квартиранту всяческого здоровья и благ и не сильно задумываясь над тем, где он достаёт еду, которую она даже в мирное время нечасто видела у себя на столе. В её представлении еврей тем и отличался, что мог пролезать в игольное ушко и добывать из-под земли сокровища. Юда сам понимал, что ходит по краю. Он и так был под подозрением из-за своего пребывания в лагере и в армии Андерса, не раз хотел всё бросить, но, представив себе голодных Рафика и Риву, продолжал свою деятельность. И была ещё одна проблема, из-за которой Юда не знал покоя. Проблема требовала решения, а у него не хватало смелости её решить.

Альгирдас Жемайтис, убийца Дины, возникал в его снах неслучайно. Альгирдаса Юда знал хорошо. Этот литовец прекрасно ладил с евреями, мог переброситься словечком на идиш, а младший брат его, служивший в литовской армии Ка́зис, сразу же после прихода русских вступил в комсомол. Да и сам Альгирдас был у новой власти на хорошем счету. Если бы не рассказ Ривы, Юда не поверил бы, что Альгирдас стал убийцей. Но он им стал, и, просыпаясь после очередного кошмарного сна, сжимая кулаки, Юда воображал, как он возвращается в Каунас, конечно же с винтовкой, находит Жемайтиса и мстит. Только для того, чтобы возвратиться в Литву с винтовкой, надо было попасть на фронт, а чтобы добраться до Альгирдаса и убить его, надо было научиться стрелять, а значит – пойти на войну. Но Юда боялся войны и лишь в мечтах становился мстителем. Он сознавал своё ничтожество, ненавидел себя, но ничего не мог с собой поделать. И что только нашла в нём Рива?

А Рива нашла в Юде то, в чём крайне нуждалась – опору. Она видела его недостатки, знала, что он не герой, и не обольщалась, но ей так не хватало мужского плеча. Сойдясь с земляком и старым знакомым, Рива стремилась найти защиту от возможных посягательств Антанаса Рашиса, если тому удастся её разыскать. О том, что Антанас может объявиться, Рива думала с содроганием и одновременно с каким-то новым, непонятным ей чувством. Ничего подобного она не испытывала ни с покойным мужем, ни сейчас, живя с Юдой. Рива поймала себя на том, что не только перестала со страхом ждать появления Рашиса, а напротив – думает, как всё это произойдёт. Если бы Юда предложил брак, пусть даже советский, в загсе, Рива согласилась бы с радостью. Это помогло бы ей справиться с душевным разладом. Но Юда не предлагал.

Айзексон знал, что жив и относительно свободен до тех пор, пока в продовольственной схеме, где он был задействован, не случится сбой. А в том, что это может раньше или позже произойти, он почти не сомневался. Поэтому, получив вызов в милицию, Айзексон был готов к худшему. Как раз накануне с Ривой случилась истерика. Она требовала, чтобы Юда прекратил свои дела.

– Но это же ради тебя и ребёнка. Кроме вас у меня никого нет.

– Умоляю тебя – перестань! Не нужна мне твоя колбаса! Как-нибудь проживём. У меня теперь другая работа.

Рива больше не мыла полы. Её перевели учётчицей в цех.

– Конечно, – спокойно, но уже начиная раздражаться, сказал Юда. – Твоя работа накормит. Между прочим, я сам ничего не делаю. Всё через людей.

– Если их возьмут, ты будешь там же, где они. Прекрати, пока не поздно.

Юда знал, что Рива права, много раз давал себе зарок не подставлять больше голову – и всякий раз находил отговорку. И дождался. Интересно, почему его вызывают, когда нет никакой проблемы прийти за ним ночью? Или это у них приём такой – запутать человека?

Юда ожидал, что либо его заставят рассказать о своих знакомствах и объяснить, откуда он берёт сыр и масло, в то время как у других челюсти сводит от голода, либо сначала арестуют, а потом уже будут пытать. У входа он предъявил повестку, и дежурный, едва взглянув, показал вглубь коридора:

– Третья дверь налево.

