Елена Макарчук
Августина Лил. Красная нить

Посвящается моим ушедшим родителям, бабушкам и дедушкам…

Благодарность

У этой книги две крёстные мамы.

Без Натальи Н. я не решилась бы вообще выйти из подполья – написания в стол. Это так уютно, пишешь и пишешь – живёшь своим миром… вселенные, как лепестки розы – один слой за другим – открываются и ты завороженный идёшь и идёшь, поёшь и поёшь, не заботясь ни о чём.

Наташа – мой ангел хранитель. Мы познакомились на поэтическом сайте. Это было золотое время, когда с утра пораньше спешила на сайт – встретиться со всеми, прочитать за чашкой кофе стихи друзей, восхититься, поздороваться, обнять – хотя бы виртуально. Этого утра хватало на весь день. И теперь я очень скучаю по тому теплому общению… Об этом отдельную книгу надо писать. Как мы там знакомились? Легко и просто – стихи откликнулись в сердце – шли знакомиться, и обычно это чувство не обманывало. Действительно, через слово находишь друзей, родственные души.

У нас с Наташей оказалась общая любовь к верлибрам. Однажды Наташа попросила меня сделать подборку верлибров, на что я ответила: Что ты! Какая подборка, у меня еще детский лепет, я еще не могу никому это показывать. Пока 30 лет не пройдет, не могу сказать, что это можно показать людям. Она не стала спорить со мной, зашла ко мне на страницу, и сама сделала эту подборку. Наташа по профессии оказалась редактором. С ее легкой руки – она отослала мои верлибры президенту Союза «Писателей XXI века», меня приняли и в Союз, и печатали в журналах «Дети Ра», «Поэтоград». О чем узнавала уже потом. И мне стало стыдно, что человек занимается мною, поддерживает меня, верит в меня, а я из своей норы все не решаюсь выйти. Её неравнодушие подтолкнуло меня. Наточка, литературный ангел хранитель мой, спасибо большое тебе за твоё большое сердце, за тепло общения и дружбу.

Вторая крестная мама уже конкретно этой книги – Татьяна Б. Танечка. Как-то она произнесла: А, ты знаешь, я, наверное, единственная из друзей твоей сегодняшней жизни кто помнит тебя дольше всех.

И это правда. Нашей дружбе около 30 лет. Более того, эта книга началась именно с неё. В институтском общежитии. С нашего с Таней шутливого спора. Написать сценарий за вечер. Мы были юные, шутливые и загорались с пол оборота! Тогда уже поняла, что хочу быть режиссером и норовила уйти из альма-матер. Написала. Коряво, конечно, но увлеченно, старалась писать видимо, не зная, как пишутся сценарии. Это оказались первые страницы этой книги.

Всегда пребываю в восхищении от Тани – и не только от того, что она много знает, хотя от этого в первую очередь, а от ее юного искреннего интереса ко всему в жизни! Слушать ее – невероятное удовольствие! Черные дыры? Космос? Исторические личности? Я не говорю про профессиональные знания в геологии. Любая тема – и уже замечаю, что сижу, раскрыв рот, слушаю ее. Это редкий дар – быть рассказчиком, от которого не устаешь, а то, что рассказывается – проходит у тебя перед глазами, как кино. Как-то, когда она пришла в гости, после моего эзотерического опыта – и я делилась со смехом, потому что думала, что это бред, сказка, выдумка, все что угодно, кроме того, что это может быть реальностью. На что Таня мне сказала: Ты сейчас рассказывала о генерале С. Это было еще время, когда у меня не было компьютера, и я никогда в жизни не интересовалась военной темой, а тем паче Первой Мировой войной. Чего нельзя сказать о Тане. Она читала много и очень много. Я не слышала ни разу об этом генерале в своей жизни. Впервые услышала от нее, вот тогда же. А если бы она не пришла в гости именно в этот момент? Я бы забыла, как бред. И опять с ее подачи – записала, чтобы не забыть, и найти потом книги, почитать об этом генерале.

И, конечно, когда написала сценарий полного метра, черновик послала ей. Ждала, что скажет. И она сказала: Пиши книгу. На мое сопротивление – ответила: Не буду с тобой разговаривать, пока не напишешь книгу. Когда звонила ей – первый ее вопрос был:

– Ты пишешь?

– Нет.

– До свидания, – смеялась она.

Танечка, в этой книге есть ты. Нет, не прописанная в образах или персонажах, но ты рядом, в одном воздухе, в одном дыхании. Спасибо тебе, что ты Есть.

Пролог

Она кричала беззвучно, но этот зов притянул меня в нее так сильно, что мы вместе погрузились под воду. Она тонула. Вынырнули. Теперь я была внутри нее. Отфыркиваясь от воды, сразу принялась оглядываться – что можно сделать. Вода, везде вода. Темно – над. Темно – под.

