Денис Воронин
Колодцы Маннергейма

Я взялся за ручку и тихонько нажал на дверь – еще и еще, пока

кто-то не сказал: «Так, теперь довольно, просунь голову в

дверь». Просунуть я просунул, а сам думаю: сейчас ее отрубят.

Марк Твен «Приключения Гекльберри Финна»

1. Спикизи

Что бы там кто ни говорил, сейчас она ждет не принца на белом коне, а опаздывающего волшебника.

У того это запросто, как два пальца. Патологическая непунктуальность. Что-то вроде дислексии, только связанной с неумением приходить вовремя. И медицина здесь бессильна.

Через пять дней он заявится на другую встречу раньше, чем нужно, наткнется на заточенную сталь – и все завершится тем, чем завершится. Ветер будет рвать воду с поверхности озера, а вокруг застывшей на берегу Аглаи будут плясать, словно сбрендившие дервиши, пыльные вихри. И когда она решит, что все кончилось, что ей удалось выбраться из коридоров того гребаного кирпичного «Ностромо», она увидит Данькину улыбку. А рядом с сыном будет ухмыляться собакомордая нечисть.

История, точку в которой поставят осина и серебро. Но это еще нескоро.

Через неделю, в следующую среду.

Ни о чем таком сейчас не подозревая, не вспоминая о Даньке, Аглая кидает взгляд на часы. Раздражаясь, думает, что никак не привыкнет к манерам волшебника. Половина восьмого, договаривались на семь. И ведь даже в голову не придет позвонить предупредить.

Сама Аглая появляется здесь заранее, чтобы успеть поужинать (или пообедать, потому что в свой обед пришлось кататься в банк, а потом все закрутилось-завертелось и стало вообще не до этого). Она торопливо расправляется с пиццей и долго сидит над чашкой кофе.

Волшебника все нет.

Изнутри Аглаю распирают тугие пружины недовольства. Хочется встать и уйти, но чтобы потом еще и не отвечать на его звонки.

Нельзя.

Волшебник, как называет его генеральный, обещает порешать все их проблемы, поэтому не дергайся, сиди и жди. Пей свой остывший кофе, слушай вполуха ню-джаз и смотри в большое полукруглое окно, за которым будто развернули засвеченную фотографию июньского вечера с солнцем, замершим посреди отстиранного от вчерашних туч неба, и случайно залетевшим в кадр голубем-дураком. Мостовую из окна не видно и кажется, что вокруг – ни машин, ни людей, только бармен и парочка девиц, скучающих в своих смартфонах здесь, на втором этаже неплохого заведения с сомнительным названием «Из огня в огонь».

Обманчивое ощущение спокойствия скоро кончится, когда сюда набьется народ, который уже совсем рядом. Спустись со второго этажа, шагни из дверей бара на улицу – и окажешься среди людей, снующих по Белинского в поисках развлечений. Аглая размышляет, не выйти ли выкурить сигарету, подышать улицей? Но тут из колонок начинают шарашить норвежцы «Jaga Jazzist», что-то с того, со светящимися глазами на обложке, альбома, который ей не сразу и зашел, и Аглая перескакивает на их ритм. Мысли ее катятся в сторону того, что, хоть она в каком-то смысле еще на работе, но ведь не в офисе, и уже вечер, и что среда – это, как ни крути, маленькая пятница. Ну и о чем тут думать?..

Пол в «Из огня в огонь» в черно-белую «шахматную» плитку, и Аглая делает ход конем. Одернув юбку, упругой походкой приближается к крохотной здесь, на втором этаже, стойке. Парнишка-бармен кивает, одобряя ее выбор, и принимается за работу. Через несколько минут Аглая сжимает ладонями холодный стакан, внутри которого большой кусок льда колышется, словно сердце, перекачивающее джино-кампари-вермутовую кровь негрони.

Первый глоток прямо у стойки. На секунду, пока рецепторы радостно сходят с ума, Аглая прикрывает глаза. Свернуться вокруг стакана в клубочек и заурчать, как тигренок на подсолнухе. Эталонный горько-сладкий вкус, способный примирить ее с чем угодно.

Теперь волшебник может и не торопиться.

Она одобрительно кивает бармену и отчаливает к своему столику, к брошенным на соседнем кресле пиджаку и итальянской сумочке, на которую, хищно выпустив накрашенные когти, пялится из уголка одна, вся из себя, в платье с цветочками и в белых кроссовках. Присев, Аглая делает второй глоток, чувствуя настоящую магию. Ледяное рубиновое мерцание в бокале за шкирку вытаскивает ее из будней, и она улыбается, вспоминая, что всего через полтора дня…

Трезвонит, просясь на ручки, смартфон. Волшебник? Нет, оказывается, финансовый еще не ушел с работы. Ему-то что надо?

– Да, Артем?

– Аглая, ты налоги прикинула? Мы с утра говорили…

– Ну, на коленке посчитала, но цифры еще сырые. До завтра подождет? Я на встрече…

Она возвращается к негрони, к приклеенному с той стороны стекла солнечному городскому пейзажу и к обосновавшемуся на карнизе голубю. С места, где она сидит, еще виден кусок баннера, рекламирующего якобы необременительную ипотеку. Аглае кажется, что это больше похоже не на рекламу, а на предостережение, вроде эсэмэски от МЧС со штормовым предупреждением. Она рассеянно скользит взглядом по баннеру, на секунду задерживает внимание на цифрах, будто они означают силу ветра, а не заявленные проценты. Да уж, действительно ураган.

Ипотечная непогода не про нее. У Аглаи своя «двушка» на севере города, в окна которой иногда задувает ароматами с мусорной свалки. Бывший после развода съехал обратно в доставшуюся от родителей квартиру на «Московской», а они с Данькой остались на Просвете. Аглая недавно была в квартире бывшего, когда забирала Даньку после выходных. Нормальная такая холостяцкая берлога без признаков баб, даже уютно от того, что вся мебель в квартире покрыта слоем пыли. Сыну там нравится. Летом, пока каникулы, он частенько гостит у отца, тем более что Аглая погрязла в выездной проверке, а Сергей, бывший, работает посменно и может присмотреть за отпрыском. Чем они там занимаются, интересно? Нужно порасспросить, когда Данька сегодня позвонит. Или набрать его самой?..

Аглая отпивает из бокала, отворачивается от косящегося на нее голубя, возвращается мыслями к сыну. Заноза, вот уже десять лет сидящая в ее сердце. Такой смешной… Она снова улыбается, вспоминая, как сын рассказывал про увиденных в Пушкине, куда ездил с отцом, белок и китайских туристов. «Мам, а как они друг друга различают? – По запаху. Обнюхиваются. – Мам, как это? Китайцы? – Да я про белок! – А я про…» – и одновременно заливаются смехом. Как же ей нравится, когда он смеется.

Надо больше проводить с ним времени, а то работа и работа, никак ее не переделаешь, а когда приходишь домой, каждый вечер заканчивается одним и тем же – оба торчат в гаджетах по своим комнатам. В кино сводить его, что ли? На какого-нибудь очередного супер-паука. Хорошо, на следующих выходных, не на этих… И рвануть с ним в августе, когда все закончится… А куда? Загранпаспорта у Даньки нет, а дача или Черное море – не отдых. Для Аглаи, во всяком случае. Пусть уж лучше Серега, у которого в начале июля две недели отпуска, забирает его с собой в Мянсельгу, покормят там карельских комаров-людоедов, укусы которых, она хорошо помнит, не проходят по месяцу. Как раз на днях звонил, спрашивал, не будет ли она возражать? Не будет. Хоть немного отдохнет, поживет одна, ужиная, как сегодня, в заведениях общепита и не досадуя, что забыла купить молоко и теперь не отделаться овсянкой Даньке на завтрак… Ну вот как так? Сидела думала, что надо чаще бывать с сыном…

Она вдруг с удивлением обнаруживает, что за всеми этими мыслями приканчивает свой коктейль. Когда успевает?

Аглая эргономичным движением кисти несильно вращает бокал в руке, и кусок подтаявшего льда с чудесным глуховатым звуком скользит по дну, как фигурист по катку. В результате алхимических па в бокале образуется немного воды, смешанной с несколькими, самыми вкусными, клюквенного цвета, каплями негрони. Аглая ощущает их короткий вкус и ставит бокал на столик. Торчащий за окном голубь смотрит на нее одним глазом, словно интересуясь, чем она займется дальше. А дальше, решает Аглая, стоит сходить в туалет, пока не нарисовался…

Тут он, совсем некстати, и появляется.

Как всегда немного взъерошенный, волшебник, не успев даже толком оглядеться, встречается взглядом с Аглаей, подходит к столику. На ходу прилаживает к лицу улыбку.

– Добрый вечер.

– Добрый, – откликается Аглая.

Волшебник небрежно извиняется за опоздание, смотрит на ее пустой бокал. Потом, чуть приподняв правую бровь, – на нее саму.

– Я тут не скучаю, – отвечает Аглая на безмолвный вопрос.

Волшебник кивает, усаживается напротив, бросает коричневую кожаную сумку с лямкой через плечо себе в ноги, телефон – на стол, спрашивает:

– У нас что, неформальная встреча?

– Почему нет? – пожимает плечами Аглая. – Раз уж все без галстуков.

Волшебник не то, что без галстука, но даже без пиджака и рубашки. На нем по-пижонски затертые джинсы и черная футболка с принтом «Zed’s dead, baby».

– Вам такие в ФНС выдают? – любопытствует Аглая.

– А я сегодня на учебе был, – отвечает волшебник, – после еще с одними уклонистами встречался, здесь неподалеку… И раз уж мы пьем, я бы тоже чего-нибудь себе взял, – он оборачивается к бармену за стойкой.

Волшебника зовут Павел. В свои тридцать, кажется, семь он – начальник отдела выездных проверок в их налоговой. Все понимающий чиновник, умеющий, когда захочет, делать маленькие чудеса. Если спасенные сорок миллионов затрат можно считать таким уж маленьким чудом…

Парнишка-бармен выбирается из-за стойки, подходит к ним и начинает обстоятельно расспрашивать об их желаниях, на что Аглая отвечает:

– Простите, но я пока хочу только в туалет. А вот молодого человека попытайте…

Она встает с места, спускается на первый этаж. По пути внезапно понимает, что негрони незаметно догнал ее. Голова уже не на месте, но, если не продолжать, это скоро пройдет. Сделав в туалете свои дела, Аглая задерживается у зеркала. Придирчиво разглядывает отражение, парой-тройкой движений поправляет короткие темные волосы с асимметричной челкой. Темные глаза и острые скулы-скулы, доставшиеся, не иначе, от древних татар-насильников. Красно-черная юбка выше колен. Секунду подумав, она расстегивает на белой рубашке третью сверху пуговицу. А почему нет? Красота пополам с огнем, как назвал ее тут один…

– Как наши дела? – возвращаясь, спрашивает у Павла.

– Мне сосватали какого-то «французского связного», коньяк с амаретто, кажется. А вы что будете?

– Воду со льдом. Честно говоря, мне пока хватит… Я, кстати, имела в виду наши дела, а не то, что вы пьете.

– Ага, понимаю, решили споить госслужащего… – тянет Павел. – Да какие дела? Часы тикают, дни идут – и все без толку…

– Как раз и вызвонила вас, чтобы сказать. Не хотела по телефону… – Аглая делает паузу. – Все решено, утренний рейс в пятницу. Обратно – в воскресенье. Подробности перешлю завтра.

– Ого, быстро у вас как… А, может, и кстати, а то что-то прям я задолбался. Возьму денек в счет отпуска… Значит, приостанавливаем пока вашу проверку. Уведомление захвачу с собой, подпишете задним числом…

Пока Павел говорит, мысли Аглаи совсем не о работе. Она думает о том, что собеседник ей больше нравится таким, в неформальном прикиде, а не в строгом костюме работника налоговой службы. Извечная взъерошенность при его джинсах и дурацкой футболке скрадывает его настоящий возраст. Теперь ему едва дашь тридцать. Загорелый, с уже выцветшими в самом начале лета волосами, со сломанным по молодости в одной из пражских пивных – Аглая узнает об этом позже – носом, он почти неотразим. И даже какой-то разбавленный, соломенный цвет глаз и обручальное кольцо не портят его.

Бармен приносит Павлу его коктейль. Тот благодарит, отпивает из бокала с этим самым «ум-м-м» и, наклонившись над столиком, неожиданно интересуется у Аглаи:

– А почему «Из огня в огонь»?

– Ну, это вроде как спикизи-бар…

– Спикизи? В смысле, «говори потише», «присылай на личную почту»?..

– В смысле, секретный бар. У них же тут на первом этаже пиццы в дровяной печи пекут и пиво крафтовое наливают, а здесь – коктейльчики и крепкий алкоголь, но это так, больше игра в американский бар времен сухого закона. Думаю, у них и лицензия есть, и налоговая про все это знает. Так что «Из огня в огонь» – поел горячей пиццы, а на дижестив выпил чего-нибудь горячительного.

Павел хмыкает, еще отпивает от «связного» и замечает:

– Тогда уж им «Из огня да в полымя» надо называться. Так, кажется, говорят? А то не по-русски… Но это больше к хозяевам вопрос, да?.. Я ведь тоже про другое. Почему мы с тобой – давай на «ты», да? – почему мы вечно встречаемся во всяких кафешках за чаем-кофе с пироженкой, а сегодня ты вдруг вертеп этот секретный выбрала?

Аглая пожимает плечами.

– Как-то не задумывалась… Из предосторожности, может?.. Чтобы ни у кого к тебе никаких вопросов не возникло. Зачем, почему встречаешься с проверяемыми?.. А так посчитают, что у нас роман, – ей становится озорно и просто. – Вот мы и пошли сюда. Получается, это не я, а ты меня накачать хочешь, чтобы потом пообжиматься, – она стреляет глазами почти мимо него. – Или еще чего…

Лицо Павла словно линяет. Даже сквозь его загар заметно, как он сперва краснеет, а затем начинает бледнеть.

– Будет здорово, если моя жена так не подумает, – замечает Павел.

– Ревнивая? – улыбается Аглая.

– Ну, как все женщины. Типа, собственница…

Аглая улыбается и размышляет про второй коктейль. Или не стоит? Просто взять еще один кофе?..

– А что жена скажет, – спрашивает она, – когда узнает, что мы с тобой послезавтра вдвоем улетаем в Барселону?

2. Планета Предпортовая

Дядя Костян погибает по пути на базу, прямо на Данькиных глазах.

Сначала тому кажется, что уходящему от погони дяде Костяну удастся проскочить по шаткому мосту над бурной речкой, последней перед базой. Так и происходит. Дядя Костян решает рискнуть и, с трудом удерживая равновесие, в отчаянном рывке перебегает по мосту на другой берег, где останавливается отдышаться. Он шумно переводит дыхание, думая, что все уже позади, и не обращает внимания на полуразвалившийся дачный домик справа от дороги.

Зря, халупа эта здесь не просто так.

– Эй! Осторожней! – пытается предупредить Данька, но слишком поздно – с заросшей сорняками грядки на дядю Костяна бросаются «синяки», всегда прячущиеся в засадах по четверо.

– Э, слюшай, отвали, баклажан-джан! – смешным голосом человека, торгующего этими самыми баклажанами, кричит дядя Костян и стреляет в ближайшего «синяка».

Попадает, но фиолетовые зомбаки-баклажаны – это вам не зеленые стручки гороха или бешеные огурцы (которые дядя Костян называет почему-то на иностранный манер – «Дон Закусон»). В «синяка», чтобы свалить его, надо попасть дважды. Лучше всего для сражения с ними подходит огнемет для жарки гриля, да где ж его взять? А на восемь выстрелов из ружья (плюс перезарядка) времени нет. И зловещего вида овощерезка для рукопашного боя потерялась, когда на прошлом уровне, тряся зеленой как у растаманов ботвой, из-под земли вдруг полезли мутировавшие морковки. Но отступать некуда – за спиной у дяди Костяна развалюха-мост, а на том берегу скачут подгнившие от злости, что упустили лакомую добычу, томаты.

Ближайший «синяк», развороченный двумя попаданиями, откатывается в сторону, но трое оставшихся, ничуть не мешая друг другу, набрасываются на дядю Костяна, чтобы доделать дело. Тот стреляет, перезаряжает ружье, шипит, случайно выбрасывая изо рта нехорошее слово, успевает выстрелить еще раз – и все. Мелькают тупые хари подступивших вплотную баклажанов, в разные стороны летят плоть, овощная мякоть, и экран смартфона заволакивает багровым.

Дядя Костян умирает.

– Вот же!.. – хрипло, будто вот-вот умрет по-настоящему, без всякого акцента выдыхает он и смотрит на Даньку. – Ведь почти дошел!

По его глазам видно, что он не прочь попробовать пройти уровень заново. А вот Даньке уже надоело торчать в душном вагончике, где пахнет запаренными «дошиками» и растворимым «три-в-одном» кофе, наблюдая, как папин напарник с попеременным успехом борется с разноцветными взбесившимися овощами. Того и гляди, потянет в сон – времени-то уже половина двенадцатого, хоть и светло. И вдруг дядя Костян разрядит его новенький, подаренный мамой на окончание третьего класса, смартфон – младший, как она говорит, братик ее «гэлэкси», зарядку с хитрым разъемом к которому Данька умудряется вместе с рюкзаком с вещами оставить дома у папы. Как тогда он наснимает фоток, когда отправится бродить по территории, которую папа охраняет вместе с дядей Костяном? Специально для того и напросился с ними в смену. В общем, надо забирать телефон. Вот только как это сделать, чтобы дядя Костян не обиделся, потому что «овощных ебанашек», как он их называет, когда не слышит папа, его «хонор» с трещиной через весь экран не тянет, уже пробовали…

Продолжая маять в руках чужой «самсунг», дядя Костян смотрит на Даньку взглядом Хатико, так что тот уже готов сдаться и разрешить ему «махнуть еще кружочек», но появляется папа. То ли он делал обход по периметру, то ли звонил кому-то (Данька знает, кому) без лишних ушей, то ли просто проветривался. Зайдя в вагончик, он смотрит на Даньку и сразу обо всем догадавается:

– Костян, отдай парню телефон да оторви задницу, прогуляйся, посмотри, что там да как. Вернешься – кофейку попьем. Я пока чайник поставлю.

Дядя Костян нехотя протягивает «самсунг» Даньке и поднимается с мягкого продавленного дивана. Идти на улицу работать дяде Костяну лень («чего там смотреть, свалку ведь охраняем»), но с Данькиным папой не спорит – тот в их смене за старшего, хотя на самом деле, по возрасту дядя Костян старше папы почти на год. Данька гордится, что папа в их смене главный, что на нем лежит большая ответственность и что это ему посреди ночи, как уже бывало, может позвонить их начальник Матвеич. Папа, правда, говорит, что гордиться тут особо нечем, но Данька с ним не согласен.

Дядя Костян одергивает помятую, но все равно красивую черную форму с такой крутой надписью «ЧОП «Комбат» на левом нагрудном кармане, подмигивает Даньке и выходит на улицу, а папа садится, но не на диван, а за стол, где стоит латаный-перелатанный ноутбук, про который дядя Костян говорит, что «устал, бедолага». На его временами начинающий скрипеть жесткий диск для чего-то пишется (и раз в неделю стирается) изображение с установленных на воротах и по углам периметра видеокамер.

– Девятиэтажный у тебя телефон отжал? – смотрит папа на Даньку.

Девятиэтажный – прозвище дяди Костяна. Странное, если разобраться. На самом деле дядя Костян не такой уж и девятиэтажный, а, наоборот, жилистый и невысокий. Пятиэтажный, не больше.

– У них, у купчинских, это быстро, – усмехается папа. – Раз-два – и ты уже без мобилы идешь… Спать-то не хочешь?