Не зная, к чему готовиться, но на всякий случай готовясь к худшему, Юда переступил порог. Сидевший за столом молодой военный, чин которого Айзексон не смог определить, кивнул в ответ на приветствие и сказал по-литовски:

– Присаживайтесь.

Юда осторожно сел на стул. Меньше всего он ожидал услышать в этом заведении литовскую речь.

– Старший лейтенант Антанас Рашис, – представился военный. – Уполномоченный по набору в Литовскую дивизию.

Эти слова ещё больше сбили с толку Юду. Он даже забыл о том, как мечтал отомстить Альгирдасу Жемайтису. Какая дивизия, какой фронт? При чём тут он? Почему его вызвали? Неужели этот уполномоченный с каждым будущим солдатом отдельно беседует? Как его зовут? Антанас Рашис? Не тот ли это Рашис, который спас Риву? Спас?! Так, может быть, он здесь из-за неё? Ведь Рива не скрывала, что этот Антанас признался ей в любви.

Даже догадливый Юда не знал, до какой степени он прав. Рашис действительно приехал в Илецк из-за Ривы, и был он вовсе не уполномоченным по набору, а сотрудником особого отдела формируемой Литовской дивизии. Правда, не будучи кадровым чекистом, носил армейское звание. Имя, фамилию и место пребывания Ривы Антанас увидел у себя в отделе, в служебном списке эвакуированных из Литвы. Пользуясь довоенными партийными связями, ему удалось получить отпуск для поездки в Илецк, но в Чкалове Рашиса ждал сюрприз. Уточняя в НКВД данные Ривы, он услышал:

– Да, есть. Кауфман Ревекка Евсеевна. Сожительствует с неким Айзексоном Юделем, который у нас на особом учёте, как бывший военнослужащий польской армии.

– Какой польской армии? Довоенной?

– Армии Андерса.

– А сам он откуда?

– Из Каунаса.

Это был серьёзный удар, которого Рашис не ожидал. Сожитель! Но они же объяснились с Ривой! Или нет? Или ему только показалось? Юдель Айзексон? Да, был такой еврейский воротила в Каунасе. Неужели он?

Нужно было ехать в Илецк и разбираться на месте. По дороге у Рашиса созрел план выдать себя за уполномоченного по набору. Правда, мандата, подтверждающего статус, у него не было, зато имелось удостоверение особиста. Используя его, проще всего было бы загнать Айзексона в лагерь. Всего лишь несколько слов в том же Чкаловском НКВД, и находящийся на особом учёте соперник отправится на лесоповал. Другой на месте Рашиса так бы и поступил, но Антанас боялся появиться перед Ривой в роли злого ангела – виновника ареста этого неизвестно откуда возникшего на его пути Юделя. Та могла обо всём догадаться. Иное дело – армия. Тут не придерёшься. Идёт набор в Литовскую дивизию. Мобилизуют выходцев из Литвы. Вот Айзексон и будет в их числе.

– А мы с вами земляки, – продолжал по-литовски Рашис. – Я ведь тоже из Каунаса.

«Всё обо мне знает, – подумал Юда. – Разве от них куда-нибудь денешься?»

Как бы подтверждая, что ему известно всё, в том числе и то, что Юда не один, Антанас сообщил:

– А с Ревеккой я в гимназии учился. Мы вместе бежали из Каунаса.

Эту историю Юда уже знал и со страхом думал, что же будет дальше.

– Вот что, товарищ Айзексон, – перешёл на официальный тон Рашис, – сейчас особым правительственным постановлением формируется Литовская дивизия. Вы уже служили у Андерса, значит, с армией знакомы. Не вижу препятствий для вашего призыва в Шестнадцатую стрелковую Литовскую дивизию Красной армии. – И, налегая грудью на стол, приблизив лицо к собеседнику, добавил: – Ведь вы еврей, не так ли? Вот и сможете отомстить за своих близких, за свой народ.

Следовало сразу же показать справку о том, что он комиссован из армии Андерса и поэтому к военной службе непригоден. Что-то мешало Юде залезть в карман, где лежала эта бумага, но, представив себе заснеженное поле, вой снарядов и бегущих в атаку бойцов (нечто подобное он видел недавно в кинохронике), Юда тотчас же вытащил спасительный документ. Поглядев на справку, Рашис понял, что у него остаётся последний, единственный козырь. Неужели всё напрасно? Ему стоило большого труда договориться в милиции, чтобы Айзексона вызвали именно сюда, а не в военкомат, где Рашис не мог выдать себя за уполномоченного. И теперь из-за того, что этот Юдель так хитёр и обзавёлся справкой, всё рухнет? Он встал и, обойдя стол, присел рядом с Юдой.

– Я видел, как убивали вашу семью, – проникновенно заговорил Антанас. – Это было страшное зрелище. Поверьте, я ничего не мог сделать. Меня самого убили бы, и я не спас бы Риву. С такой справкой, как эта, вас, конечно, не призовут, и вы останетесь в тылу, а на фронт, чтобы мстить, пойдут другие. Вы не представляете, сколько евреев-добровольцев записалось в Литовскую дивизию. Её по праву можно назвать литовско-еврейской. Среди этих людей были такие же, как вы, негодные к военной службе, но они добились, чтобы их взяли. Что ж, если вам всё равно – оставайтесь дома. Красная армия отомстит за ваших родных, но не вы. – И, помедлив, добавил: – Если бы с моими сделали такое – я бы умер от стыда, укрываясь за женской юбкой.

Эти слова Рашис мог бы не произносить: Юда и без того чувствовал себя скверно. Разве он не мечтал ночами о возмездии, не представлял себе, как отомстит за Дину и сыновей? А теперь его пристыдили за трусость. И кто стыдит? Литовец! Литовец внушает ему, еврею, что он должен мстить. Какой позор! Какой жуткий фарс, какая нелепость!

Но, пристыдив вслед за Рашисом себя, Юда вспомнил о справке, которую всё ещё держал в руках старший лейтенант. Справка! Справку, конечно, жаль! С ней он чувствовал себя уверенно. Но, может, и в самом деле – лучше на фронт, чем ждать, пока арестуют и расстреляют? По закону военного времени. В этот раз обошлось: вызвали по другому поводу, а что будет в следующий? И когда это может случиться? Да хоть завтра. Тогда лучше в армию – в конце концов, ловкому человеку и там можно устроиться. Устроился же он у Андерса.

Те же аргументы Юда привёл вечером Риве. Вначале он молчал о том, что Рашис в Илецке. Зачем вызывали? Потому что по всей стране разыскивают уроженцев Литвы для мобилизации в Литовскую дивизию. Но поскольку Юду призвать не могут – есть медицинский документ – ему предложили вступить добровольцем. Завтра утром он должен быть в военкомате.

Глаза у Ривы покраснели, и она, словно что-то чувствуя, спросила:

– А с кем ты разговаривал?

Интуиция подсказала Юде, что темнить нельзя. Надо говорить правду.

– С твоим знакомым. Антанасом Рашисом.

– Антанас? – Какая-то новая, странная интонация, появившаяся в голосе Ривы, смутила Юду. – Он здесь? Зачем? Что ему нужно?