Данька быстро мотает головой. Какое спать, думает он, залезая Вконтакт. Смотрит ленту. Так и есть, Андрюха, которого вместе с приехавшими откуда-то из-за Урала родственниками отпустили смотреть развод мостов, уже выложил у себя на странице несколько снимков с хэштегом «БелыеНочиНеСпимКороче». На одном он стоит на набережной, а сзади его обнимает улыбчивая толстая тетка в дурацком розовом плаще. Родственница, наверное. Спросить ради смеха: «Невеста твоя?» Или лучше не надо, обидится еще…

Данька поворачивается к папе, с хмурым лицом глядящим в окно:

– Пап! Можно, я погуляю немного?

– А кофе? – спрашивает папа, отвлекаясь от своих мыслей.

– Не хочу, – Даньке как можно быстрее надо обставить Андрюху.

– Что так? Давай, с сырками творожными, – начинает соблазнять папа. – Ты же любишь!..

– Ну, может, потом, – для вида чуть поддается Данька.

– Потом не будет, Костян схомячит… Ладно, иди, – отпускает его папа, – только недолго, и под камеры не лезь. Помнишь, что тебя не должно тут быть?.. И осторожней там, шею не сверни, когда будешь по вагонам скакать, а то мама нам задаст. Договорились?

– Не собираюсь я скакать, – заверяет папу Данька, но тот с нажимом повторяет:

– Договорились?

Данька соображает, что лучше не спорить, и кивает, соглашаясь.

На улице тепло, и ветра почти нет. Шум мчащихся по виадуку автомобилей заглушает писк залетавших у лица комаров. На светлое, опоясанное розовой сыпью небо выползает немощная старуха-луна. Бледный, по-старчески трясущийся свет рассыпается в летних сумерках, как осколки маминой вазы, которую пару недель назад Данька умудрился нечаянно разбить. Вокруг шевелятся ртутные тени. В неясной, расходящейся, как круги на воде, ряби кажется, что бункерные вагоны-хопперы – те, что на путях у дальнего забора – движутся. Не в каком-то направлении по рельсам, а по-другому, словно потихоньку ворочаются, топчутся на одном месте. Разросшиеся вдоль путей сорняки скрывают вагонные колеса, и от этого хопперы напоминают загадочные треугольные космолеты пришельцев. Пришельцев, прилетевших сюда, на планету…

Точно. «ПланетаПредпортовая» – так Данька и обозначит свои снимки. Это покруче, чем Андрюхина набережная. На набережной все и так бывали тысячу раз. А кто был на планете Предпортовая? Пусть даже она и похожа на свалку, тут дядя Костян прав…

Сзади хлопает дверь. Данька оглядывается, но возле бело-синей кондейки охранников (они называют ее «штабом») никого нет. Наверное, дядя Костян вернулся с обхода, и они с папой будут сейчас пить кофе с творожными сырками. Хомячить их. Рот Даньки наполняется слюной, но он не поддается искушению, а идет в сторону шевелящихся в мерцающих сумерках вагонов.

Под ногами – останки старого асфальта, рытвины, мусор, битое стекло, ржавая гнутая арматура, вымахавшие за июнь сорняки. Как объяснял папа, на обнесенной забором территории руководство железной дороги решило начать строительство нового терминала, вот-вот примутся завозить материалы, и скоро на этом месте вырастут ангары, веером разбегутся пути, появятся дороги, стрелки и много чего другого. Но пока здесь только малокровная луна, всю жизнь из которой высосало комарье, мерный гул городского прибоя с виадука и пара неспящих людей в «штабе»-вагончике из сэндвич-панелей. Ну, и еще он, Данька, осторожно шагающий к хопперам, которые, выстроившись в шеренгу, словно поджидают его, как те «синяки», что караулили в засаде у ручья дядю Костяна.

Даньке становится не по себе. Какие, интересно, твари могут прятаться в придуманных им космолетах? Ему хочется уйти обратно, оказаться под защитой взрослых, спокойно хомячащих кофе с творожными сырками в нескольких десятках метрах от него. Чтобы побороть неожиданный страх, Данька делает еще пяток шагов, достает из кармана джинсов телефон и наводит камеру на молчаливые корабли пришельцев. Луна как раз за ними – снимок получается что надо. Данька хочет сразу выложить его на свою страницу, но налетают комары. Ладно, вернется в «штаб», где в розетку воткнут фумигатор с перевернутой на свежую, неподгоревшую сторону зеленой пластиной, тогда и запостит фотку. Пускай Андрюха обзавидуется.

Отмахивающемуся от комаров Даньке приходит в голову идея. В прошлый раз за штабелем сваленных шпал он видел длинные лампы, которые папа называет смешным словом «галогеновые». Будто гематогеновые. Лампы испорчены, их оттого и выкинули, но для Данькиных целей они вполне себе годятся. Наверное, они еще там. Кому бы они могли понадобиться?

Он поворачивается к кораблям пришельцев спиной и, не оглядываясь, идет к шпалам, наваленным у разломанной будки… Будки кого? Обходчика? Стрелочника?.. Куча битого грязно-белого кирпича похожа на врытый в землю гигантский череп, темные глазницы которого внимательно следят за приближающимся Данькой. Тому не нравится этот взгляд, и он обходит «череп», который зовет Наблюдателем, стороной, по самому краю зарослей кустов (все забывает спросить у папы, как они называются) с длинными метелками розовых соцветий, на которых днем усиленно пасутся пчелы.

Лежащие вповалку на земле и друг на друге серые бетонные шпалы напоминают кладку отложенных пришельцами личинок. Но когда Данька начинает фотографировать их то с одного ракурса, то с другого, вся магия белой ночи пропадает, и шпалы на снимках так и остаются шпалами. Никаких тебе инопланетных личинок. Ну и ладно.

Зато лампы находятся на том самом месте, где Данька их и видел, за шпалами. Белые, длинные, легкие, они удобно ложатся в руку – самые что ни на есть световые мечи джедаев. И этого богатства тут… Данька считает, шевеля губами. Ого, целых семнадцать штук! Круто же! Дать один такой дяде Костяну и сразиться с ним, как Люк Скайуокер с Дартом Вейдером. Дядя Костян как раз весь в черном. Да только лампы стеклянные, сразу разобьются, и от них, папа предупреждал, будет какой-то сильный вред всему, что вокруг. Так что надо аккуратнее…

Данька выбирает один из «мечей» и медленно машет им из стороны в сторону. Да, клево! Как не совсем понятно говорит дядя Костян, «просто секс»! Может, взять и забраться на хоппер (там есть лестница и площадка, где можно стоять) и оттуда сделать селфи, словно он – весь такой джедай, взявший на абордаж корабль пришельцев? И пусть потом Андрюха выкладывает фотки со своими разведенными мостами…

Бесстрашно проходя мимо черепа, Данька грозит ему стибренным (хотя они ведь никому не нужны) гематогеновым «мечом». Сразу присмиревший Наблюдатель отводит взгляд, притворяясь грудой битого кирпича. Данька приближается к кораблям, насуплено ожидающим его появления. Он подходит ближе, с бодрым хэканьем делает несколько выпадов «мечом» в сторону флагмана. Пришельцы без лишних слов признают поражение. Если честно, вблизи они не больно-то и похожи на космолеты. Просто старые железнодорожные вагоны для перевозки сыпучих материалов.

Щебенка хрустит под ногами окаменевшим попкорном. Неприятно так. Данька морщится, вспоминая недавний визит к зубному врачу.

Ржавые пути, на которых стоят вагоны, где-то там, за запертыми воротами превращаются в холодные, убегающие в бесконечность, плечи рельс. Данька, неловко хватаясь за перила незанятой «мечом» рукой, карабкается на хоппер. Специально топает ногами по гулко гудящей площадке, улыбается, смотрит на лестницу, по которой можно подняться наверх бункера, и размышляет, не забраться ли к загрузочным люкам, чтобы взять корабль пришельцев на абордаж. Люки же наверняка открываются. Если у него хватит сил поднять один из них, можно будет залезть внутрь. Вот снимок-то получится, если сфотографироваться изнутри бункера, чтобы в кадр попали открытый люк, кусок неба и луна!.. Правда, там, наверное, грязно? Испачкается – и влетит ему от папы. И как заползти туда, на верхотуру – Данька задирает голову – с «мечом» в руке?

Не успев толком над этим задуматься, он вдруг слышит из-за вагонов кашляющий смех. Так, наверное, смеялась, если бы умела, некрупная собака. Такса какая-нибудь. От звуков этого тявкающего смеха Даньку пробирает колючий озноб. Не собака же это смеется, в самом деле, а больше тут никого и нет… Не должно быть…

Смех затихает. Данька чувствует себя испугавшимся пылесоса Тупако́м – котом дяди Костяна, которого зовут так не потому что он рэпер, а потому что совсем-совсем глупый. Сердце Даньки бешено колотится, мышцы напряжены. Он готов спрыгнуть с площадки вагона и дать деру.

А вдруг это и в самом деле какой-то пришелец, что тогда? Данька смотрит на галогеновую лампу, осознавая, что это вовсе не световой меч. Если таким ударить, он разобьется и может кого-нибудь порезать, а еще причинить вред окружающей среде, как говорит папа, но точно не спасет, когда на него накинется… Кто? Клоун из того страшенного фильма?

Данька звонко прихлопывает комара на щеке и немного приходит в себя от этой оплеухи.

– Трусло! – вполголоса говорит он самому себе.

Какое еще чудовище? Какой клоун? Откуда ему здесь взяться?.. Правда, в «Оно» дети тоже так думали. И в «Очень странных делах»… А может, просто ветер задувает в какую-нибудь щель, от чего и получается такой звук? Но только никакого ветра нет.

Надо посмотреть, проверить. Или лучше не проверять?.. Откуда смеялись? С той стороны вагонов? Данька переходит на дальний край площадки и осторожно выглядывает из-за бункера.

Такса заливается смехом у него за спиной. От неожиданности Данька подпрыгивает, роняет на землю лампу и сам чуть не валится следом. Лампа со звучным чмоканьем разбивается на тысячу осколков, и начинает причинять окружающей среде вред, а Данька в панике оборачивается и видит…

Вот тут он пугается по-настоящему. Возле колес соседнего бункерного вагона стоит человек – лысый худой дедушка с таким загорелым и морщинистым лицом, что кажется, будто оно вырезано из темного дерева. А еще дедушкино лицо похоже на печеный картофан (еще одно словцо дяди Костяна) из овощного апокалипсиса. Картофан любит прятаться в золе неприметных старых кострищ и пытается, высоко подпрыгнув, ржавой крышкой от консервной банки полоснуть тебя по горлу, чтобы затем откатиться, измазанному кровью, как кетчупом.

Картофан с кетчупом… Кровь…

Данька скользит взглядом по дедушке и замечает, что одежда на нем вся изодрана в клочья, а лицо и лысина и вправду вымазаны чем-то красным. Засохшей краской?..

Мамочки! Чья это кровь?.. Он что, убийца?..

Окровавленный картофанный дедушка таращится на остолбеневшего от ужаса Даньку и, не стводя с него взгляда, снова начинает… Да нет, не смеяться… Данька лишь сейчас понимает, что с таким звуком дедушка плачет, только слез отсюда не видно.

Не видно, потому что их и нет.

Весь Данькин страх испаряется при виде этого сухого плача. Он облизывает пересохшие губы и нерешительно произносит, глядя на дедушку:

– Э-эй? – и не узнает свой голос.

3. Автокатастрофа

Услышав в ответ торопливое «спокойной ночи, мам», Аглая жмет отбой и, все еще улыбаясь, прячет телефон в сумку. Достает нераспечатанные «голуаз», которые мелким оптом, по паре-тройке блоков за раз, берет у контрабандиста, таскающего через Латвию сделанные в Испании французские сигареты. В синей пачке с крылатым галльским шлемом – двадцать стройных прелестных фей, еле слышно нашептывающих, что их вкус стоит того, чтобы не обращать внимания на предупреждение «Smoking kills».

Времени – почти девять. Павел на такси только что отбыл домой, к жене и дочери, Данькиной ровеснице, про которых в какой-то момент он затевает нудный рассказ. Аглая в арке на Белинского прикуривает от одноразового «крикета», в котором почти кончился бензин, размышляя, как продолжить вечер. Домой не хочется. Пара негрони, выпитых в «Из огня в огонь», тянут, волокут ее за собой, будто угодившую в сеть рыбину.

Наискосок напротив, только переберись через проезжую часть – «Динка прощается с детством». Очень соблазнительно, но Аглая уже дала себе зарок ходить в «Динку», откуда в трезвом уме и здравой памяти не выберешься, лишь по пятницам. А что еще?.. Отсюда, из арки слышно, как бледное пламя летних сумерек протыкают оголенные звуки трубы из дверей джаз-бара «The Hat». Соло сыграно безукоризненно, но Аглая морщится. У нее не «шляпное» настроение. Хочется другого… Больше всего – сесть в самолет, чтобы через несколько часов приземлиться в аэропорту Барселоны. Но это будет лишь в пятницу, а завтра на работе «совещательный» день, так что, если поразмыслить, стоит ограничиться еще одним коктейлем, последним, если уж без него совсем не обойтись, но сразу потом – домой, баиньки.

А где замазать этот последний, Аглая теперь даже не сомневается. Глядишь, и звонить отцу не придется.

Ноги уже несут ее из арки к ближайшему пешеходному переходу, чтобы перейти на другую сторону Белинского, оживившуюся ближе к ночи. Пока Аглая идет к перекрестку, из проезжающих машин ее обдает брызгами веселой ирландской музыки и хип-хопа. Белесая июньская луна висит над крышами домов неисправным еще с прошлых выходных манометром, когда в очередной раз зашкаливает давление в системе петербургских барных улиц. Ниже луны, под четырьмя этажами там-сям горящих разноцветных, как выставленных на стойку шотов, окон светится лимонная вывеска «B&B». То, что «B&B» – это «Brides & Bitches», а никак иначе, посетителю становится ясно, лишь когда он берет в руки меню. Полностью выносить название на вывеску хозяева не рискуют.

На минуту назад освободившееся парковочное место напротив переполненной террасы «B&B», словно камень в воду, падает карликовый блестящий паркетник. Из него, игнорируя поток несущихся мимо автомобилей, шустрыми безмозглыми водомерками выскакивают четыре худощавые девицы. Сбившись в стайку, они с хиханьками-хаханьками ныряют в двери «B&B». Те самые «brides and bitches», которым невдомек, что название ресторана владельцы позаимствовали у старого «прайватовского» порнофильма.

Узнавшая Аглаю хостес встречает ее улыбкой и вопросом, заказан ли у нее столик. Аглая отвечает, что нет, не заказан, но она ненадолго и присядет за барной стойкой.

– Конечно, – кивает хостес, – я провожу.

Она ведет Аглаю через весь ресторан, минимализм интерьера которого стильно контрастирует с нарядами гостей. В небольшом зале – полная рассадка, приглушенное освещение, чуть пересушенный кондиционерами воздух, лаунж в духе «Café Del Mar», звон посуды, пронзительный, привлекающий к себе внимание смех одной из «водомерок», затеявшей меняться местами с подругой, потому что «ну девчонки, на этом месте на меня свет плохо падает». За барной стойкой в самом конце зала смуглой юлой в съехавшей на бок бабочке крутится невысокий метис Леонель, резидент «Молодых отцов» на Жуковского, время от времени берущий смены в «B&B». Поблагодарив хостес, Аглая вскарабкивается на высокую барную табуретку.

– Привет, – Лео на секунду отрывается от приготовления четырех одинаковых напитков, для которых на стойке, словно фигуры в шахматной партии Снежной королевы, выстроились набитые льдом бокалы на тонких ножках. – Давненько не виделись. Подождешь немного?

– Привет. Конечно.

Аглая вешает сумочку на крючок под стойкой и наблюдает за манипуляциями бармена, который вливает в шейкер лошадиную дозу «бомбей сапфира», добавляет, кажется, лимонный сок и… Если малиновый сироп, значит, на выходе состоится «клевер клаб». Так и есть. Официантка уносит зеркальный поднос с четырьмя бокалами, в каждом из которых контент с малиновой пенкой украшен парой листиков мяты, и через минуту от столика с «водомерками» раздаются восторженные возгласы.

Лео едва успевает закруглиться с «клевер клаб», как его засыпает новыми заказами, в совокупности – два «эспрессо мартини», «май тай» и целых семь мохито.

– Твою мать, да кто там такой любитель?..

– Занимайся, я подожду, – кивает Аглая.

– Может, тебе хоть воды пока?

– Обойдусь.

Лео наклоняется, отпивает из невидимого ей стакана, выпрямляется, обеими руками поправляет бабочку и очки и тянется за бутылкой белого рома.

– Запара? – спрашивает Аглая.

– Да не, сегодня по-божески, – отвечает Лео, вооружаясь мадлером, – сама видишь, одинаковое заказывают. Вот в прошлый раз как на карусели кружился… Одна «космополитен» просит, второй просечки в фужер ссыкани, третьему намути хрен знает что, похожее на то, чем он год назад в Шанхае убахивался по-черному, четвертому – тупо водоса под бороду закинуть, но из ледяной рюмки. Вылакал в жало триста «финляндии», пока та, которая с просечкой, не притабанила его, но графин так и не взял. Каждый раз в новую ледяную рюмку ему наливай. Весь вечер, представляешь?.. Пот языком со лба не успевал слизывать. Но это ладно… Рассказывай, что нового?

– Послезавтра в Барселону лечу, – решает похвастаться Аглая.

– С-с-сука! – с чувством произносит Лео, топча мадлером мяту и дольки лайма, словно вошедший в исступление серийный убийца. – А мне все лето батрачить.

– Не завидуй. Я по работе и лишь на три дня.

– Лишь на три дня, – повторяет Лео. – Я тогда хоть белой завистью. Можно?

– Белой можно, – смеется Аглая. – Привезу тебе загара на своей коже.

– У меня и своего хватает, но все равно – сука ты. Придумала, что будешь пить?

– Мне чтобы задружилось с двумя моими негрони.

– О, тебе повезло, – произносит бармен. – Я тебе сейчас такое смешаю… – обещает он и устрашающе зыркает на нее глазами-маслинами.

– Уже стремно, если честно, – почти взаправду ежится Аглая. – Может, без экспериментов обойдемся?

– Раньше надо было думать, – ухмыляется Лео, передает подошедшему рыжему официанту украшенные банановыми листьями мохито и, поманив к себе, что-то заговорщицки шепчет ему на ухо.

Официант хмыкает, кидает взгляд на Аглаю и уносит коктейли. Лео одновременно варит эспрессо для «эспрессо мартини», мутит новые мохито и «май тай», попутно выдает подскочившей к стойке взмыленной официантке бутылку охлажденного рислинга. Рыжий возвращается, чтобы забрать кофе и оставить на стойке невысокий стакан для виски, в котором на палец какой-то прозрачной жидкости. Аглая с подозрением разглядывает стакан, поворачивается к Лео:

– Это что?

– Устричный ликер.

– Устричный ликер?

– Ага, сок устрицы с морской водой. Нам вчера партию «новозеландок» подбросили. Саня из нескольких штук слил понемногу, так что будет тебе самая пушка.

– Что-то я не уверена… – тянет Аглая.

– Эй! – почти сердито прикрикивает на нее Лео, включая режим альфа–бармена. – Средиземноморский «Gin Mare», кампари, устричный ликер плюс еще кое-что по мелочи. Будто к твоим негрони вонючий кузен заявился из каталонской рыбацкой деревушки… Рыжий из-за тебя рисковал на штраф нарваться, а ты заднюю включила?

Становится ясно, что от вонючего кузена-рыбака ей не отвертеться. Остается лишь молча наблюдать за его рождением. К удивлению, кузен-рыбак оказывается вполне съедобным. Такой же брутальный как негрони, только солоноватый и пахнущий морем и немного – зубной пастой без фтора.

– Спасибо, вкусно.

– А я предупреждал, – удовлетворенно кивает Лео.

– Но странновато… Придумал ему название?

Лео задумывается.

– Устричные ссаки, – слышит Аглая хрипловатый женский голос.

Справа на стойку облокачивается шеф-повар «B&B» Анна Леонидовна Железогло. Выглядит она лет на сорок пять, а вот сколько ей на самом деле, никто и не знает. Прямая, прокаченная штангой спина, подведенные тушью глаза, короткие осветленные волосы, резкий профиль – все это делает ее похожей на актрису Екатерину Васильеву из «Бумбараша», заделавшуюся вдруг под берсерка Кита Флинта.

– Думаю, для чего Рыжий устриц мучает, а это, оказывается, барик наш в рабочее время тренируется, к конкурсу готовится, да? – спрашивает шеф у Лео.

Тот не отвечает. Молча шевеля губами, разглядывает бокал с кузеном-рыбаком.

– Заплатишь из своих, – буднично объявляет Анна Леонидовна и смотрит на Аглаю. – Не отвлекай персонал, пожалуйста. И пойдем со мной, раз пришла.

Аглая пожимает плечами, кидает на Лео виноватый взгляд и, сгребая со стойки бокал с «устричными ссаками», а из-под стойки – сумочку, идет следом за Железогло, словно пойманный завучем школьный хулиган. В голове мелькает мысль, что можно попробовать сбежать, но сделанный на ходу глоток кузена-рыбака добавляет ей храбрости.

Прикид шеф-повара (тонкая кожаная куртка, из-под которой торчит подол белой итальянской рубашки, красные, свободного покроя чуть расклешенные спортивные штаны с белыми полосками и красный же повязанный на шее платок «Hermes» с арабской вязью и будто бы сценами то ли из «Тысячи и одной ночи», то ли – из Камасутры) для персонала сигнал лишний раз не отсвечивать. Займись своим делом и не шарь глазами вокруг, чтобы не столкнуться взглядом с Медузой Горгоной. Авось, пронесет.

Аглая боязливо заходит на кухню, будто школьница – в кабинет директора школы. Только такой кабинет директора, где все жарится-парится-чистится-бланшируется, гремит кастрюлями и ножами, хлопает дверцами больших белых «минусов» с залапанными за смену ручками, ругается сквозь сжатые зубы и сует свежие порезы под струю ледяной воды, пока кто-то из коллег достает из аптечки новую упаковку пластырей.

– Макс, – останавливает шеф худого поваренка с охапкой зелени в руках. – Прекращай за гостями гарбич жрать.

– Анна Леонидовна, да я просто…

– Штраф, Макс, – объявляет та. – И не спорь, уволю.

– Анна Леонидовна, мне со штрафом ипотеку будет нечем платить! – ноет поваренок.

– Ипотеку… Ладно, будешь должен, Макс. Запомни.

– Хорошо, Анна Леонидовна. Что захотите. Вот прямо все…

Железогло ведет Аглаю в дальний угол кухни, где стоит «гроб» – холодильник с открывающийся вверх дверцей.

Прямо на дверце откуда-то появляются два стакана и початая бутылка бордосского аперитива «Lillet». Напиток, к которому Анна Леонидовна прикипела еще в Париже, работая су-шефом по семьдесят часов в неделю, меняя мишленовские рестораны и французских любовников как перчатки и гоняя на редких выходных по Евротоннелю через Ла-Манш на рейвы и концерты совсем молодых тогда «The Prodigy».

– Будешь? – кивая на «Lillet», спрашивает она у Аглаи.

– У меня есть, – отвечает та, салютуя бокалом с «устричными ссаками».

Отпивает из него, думая, что все-таки Лео молоток. Очень вкусные «ссаки».

– Как хочешь, – говорит шеф, прикуривая коричневую самокрутку. – На твоем месте я бы поостереглась, чтобы не получить пищевое отравление. Устричный ликер, надо же… – она ставит перед Аглаей тарелку, в которой филе красной рыбы нарезано так тонко, будто строгавший его повар заявился на смену, пересмотрев обе части «Убить Билла». – Севиче из лосося, умирает. Помогай спасать. Вот вилка.

Пока Аглая, не зная, что ей делать (не севиче же, в самом деле, есть), стоит с кузеном-рыбаком в одной руке и с вилкой, как трезубцем царя морского – в другой, Железогло кидает в один из бокалов лед, дольку апельсина и веточку розмарина, размятого длинными, с будто бы лишними фалангами, пальцами. Заливает все сверху аперитивом из бутылки. Пробует, затягивается самокруткой и сквозь табачный дым суровым взглядом Кобы смотрит на Аглаю. Платок, конечно, у нее офигенный. Аглая нашла похожий на фирменном сайте, положила в корзину, где он так пока и лежит. Нажать кнопку, чтобы оплатить, у нее не хватает духа. Двести евро, как-никак.

– Отец тебе звонил?

– Не звонил, – отвечает Аглая. – А что? Он не здесь? Я ему сама хотела звонить.

– Лучше допивай и сваливай отсюда, – произносит Анна Леонидовна. – Пока он не заявился. Злой на тебя, как черт.

– Уже заявился, – рядом с «гробом» неожиданно появляется отец. – Плесни мне тоже этого керосина вашего, – просит он Анну Леонидовну, кивая на бутылку «Lillet».

Аглая разглядывает его, словно впервые видит. Нечасто ей приходится лицезреть отца, влезшего в деловую одежду. Правда, задорого купленный в ДЛТ итальянский пиджак сидит на шестидесятитрехлетнем отце так, что портные пришли бы в отчаяние. Впрочем, вряд ли отец рассматривает свой пиджак как что-то большее, чем камуфляж, скрывающий татуировки бывшего сидельца. Еще бы прошлое владельца модного ресторана не так отчетливо проступало на его костистом, будто обглоданном болезнью лице. Или этот давний шрам на подбородке видит лишь Аглая?

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает отец вместо приветствия.

– Здравствуй. Решила зайти, попросить тебя…

– Это так теперь называется – попросить? – кивает отец на коктейль в ее руках.

Она со стуком ставит бокал на крышку «гроба».

– Сможешь забрать Даньку на выходные? Завтра? – Аглая спрашивает, будто не чувствует, как отец крысится. – Серегу попросили подмениться, он не сможет. А я на выходных улетаю в Барселону, – она спешно добавляет, увидев, как меняется лицо отца. – По работе, в командировку.

– Ясно. Могла бы просто позвонить. Я бы не обиделся, – говорит отец. – А освободившееся время с сыном, а не с рюмкой провела бы…

– Данька у меня с Сергеем, – произносит Аглая примирительной интонацией.

– Точно, – кивает отец. – У него на работе. Что, не знала? Вместо того, чтобы спать в своей постели, стерегут с папашей на пару чужое… Когда у тебя рейс?

– Рано утром в пятницу.

– А завтра работаешь до упора? И сына до следующей недели не увидишь?..

Начиная закипать, Аглая тянется к коктейлю.

– Держи-ка свой стакан, Бунин, – пытается разрядить обстановку Анна Леонидовна.

Фамилия отца Аглаи – Сотников, но зовут-то его Иван Андреевич. Обычно он улыбается, когда Железогло называет его этим прозвищем и обещает как-нибудь прочитать хоть один его рассказ. Обычно, но не сегодня, и Аглая даже не удивляется, когда слышит в свой адрес:

– Паршивая ты все-таки мамашка…

* * *

А сам-то, думает она и тушит сигарету.

Наверное, надо было сначала заказать такси, а уже потом закуривать. Но пять минут назад, когда она, даже не допив кузена-рыбака, сбегает с кухни «B&B» на улицу, ей не до того. Надо срочно перекурить, чтобы не наговорить отцу того, чего говорить не следует. Не она виновата, что школы еще в конце мая выблевали на лето своих учеников. А кто отпустит с работы их родителей? Или надо было законопатить Даньку в лагерь?..

– Не обращай внимания, – подходит к Аглае появившаяся следом за ней Железогло. – Мы тут все хреновые родители и ледащие дети…

– Да он-то уж точно не отец года, – Аглая тянется за телефоном, чтобы вызвать такси.

– Согласна, – кивает Анна Леонидовна. – Может, потому и о внуке так заботится. Не думала об этом?

Вечерняя прохлада забирается под одежду, и Аглая зябко поводит плечами.

– Давай подброшу, – предлагает Железогло, доставая ключи из сумочки «Louis Vuitton». – Как раз к себе на Гражданку еду, нам почти по дороге. Давай, – трогает она Аглаю за руку. – Послушайся злую мачеху.

Замутив совместный ресторан, Анна Леонидовна с отцом стали жить вместе. Умопомрачительная парочка. Как они вообще уживаются?

– Тоже от него на сегодня свалила? – спрашивает Аглая, ощущая чувство злорадства по отношению к отцу.

Железогло кивает.

– Ему сейчас лучше побыть одному. О делах подумать.

В своем «лексусе» сразу, как трогаются, она включает Трики. Аглая вспоминает, как кто-то в «B&B» рассказывал, что давным-давно Анна Леонидовна будто бы раз или два спала с Эдрианом Тоусом (a.k.a. Трики). Врут, наверное. А может, и не врут…

Железогло помалкивает, следя за дорогой, с разговорами не лезет. Аглая откидывается в кресле, чувствуя разом навалившуюся усталость. Будто ее взяли и выдернули из розетки. Она прикрывает глаза, и не к месту заигравшая «Car Crash» начинает убаюкивать ее не хуже колыбельной.

4. Бабушка на фронте

Они молчат, напряженно разглядывая друг друга, прямо герои вестернов, и лишь Девятиэтажный все крутит и крутит свою шарманку, бубня:

– Бабушка… Бабушка на фронте… Вот ведь же… Бабушка на фронте…

Сергей, давно выучивший лексику напарника, знает, что эта неизвестно где подобранная им «бабушка на фронте» означает крышеснос и полный отвал башки. Но патрульные недоуменно оглядываются на сидящего на заднем сиденье их машины перепачканного засохшей кровью деда, и один из них, молодой и по-детски пухлый сержант спрашивает у Костяна:

– Не понял, где ты тут еще бабушку увидел?

Костян, умолкнув, тянет из кармана сигареты, пока Сергей вступается за напарника:

– Никакой бабушки нет. Это присказка такая.

– Вроде «бля»? – уточняет пухлый.

– Вроде.

– Бля, так бы и говорил тогда.

Сергей вспоминает, как тем давним летом их прижали с торца снесенного сейчас кинотеатра «Балканы». Они да упавшая им на хвост младшая сестра Девятиэтажного топали с «Блэйда» с Уэсли Снайпсом. Их окликнули, спросили про закурить и про деньги. Окликнувших было пятеро. Стояли полукругом, щерились, а напуганная Анька пыталась спрятаться за спину Костяна. Внутри Сергея противно задрожало, дрожь как липкая гусеница поползла по ватным ногам, а Девятиэтажный вдруг резко вытолкнул сестру с поля боя, схватил из-под ног половинку кирпича, и их замотало так, что если бы ментосы потом сумели все размотать, мало бы никому не показалось. Парочку из тех пяти они уработали, как Блэйд – вампиров. Хорошо, мелкая уже тогда соображала, что к чему, и никому не проболталась. В тот день Сергей впервые и услышал от Костяна про бабушку на фронте. Они сидели на берегу затопленного котлована, пытаясь отмыться-отчиститься от своей и чужой крови, и Девятиэтажный все повторял и повторял про бабушку, пока Сергей не прикрикнул на него, что хватит, достал.

– А как дед к вам сюда попал? – интересуется второй полицейский, весь тощий и злой, во рту болтается жвачка, а глаза – как студень. – Гляжу, у вас и граница, – он кивает в сторону приоткрытых решетчатых ворот, – на замке…

– Здесь кругом камеры понатыканы, – объясняет Сергей, – я прокрутил записи с них, пока вас ждал. Там видно, как дед, – он кивает в сторону патрульной машины, – пролезает под воротами, только не под этими, под другими. У нас еще одни есть, тупиковый железнодорожный путь преграждают. Но халтурно сделаны, от честных людей, под ними пролезть можно, если между рельсами. Вот он и заскочил.

– Камеры просматривал? Что, прямо следствие ведут Колобки? – хмыкает пухлый.

Ты лучше бы молчал про колобков, думает Сергей, глядя на его заливные щеки.

Убедившись, что прибежавший в «штаб» напуганный Данька ничего не придумывает, Сергей звонит в «02». Дежурный на его вызов реагирует вяло, поэтому Сергей для подстраховки просит Костяна сгонять к «гайцам», регулярно торчащим неподалеку «в засаде» за поворотом на Четвертом Предпортовом.

– Серый, ты это пошутил? Оно им надо? – изумляется Девятиэтажный, но все-таки выходит за периметр, прыгает во Франки и мчит на поиски «гайцов».

Сергей тем временем берет под руку совершенно невменяемого, то плачущего насухо, без слез, то замолкающего, кажется, навсегда, деда и осторожно ведет его к будке охраны. Старик, на лице которого засохла чужая, потому что никаких ран или порезов у него на теле не видно, кровь передвигается мелкими неуверенными шажочками, как допившийся до ручки алкаш.

– Беги, чайник согрей, – говорит Сергей Даньке, и сын уносится к «штабу».

Отпоить деда чаем они не успевают. Сначала появляется Костян, а через несколько минут после него – патрульный «форд». Найденные Костяном «дэпээсники» ехать с ним не едут, но повторяют вызов по своим каналам. Двое подъехавших на машине сержантов, Злой и Раздобревший, у которого на плече висит короткоствольный автомат, выслушивают Сергея. Потом они осторожно, словно опасаясь подвоха от купчинских парней в черной форме охранников, заглядывают в вагончик «штаба». Увидев сидящего на краю продавленного дивана окровавленного старика, они переглядываются. Раздобревший тянет:

– На бомжа не похож… И загар – будто из Турции вчера прилетел…

– Не загар, – отвечает Злой. – Он казах или кто-то из этих, из Азии, в общем.

– Да ладно… Документов у него с собой не было?

– Я не нашел, – отвечает Сергей. – Да где им тут быть?.. Полкармана на нитке болтается.

Злой командует:

– Давайте выводите его.

Костян с Сергеем ставят деда на ноги и, придерживая, выводят из «штаба». Успокоившийся было в тесном замкнутом пространстве, на улице тот начинает проявлять признаки беспокойства – поскуливать, судорожно вертеть головой, озираясь по сторонам. Боится, понимает Сергей. Того, что загнало его под железнодорожные вагоны?

– Слышь, ты кто такой? – неожиданно обращается к старику Раздобревший.

Тот даже не смотрит на него.

– Я пытался с ним разговаривать, – произносит Сергей, – но он как каменный…

– Назад посадим? – спрашивает у напарника Раздобревший. – Не перепачкает он нам там все?

– А ты его в багажнике везти собрался? – огрызается Злой.

– Не, ну хотя бы подстелить что-нибудь…

Словно загипнотизированный мутным глазом луны, старик замолкает, позволяя охранникам вывести себя за ворота, к полицейскому «форду». Раздобревший открывает перед ним дверь. Девятиэтажный, шепотом все поминая бабушку на фронте, помогает деду устроиться на заднем сиденье. Лохмотья, в которые превратились его попугаистая гавайка и штаны из коричневого вельвета, не скрывают выцветшие синюшные наколки на руках-ногах.

Костян оборачивается к полицейским:

– Это, парни… Куда вы его?

– Тут «скорая помощь» рядом, на Костюхе, – отвечает Злой, – пусть проверят его на всякий случай, узнают, какой группы кровь на нем, его-не его, а потом посмотрим.

– Может, по наколкам его пробить? – предлагает Девятиэтажный. – Похоже, он зэк бывший. Вон, перстни на пальцах…

– Без вас разберемся, – говорит Раздобревший, который из тех копов, что испытывают превосходство над обывателями, а уж тем более – над всякими недоделками вроде охранников.

Он оглядывается вокруг, цепляется взглядом за шрам на левой щеке Сергея.

– Мужики, а что за помойку вы тут стережете?

Сергей мысленно соглашается с Раздобревшим. Пустыри, разбитые дороги, приземистые гаражи, напоминающие загнанные на запасные пути вагоны. Бетонные заборы с ребристыми выступами, делающие плиты похожими на окаменевшую шкуру доисторических рептилий. Наваленные кучи грунта и мусора, словно вспухшие в паху города лимфоузлы. Листки объявлений с женскими именами и телефонами. Подпирающая небо труба, как поднятый в предостережении указательный палец. Или средний – и не в предостережении. Все ржавое, пыльное, замурзанное. Накрытая давно нестиранным тюлем белой ночи выработанная и превращенная в помойку земля, по которой слоняются псы размером с маленькую лошадь. А луна над всем этим вроде блюдца со скисшим молоком.

Самое место для таких, по мнению Раздобревшего, человеческих очистков как они с Девятиэтажным.

– Железнодорожники грузовой терминал тут собрались строить, – объясняет Сергей. – Это они пока строительную площадку огородили, скоро начнут.

Не дослушав объяснений, Раздобревший кивает на стоящего в сторонке Франки:

– Чья?

– Моя, – отвечает Костян.

Франкенштейн, Франки, как зовет ее Девятиэтажный – двадцатилетняя «хонда прелюд» на двести шестьдесят лошадей. Фиолетовая дверь и черное крыло с разборки заплатками выделяются на стального окраса корпусе. Костяну все не найти времени и денег перекрасить их после случившейся полгода назад аварии.

– Гонщик, что ли? – интересуется Раздобревший.

– Вроде того.

– А движок, если проверить, тот, что в пэтээске? – решает докопаться Раздобревший.

– Хочешь – проверяй, – пожимает плечами Девятиэтажный.

Его Франки – «корч». Тачка, из которой выкорчевана вся родная внутрянка. Поменяны двигатель, подвеска, тормоза, а коробка вообще от «хонды инспайр». Так что, еще вопрос, что у него там по документам. Но Раздобревший уже теряет интерес, отходит в сторонку к хилой березке и поворачивается к ним всем спиной. Сергей слышит звук расстегиваемой «молнии», отворачивается. Пухляк в униформе, пристроившийся с распахнутой ширинкой к молодому деревцу, вызывает у него смутные дурные ассоциации.

Где там Данька?

Сергей оборачивается. Сын, не покидая охраняемой территории, маячит за решеткой ворот, уткнувшись в телефон. Сергей думает, что в годы его детства старик с окровавленным лицом стал бы для него приключением на пол-лета, надолго сделав героем среди сверстников, а теперешним детям ничего не надо, кроме гаджетов и этого их тик-така.

Злой тоже видит мальчишку и с досадой спрашивает у спины Раздобревшего:

– Там скоро опустошишь баки? Ехать пора.

– Куда-то торопишься? – застегивая штаны, спрашивает Раздобревший. – Ну так и надо было у этих, в «Русалке», штраф лавандосом брать, а не пивом.

5. Дважды два

Будильник на телефоне вырубает Аглаю из каменного сна, словно бажовский Данила-мастер. Она на ощупь выключает звонок, садится в постели, только потом открывает глаза. Проснуться получается, лишь встав под прохладные струи душа. Шершавое ощущение легкого похмелья сродни вымученной улыбке обветренными губами. Хорошо, не получилось вчера допить тот «устричный» коктейль. На завтрак – кофе, две галеты с сыром, остатки творога, у которого сегодня кончается срок годности. Десертом – чувство вины от всплывших в памяти отцовских слов и сигарета по дороге к метро.