Это был совершенно лишний вопрос, ибо Рива прекрасно знала, что нужно Антанасу. Её тоже удивил собственный изменившийся голос, но она сразу же нашла объяснение: Рашис непременно её разыщет, начнёт домогаться, а Юды не будет, он уходит на фронт. И всё же почему она так разволновалась? Разве она не поставила преграду, не сказала себе, что после пережитого в Каунасе никогда не сойдётся с литовцем? Даже если он спас ей жизнь. И, несмотря на это, Рива часто вспоминала ту ночь, когда Рашис вывел её и Рафика из гаража и усадил в грузовик. Убеждая себя, что никогда не согласится на союз с бывшим одноклассником, она старалась забыть, как хорошо и спокойно ей было рядом с Антанасом, как взволновало его признание и как она долго проплакала в эшелоне после того, как они расстались в Риге. Связь с Юдой должна была избавить Риву от мыслей о Рашисе, но они упрямо возвращались, эти мысли. Да, Юда нравился Риве, но Антанас вызывал в ней совсем другие чувства, волновавшие и пугавшие одновременно, и, узнав о том, что Рашис в Илецке, она поняла, что свидание с ним неизбежно и что она ждёт и хочет этого свидания, напрасно стараясь убедить себя в обратном. Занятая своими переживаниями, Рива забыла о Юде, и в себя её привёл его негромкий спокойный голос:

– В восемь утра нужно быть в военкомате. Помоги собрать вещи.

– Значит, ты уже всё решил? А как же я?

Даже Риве Юда не мог признаться, что согласился пойти на фронт прежде всего из-за страха расплаты за свою коммерческую деятельность, который пересилил в нём страх быть убитым в бою. Поэтому он ответил, стараясь придать голосу решимость:

– Я должен отомстить за свою семью.

– Ты? – с сомнением переспросила Рива. – Какой из тебя солдат, Юда? Тебя же сразу убьют.

Юда не поверил ушам. Рива слово в слово повторила то, что в своё время ему говорила Дарья.

– Хотя, – продолжала Рива, – если ты действительно этого хочешь, иди. Разве важно, что я думаю? Ведь я тебе не жена.

Юде показалось, что последние слова Рива произнесла с досадой. А ведь он действительно не предлагал ей выйти за него замуж. Почему? Не потому ли, что даже в постели с Ривой он вспоминал её жуткий рассказ? Не в этом ли всё дело? Нет, пока он с Ривой, у него не будет покоя, только напоминание о погибших: постоянный ночной кошмар. Надежда, которой он жил – надежда обрести новую семью, рушилась. Если Рива хочет узаконить отношения, а он не может этого сделать, то Литовская дивизия – выход. Одиночества ему не вынести, и раньше или позже в какой-нибудь конуре, именуемой комнатой, найдут его труп.

На следующее утро Айзексон отправился в военкомат. За плечами висел вещевой мешок, а в голове роились невесёлые мысли. Рива плакала, но не стала его удерживать, и это задело Юду. Но, может быть, она права, и виноваты его сомнительные дела? Испытала облегчение? Возможно, но, скорее всего, сама поняла, что их отношения подходят к концу. Что напрасно она ждёт от Юды того, на что он не может решиться.

Погружённый в размышления, Юда случайно задел плечом идущую навстречу женщину и обернулся, чтобы извиниться. Обернулась и женщина, и Юда увидел перед собой немного скуластое со слабой монгольской примесью лицо Дарьи. Но это было не всё. Рядом с Дарьей стоял инвалид. Точнее, не стоял, а сидел на прямоугольной доске, маленькие колёса которой позволяли, помогая руками, передвигаться по тротуару. Инвалидов было много, Юда успел повидать всяких, но такого ещё не видел. У человека на доске не просто не было ног – не видно было даже обрубков. Это была верхняя часть туловища с лицом, отрешённо и безучастно глядевшим в сторону. Юде стало страшно, он продолжал смотреть на Дарью, не произнося ни слова. Он, который никогда не терялся и умел говорить, был не в состоянии открыть рот. Но Дарью уже ничем нельзя было удивить. Без всякого выражения на лице, словно они расстались вчера, она негромко сказала:

– Здравствуй, Юда.

У Юды перехватило дыхание. Минуты через две, кое-как совладав с собой, он, стараясь улыбнуться, выдавил:

– Здравствуй.

– Вот, – не меняя интонации, продолжала Дарья, – вчера вернулись из Челябинска. Это Федя, мой муж. Живой. Он там в госпитале лежал.

Федя не шелохнулся. Теперь он смотрел в землю. Нужно было что-то ответить, но Юда молчал. Первый раз в жизни он не знал, что сказать. Но Дарья и не ждала ответа.