Шагая по непросохшему после короткого ночного дождя тротуару, Аглая думает, что надо позвонить Даньке. Или сразу бывшему? Устроить им обоим нагоняй, что не рассказали о своих планах отправиться в ночную смену. Хотя сейчас, наверное, еще рано. Пускай уж отоспятся, тихушники. Только бы не забыть…

Наглотавшись сонных, вяло шевелящихся людей гусеница подземного поезда еле ползет темными извилистыми норами между станциями, на платформах ее из всех дверей тошнит пассажирами. Аглая отгораживается от толпы «сеннхайзерами», в которых долбят басы и барабаны. Свежие пиратские копии летнего ликвид-фанка, зовущие на пляж. Аглая улыбается, мысленно обещая T & Sugah, мол, скоро, ребята, и ловит на себе заинтересованный взгляд стоящего рядом мужчины. Тот тут же делает вид, что всего лишь разглядывает ее разрисованный черными змеями шарфик. Ну, тогда и нечего… Доехав до «Сенной», Аглая поднимается на поверхность, где разгуливается новый день. Проходя мимо витрин еще закрытого чайного магазина, начинает мечтать о чашке зеленого чая, которую выпьет, добравшись до офиса.

Мечты так и остаются мечтами.

Первой в ее кабинет влетает заместительница, следом – коммерческий директор с лошадиной фамилией Солнечная и лошадиным же вытянутым лицом. С бумагами наперевес, они застают Аглаю в полупозиции – на правой ноге еще уличный ботильон, левая уже переобута в офисную туфлю на высоком, но удобном каблуке. Замша и коммерческий начинают говорить одновременно. Аглая понимает лишь, что им до зарезу надо провести платеж по вчера вечером пришедшему и никем еще не подписанному договору цессии.

– Бли-и-ин, девчонки, – Аглая заканчивает переобуваться и выпрямляется. – Его даже юрики не смотрели. Как по нему платить каким-то?.. – она ищет и не находит договор на заваленном бумагами столе.

– Орех катается кругами, – предупреждает Солнечная. – С утра звонил… Сама ему и говори тогда.

Генеральный легок на помине. Без стука входит в кабинет, останавливается на пороге, здоровается сразу со всеми, после чего интересуется:

– А меня возьмете в свой клуб истинных дорогуш?

– У нас вообще-то членство по гендерным признакам, – первой реагирует Ирка, Аглаина замша.

– Членство по отсутствию членства? – скорее резюмирует, чем спрашивает гендир.

Дорогуши с усмешками переглядываются на раскованную шутку генерального.

– Проходите, Александр Алексеевич, – гасит улыбку Аглая.

– Так что, отправили уже, да? Платежка есть? – интересуется гендир.

– Александр Алексеевич, а можно сначала с юристами договор обкашлять? – интересуется Аглая.

– Обкашлять нужно. Но сперва заплатите.

Аглая пожимает плечами:

– Как скажете. Подпись под договором – ваша.

Их ставленый сверху гендир, Орехов Александр Алексеевич, на год моложе Аглаи. Носит стрижку, которую в барбершопах называют «экзекьютив», и «чугунки», хитрого кроя голландские джинсы «Cast Iron», которые можно купить лишь в Амстердаме или в каком-то неприметном магазинчике на Старухе, «Старой Деревне». Впрочем, модный деним он таскает, лишь не собираясь ни на какие встречи или деловые приемы, что случается нечасто. Строительная компания, которой он руководит, по его словам – «то в топе, то в жопе». На самом деле, в этой фразе больше самокритики и иронии. Фирма медленно, но верно растет, занимая свою нишу на городском строительном рынке. Не в последнюю очередь благодаря некоторому заранее просчитанному безумию и нетривиальным ходам, которым генеральный набрался на матметодах в СПбГУ.

Он первым и предлагает барселонский вариант, когда возникает ситуация со «Спектрумом».

* * *

Популярная схема, отыгранная еще при предыдущем генеральном.

Компании оказаны дорогостоящие услуги – перекладка сетей за сорок миллионов. Маленькая деталь – работы проведены лишь на бумаге. Расходы учтены в затратах, и можно сэкономить на налогах и разжиться кэшем. Но налоговики в курсе старых как мир схем. При выездной проверке дерьмо всплывает, и начинается соревнование в трудолюбии между заметающей следы бухгалтерией и собирающими доказательную базу инспекторами.

С Павлом, начальником отдела выездных проверок, Аглая встречается в «Кофе Хаус» на Невском, по которому сытыми голубями разгуливают праздные туристы. Официантка приносит их кофе, отходит от столика, после чего налоговик продолжает:

– Мне понравился ваш ответ на последнее требование по «Спектруму». Все так гладко и ладно. И документы хоть на выставку…

Аглая скромно пожимает плечами:

– Работаем.

– Мы сделали встречный запрос, посмотрим, что ответят. Интуиция подсказывает, что там тоже все в полном порядке?

Аглая слегка напрягается:

– Чувствуется какое-то «но» в вашем вопросе…

– Аглая, – коротко улыбается Павел, размешивая сахар в кофе, – если прямо, то при всей красоте в документах, кто знает, что мы найдем, копнув глубже? Вот совсем поглубже.

Аглая наблюдает за водоворотом в его чашке, потом поднимает голову:

– Так может без «поглубже»? Так-то ведь все чисто?

Павел снова улыбается, отвечает:

– Тогда точно не обойтись без опроса главного свидетеля. Ну, вы понимаете, вашего тогдашнего генерального директора. Руководство настаивает. Да и последние директивы сверху… «Использование максимально широкого спектра методов получения подтверждающей информации».

– М-м-м… – Аглая думает, что вот оно, проблемы только начинаются. – Его, я подозреваю, нет в городе.

– Намекнете, где он? Пошлем запрос в местную налоговую, там его культурненько опросят по нашему поручению. Дело нехитрое. Или передадим в ОРЧ, они сами его найдут. И тоже опросят. А то мы их не привлекали пока, а надо бы. Для полноты спектра методов…

* * *

В кабинете генерального, перед висящим на стене портретом Путина как перед иконами, Аглая передает свой разговор с налоговиком.

– И что нам делать? – спрашивает она, понимая, что отвечать на этот вопрос придется ей самой.

– А что мы можем сделать? – Орехов смотрит на нее с неподдельным интересом.

– Да больше ничего, – отвечает она.

– Совсем ничего? Вы же всегда говорите, что вы – креативный бухгалтер и у вас дважды два – четыре миллиона.

Аглая встречается взглядом с главой государства, потом смотрит на директора.

– Александр Алексеевич, тут уже не бухгалтерские дела. Им нужно опросить Муратова. Пусть для галочки, формально, но должен быть протокол, подписи и тэ дэ. А где мы его возьмем, Муратова, если он…

– Если он загорает в солнечной Каталонии? – заканчивает за нее Орехов.

– Вот именно. И к нам сюда ни за что не приедет, его сразу же прихватят за жабры.

– Да понятно, – досадует генеральный. – Есть за что… Тогда поезжайте сами к нему в Каталонию.

– Я? – удивляется Аглая.

– Вы и этот ваш… из налоговой. Кстати, в чем его интерес? Почему он проявляет такое участие? Ведь мог бы накопать от всей души, премию какую-нибудь повышенную получить. Почетную грамоту или медаль там…

– Да они и так хорошо нас постригли, отличились. А все уступки больше в кармическую копилку. Волшебство добрых дел…

– Ясно. И если вы с этим вашим волшебником нанесете неофициальный визит в Каталонию, то так же можно? Опрос на территории другого государства?

– Ну… Я проконсультируюсь. Думаю, да. Если Муратов захочет пойти нам навстречу…

– Захочет, если попросят нужные люди, – успокаивает гендир. – Об этом не переживайте… Вы пока пообщайтесь с волшебником. Устроит его такой вариант? За все, конечно, платим мы. Верее, вы. Переведем вам на карту премию, уж сами, пожалуйста, придумайте, за что…

* * *

Будто услышав Аглаю, моросящий за окнами все того же «Кофе Хаус» дождь затихает.

– Ого! – удивляется волшебник Павел. – Прямо в Барселону? Силен ваш директор, не жмется.

– Два десятка миллионов доначислений в любом случае дороже, чем купить нам авиабилеты и заплатить за пару дней проживания, – Аглая объясняет вещи, не требующие объяснения.

– Всего пару дней? – хитро переспрашивает волшебник. – А я на две недели раскатал губу… Да шучу…

– Если подгадать к выходным, получится выбить дня три. Хватит времени провести опрос, а потом поваляться на пляже, выпить вина и сходить к Саграда Фамилия. Бывали в Барселоне?

– Не доводилось. В прошлом году собирались с женой да не сложилось… Поэтому так заманчиво и звучит.

– Барса… – мечтательно произносит Аглая. – Стоит там очутиться – и обо всем забываешь…

– Тогда это не самый наш вариант, – хмыкает Павел. – Отель, надеюсь, пятизвездочный?

– Не отель, – качает головой Аглая. – Апартаменты с двумя спальнями. На большее моей «премии» не хватит.

– А говорили, что миллионы дороже…

– Генералу тоже приходится отчитываться. Зато летим «бизнесом». Другие билеты давно разобраны. Сами понимаете – июнь, высокий сезон.

* * *

Генеральный с Солнечной сваливают, и они с Иркой выскакивают покурить.

– Что за дрянь вы курите? – с интонацией рязановского Самохвалова вопрошает Аглая у раскочегарившей вейп замши.

На обратной дороге заходят в бухгалтерию. Аглая помнит, что здесь творилось, когда она только пришла в «ПСИ» несколько лет назад. Настоящий серпентарий. Теперь здесь Ирка и еще четверо бухгалтеров. Аглая, Ирка и «зарплатница» – Львы по гороскопу. Так что у них не бухгалтерия, а львиный прайд – без всякой, впрочем, грызни, а, наоборот, с этаким царским величием. Но из других отделов к ним без лишней надобности не суются. Побаиваются, что съедят.

Аглая присаживается на край стола заместительницы, и через минуту вся бухгалтерия с Иркиной подачи начинает делиться координатами проверенных зубных врачей. Аглая рассказывает, как недавно таскала в стоматологическую поликлинику несчастного Даньку, которому тамошний хирург раскурочил весь рот. Вспомнив про забытый в кабинете мобильник, она думает, что уже можно набрать сына. Возвращается, берет со стола «гэлэкси» и краем глаза замечает на экране монитора уведомление о письме из налоговой. Все еще держа в руке телефон, читает его.

Ей становится жарко.

Перечитав письмо, Аглая откладывает в сторону мобильный, воздевает взгляд к потолку и видит разверзшиеся над ней небеса. Заорать бы в отчаянии как бывший комэскадрон Забелин из любимого ею «Своего среди чужих»:

– Вот она моя бумажная могила! Зарыли, закопали славного бойца-кавалериста!..

Запрос по мутной конторке, с которой они в прошлом году имели неосторожность спутаться, а затем долго и упорно судились. Еще и в рамках госконтракта. Короче, плохо дело.

Рабочий день превращается в мясорубку. Все бегают, суетятся, а она из своего кабинета вертит офисом, как дети вертят диафильмы. Часть документов у юристов, что-то в бухгалтерии. Секретарь без остановки сканирует у перегревающегося МФУ…

Выныривает из работы она, когда появившаяся в ее кабинете Ирка спрашивает:

– Что, передумала лететь в Барсу, амига? С нами остаешься?

– А? – ошалело поднимает от цифр голову Аглая. – Подожди, а сколько времени?

Она оглядывается на окно, за которым плещется вечерняя Фонтанка.

– Половина восьмого. Даже слон, видишь, завалился спать.

Четыре кирпичные трубы электростанции, торчащие в промзоне на том берегу Фонтанки, и вправду похожи на задранные вверх ноги слона. А чуть сбоку в румяном небе распухает яркий газгольдер ранней луны. Аглая несколько секунд разглядывает пейзаж, словно пытаясь разгадать скрытую машинерию смены дневных декораций на ночные, и говорит про слона:

– Он потому что бухой уже. Слониха придет, пиздюлей ему вставит…

– А может, слониха сама подшофе приползет, – смеется Ирка. – Вдруг, у нее денек сегодня вроде нашего… Черт, хочу, как слониха. Сейчас с дороги позвоню своему. Чтоб, если дома, в «Аромашку» слетал. Пускай вина возьмет, спродюсирует вечерок… Красное. Или белое?.. Или белое. Но можно красное…

– Сильно только не расслабляйся. Завтра еще работку работать…

Собравшись, они не спеша выходят из малолюдного в такой час офиса, в котором по кабинетам еще ведутся бои местного значения. Где-то за соседней дверью, пожирая электричество и бумагу, документ за документом печатает принтер. В конце коридора из последних сил повизгивает загнанная за день кофемашина.

На улице зависают на покурить. Аглая параллельно инструктирует:

– Документы в налоговую готовы, папка на рабочем столе. Отправлять будешь, разбей на три-четыре письма, иначе тяжелое получится, не уйдет.

– Поняла, – кивает Ирка, которая в курсе подробностей предстоящей Аглаиной поездки. – Езжай домой, тебе собираться еще. Это надо же – с чужим мужиком на море за счет фирмы. Мой бы меня прибил… Ага-ага, всем бы так работать, амига…

6. Точить саблю

Как всегда после смены, они с папой встают поздно. В этот раз – почти в три часа дня. На самом деле Данька просыпается раньше. Несколько минут он валяется в полумраке комнаты, в которую из щелей между шторами сочится дневной свет, и вспоминает ночные приключения. Не поднимаясь с дивана, где спит, когда ночует здесь, тянется за телефоном и проверяет свою страничку Вконтакте, куда ночью выложил украдкой сделанные фотографии того дедули.

Перепачканное засохшей кровью коричневое лицо, цветные лохмотья, из-под которых виднеются татуировки, автомат на плече полицейского – толпа Данькиных друзей оценивают все это небывалым для его страницы количеством лайков. «Настоящий?» – спрашивает про автомат Данькина одноклассница Лена Протасова, у которой новая аватарка – глазастая анимешка, вся из себя кавайная лоли. «Нее, пласмасовый», – влезает Саня Копылов и ставит в конце комментария три хохочущих смайлика. Так что Андрюха со своей тетей в розовом плаще и набережной с разведенными мостами отдыхает.

В соседней комнате энергичной мелодией взрывается телефон, и Данька слышит папин хриплый, будто слежавшийся после сна голос:

– Алло…

Данька перестает прислушиваться, потому что после одного случая знает, что подслушивать чужие разговоры нельзя.

Он лезет в группу своего класса, где одноклассники обсуждает всяко-разные летние дела: кто куда уехал, кто в какое кино ходил, кто кого видел… Запостить, что ли, и туда какую-нибудь ночную фотку?

– Валяешься? – спрашивает папа, в одних трусах появляясь в полутемной комнате. – Давай вставай потихоньку, собирай постель. Будем завтракать. Или, – он раздвигает шторы, за которыми размашисто, прямо какой великан, шагает четверг, – уже обедать.

Папа идет в ванную, где долго умывается, чистит зубы, бреется. Данька как раз успевает расстаться с телефоном и одолеть спальные принадлежности – свернуть их поровней и запихать на верхнюю полку в шкафу.

На завтрак (он же обед) – яичница с жареной колбасой и луком – настоящая мужицкая еда, как называет эту вкуснятину папа. За обедом он говорит Даньке, что звонил дед (не тот, из-под вагонов, а настоящий – дед Иван) и пообещал, что заедет и заберет Даньку к себе до вечера воскресенья.

– Мама в командировку улетает завтра, – объясняет папа, – я все выходные работать буду. Скоро отпуск, надо деньжат подкопить.

Данька не возражает. Дедушка, мамин папа, нравится ему. У него есть большая машина, кроссовер «ауди», на котором Данька любит кататься. А еще дед Иван никогда не ругает его за шалости, не кричит, как мама. Только, если уж совсем дурака начнешь валять, посмотрит на тебя, что еще немного – и сам заорешь, от страха. Он умеет так смотреть, по-особому, потому что давно, когда Данька еще даже не родился, научился этому в тюрьме. За что он там сидел, ни мама, ни папа не рассказывают. Сам дед Иван, когда Данька однажды набрался смелости и спросил, молча снял рубашку, неторопливо расстегнув пуговицы, через голову стянул белую майку и показал обмершему от любопытства Даньке синеющие на бледных ключицах татуировки пятиконечных звезд.

– Вот и все, что тебе нужно знать про это, окунек, – произносит он.

Окуньком дедушка зовет Даньку, оттого что волосы у него не одного цвета, а будто полосатые, светло- и темно-русые, как у папы.

Звезды на худом незагорелом теле деда кажутся некрасивыми потому, что неровные и расплывчатые, но от них исходит неприятное, жутковатое ощущение угрозы. Странно, но после дедушкиных звезд расставивший крылья орел, набитый на спине у старшего Андрюхиного брата, выглядит всего лишь пугливым цыпленком.

– Папа, – макая куском хлеба в остатки яичницы, произносит Данька, – к дедушке же только вечером. Значит, в «Гранд Макет» успеем сходить?

Папа немного виновато смотрит на Даньку:

– Слушай, мы тут с тобой и так заспались. Времени вообще нет. Может, в другой раз?

– В другой? – тянет Данька и расстроенно начинает глядеть себе в тарелку.

Почти все из их класса уже побывали в этом музее, где мимо маленьких гор и деревьев бегают маленькие паровозики, под маленькими мостами плавают маленькие корабли, а маленькие люди… Да чего они там только не делают, эти маленькие люди. Наверное, даже едят яичницу. А у них с папой нет времени, чтобы полюбоваться такой красотой. И ведь договаривались же…

– Данька, ну не обижайся, – просит папа. – Обязательно еще сходим, лето длинное. Мы с тобой лучше сейчас… Ну, не сейчас, а чуть попозже… В гости поедем.

Данька смотрит на папу, улыбается. Это меняет дело. Как поет тот смешной медведь из мультика: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Правда, уже не утро, ну и ладно.

– А к кому в гости пойдем? К дяде Костяну?

Папа усмехается:

– Не надоел тебе еще Девятиэтажный?.. Нет, пойдем к… – он запинается в смущении. – К одной женщине…

– К подруге твоей? – проницательно угадывает Данька.

– Точно, – кивает папа. – У нас с ней вроде как все серьезно. Познакомлю вас, если ты не против.

Даньке становится приятно, что он, маленький, может что-то разрешать или не разрешать своему папе.

– Конечно, не против, – отвечает он. – А как ее зовут?

– Ольга… Тетя Оля, то есть…

– А она красивая?

– Ну… Красивая.

Данька кивает, хотя знает, что красивее мамы все равно никого нет. Разве что актриса из «Трансформеров», ну так на то она и актриса. И даже папа не оспаривает мамин приоритет в красоте, несмотря на то, что они с год как развелись.

Их развод случается для Даньки неожиданно. Родители при нем никогда не ссорятся, не кричат друг на друга, просто однажды зовут его на кухню, попросив поставить «плэйстейшн» на паузу, и говорят, что больше не будут жить вместе. Папа уедет, но он по-прежнему любит Даньку, и они станут с ним часто видеться, так как будут жить на одной линии метро. Всего-то полчаса езды… Данька не совсем понимает, для чего это надо, решает, что это все какие-то взрослые дела. Ну и пускай, раз родителям очень хочется. С папиными сменами и мамиными задержками на работе они и так очень редко собираются полным составом. Он лишь спрашивает:

– А что, мы больше никогда втроем не будем вместе? Как в тот раз, когда ездили на море? И в деревню?

Папа тогда ничего не отвечает, а мама быстро отворачивается и проводит рукой по щеке, будто смахивает слезу.

На следующий день папа собирает две сумки со своими вещами и уезжает. Данька просится с ним, посмотреть, где он теперь будет жить, но папа, глядя в сторону, произносит:

– Давай в следующий раз, хорошо?

– Ладно… – говорит Данька, понимая, что папе очень грустно.

Ему тоже немного грустно, он знает, что будет скучать по папе, но старается не подавать вида.

С тех пор он частенько гостит у папы и даже остается ночевать, как сегодня. А на зимних каникулах они в компании дяди Костяна едут в Мянсельгу. Там они топят печку, ходят в баню, катаются на старых папиных лыжах и прямо возле дома жарят шашлыки. Проснувшись среди ночи, Данька слышит, как папа и дядя Костян разговаривают на кухне какими-то замедленными, не похожими на свои голосами.

– Ну ладно, с этим разобрались – любишь ты ее, – дядя Костян старается говорить тише. – А она тебя?

– И она, – отвечает папа. – Мне, во всяком случае, так кажется. Да не, точно любит…

– Тогда зачем разбежались?

– А она не только меня любит. Или, может, любит только меня, но спит еще и с другими.

– С другими? Что, их прямо так много было?

– Для Атоса слишком много, Девятиэтажный… Такая вот стереолюбовь… Лучше бы уж в порнухе снималась, честное слово…

– Бля, Серый, закусывай давай… А не пробовал отпиздить ее по-настоящему, нешутейно чтоб? Камнями там побить, как чурка неверную жену…

– Да не поможет. У нее же глаза, как у ведьмы, горят после того, как налево сходит, прямо дымятся. Через день-другой гаснут. Тогда с ней и можно говорить, да толку-то. Она и сама кается, прощения просит. Ну ладно, думаешь, потому что пацана жалко, вдруг в последний раз, вдруг исправится, а через месяц или два снова-здорово…

Чувствуя, как у него начинает пылать лицо, Данька зажмуривается и ладонями зажимает уши с такой силой, что становится больно.

– Вот тебе, вот… – шепчет он, обращаясь неизвестно к кому.

После того раза он и понимает, что подслушивать, даже ненароком, чужие разговоры нельзя. Ничего приятного нет в том, что узнаешь что-то, не предназначенное для твоих ушей.

Пока Данька моет посуду (папа не любит это занятие, так что у себя дома он нещадно эксплуатирует Даньку), выясняется, что прямо сейчас ехать к тете Оле рано. Она еще даже не вернулась с работы. Данька ухватывается за его слова и предлагает посмотреть пару серий «Любви, смерти и роботов». Папа, оказывается, и не знает, что это. Данька показывает ему (ну и себе) сразу три эпизода. При просмотре первой же серии папа начинает говорить, что он против того, чтобы Данька смотрел мультфильмы, где показывают голые сиськи (груди, по-научному), рано ему, но говорит об этом неуверенно, захваченный сюжетом.

– Вот видишь, папа, – назидательно произносит Данька, когда серия кончается. – Это же не у тетеньки были сиськи, а у робота…

Папа в ответ лишь хмыкает, видимо, признает Данькину правоту.

Собравшись, они едут к тете Оле сначала на метро, а затем пересаживаются на маршрутку, отправляющуюся с площади у Балтийского вокзала. У Даньки с собой рюкзак со своими вещами, зарядкой для смартфона и всякими там сменными трусами-носками, потому что дед Иван заберет его сразу из гостей.

Район, куда они приезжают, Даньке незнаком. Папа называет это место Канарами. Канары не настоящие, конечно, а лишь Канонерский остров, только сокращенно. Как и на любом острове, здесь ветрено и даже чуть-чуть пахнет морем. Но по правде полоска воды, возле которой топчутся неряшливые, обросшие, как ракушками, спутниковыми антеннами, многоэтажки, на море совсем не похожа. На другом берегу высятся портовые краны, сбоку тянется эстакада Западного скоростного диаметра. В помойках роются чайки, а на проводах нотными знаками расселись воробьи. Если сыграть по ним как по нотам, что за мелодия, интересно, получится? Данька достает телефон и щелкает воробьев на камеру. Позже спросит про мелодию у Люды Котовой, которая ходит в музыкалку и знает нотную грамоту.

Дом, в котором живет тетя Оля, построен из грязно-белого кирпича. На первом этаже в нем «Дикси» и «Суши-шоп» (повезло тем жильцам, которые, как и Данька, любят суши), а возле мусорных контейнеров у дома Данька замечает настоящее сокровище – выброшенное кем-то старое кресло. Такое можно утащить, чтобы играть с ним, будто это Железный трон. Тут же, на газоне у дома, девочка постарше Даньки выгуливает дурашливого спаниеля.

– Пап, а у тети Оли дети есть?

– Нету.

Может, у нее есть собака? Какой-нибудь спаниель вроде этого. Было бы здорово.

– И собаки нет, – угадывает его мысли папа. – Зато тетя Оля сделала пирог с рикоттой.

Данька даже останавливается в изумлении.

– С икотой? Это как?

– С рикоттой, – смеется папа, – штука такая вроде творога.

– Вроде творога? – соображает Данька. – Ватрушка, что ли?

– Может быть. Не знаю.

Заинтригованный Данька ускоряет шаг. Покажите-ка ему дурака, который не любит ватрушки.

Тетя Оля оказывается симпатичной женщиной примерно одного возраста с мамой. У нее длинные волосы (то ли темно-русые, то просто русые, не пойми какие – почти как у самого Даньки и у папы), ярко-голубые глаза и громкий, как у завуча, голос. Но у завуча Ангелины Игоревны голос строгий, а у тети Оли – веселый. И смеется тетя Оля с хрипотцой, как любимая мамина актриса (Данька все время забывает ее нерусское имя, звучащее как что-то среднее между словами «тюльпан» и «чулан»). А еще у тети Оли на правом плече пошевеливается цветная татуировка рыбки. Правда, от этой рыбки видны одни лишь красные плавники и краешек хвоста, все остальное спрятано под рукавом тети-олиной футболки.

И все равно мама у Даньки красивей.

Но тетя Оля тоже ничего. Встречая их с папой, который приносит бутылку купленного в «Дикси» красного вина, она за руку, как со взрослым, здоровается с Данькой, быстро обнимает папу, после чего спрашивает, кто это их надоумил перед визитом в гости есть лук? Данька с папой переглядываются и молчат, не признаются, а тетя Оля говорит:

– Вы как два Чиполлино теперь, – и командует гостям раздеваться, мыть руки и проходить на кухню, потому что у нее все уже остывает.

На небольшой кухне папа с Данькой усаживаются за стол, а тетя Оля накладывает им в тарелки макароны по-флотски. Макароны удивительные, спиральками, но сами твердые, будто недоваренные, а еще с фаршем попадаются какие-то сладковатые оранжевые кусочки. Тетя Оля объясняет, что это тыква, и Данька ревниво думает, что мама готовит лучше, поскольку ей никогда не придет в голову класть в фарш сладкую тыкву. Мясо должно быть соленым, все знают. Потом наступает время чая и «икотного» пирога, который и вовсе даже не похож на ватрушку. Здесь тетя Оля реабилитируется. Пирог оказывается таким вкусным, что Данька, осмелев, тянет второй, а затем и третий кусок.

– Данила! – осуждающе произносит папа, но тетя Оля смеется и говорит:

– Что ты к нему привязался? Пускай ест, сколько хочет. Ребенок растет.

– Ему только дай волю – он вырастет…

Данька продолжает пировать, хомяча третий подряд кусок пирога, после чего говорит «спасибо» тете Оле, а та предлагает ему, если он готов выйти из-за стола, посмотреть квартиру.

А что там смотреть? Квартира у тети Оли маленькая, однокомнатная. Обои с газетными заголовками на иностранных языках, диван, телевизор (без игровой приставки и выхода в интернет), полка с книжками, шкаф с одеждой, цветы на окне. Незастекленный балкон, на который приоткрыта дверь, чтобы в комнате не было душно. Данька выходит на балкон посмотреть и понимает, что нет тут никакого вида. Во-первых, всего лишь третий этаж. Во-вторых, весь обзор загораживает разросшийся каштан.

Да уж, не в такие и веселые гости он попадает. Зря радовался. Хотя пирог очень вкусный. Интересно, а будет ли это считаться наглостью, если с собой потом попросить?..

– Зачем вино принес? – слышит Данька с балкона через открытую кухонную форточку голос тети Оли.

– Завтра отметим, – отвечает папа.

– Если будет, что отмечать, – говорит тетя Оля.

– Ты покаркай…

Данька спешит уйти с балкона, чтобы ненароком не подслушать что-нибудь еще.

И вай-фай у тети Оли запаролен. А спрашивать про пароль – невежливо, он же в гости пришел, а не в телефоне торчать. Хоть бы кот какой был, вроде дяди-костяновского Тупака…

Данька вытаскивает из кармана упаковку с черносмородиновыми «лакеролками». Это такие мягкие пастилки, которые мама привозит ему из Финляндии. Сует одну в рот и, причмокивая от удовольствия, несколько минут слоняется по комнате, рассматривает книжки со скучными названиями и лежащий поверх них красивый лист диплома о прохождении курсов повышения квалификации, после чего заглядывает на кухню:

– Теть-Оля, а вы бухгалтером работаете?

– Да, бухгалтером. А что?

– Просто бухгалтером?

– Как это «просто»?.. Ну да, просто.

– А моя мама – главный бухгалтер, – делает он акцент на слове «главный».

– Данила!.. – снова предостерегает папа.

– Это хорошо – главный бухгалтер, – говорит тетя Оля. – Но я, наверное, не хотела бы.

– А почему? – удивляется Данька.

– Не люблю думать за других, – непонятно отвечает тетя Оля, – лучше – за себя саму. В шесть вечера рабочий день кончается, и ты идешь к Медвежонку, усаживаешься на бревнышко и, прихлебывая чай, смотришь на звездное небо.

Данька не понимает, про какого такого медведя (не про папу ведь?) говорит тетя Оля, но решает запомнить и обсудить ею сказанное с мамой.

После ужина тетя Оля моет посуду (от Данькиных услуг она со смехом отказывается), папа ей рассказывает про вчерашнюю смену, а Данька с интересом, будто его там и не было, слушает папино повествование.

И тут у папы звонит телефон. Оказывается, дед Иван подъедет минут через десять. Даньке пора собираться.

* * *

Он оборачивается и смотрит вверх. Тетя Оля с балкона машет ему рукой. Он машет ей в ответ, вдруг вспоминая, что забыл у нее в комнате свои «лакеролки», но не расстраивается. Пускай тетя Оля тоже попробует.

Возле черной «ауди» стоит высокий пожилой мужчина с худым суровым лицом, похожим на каменные едала моаи с острова Пасхи, про которые недавно показывали по каналу «Телепутешествия».

– Здравствуй, деда, – говорит ему Данька.

– Привет, окунек, – кивает дедушка, открывая перед ним заднюю дверь.

Ну вот, детское кресло…

– Залезай-залезай. И пристегивайся там.

Данька вздыхает так, чтобы не услышал дед Иван, устраивается в кресле, рюкзак бросает рядом. Дедушка закрывает за ним дверь, мельком кидает взгляд на стоящую на балконе тетю Олю и говорит Данькиному папе:

– Понимаю, что точить саблю нужно время от времени, только иногда кажется, родной сын при этом ни Глашке, ни тебе не нужен. Как котенка туда-сюда швыряете…

Точить саблю? А что, у тети Оли есть сабля? И ему не показали?.. А какая, большая или нет? Может, кривая как ятаган?.. Откуда, интересно, у женщины дома сабля?.. Надо будет в следующий раз обязательно спросить, думает Данька.

Главное, не забыть.

7. Цианид, с молоком или без

Где-то на севере города разбуженный надвигающейся непогодой рассвет открывает воспаленные глаза с набрякшими мешками плотных облаков. А здесь, в Пулково, пока еще чистое небо, истекающее разваренным летним светом. На взлетном поле дремлют самолеты, словно застывшие в янтаре белой ночи реликтовые насекомые.

В такси включено юмористическое радио, но то ли у Аглаи чувство юмора еще спит, то ли юмористы все эти… Даже Жванецкий нудит и нудит, словно старик в кабинете врача, никак не заткнется. Автомобиль останавливается возле терминала. Пока Аглая выбирается из салона, усталый водитель достает из багажника чемодан и дежурно желает счастливого полета.

Аглая не спешит. Отыскав обозначенное знаками место для курения, вынимает сигареты, закуривает. В следующий раз ей удастся это сделать лишь через несколько часов, в лучшем случае – на пересадке. Мысль, заставляющая немного занервничать. Ну, хоть какие-то эмоции в скомканном от недосыпа состоянии. Докурив, она подхватывает чемодан и закатывает его за собой в здание терминала. Интересно, Павел и в аэропорт опоздает?

К стойкам регистрации на рейс «люфтов» до Франкфурта тянется очередь из русских, немцев и китайцев. В самом ее хвосте – испаноговорящее семейство, обвешанное чемоданами, сумками, шарфами и спящими на ходу детьми. Немного в стороне с видом человека, у которого колеса дня завращались слишком рано, стоит Павел. Голова волшебника с растрепанными выгоревшими волосами торчит из-за китайских туристов как придорожный репейник.

– Привет, – подходит к нему Аглая. – Уже здесь?

– Доброе утро, полчаса как приехал, – откликается Павел. – Я вас… Я тебя не сразу и узнал. Привык, что ты всегда по-деловому прикинута. А тут прямо из жизни отдыхающих…

– Я когда в Барселону лечу, каждый раз чувствую себя Алисой Селезневой, которая на каникулы на Марс махнула, – объясняет Аглая.

На ней кеды, светло-голубые тесные джинсы и темная, неопределенного цвета футболка с принтом в виде поднимающегося от розовой кофейной чашки пара в форме черепа и надписью «El Cianuro… ¿Solo o con leche?» (Цианид… С молоком или без?). На правом запястье – пара браслетов из коричневой кожи, шнурков и красных шлифованных камней. А вот Павел одет в льняной костюмчик кошмарного цвета вареной креветки.

– А почему галстук не повязал, как Вася в «Любовь и голуби»? – спрашивает Аглая. – Плавки, надеюсь, взял?

– Дома оставил, – Павел выглядит озадаченным. – Думал, ты про пляж и море для красного словца… Ладно, там куплю, если до этого дойдет.

– Все, съездил на курорт! Распаковывай чемодан!.. – смеется Аглая и пожимает плечами. – Ладно, дело твое. Идем.

Они подходят к стойке регистрации пассажиров бизнес-класса, лететь которым Аглае придется впервые в жизни. Все время в ожидании посадки они с Павлом, почти не разговаривая, сидят перед указанными на табло воротами, как собственные тени.

Сразу после взлета Аглая засыпает в непривычно широком кресле и просыпается за двадцать минут до посадки. Рядом разбуженный Павел моргает заспанными глазами, потом по просьбе стюардессы переводит спинку кресла в вертикальное положение и пристегивается ремнем безопасности.

На пересадку во Франкфурте у них чуть больше часа, половину которого они проводят, застряв в очереди на придирчивом немецком паспорт-контроле.

«Привет, мам. Как ты там?» – падает в вотсапе сообщение сразу, как Аглая подключает бесплатный вай-фай в аэропорту. Она едва успевает ответить и послать фотку их «боинга», поданного к телескопическому трапу, как объявляют посадку.

«Люфтганзовский» рейс до Барселоны обслуживает испанский экипаж. Смуглая улыбчивая стюардесса одобрительно хмыкает, разглядев принт на футболке Аглаи, и угощает бизнес-класс тапасами в прозрачном пластиковом боксе (маслины, тонко нарезанный темный хамон, выдержанный сыр двух сортов) и руэдой вердехо из бутылки с квадратными рыбами на этикетке. Аглая просит вторую порцию вина еще до спагетти с цукини и курицей, которые вскоре после тапасов приносит стюардесса. Под спагетти Аглае наливают новую порцию вина. Павел отстает от нее на бокал, но это не мешает ему отложить в сторону «Идиота» в мягкой обложке (взять Достоевского в Барселону – это даже круче креветочного костюма) и присесть Аглае на уши с разговорами, суть которых сводится к тому, что жалко вот, что они летят ненадолго и без близких. Несогласная с этим утверждением Аглая отмалчивается. Ей и без них хорошо, даже учитывая, что сегодня вечером еще встречаться с Шером.

Самолет плавно снижается над Средиземным морем, поверхность которого разглаживают утюги идущих в порт сухогрузов. Полоса пляжа под крылом, высоченные отели Олимпийской деревни, а справа видна Саграда и пересекающая улицы города Диагональ. Коснувшись шасси посадочной полосы, пилот по-испански темпераментно тормозит, используя реверс тяги.

В бездонном небе над аэропортом висит звонкое солнце, а густой сладкий воздух тянется при вдохе-выдохе. Аглая с Павлом игнорируют переполненные шаттл-басы до неудобной им пласа Каталуния и садятся в электричку, отправляющуюся от терминала местных авиалиний. Поезд, в вагонах которого работают кондиционеры и играет собирающий мелочь немолодой аккордеонист, идет через пригороды Барселоны. В окно вагона сквозь проносящиеся мимо деревья стробоскопом бьет солнце.

Без четверти три они доезжают до подземного железнодорожного узла «Клот–Араго», совмещенного со станцией метро, и поднимаются на поверхность. На малолюдных улицах жарко. Солнце, будто апельсин, укатившийся с лотка овощной лавки на углу, все так же одаривает всех желающих яростным каталонским ультрафиолетом. Открытые участки тела сразу начинает припекать. Аглая прячется в тень и после тщетных поисков в сумке понимает, что умудрилась забыть дома солнечные очки. Купить новые прямо сейчас нет никакой возможности – все кругом закрыто на сиесту. Работает один только магазинчик «Frutas y Verduras», который, по здешнему обыкновению, держат трудолюбивые китайцы.

До нужных им сетевых апартаментов три квартала. Из обещанных гостиничным брокером двух спален полноценной можно назвать лишь одну – просторную, с широким окном и кроватью «кинг сайз». Вторая спальня больше «детская» – две отдельные кровати в узкой комнатушке размерами чуть больше стенного шкафа и окном-бойницей на вентиляционный колодец.

– Неравноценные у нас спальные места, – замечает Павел.

Аглая пожимает плечами. Ей хочется под прохладный душ, а не спорить.

– Забирай себе большую, – предлагает она.

– Не по-джентльменски получится, – качает головой Павел.

– Мы тут как друзья, а не леди с джентльменом… Знаешь что? Ты либо спи здесь, – кивает Аглая на стоящий в совмещенной с кухней гостиной диван, – либо смирись. Решай. Я пока в душ.

После душа она обнаруживает, что Павел смиряется, начав обустраиваться в маленькой спальне. Аглая быстро приводит себя в порядок, выскакивает из гостиной на открытый балкон, выходящий во внутренний двор с подземной парковкой, и набирает начинающийся с «+34» (испанский код больше похож на температурную сводку) полученный от Орехова номер Шера. Когда на том конце берут трубку, она представляется.

– Да, я в курсе. Хорошо помню вас. Здравствуйте, Аглая. Рад вас слышать. Давайте, чтобы не тянуть, сегодня и встретимся, – мужчина на другом конце связи по-русски говорит с небольшим акцентом. – Но попозже, вечером. Половина восьмого вам подойдет? Раньше мне не успеть, но смогу подъехать, куда вам удобно.

Они договариваются о месте встречи. Нажав отбой, Аглая передает свой разговор Павлу и объявляет:

– До семи у нас свободное время. Идем на море? Скоро жара спадет.

– У меня же плавок нет, – напоминает ей Павел.

– Ой, ну да… По дороге где-нибудь купим, – беззаботно отвечает она.

– И перекусить не помешало бы…

– Тут многое можно по дороге сделать, – заверяет его Аглая. – Собирайся.

– А что собираться? Я готов, – сообщает переодевшийся в джинсы и белое поло Павел.

Избавился от своего жуткого креветочного костюмчика – уже хорошо.

Аглая кидает в холщовую пляжную сумку парео и снова чертыхается про себя по поводу забытых очков. Чтобы не возиться с переодеваниями на пляже, уходит в ванную, где натягивает купальник. Павел прячет в плоскую как папка сумку для документов бланки протокола допроса свидетеля, полученные по запросу документы по «Спектруму» и свою «корочку» – удостоверение личности сотрудника ФНС. Вид этой красной книжечки напоминает Аглае, что они здесь все-таки не друзья на отдыхе.