– Значит, ты здесь? Или, – она посмотрела на заплечный мешок Юды, – уезжаешь? Куда?

– В военкомат иду. На фронт, добровольцем.

– На фронт?! – вскинулась Дарья, и Юда заметил, как изменилось её лицо. – Ты?!

– Моя семья погибла в Каунасе.

Дарья не ответила. Она перевела взгляд на мужа, и Юда понял, что хотела сказать Дарья. Он представил себя на войне, где каждую секунду можно стать таким, как этот Федя. Нет, пусть уж лучше сразу убьют.

Внезапно Дарья приблизилась, и не успел Юда понять, что происходит, как женщина притянула его к себе и обняла. То, что это настоящее страстное объятие, Юде не надо было объяснять. Не произнеся ни слова, Дарья повернулась и пошла дальше. Муж, стуча колёсами, двинулся за ней.

Первым порывом Юды было броситься вслед, и он непременно сделал бы это, если б мог сдвинуться с места. Но его ноги словно приросли к земле, и он стоял, оглушённый не только объятием Дарьи, но и внезапным озарением. Поступок, который он намерен совершить – величайшая глупость, и надо немедленно возвращаться домой. Не случайно он встретил Дарью, а рядом с ней – человеческий обрубок. Это знак.

Поправив мешок, Юда двинулся назад. Почему, в самом деле, он не женится на Риве? Боится, что не будет спокойно спать? Пусть тогда вспомнит Фёдора! А его дела, за которые могут?.. Чёрт с ними! Рива права! Немедленно всё прекратить! А с Ривой – завтра же в загс!

Воспрянув духом, Юда прибавил шаг. Навстречу шёл военный, и Айзексон не обратил на него внимания. Мало ли военных во время войны можно встретить на улице? Соображая, как говорить с Ривой, он прошёл мимо, но военный окликнул его:

– Айзексон!

Юда обернулся. На него смотрел Рашис.

– Я иду в военкомат. Мне кажется, нам по пути.

– Вряд ли от меня будет много толку на фронте, товарищ Рашис. В конце концов, я освобождён от военной службы.

Но Рашис был готов к такому повороту. Он уже всё обдумал.

– Да, освобождение у вас есть. Но его надо подтвердить, – сказал Рашис, хотя только вчера говорил, что с такой справкой Юду не призовут.

– Как это подтвердить?

– Вы освобождены медкомиссией польской армии. Этого недостаточно. Вам надо пройти нашу медкомиссию. Здесь, в военкомате Илецка, поскольку вы призываетесь в ряды Красной армии.

– Но разве я не…

– По возрасту и положению, как советский гражданин, вы подлежите мобилизации. Как уроженец Литвы, направляетесь в Литовскую дивизию. У вас есть возможность добровольно пойти на фронт, но поскольку вы отказываетесь, я оформляю ваш призыв и направляю на медкомиссию. Дальнейшее зависит от её решения. Вам придётся пойти со мной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Латышское название Западной Двины.

Вернуться

2

Молодёжная сионистская организация, члены которой носили полувоенную форму, но не имели оружия.

Вернуться

3

Предместье Каунаса.

Вернуться

4

Хагана (Оборона) – боевая подпольная организация палестинских евреев, руководимая Рабочей партией – МАПАЙ (Мифле́гет Поале́й Э́ рец-Исраэ́ль – Партия рабочих страны Израиля).

Вернуться

5

ЭЦЕЛ (Иргу́н Цваи́ Леуми́) – Национальная военная организация сионистов-ревизионистов.

Вернуться

6

Брачный договор.

Вернуться

7

Развод.

Вернуться

8

«Давар» (Слово) – печатный орган Рабочей партии (МАПАЙ).

Вернуться

9

Диаспора.

Вернуться

10

Учителя, обучавшие основам иудаизма и еврейской традиции.

Вернуться

11

Госпожа (лат.).

Вернуться