После прохладного помещения жара на улице пытается припечатать их к наковальне горячего асфальта, словно это неизвестный им, северянам, вид казни. Приходится передвигаться по теневой стороне. Пару кварталов они спускаются по кайе Индепенденсиа, приближаясь к радужно отливающему на солнце стеклянному «огурцу» Торре Агбар, потом сворачивают в сторону и через парк с запыленными теннисными столами и выжженной травой выходят на пешеходную Рамбла Побленоу.

В такой час большинство бродящих по ней людей – докрасна обгоревшие туристы. Местные эргономично сидят в теньке за вынесенными на улицу столиками кафешек, пьют, закусывают и общаются. Под стульями, спрятавшись от зноя, лежат терпеливые собаки, хозяева которых тут же попивают пиво или «колу» со льдом и лимоном.

Заприметив аптеку, Аглая покупает в ней французский солнцезащитный крем и недорогие солнечные очки.

– Осталось плавки найти, – озираясь, говорит Павел.

Но вокруг лишь бары, магазин туристического хамона «Enrique Tomas», желатерия, под маркизой которой выстроилась небольшая очередь, жаждущая желато, местной версии мороженого, магазин, где торгуют женскими и мужскими сумками из переработанных покрышек, скромный супермеркадо и бинго с заспорившими возле него старичками.

– Еще успеем, – обещает Аглая, улыбаясь своей секретной улыбкой – одними глазами и самыми уголками губ. – Ты ведь есть хотел?

Они устраиваются внутри крохотного бара с грохочущим кондиционером и парочкой сидящих за стойкой строителей в спецовках, запачканных краской. Правая рука одного из них чуть не до локтя обросла разноцветными браслетами-пульсерос. Перед обрерос стоят маленькие бутылочки пива «Estrella» и тарелки с надъеденной тортильей.

– Ола! – говорит Аглая бармену за стойкой и указывает на строителей. – Трайга нос эль мисмо, пор фавор! (Нам то же самое, пожалуйста!)

Во время обеда у нее начинает звонить телефон. Измайлов, прораб с одного из объектов, не знает, что она не на рабочем месте. Разберутся без нее, решает Аглая, укладывая смартфон на стойку экраном вниз. После несложного обеда они идут по Рамбле, пока не начинаются пустыри, за которыми из-за растрепанной челки пальм на них вдруг выглядывают синие глаза моря.

– Эй! – даже останавливается Павел. – А как же мои плавки?

Наколдуй их себе, волшебник, зашвырни какой-нибудь файрбол в тот вон платан, чтобы листья на нем взяли и превратились в разных фасонов трусы для купания, чуть было не произносит вслух Аглая, но говорит другое:

– Не бойся, без моря не останешься. Знаю метод.

– Это какой?

Аглая не отвечает, пряча под темными линзами очков шкодный взгляд.

А впереди ровно дышит море, в вершинах платанов и пальм закипает ветер. Они выходят на променад, с высоты которого смотрят на заполненный людьми пляж. Аглая знает, что через пару-тройку часов ветерок сменится свежим бризом и разгонит отдыхающих.

– Нам туда, – тянет она Павла влево.

Пройдя бетонную площадку, на которой застыло стадо стреноженных антиугонными тросами велосипедов, Аглая ведет спутника через волнолом, на полосе песка за которым начинают попадаться…

– Ты что, к нудистам меня затащила?

– Не, ну а как тебе еще искупаться? На Богателе при детях своим писюном трясти?

Мимо проходит голый пузатый мужичок с повышенной волосатостью по всему телу. Павел провожает его оторопелым взглядом.

– Да я вообще ни при ком не хочу писюном трясти.

– Дело твое, – повторяет она сказанную еще в Пулково фразу. – Сам думай… Считай, мы пришли!

Аглая бросает на песок пляжную сумку, расстилает парео, сверху на него скидывает джинсы, футболку и очки. Оставшись в черно-желтом купальнике, кидает Павлу «Чао, амиго!» и идет к взбаламученному морю. Навстречу ей из воды выходит еще один голый мужик – и тоже ни фига не Аполлон.

Она осторожно заходит в море, и тут прохладная волна накатывает на Аглаю и обдает по самую грудь, намочив купальник. Аглая почти взвизгивает от неожиданности и видит, как накатывает новая волна. Времени на раздумье нет. Она делает пару шагов вперед и с закрытыми глазами кидается в набежавшую соленую свежесть, стараясь не намочить волосы. Уши на секунду-другую глохнут, а потом Аглая оказывается на поверхности воды, чувствуя на губах соль Средиземного моря.

Минут через десять, охлажденная и с непривычки уставшая, она выбирается на берег. За это время Павла хватает лишь на то, чтобы снять поло. Все еще одетый в джинсы, он шипит:

– Ты куда меня привела, а? Одни мужики голые… Твою мать, смотри, обнимаются…

– Ага, – искристо улыбается Аглая. – Нудисткий гей-пляж.

– Охренеть! Ты смотри…

– Ты поменьше пялься вокруг, сам-то ты вряд ли тут кому-то нужен, – советует Аглая и плюхается на парео. – Девушки вон тоже есть.

– Одетые, – с обидой в голосе произносит Павел.

– А мы – девочки, нам можно, – лениво произносит Аглая, надевая очки. – Хочешь, сиди в джинсах, как дурак, раз так за свою задницу переживаешь.

– Я больше за психику свою переживаю, – говорит Павел. – Если что увижу…

– Говорю же, не смотри по сторонам – да и все… Море прикольное, – соблазнительно произносит Аглая и слегка привирает. – Теплое. Сейчас отдохну и снова пойду.

– Знаешь, как-то странно начальнику отдела выездных проверок расхаживать голышом на глазах у проверяемых.

– Я никому не скажу, – улыбается Аглая. – И мы тут друзья, забыл?

– Забудешь тут… То есть, по-твоему, перед друзьями можно болтом светить?

– Ну, друзья тоже разные бывают…

Павел загнанно кидает взгляд на лежащую на песке свою сумку-папку, пытающуюся опровергнуть слова Аглаи.

– Может, закопаем ее пока в песок, чтобы ты так не нервничал?

Рядом с ними останавливается трое парней, один смазливее другого. О чем-то говорят по-каталонски, громко смеются, расстилают на песке видавшие виды полотенца, устраивают сбоку мотоциклетные шлемы и рюкзаки, откуда достают термосы с парагвайским мате. Начинают раздеваться.

– Хрена себе! – говорит над ухом Аглаи Павел.

– Прямо так? – смеется та над его искренним испугом. – Что-то увидел?

– Нет, но боюсь, что увижу. Трудно прислушиваться к твоим советам и никуда не смотреть, когда этим тычут прямо в лицо.

– Тогда спасайся в море…

– Теперь уже точно придется…

На песок летят джинсы и трусы-боксеры.

Аглая провожает взглядом уходящего к воде волшебника. Бледная задница смешно светится на фоне загорелых спины и ног.

– А у тебя ничего такая… фигура, – говорит Аглая ему вслед и спрашивает, принуждая Павла обернуться. – Занимаешься спортом?

Тот демонстративно оборачивается всем телом и произносит:

– А ты – точно цианид. Не зря ты в этом купальнике похожа на осу. Кусаешь и кусаешь.

Аглая не слышит ни капли иронии в его словах – и это ее злит.

– Прямо, ага… – с досадой бормочет она себе под нос. – Ничего вы не петрите в красивой морской жизни, – она в каком-то странном смущении (или это на нее производит впечатление левиафановских размеров причиндал Павла?) пересыпает из ладони в ладонь нагретый южным солнцем песок с вкраплениями крохотных ракушек.

Откинувшись назад на локти, задирает лицо к горячему солнцу. Как же хорошо… Вот только мысли, как набирающая ход электричка, скользят по отполированным рельсам в сторону станции Сплетенье Ног, куда Аглая, честно говоря, даже не собиралась.

В небе ярко-красный воздушный змей пытается вырваться от кайтсерфера, догоняющего его по поверхности волн. Рядом догола раздетые и затейливо растатуированные каталонцы сооружают могучий джойнт. Если бы не предстоящая работа, можно было бы присоседиться к ним. Просто попросить намазать ей спину солнцезащитным кремом этого, похожего на Криштиану Роналду, и посмотреть, чем все закончится.

Точно каникулы на Марсе…

«Криштиану Рональду» прикуривает и делает затяжку. Чувствуя тяжелый сладковатый запах, Аглая закрывает глаза и, кажется, только сейчас понимает, что она в Барселоне.

8. «Гуд Гэрэдж»

Встревоженное намерениями горожан сбежать на выходные из города, пятничное небо с самого утра хмурится, а сразу после обеда выплескивает свою обиду затяжной моросью. Та, повиснув в воздухе, смывает яркие цвета. Все вокруг блекнет, становится серым, словно ушибленные непогодой улицы обмотали грязным промокшим бинтом.

Кубинку уж точно. Глазу не за что зацепиться. Сергей шагает по мокрому тротуару мимо серых заборов, мимо покрытого лишаями коррозии ангара круглосуточного грузового автосервиса, мимо бесцветного киоска с закопченными изнутри стеклами и выгоревшей на солнце вывеской, заманивающей самсой из тандыра и горячими напитками. Проезжающие автомобили – сплошь серые, грязно-белые, черные, в лучшем случае – темно-синие. И вдруг в пелене припустившего дождя (Сергей натягивает на голову капюшон китайской ветровки, купленной пару недель назад в павильоне на Уделке) – вспышка цвета.

Желтые буквы «Good Garage. СТО, шиномонтаж, аргон», проявившиеся на глянцевом от влаги черном баннере, распятом между двумя корявыми тополями. Такого же цвета стрелка, нарисованная снизу.

Стараясь ни о чем не думать, Сергей сворачивает с тротуара, и, как в казаках-разбойниках из детства, идет по желтой стрелке. Березовая рощица, задушенная кучами сваленного в ней мусора. Нахлебавшаяся воды разбитая грунтовка ползет к далекой стройплощадке. Строительные краны над ней стараются поспеть к срокам, обозначенным на расставленных вдоль Ленинского и Московского проспектов билбордах, обещающих в ближайшем будущем на месте промзон новые жилые кварталы.

Сразу за деревьями справа от дороги возникает приземистое строение из белого, с рыжими и черными подпалинами, силикатного кирпича. Здание будто когда-то напялило да так и не сняло корону из стен недостроенного второго этажа. К «короне» прибит баннер-близнец того, что натянут между тополями. Только вместо стрелки надпись «Здесь». В разинутом зеве «Гуд гэрэджа», как тлеющий окурок во рту, застряла корма кашляющего клубами выхлопных газов «форда транзит». Возле микрика – смуглый и бородатый в «пумах», в выцветшей бейсболке с надписью «Russia» и в накинутом на плечи грязном клетчатом покрывале. Он бросает взгляд на идущего мимо Сергея (тот отворачивается, пряча свой шрам как особую примету) и уходит от дождя под крышу.

За «Гэрэджем» грунтовка делает резкий поворот, оббегая распластавшуюся на земле бетонную плиту с двумя канализационными люками в ней. Рядом – красно-кирпичные стены еще одного недостроя. Сергей быстро оглядывается. Никого не заметив, ступает на упруго пружинящую покрышку и через осыпающийся оконный проем ловко забирается внутрь. В свое время строительство тут бросили, не успев завести здание под крышу, поэтому внутри нет никакой защиты от дождя. Под ногами в мокром лабиринте стен хрустят обломки кирпича и осколки стекол, из-под которых секретиками «18+» выглядывают пивные пробки и размотанный презерватив.

Труба на месте.

Сергей забивается в угол, где, ему кажется, дождь сыпет меньше, усаживается на корточки. Достает из кармана ветровки телефон, смотрит время. «Не забудь взять сливки» – Ольгино сообщение в вотсапе, отправленное в 13:15 – момент, когда выехала машина – приходит четверть часа назад. Значит, у него в запасе минут двадцать. Сергей убирает телефон, подносит ко рту замерзшие руки, пытается согреть их дыханием. Ну и где оно, это лето? Два или три дня за почти целый июнь… Он вынимает из другого кармана ветровки черную шапочку заводской вязки, надевает ее на голову. Капюшон – сверху. Сразу становится теплей.

И тут на него накатывает. Все утро он будто идет по линии прибоя, удерживаясь на самой кромке, и до него лишь время от времени долетают брызги мандража. А сейчас он словно по колено заходит в воду, где его с головой накрывает волна страха. Сергей резко поднимается на ноги, чтобы побороть начинающуюся панику. Все будет в порядке. Просто он отвык от таких течений. Вернее, никогда к ним и не привыкал. В «Цветах 24 часа» на Белы Куна, когда он заработал свой шрам – не в счет, там было личное, а не бизнес.

Хрустя битым стеклом, Сергей подходит к оконному проему. В бесцветном небе что-то высматривают ерзающие туда-сюда краны. Правее них, за Кубинкой, торчит восковая заводская труба, верхушка которой обкусана мутью непогоды. В паре километров за трубой – его работа, охраняемая посменно площадка, где собираются строить железнодорожный терминал. Следующая смена в воскресенье.

Мысль о работе немного успокаивает. Сергей отступает внутрь, надевает купленные в «ОБИ» черные перчатки с ПВХ-напылением. Схватившись за трубу, подтягивает ее к оконному проему. Трехметровый хлыст полиэтиленовой трубы диаметром сто шестьдесят миллиметров выглядит внушительно, но весит совсем ничего. Сергей свободно поднимает один его конец на уровень живота и осторожно, чтобы труба не покатилась, укладывает на край проема. Идущая вдоль всей длины трубы тонкая синяя полоса обозначает, что изделие должно применяться для прокладки сетей водоснабжения, но он нашел ей другое применение. А сама труба черная, как тот налик, который вот-вот повезут на стройку мимо этого места.

* * *

Начальный момент – самый слабый во всей этой канители. Как узнать, что едет именно «рено сандеро», который он поджидает? Не то, чтобы на грунтовке оживленное движение, да и расчетное время на подходе, но вероятность, что это приближается другой автомобиль, конечно, присутствует. На всякий случай у Сергея заготовлена фраза «Мужики, извините, сейчас уберу, неудобно тут одному». Он повторяет ее про себя и, подняв край трубы, лежащий на полу недостроенного здания, выталкивает его наружу. Труба падает, перегораживая дорогу, как поваленное дерево.

Шестнадцать сантиметров в диаметре.

Под шум подъезжающей машины Сергей скидывает ветровку, бросает ее на какой-то ящик и остается в ярко-синей кофте с галльским петухом – эмблемой французской футбольной сборной. Аккуратно выглядывает из окна и видит, как из-за «Гуд гэрэдж» выползает нос темно-красного «сандеро».

Вот оно, начинается. Страх закипает в крови, но уже не до него.

Сергей раскатывает по лицу шапку, превращая ее в балаклаву с прорезями для глаз. Чувствуя, как внутри заходится сердце, он весь подбирается, готовясь к тому, что вот-вот произойдет.

«Сандеро» притормаживает и останавливается перед лежащей одним концом в луже трубой. Водительская дверь открывается, из машины появляется немолодой обрюзгший водитель, он же – охранник.

– Бля, что за… – бормочет он.

Осторожно ступает между луж. Еще шаг, еще. Кажется, он больше думает, как спихнуть трубу с дороги, не перемазавшись при этом в грязи. Только бы не включил немощную ветошь и не позвал бы на помощь пассажира. Нет, решил все-таки сам…

Пока он возится, освобождая проезд, Сергей захлебывается адреналином. Кажется, возня водителя никогда не кончится. Но вот он сталкивает трубу на обочину и, критически оглядывая испачканные руки, возвращается к машине.

Ухватившись за нижний край оконного проема, Сергей выскакивает из засады и толкает садящегося в машину охранника в салон. Ударившись головой о стойку, тот плюхается на свое место.

– Эй!..

В салоне не двое, как должно было быть, а трое.

И третий – Юрий Юлианович, громко поющий из колонок – мешает больше всех: «Куски моей жизни в плену перспектив листают в айфоне свой старый архив…»

– Сидеть на месте! – перекрикивает Шевчука Сергей. – Сидеть, я сказал!.. Выруби музыку!..

Водитель-охранник с бледным лицом и худой усатый прораб-хитрован в кепке таращатся то на балаклаву, то на ствол. Купленный на гансброкере втридорога, но зато нелегально и без всяких справок, травмат «лидер» сделан, как копия ТТ. С полуметра для незнающего человека выглядит пугающе. А если не выглядит, можно сократить расстояние. Сергей втыкает ствол пистолета в лоб перепуганного охранника и повторяет:

– Музыку вырубай, сказал!

Охранник пытается отпрянуть от ствола, натыкается на прораба. Дэдэтэшный «Белый дым» обрывается на полуслове. Сергей отводит пистолет чуть назад.

– Деньги! – говорит он прорабу.

Тот смотрит на него, что-то соображая:

– Так у меня на карте…

– Зарплату, сука, которую везешь! – перебивает Сергей и, чувствуя рвущуюся из него злость, вдруг признается. – Это не боевой, травмат, – качает он стволом пистолета. – Прямо в рожу тебе из него выстрелю. Не сдохнешь – глаза выбьет точно. Ослепнешь с гарантией. А не ослепнешь – добавлю.

– Понял, – кивает прораб. – Не стреляй. Сейчас…

Он тянется руками к сумке у себя на коленях, расстегивает молнию, цепляясь за нее, вынимает грубо шуршащий бумажный пакет вроде тех, в которые в понаоткрывавшихся всюду кондитерских кладут выпечку, и через водителя протягивает его Сергею. На пакете буквами ржавого оттенка напечатано «Красный» и что-то во вторую строчку.

– Открой сначала!

В пакете из крафтовой бумаги две не по-банковски пухлых пачки «хабариков», еще одна, нетолстая, разноцветная, с «мелочью» вроде двухтысячных, тысячных и пятисотрублевых купюр и сложенные пополам листы ведомости. Водитель, хоть и напуган, косится на деньги, как кот на воробья.

– Давай сюда!

Сергей принимает пакет свободной от пистолета рукой, кивает:

– Теперь телефоны! Ну!..

Охранник послушно лезет за мобильником в нагрудный карман куртки, но прораб начинает возникать:

– Зачем тебе мобилы?

– Чтобы не вызвали никого раньше времени. Давай сюда! Там, в доме, – кивает он себе за спину, – оставлю, найдете. Пока ищете, я уйду… Быстрее, ну!..

Прораб вынимает из кармана навороченный, судя по всему, смартфон в чехле-книжке и с сомнением протягивает его Сергею, зажавшему пакет с деньгами подмышкой.

– Ты обещал… – успевает сказать он прежде, чем Сергей кидает оба телефона в глубокую лужу возле машины. – Да ты!..

Не слушая возмущенных возгласов, Сергей оборачивается к «сандеро» спиной, на которой у него написана фамилия Франка Рибери и изображена большая семерка – номер, под которым тот играл в сборной. Теперь прораб с охранником и будут давить на это. Черная маска, перчатки, кофта Рибери – вот и все приметы, что застрянут у них в головах.

Заскочив в недостроенное здание, Сергей на ходу влезает в ветровку, сует под ремень травмат, стаскивает с головы шапку, чувствуя, как встают дыбом наэлектризовавшиеся волосы. Подбегает к противоположной стене, выбирается через оконный проем, выходящий на заросший пустырь. Нога скользит на влажной глине, он чуть не падает, но, взмахнув руками, удерживает равновесие. Потом оказывается на тропинке, петляющей между тонких деревьев и наваленных гор мусора. Тот, кто сверху, не прекращает мочиться на это все моросью.

Накинув на голову капюшон, Сергей устраивает под ветровкой пакет с деньгами и шагает, придерживая его левой рукой. Правой – свободной – достает телефон, открывает приложение, находит адрес ближайшего дома на Костюшко, следом выбирает адрес, куда ехать. Жмет кнопку «Заказ такси». Здесь совсем недалеко больница, возле которой постоянно дежурят водители. Когда Сергей в очередной раз проверял путь отступления неделю назад, такси подъехало через четыре минуты после вызова. До дома, откуда он заказывает такси, как раз пять минут ходьбы.

По дороге он несколько раз оглядывается. Никто за ним не идет.

9. Настасья Филипповна

– Откуда ты знаешь их язык? – интересуется Павел, осторожно накалывая оливку на зубочистку.

Аглая пожимает плечами:

– Нравится, как звучит, вот и решила выучить. Такой же сексуальный, как французский, только еще и брутальный. От него даже какой-то привкус во рту… – она снова улыбается своей секретной улыбкой, предвидя реакцию волшебника. – Поговорила с утра по-испански – и будто тебе мачо в рот кончил.

Поперхнувшись, Павел через нос разбрызгивает кофе на скатерть. Откашлявшись, говорит искрящейся Аглае:

– Сильные у тебя сравнения. Даже не знаю, хотел бы я выучить испанский…

– На гей-пляж ты уже ходил…

– Слушай, давай не напоминай… Но, если бы не твои лингвистические способности, нас, наверное, здесь и обслуживать не стали бы.

– Не придумывай, никуда бы не делись, обслужили, – заверяет Павла Аглая. – Что им, деньги не нужны?

– А как бы мы поняли, что заказывать?

– Да никак. Ткнули бы пальцем наугад в меню и подождали, пока принесут. Или посмотрели, что осталось на витрине у барной стойки. Все просто…

Здешнее меню – ламинированный лист формата А4 – от руки написано на каталанском, который со своим испанским Аглая еще худо-бедно, через пень колоду, может разобрать. При этом сам тапас-бар называется по-английски. Полыхающая алая несимметричная вывеска «No Tourists» заметна за квартал.

Они в Эщампле. Всего несколько улиц до осаждаемого японцами драконьего Каса Бальо, а тут, на крохотной Пассеж де Меркадер, тишина и спокойствие. И будто даже свой микроклимат. Слабый ветерок, шелестящий листьями мандариновых деревьев, разгоняет вязкую духоту.

Аглая кидает взгляд на экран телевизора, по которому идет беззвучный футбол, делает из бокала глоток охлажденного белого, только что вместе с плошкой оливок принесенного взмокшим официантом. Еще через пять минут официант возвращается к их столику с двумя тарелками со шпажками с разнообразными пинчос и жареными щупальцами осьминогов.

– Мучас грасиас, – благодарит Аглая.

– Де нада (Не за что), – выплеснув на лицо короткую улыбку, откликается убегавшийся за пятничный вечер официант.

Нарезанные тонкими кружками пульпос щедро присыпаны паприкой. Аглая цепляет парочку на вилку и отправляет в рот. Павел опасливо смотрит, словно ждет, что ее вот-вот вытошнит.

– Я по жизни все как-то больше по мясу, – сообщает он. – Этих ребят морепродуктовых есть брезгую.

– Дело хозяйское, – говорит Аглая. – На чоризо налегай. И вино почему не пьешь?

– Слушай, у нас тут допрос свидетеля намечается. Так что вино позже. Я просто не сообразил, что ты еще и для меня берешь. Не все же забавы, иногда, знаете, случаются и дела…

Аглая не сразу понимает, почему это вдруг Павел переходит на «Вы», а потом узнает в последней фразе цитату из Достоевского, которого ее спутник порывался читать в самолете.

– Звучит, конечно, серьезно – допрос свидетеля. Но я бы все равно посоветовала расслабиться немного… Пока вино не нагрелось…

– Вот и пей сама, – Павел подвигает к ней свой бокал. – Возьму другое, когда закончим… Что-то не могу к их вай-фаю прицепиться, жене написать…

Сидящая через столик от них компания немолодых испанцев неожиданно разражается хриплыми возгласами и хохотом, привлекая к себе их внимание. Павел морщится. Ему в голову явно приходят порно-ассоциации, связанные у Аглаи с испанским языком. Она смеется, а когда отворачивается от шумной компании, ее бывший генеральный уже тут как тут. Стоит себе в дверях бара с мотоциклетным шлемом в руках и улыбается.

– Шерзод Давронбекович, здравствуйте! – поднимается ему навстречу Аглая.

По местным традициям они приобнимаются, чуть касаясь друг друга щеками. Приветствие, рожающее у Аглаи странные ощущения, хотя они с Шером больше не начальник и подчиненная.

– Буэнос ночес, Аглая! Хорошо выглядите.

– Да ладно вам, как я могу выглядеть? Заявилась прямо с пляжа. Просто здесь освещение дружелюбное.

– Не придумывайте, все отлично.

Аглая не спорит, знает, что с ее бывшим гендиром по фамилии Муратов делать это бесполезно.

– Ваш протеже? – интересуется экс-босс у Аглаи.

– Добрый вечер, Шерзод Давронбекович, – привстает навстречу Муратову волшебник и пожимает протянутую руку. – Меня зовут Павел Андреевич, я – начальник отдела выездных проверок, вот удостоверение. Мне сказали, что вы согласились ответить на несколько моих вопросов.

– Сидите-сидите, – машет рукой Муратов. – Зачем так официально? И к чему мне ваша «корочка»? Прямо сейчас мне другое нужно… Конечно, поговорим, на все отвечу… Ун моменто…

Он кладет свой шлем на свободный стул, подзывает официанта и просит принести пиво, уна копа, после чего садится. Его ровный загар гармонирует с восточным обликом, морщины и благородная седина прибавляют пяток лет к возрасту, но поцарапанный мотоциклетный шлем в цветах итальянского флага, зауженные рваные джинсы, футболка с логотипом «Pornhub.com» и отбеленная улыбка успешно отыгрывают эти года обратно. Так что ничья – Муратов выглядит на свои сорок пять.

– Давно здесь? – интересуется он у Аглаи.

– Только сегодня прилетели. В воскресенье обратно… Жарко с непривычки.

– Это у нас лето толком и не началось, то ли еще будет в августе. А у вас там как?

– С утра обещали плюс одиннадцать и дождь.

Муратов смеется, качает головой:

– Я и забыл, какая в Питере может быть погода. Хотя иногда по снегу скучаю, снится, бывает, как ребенку мороженое.

– А вы приезжайте к нам в феврале, – предлагает Аглая.

Официант приносит стакан с пивом и блюдце с соленым арахисом в качестве тапаса. Муратов благодарит, делает большой глоток и смотрит на Павла, который как картежник раскладывает перед собой пустой бланк протокола допроса и документы, связанные со «Спектрумом». Подняв глаза на сидящего перед ним Муратова, он произносит:

– Я готов.

– Тогда начинайте, – кивает Муратов.

– Пойду покурю, – произносит Аглая. – Все равно я тут вам не нужна.

Павел отпускает ее кивком головы. С бокалом вина Аглая выходит на улицу, достает сигарету. Табачный дым, минеральный вкус риас байшас, теплый вечерний воздух. Луна, словно подброшенный в небо снежок, висит над домами и не тает.

Внезапно накатывает усталость.

Ранний подъем, перелет с пересадкой, жарища, море, теперь вот эти полуофициальные посиделки в «No Tourists» в исхоженном ею вдоль и поперек в прошлые поездки Эщампле. Аглая присаживается на корточки, приваливаясь спиной к теплой стене. Вышедший следом перекурить официант кидает на нее обеспокоенный взгляд:

– Сеньора, эста бьен? (У вас все в порядке?)

– Си, эстой бьен, грасиас, – отвечает ему Аглая. – А сидо ун диа муй ларго. (Все хорошо, спасибо. Просто длинный день.)

Официант кивает, отходит в сторону, мельком глядит на припаркованный у тротуара мотоцикл Муратова и утыкается в смартфон. Огонек сигареты назойливым светлячком парит возле его лица, подсвеченного экраном мобильника.

Надо сегодня пройти мимо Саграда Фамилия, думает Аглая. Это совсем недалеко от их апартаментов. На нее Храм Святого Семейства производит большее впечатление ночью, чем в засвеченный солнцем полдень. Да и не факт, что завтра у них время будет. Останется тогда Павел без «маст си» достопримечательности.

Потягивая вино, Аглая думает о том, что в последнее время все приходится бегом-бегом, чтобы успеть. Работа, дом, снова работа… И даже здесь, в Барсе, не забываешь об этом, торопишься.

Прожить бы тут лето и осень. Может быть, зиму. Сбережений хватит. Уволиться с работы, снять недорогое жилье. Загореть, набить где ни попадя диких татуировок. Отрастить волосы, чтобы потом взять и сделать какой-нибудь асимметричный андеркат. Гулять, купаться, пока тепло, читать книги, пить вино и никуда-никуда-никуда-никуда не спешить… Аглая чувствует зашевелившуюся занозу в сердце. Данька. Без работы пожить можно, но куда она без него? А с ним?..

Сидя на корточках, докуривает сигарету и маленькими глотками приканчивает риас байшас. Взять еще чего-нибудь? Чтобы алкоголь помог придавившей ее усталости? Аглая поднимается и через витрину смотрит внутрь бара, как наблюдающий за рыбками в аквариуме кот. Под телевизором, показывающим трансляцию ничего не решающего матча последнего тура Сегунда Девисьон, сидят двое русских, один из которых спрашивает у другого, откуда, в бытность генеральным директором компании «ПетроСтройИндустрия», он узнал о фирме «Спектрум»? Свел ли их кто-то или просто нашли их контакты в интернете? А кто свел, не помнит ли он?..

Шер, как отсюда видит Аглая, отвечает уверенно, не задумываясь, в паузах между ответами прикладывается к наполовину опустевшему стакану с пивом, тянет с блюдца арахис. А чего ему бояться? Простая формальность. Его попросили – он приехал. Ответит на интересующие налоговиков вопросы, попрощается и укатит на мотоцикле обратно в свою жизнь с домом в Матаро, прибрежном городке по дороге в Жирону, семьей и фирмой, занимающейся, рассказывал Орехов, продажей и установкой солнечных батарей.

– …Останешься в Питере – все равно будешь вариться в том же котле, – говорит Муратов Аглае в свой последний день работы в «ПСИ». – Я уже не могу видеть все эти рожи, а на пенсию еще рано…

Некоторое время спустя становится ясно, что Муратов не просто уезжает в Испанию, а бежит от неприятностей. Полиция разыскивает его из-за каких-то сомнительных делишек, напрямую никак не связанных с его директорством.

Из «No Tourists» вываливается та самая компания шумных немолодых испанцев и затевает шутливую перепалку. Кто-то не хочет продолжать вечер, отнекивается, другие тащат его еще выпить и потанцевать в Грасию. Громкие хриплые голоса разлетаются по пустой улице, будто кто-то просыпает их с темного неба.

Аглая идет обратно в бар, подходит к стойке. Бармен с классическим римским профилем, вытатуированным на предплечье распятьем и сережками-крестиками в ушах похож на тамплиера, стерегущего найденный Священный Грааль, но готового по сходной цене уступить часть его содержимого. Аглая просит порцию вермута. Тамплиер невозмутимо берется за бутылку «Yzaguirre», наливает из нее в низкий стакан, кидает туда пару больших кубиков льда, дольку апельсина и предварительно чуть сплющенную пальцами пряную маслину.

Со стаканом красного вермута Аглая подсаживается к волшебнику и Шеру в тот момент, когда одна из команд в телевизоре над ними получает право на пенальти.

– …Нет, – качает головой Муратов, – сам лично эти работы я не принимал. Для этого есть специальные люди. Кто? Наш тогдашний главный инженер, Вазин Антон Борисович. Аглая, он еще работает у вас?.. А подпись, разумеется, моя – как генерального директора… Павел, мы уже заканчиваем? А то барышне с нами скучно, – улыбаясь, смотрит он на своего бывшего главного бухгалтера.

– Да, еще минуту.

Повернув голову к телевизору в другом углу, Аглая видит, как игрок устанавливает мяч, готовясь пробить по воротам соперника. Хмурое, сосредоточенное лицо вратаря так похоже сейчас на лицо Павла, записывающего ответ Муратова. Игрок разбегается и наносит удар. Мяч попадает в правую от вратаря штангу.

* * *

– Да зачем вам моя компания, Аглая? – смеется Шер. – Ваш протеже не просто так весь допрос взгляды кидал на улицу, где вы там… Вряд ли он обрадуется, если я останусь.

Прищурившись, Аглая смотрит на бывшего директора.

– Мне кажется, вы что-то неправильно увидели.

– Ну, может быть, – улыбаясь, Муратов поднимает вверх руки. – В любом случае, сами разберетесь, без меня. А мне еще домой ехать. Рад повидаться и помочь вам.

– Спасибо, Шерзод Давронбекович, – произносит Аглая. – Мучас грасиас!

– Де нада! (Не за что!) Кстати, помните, что у нас тут завтра Сан-Хуан? Фелис вербена!

– Си, кларо! Фелис вербена! (Разумеется! С наступающим!)

Она через витрину провожает взглядом Муратова, который выходит на улицу, садится на мотоцикл и надевает на голову шлем. Словно почувствовав, что на него смотрят, Шер оборачивается и машет Аглае рукой. Та салютует бывшему генеральному стаканом.

– Теперь отмечаем? – появляется у столика вышедший из туалета Павел.

– Догоняй, – Аглая салютует и ему.

– А это у тебя что?

Аглая разглядывает улыбающегося Павла, потом спрашивает:

– Шер говорит, ты весь допрос на меня томные взгляды кидал, да? А как же семья?

Смешавшись, Павел присаживается за столик.

– Не поэтому кидал. И не томные ни разу. Просто немного опасался, что ты там снаружи, одна… – видно, что он пытается подобрать слова и не может. – Еще утром был уверен, что лечу в Барселону с нормальным человеком, не ожидал, что ты…

– Ага, – кивает Аглая, снова вспоминая книгу Павла из самолета, – ебанутая, как Настасья Филипповна…

Павел хмыкает:

– Ну, не до такой степени. Но твоя тезка из книжки, Аглая Ивановна, если разобраться, тоже девица адская…

10. Олдскул

Сразу после завтрака дед Иван интересуется, чем бы Даньке хотелось заняться в эту пятницу. Тот знает, что когда взрослые так спрашивают, лучше не отвечать, что вот, было бы здорово до самого вечера рубиться на смарте в «Овощной апокалипсис», потом быстренько поужинать чем-нибудь вроде персикового компота из банки и снова, облизывая перепачканные сладким сиропом губы и пальцы, залипнуть в игру. Залипнуть до самой ночи или даже пока не пройдет целиком, сразившись в конце с самым биг-боссом – мутировавшей от всяких минеральных удобрений Тыквой, которую дядя Костян почему-то называет «Хреном-с-Горы».

Но сегодня врать не приходится. Данька рассказывает дедушке, что давно хочет сходить в «Гранд Макет России».

– Куда?

Ну как так? Ничего эти взрослые не знают. Приходится дедушке, как маленькому, объяснять, что за «Гранд Макет».

– Там даже модель тюрьмы есть, – выкладывает Данька прибереженный напоследок козырь.

Услышав про тюрьму, дед Иван хмыкает и говорит:

– Ладно, окунек. Собирайся.

Ура!.. А что ему собираться? Через три минуты он готов. Пританцовывая от нетерпения, стоит в прихожей большой дедовой квартиры, в которой всего две комнаты, как и у них с мамой, но комнаты огромные, настоящие стадионы, а одна еще и соединена с кухней. В этой кухне Данька спит на диване, прямо напротив висящего на стене большого телевизора. А еще в квартире есть длинная застекленная лоджия, которую дедушка называет «теплицей», потому что на ней расставлены горшки со всякими цветами. Из окон лоджии видны деревья парка через дорогу. Даньке нравится торчать в «теплице», сидя на одном из двух стоящих там высоких стульев и глазея на улицу.

Дедушка появляется из спальни, одетый в костюм, в котором ходит на работу в свой ресторан. Данька мельком думает, что хотел бы, когда состарится, выглядеть, как выглядит сейчас дед Иван. Есть в его резком профиле, в седине, в быстрых глазах и скупых движениях что-то благородное и одновременно суровое, опасное даже. Чем-то дед Иван похож на Бэтмена из фильма про Темного Рыцаря, только постаревшего.

На улице хмуро, с залива поддувает простудный ветерок. А мама, наверное, уже прилетела в свою Барселону, где жарко и можно спокойно купаться. При мысли о купании Данька ежится от холода.

Дедушка снова заставляет его сесть в детское кресло сзади. Пока они едут, в салоне автомобиля стоит тишина – дед Иван радио не слушает, а болтать о всякой ерунде, как дядя Костян, он не любит. Ладно, Данька может и помолчать. Будет смотреть за окно на места, где они проезжают. Вроде и ничего такого, а все равно интересно. По-другому, чем когда идешь пешком.

Один мост через неприветливую Неву, другой, третий. Вон торчит шпиль Петропавловской крепости, вон смешно скачут по волнам кораблики с туристами. Мерзнут там, наверное. А вот дедушкин автомобиль обгоняет самую настоящую карету, которой управляет дядька в сине-бело-голубой «зенитовской» футболке. Данька вдруг вспоминает, что у папы есть похожая кофта, правда, не «зенитовская», а с номером игрока французской сборной Рибери.

Они едут по набережной, сворачивают направо и останавливаются недалеко от большого здания из красного кирпича. Дед Иван говорит, что они приехали, и Данька выходит из машины на улицу, где понемногу накрапывает дождь. Дедушка берет его за руку и молча ведет к кирпичному дому. Данька не успевает подумать, что это не очень-то похоже на «Гранд Макет», как они оказываются прямо перед входом, где на стене висит табличка с надписью «Центральный Военно-Морской музей». Его что, обманули? Данька беспомощно оглядывается на дедушку, но тот уже поднимается по ступенькам к дверям. Даньке приходится поторопиться, чтобы не отстать.

– Деда, это же не «Гранд Макет», – шепотом произносит он в полупустом светлом вестибюле.

– Это лучше, окунек, – отвечает дед Иван и подходит к окошку, в котором пожилая тетенька продает им билеты.

Данька едва сдерживается, чтобы не заплакать от обиды. Не плачет, зная, как на его слезы отреагирует дедушка. Возьмет и посмотрит своим особенным взглядом. Мол, ты что, не мужик?.. А он мужик, пускай пока еще невзрослый. Моргая намокшими глазами, чтобы не капнула ни одна предательская слезинка, он понуро идет следом за дедом Иваном, и в голове почему-то крутится дурацкая песенка «Замечательный мужик меня вывез в Геленджик…»

Но дед Иван оказывается прав.

Здесь в сто раз интереснее, чем в «Гранд Макете». Во-первых, тут тоже есть миниатюрные модели кораблей – парусных фрегатов, броненосцев, эсминцев и даже авианосца, на палубе которого выстроились вертолеты (а самолеты, наверное, считается, что улетели на задание). Во-вторых, кроме моделей, здесь все настоящее: царский трон с подлокотниками в форме звериных лап, старинные пушки-«единороги», ядра, мундиры, маленькая (но всамделишная) подводная лодка на двух человек, ботик Петра Первого, носовые фигуры с кораблей и тринадцатиметровое галерное весло (стукнуть бы им по башке Стаську, когда снова начнет приставать), которым гребли сразу четыре человека. В-третьих, в музее на стенах висят картины со сражающимися кораблями, фотографии старинных моряков и даже телевизор, по которому показывают черно-белое кино про крейсер «Варяг». В-четвертых, дед Иван, словно забыв про свою неразговорчивость, водит его за руку между экспонатами и шепотом рассказывает всякие увлекательные истории – и даже не всегда про то, возле чего они сейчас стоят. Рассматривая двухместную подводную лодку, он вспоминает, как в детстве хотел такую же, но удалось построить лишь плот, на котором он, катаясь со своими друзьями (надо запомнить, как дедушка клево называет их «пацами»), чуть не утонул, поскользнувшись и упав в холодную сентябрьскую воду.

– Болел потом две недели, школу пропустил, – заканчивает он свой рассказ. – А после этого парусным спортом увлекся, даже на настоящем швертботе научился ходить.

Данька хихикает, думая о том, что деду Ивану повезло – и на плоту покатался, и в школу не надо было ходить. Красота!

Не до смеха ему становится, когда он видит витрину с названием «Осколки снарядовъ, извлеченные у раненыхъ въ бою 1-го августа 1904 года крейсеровъ «Россiя», «Громобой» и «Рюрикъ». Под стеклом лежат кусочки металла, с виду безобидные, но на деле – несшие смерть живым людям. Данька чувствует, как его спина вдруг покрывается холодными мурашками. Это вам не ролик на тиктоке, где плюют вверх, а потом ртом ловят свою же слюну.

Вот осколок, вынутый из раны комендора (так раньше на флоте называли артиллеристов, объясняет дед Иван) крейсера «Громобой» Ивана Лобзина. Угодивший в среднюю треть правого бедра комендора осколок был извлечен, а Иван Лобзин после длительного лечения выздоровел. Его коллеге, комендору крейсера «Россия» Федору Филлиппову, повезло меньше. Крупный осколок раздробил ему бедренную кость. Комендор поправился, но с «укорочением конечности на 1 ½ вершка», как написано под осколком. То есть, моряку отрезали часть ноги. Полтора вершка – сколько это, интересно, в сантиметрах? Дедушка подсказывает, что вершок равняется четырем с половиной сантиметрам. Полтора вершка тогда будут… Данька хмурит лоб, шевелит губами, пытаясь сосчитать в уме. Почти семь сантиметров! Ого! Он смотрит себе под ноги. Всю ступню, получается, отрезали!.. А старшему боцману «Громобоя» Степану Коваленко, из голени которого (Данька нагибается и для чего-то трогает себя за это самое место) врач достал осколок снаряда, похожий на рыболовный крючок первобытных людей, пришлось совсем плохо. У него случилось гнилокровие (заражение крови), отчего он взял да и умер.

Потрясенный Данька отходит от витрины.

– Деда, – задумчиво окликает он дедушку. – А с кем они дрались, крейсера?

И неожиданно оказывается, что японцы, до того, как придумали свои аниме, суши и караоке, очень любили со всеми повоевать. В том числе, и с русскими. Надо же, а Данька и не знал…

Когда они выходят из музея, Данька с удивлением обнаруживает, что город подстраивается под его военно-морское настроение. В воздухе висит водяная пыль, которую колючий ветер швыряет прямо в лицо, шум шин по мокрому асфальту напоминает плеск набегающих на песчаный берег волн, и кажется, что где-то над ухом вот-вот заорет чайка.

Они садятся в дедушкину машину. Дед Иван заводит двигатель и, глядя на Даньку в зеркало, спрашивает:

– Понравилось?

– Очень, – честно отвечает Данька. – Спасибо, деда.

Дед Иван молча кивает. В следующий раз он открывает рот лишь минут через пятнадцать, когда по громкой связи звонит его подруга Анна Леонидовна.

– С окуньком из музея возвращаемся, – отвечает дед на ее вопрос, где они. – По дороге в одно место заскочим – и домой…

Данька перестает слушать их разговор, размышляя о жутковатых кусочках металла, оставшихся в музейной витрине. Сам он ни за что бы не отдал осколок, если бы его таким ранило. Повесил бы на шею на веревочке, чтобы все видели и завидовали…

– Окунек! – окликает его дедушка. – Аня спрашивает, что приготовить на ужин, пасту или ньокки? Что хочешь?

Данька хлопает глазами. Ему сразу представляется початый тюбик пасты «рокс» со вкусом колы. Ужинать таким?.. И что за ньокки? Какие-то крохотные зверьки?..

– Я не знаю, – говорит он. – Мне, наверное, все равно…

– Ладно, – произносит дед Иван. – Ань, а давай, ты пиццу спечешь. Не зря же почти год в Неаполе околачивалась…

Данька радуется. Пицца – это вкусно. Хотя у дедушкиной подруги все получается вкусно, даже нелюбимая им греча с печенкой, потому что Анна Леонидовна работает поваром в ресторане деда, а до этого была поваром в куче других ресторанов, даже заграничных.

Минут через десять после разговора автомобиль притормаживает на узкой незнакомой улочке, дома на которой через один прячутся в строительные леса и зеленые сетки. Дедушка оборачивается к Даньке:

– Подожди, окунек, я скоро.

Он выходит из машины и идет к магазину с закопченными окнами. Над окнами вывеска – «Старая книга». Что деду Ивану там понадобилось? Он возвращается к машине спустя несколько минут и, сев за руль, протягивает Даньке книжку. Старую, как и обещано магазинной вывеской.

– Держи.

Данька осторожно, словно та может укусить, берет в руки потрепанную книжку. Не сказать, чтобы он прямо великий любитель книг, лучше, конечно, поиграть в овощей, но все-таки кое-что не из школьной программы читать ему доводилось. Про Гарри Поттера, про Шерлока Холмса или там про Фродо… Интересно, зачем дедушка купил ему эту книгу?

Чувствуя странный запах от чуть пожелтевших страниц, Данька разглядывает обложку. Книгу написал писатель по фамилии Пѝкуль. Или Пику̀ль? А называется она «Крейсера»! Неужели про эти самые корабли? Данька с волнением открывает книгу, перелистывает и жадно втыкается взглядом в страницу. Первая же строчка, переполненная энергией, приводит его в неподдельный восторг: «Ржавое и уже перетруженное железо рельсов жестко и надсадно скрежетало под колесами сибирского экспресса». Дальше, правда, идут какие-то многочисленные разговоры, но ведь не все же люди молчуны, как дед Иван…

Данька испуганно отрывается от книги, мельком видит, что они стоят на перекрестке перед горящим красным светофором.

– Ой! – произносит он. – Забыл сказать спасибо, деда!..

И видит в зеркале усмешку каменного моаи и старый шрам.

– Все в порядке, окунек. Пожалуйста…

* * *

Солнечная конница неожиданно прорубается сквозь строй смурных туч, и все на кухне радостно преображается. Лучи солнца разбегаются по полу, резво скачут по шкафчикам, будто оставляя следы от пальцев на ручках, отражаются зайчиками от металлических поверхностей и от блестящего ножа, которым орудует Анна Леонидовна, нарезая на малюсенькие кусочки кольца консервированных ананасов.

Ананасы пойдут в пиццу по-гавайски, одну из трех, что готовит им то ли на поздний обед, то ли на ранний ужин Анна Леонидовна.

При первом знакомстве Данька пытается называть ее бабушкой Аней, за что тут же получает от нее нагоняй.

– Сам посмотри, какая я тебе бабушка? – спрашивает Анна Леонидовна у оробевшего Даньки.

И в самом деле, не смотря на свой возраст, на бабулю – из тех, что с перегоревшими лампочками в головах и с авоськами в руках таскаются по магазинам – Анна Леонидовна не похожа. Стройная, с короткими светлыми волосами, со смешной татуировкой бутылки шампанского и двух раскрытых устриц на правой руке, без морщин на лице и вечно во всяких нарядах, которые Данькина мама называет «стильными». Это Анна Леонидовна установила в дедушкиной квартире по-настоящему смертоносную стереосистему и время от времени слушает на ней пластинки со странной, по большей части медленной, музыкой. А еще она веселая, водит блестящую красивую машину и может разговаривать по-французски, потому что давным-давно несколько лет прожила в Париже.

– Анна Леонидовна, а ты в парижском Диснейленде была? – спрашивает ее однажды Данька.

– Нет, – отвечает та, – мы с Мишелем больше на Пигаль тусовали, у нас там свой барыга алжирский был, у которого мы траву брали…

– Что брали? – переспрашивает Данька.

– Биодобавки, – пожимает плечами Анна Леонидовна. – Как витаминки, только для взрослых. Настроение поднимают.

– А барыга – это кто?

– Забудь, пожалуйста. Все равно все было давно и вообще неправда, – смеется Анна Леонидовна.

Если неправда, недоуменно думает Данька, зачем тогда было рассказывать?

Сама Анна Леонидовна зовет его братом Данилой. Сначала Данька думал, что как монаха, и немного обижался, но дедушкина подруга сказала, что так звали одного киногероя, и показала Даньке этот фильм. Кино Данька смотрел, открыв рот. А потом еще несколько раз его посмотрел – и снова каждый раз с открытым ртом. И вторую часть тоже. Фильм называется «Брат». Теперь против «брата Данилы» Данька не возражает.

Анна Леонидовна ему нравится, тем более, что кроме французского языка она знает еще и английский и иногда помогает Даньке с домашними заданиями. Ну, как помогает? Просто берет и делает за него домашку, а потом еще угощает чем-нибудь вкусненьким.

А теперь уже он помогает Анне Леонидовне – трет на блестящей терке твердый сыр под забавным названием «партизан» и прямо руками рвет на кусочки моцареллу – тоже сыр, но белый и упругий, как жвачка «Love is…».

Любовь – это сидеть за одним столом, есть пиццу, разговаривать и смеяться. Правда, разговаривают и смеются больше он и Анна Леонидовна, а дед Иван помалкивает, время от времени ухмыляясь их разговорчикам, но все равно, сейчас они втроем – Данька, дедушка и дедушкина подруга – больше похожи на настоящую семью, чем когда ужинают вдвоем с уставшей после работы мамой. Мама вроде тоже разговаривает с ним, шутит, смеется, но Даньке видно, что у нее в это время совсем другое на уме – то ли работа, то ли еще что. А сейчас Данька прямо счастлив. Счастлив до какой-то странной боли внутри от того, что все это вдруг может кончиться. Прямо как пицца по-гавайски, которую, не в силах остановиться, Данька уминает (хомячит!) кусок за куском, а Анна Леонидовна подбадривает его:

– Давай-давай, брат Данила, аппетит без промаха летит.

После ужина Данька загружает посуду в посудомоечную машину, а потом садится на диван перед телевизором и выбирает фильм, чтобы посмотреть всем вместе. «Великий уравнитель» с Дензелом Вашингтоном – он его видел, но с удовольствием глянет еще разок. Но Анна Леонидовна не довольна Данькиным выбором. Она качает головой, достает из шкафа диск, из тех, на которые раньше записывали кино, и показывает его обложку Даньке.

– Настоящий олдскул, – непонятно произносит она и подходит к столу, чтобы приготовить себе напиток под названием «дижестив».

Данька знает, что этот дижестив тоже вроде витаминок. Дедушкина подруга помогает им своему пищеварению, потому что из-за работы в ресторане ей приходится пробовать много еды.

Гремя бокалом и кубиками льда, Анна Леонидовна говорит:

– Не ждите меня, начинайте. Пока титры, я справлюсь.

Записанный на диске фильм называется «Гнев», и в нем снимался все тот же Дензел Вашингтон. Он играет Криси, большого как медведь и молчаливого как дед Иван телохранителя маленькой белокурой девочки по имени Пита. Девочку похищают, и решившему, что она погибла, Криси не остается ничего другого, как вершить месть. Фильм захватывающий, суровый и очень жизненный (кажется, это называется взрослым словом «драматичный»). Данька, жалея Криси в самом финале, понимает, что Анна Леонидовна оказывается права, выбирая такое кино. «Гнев» лучше «Великого уравнителя», как Военно-Морской музей лучше «Гранд Макета». И в фильме, и в музее есть что-то настоящее.

Как и в самих дедушке с Анной Леонидовной.

После фильма дед Иван спрашивает Даньку, не пора ли ему спать, потому что, хоть на улице и светло, уже поздно. «Спрашивает» – это так говорится, на самом деле дедушка не ждет от Даньки никакого ответа. На свое счастье, Данька вспоминает про подаренную книжку и постыдно выклянчивает полчасика, чтобы почитать на сон грядущий.

Позвонив папе и пожелав спокойной ночи в вотсапе маме, он устраивается на высоком стуле в «теплице», за окнами которой еще день-деньской (а на самом деле уже почти одиннадцать часов), и начинает глотать страницу за страницей, на которых кипит жизнь настоящих моряков. Данька читает, зная, что скоро им придется сойтись в смертельном бою с японскими броненосцами – и для кого-то все закончится сегодняшней витриной в музее.

А рядом молча курит в раскрытое окно Анна Леонидовна, и кубики льда в ее бокале, снова наполненном дижестивом с долькой апельсина, скребутся и тихо позвякивают, добавляя уюта этому чудесному пятничному вечеру.

11. Авиация и артиллерия

– А-а-а-ви-а-а-ци-я-а-а и артилле-е-ри-я-а-а! А-а-а-ви-а-а-ци-я-а-а и артилле-е-ри-я-а-а!.. – голос Павла из-за дверей ванной комнаты заглушает шум льющейся воды.

Аглая трогает дверную ручку, намереваясь не то подергать ее, не то постучаться, и с удивлением обнаруживает, что дверь в ванную не заперта. Она легонько толкает ее, скользит в образовавшийся проем, стараясь ступать босыми ногами как можно тише, проходит к унитазу, сдергивает с себя трусики и усаживается, предварительно опустив стульчак. Улыбается, понимая, что плещущийся в душевой кабинке с запотевшими стеклянными стенами Павел не замечает ее присутствия. Наверное, у нее получится и уйти незамеченной, но такая партизанщина не в ее духе.

Они же решили, что Аглая Ивановна – девица адская.

Продолжая сидеть на унитазе, она начинает подпевать Павлу:

– Солнцем нагретые камни наскучат, хоть я и змея. Далее в песне, конечно, положена рифма «семья»…

Про «семью» она поет в гордом одиночестве.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает из душевой кабинки замерший богомолом Павел. – Не видишь, что занято?

– Когда занято, двери обычно запирают, – отвечает Аглая. – И что мне делать, если я в туалет хочу? Ждать, пока вы тут, маэстро, весь свой репертуар исполните, а потом еще на «бис» выйдете?.. Не расстраивайся. Я уже видела твой зад вчера на пляже, так что не из-за чего переживать… Все-все, ухожу… Горячей воды, пожалуйста, в бойлере хоть немного оставь…

В холодильнике пусто, лишь прохлаждается на верхней полке бутылка минералки, поэтому завтракать они спускаются в бар на углу кайе Валенсиа и кайе Индепенденсиа. Еще нежаркое субботнее утро приветствует их автомобильным гудком с соседнего перекрестка. Аглая с Павлом устраиваются у дверей бара на высоких табуретах за шатким столиком для курильщиков. Пожилой бармен с выцветшими глазами подает разогретую в микроволновке тортилью. Аромат еды смешивается с запахом постиранного белья из прачечной самообслуживания на противоположном углу перекрестка.

– Грасиас! – благодарит бармена Аглая.

Они принимаются за тортилью, разглядывая, как напротив них, через проезжую часть, большая негритянка с афрокосичками поочередно поднимает тяжелые, словно виевы веки, ставни на окнах пелукерии «Joshua 54 Cult Hair Designer». Двигатель одного из роллетных механизмов дребезжит в предынфарктном состоянии.

– Вкусно… – говорит Павел про тортилью и добавляет. – Не ожидал, что ты слушаешь «Текилу».

– Это не я, это бывший муж слушал. Пару раз ходила с ним за компанию на их концерты. Мне нравилось.

– А где теперь муж? – спрашивает Павел.

Аглая не успевает ничего ответить на его дурацкий вопрос, потому что какой-то малолетний шкет кидает под ноги чернокожей толстухе петарду, через секунду взрывающуюся с оглушительным грохотом. От неожиданности Аглая вздрагивает, чуть не опрокидывая столик с тарелками, а негритянка беззлобно ругается вслед с хохотом удирающему шпаненку.

Первая из множества петард, которые взорвут сегодня.

Бармен приносит кортадо для Аглаи и кафе кон лече, кофе с молоком, для Павла. Убрав со стола их тарелки, он возвращается на улицу – поглазеть, пока нет клиентов, на то, что происходит вокруг. Мимо проходит старик, выгуливающий большую лохматую собаку. В руках у него пакет, в котором отчетливо бряцают бутылки. Бармен здоровается со стариком. Косясь на двусмысленный («Kiss My Fire») принт на серой футболке Аглаи, тот останавливается и расспрашивает бармена, где тот будет отмечать Сан-Хуан. Бармен охотно рассказывает, что они с женой собираются в гости к брату жены, а затем все вместе выйдут к костру на кайе Араго̀ посмотреть на дьявольских барабанщиков. Что еще за дьявольские барабанщики, закуривая, думает Аглая.

Павел допивает свой кофе и вспоминает вслух, что ему нужно купить плавки, потому что на вчерашний гей-пляж он больше ни ногой.

– Купим, – соглашается Аглая. – Только сначала возьмем в супермаркете коки с кавой и закинем домой, чтобы кава успела охладиться.

– Кока? Кава? Ты это про что сейчас?

– Кава – каталонское игристое, стыдно не знать. Кока – традиционный праздничный пирог. Сегодня же Сан-Хуан, считай, летний Новый год, – напоминает Аглая. – Вечером всем полагается быть пьяными.

Хмыкнув, Павел спрашивает:

– А пораньше можно начать?

* * *

Начинают они через пару часов в небольшом баре в Старом городе, где пытаются спрятаться от навалившейся полуденной жары. Берут по бокалу вермута с долькой апельсина, к нему – плошку маслин. С шутками-прибаутками обмывают покупку плавок и выходят на улицу.

Палящее солнце обесцвечивает высящийся посреди площади готический собор Санта-Крус, оставляя яркие цвета лишь в витринах «Desigual» напротив. Работающие внутри кондиционеры превращают магазин в подобие прохладного тропического леса, в пестрых зарослях платьев и блузок которого сполохами расцветают алые треугольники, синие квадраты и черные клетки. С висящей на мужском манекене белой рубашки на покупателей таращится нарисованный на ткани шимпанзе. Словно загипнотизированный обезьяним взглядом, Павел трогает один из рукавов рубашки, проводит пальцами по пуговицам, будто пересчитывая их, смотрит на ценник и оборачивается к Аглае:

– Как думаешь… – начинает он, но та отрицательно мотает головой:

– Не нужно тебе такое. Подожди, пожалуйста, я сейчас померяюсь и отведу тебя в одно место, найдем тебе рубашку…

Вручив Павлу свою сумочку, она с ворохом шмоток скрывается в примерочной, где застревает минут на десять.

– Ну, как тебе? – Аглая отдергивает штору в кабинке и показывается спутнику в красно-рыжем платье с черными геометрическими узорами и вертикальной, вдоль шва, якобы сделанной от руки надписью, в которой можно разобрать слова «good», «sex» и «life».

Павел молча показывает ей большой палец. Аглая удовлетворено кивает. Попробовал бы сказать что-нибудь другое… В очереди на кассу она озадаченно размышляет над увиденным во взгляде Павла. Или ей показалось?

Узкими и извилистыми, как потроха, улочками Баррио Готик она выводит Павла по мощеной брусчаткой кайе дель Пи к небольшому магазинчику пошитых в Барселоне рубашек с броскими цветными манжетами. Одетый в одну из фирменных рубашек продавец примерно их возраста приветствует их и показывает стойки с новыми и распродающимися моделями.

– А вот такая у них есть моего размера? – спрашивает Павел у Аглаи, кивая на белую рубашку с голубыми манжетами с нарисованными на них старинными воздушными шарами.

– Аэронавтико? – без всякого перевода понимает продавец. – Си, кларо (Да, конечно).

В размер он попадает с первого раза и, пока Павел занимается примеркой, успевает показать Аглае парочку женских рубашек. Одна из них симметрична той, с которой в примерочной возится Павел. Сама камиса – рубашка – голубая, а манжеты с воздушными шарами – белые, с голубой оторочкой. Ткань рубашки кажется какой-то электрической субстанцией, превращенной каталонскими дизайнерами в дорогой хлопок. Аглая занимает соседнюю кабинку. Когда они с Павлом почти одновременно появляются из примерочных, продавец с возгласом «О, перфекто!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.