Тяжелая вода невыносимо тянула на дно. Вылететь – практически невозможно. До пояса поднимаешься, и вода втягивает обратно. Полеты отменяются. Смотрю – за прозрачной стеной – люди. Я их вижу, они меня нет. Пробую рукой. Твердо. Пройти нельзя. Но где-то должен быть выход. Опять вода втягивает в себя, силы еще есть, но они не бесконечны, разум работает над вариантами выхода. Вынырнула. Убрала с глаз прилипшие ко лбу, к щекам волосы. Снова люди. Магазин бытовой химии. Дама выбирает порошок и какую-то соль для ванны, капризно указывая пальцем на ценник. Мол, не видит цену. Губы шевелятся – голоса не слышу. Мысленно похихикала, но до губ даже не дошла улыбка, нельзя терять ни мгновения – пробую – есть! Рука прошла сквозь. Уф. Теперь собраться – вылететь – подняться насколько можно высоко и войти в другую реальность. Люди совершенно не обратили внимания, как из примерочной вышла мокрая фигура. Прошла мимо них и вышла из магазина. Они были заняты своими покупками.

Я проснулась. Снова закрыла глаза и увидела, как женщина шла в мокром платье по улице города, оглядываясь по сторонам.

Я путешественница по снам. Хаос – моя вотчина, моя стихия.

Нас с детства пугают Хаосом. Наверное, от страха перед ним. Может быть, и правильно делают. Но для меня это единственная реальность – жизнь, в которой не повторяется ни одно мгновение.

Ворота в иные миры

Я родилась в последний день лета. Поэтому меня назвали Августина. Родилась в хорошей доброй семье, где все заботились друг о друге и любили, как могли. Я и была – дитя любви. Может, именно любовь моих родителей даёт мне силы видеть и слышать за обыденной формой предметов и людей Иное…

Отец был нашим кораблем, на котором мы плыли. Наша защита. Спокойный и молчаливый. Мама – певунья; все застолья, которыми была расцвечена их молодость, без ее серебряного голоса не обходились.

Как пела мама, мне нравилось очень, а вот вечеринки мне не нравились совсем. Бродила между веселящимися взрослыми, в чужом, гомонящем чужими голосами и светящемся чужими огнями доме, и с нетерпением ждала, когда меня, уже полусонную, отец возьмёт на руки, и мы отправимся домой.

Больше всего я любила смотреть сквозь ресницы на звезды, качаясь, плывя в папиных руках. Ради этого мига готова была терпеть все вечеринки.

Дневник

однажды в детстве она долго смотрела на звёздное небо, и звёзды ей казались не больше, чем дырочки в бархате ночи, за которым – свет.

и, если научиться читать рисунок звёзд, то можно найти выход к этому свету…

а еще она помнила,

что не поддается логике…

и древние истории,

услышанные

то ли во сне,

то ли далеко в детстве,

навсегда изменили ее мир,

она не просто им верила,

она доверила им свою жизнь,

всю, без остатка…

В детстве я часто просила маму читать «Гадкого утёнка», обливалась слезами, и всё равно в следующий раз упрашивала читать именно эту сказку.

Это моя история.

Когда, повзрослев, я прыгнула в воду и поплыла, мама наседкой носилась по берегу в ужасе, что ее ребенок сейчас утонет. Я не понимала, почему мама не радуется моей радости – плыть, а она замирала в ужасе – её дитя вот-вот утонет.

– Что это? – мама показывает мне фотографию, где я с группой таких же смешных оболтусов, одетых в лётную зимнюю одежду на много размеров больше, радостных и счастливых после первого прыжка с парашютом, на аэродроме стою на фоне Ан-24.

Мама поймала меня за чисткой зубов, и я с полным ртом пастой отвечала:

– Я на фоне кукурузника.

– А что ты там делаешь?

– Фотографируюсь, – я даже не увидела – почувствовала мамин взгляд, поняла: не время для шуток. – Нуууу… в общем… я занимаюсь… в аэроклубе.

– Отец! Отец! Ты слышал! Она занимается в аэроклубе!

Отец вытащил трубку изо рта, отложил газету.

– Да, я знаю.

– Ты знаешь?! Ты знал!!!

Мама идет к отцу.

Отец быстро встаёт и с достоинством отступает к комнате: привычка никогда не выяснять отношения, потому как с мамой это делать бесполезно.

– Да, знаю и горжусь своей дочерью. Не каждый мужчина может…

Всё. Теперь они будут выяснять, кто больше меня любит, а кто меньше, и я могу под шумок убежать из дома.

– Как ты мог?!

Я захлопываю дверь.

С парашютом я прыгала, только чтобы распрощаться со страхом смерти. Но разве такое скажешь маме?

Чем больше я старалась жить по правилам, тем больше разрушала, и сама умирала в правилах, тонула в болоте отношений, но искренне всё старалась делать, как все вокруг. Как ни странно, моим самым главным учителем по выживанию была именно мама, которая провоцировала мой бунт.

Вначале я думала, что мама дана мне в наказание: наше обоюдное непонимание, наши обоюдные слёзы, мамино бесконечное: «Отец! отец!…»

– Отец! Отец!

И папа нёс маме, лежащей на диване с перевязанной головой, таблетки, укоризненно глядя на меня. Наши ссоры были театральными представлениями, с эффектными уходами мамы на диван. Она плакала, потом папа нёс ей таблетки. Затем я эффектно уходила из дома.

Но мы быстро мирились, будто и не было наших бурь. Ни мама, ни я не могли долго выдерживать паузы.

– Если ты уйдешь из дома – можешь не возвращаться! – мне вслед неслись слова мамы.

Все понимали, что эти слова были сродни: «Утонешь, домой не приходи».

Папа догонял меня – шарф, перчатки, трёшка, «долго не броди».

И я с благодарностью смотрела на папу.

С папой поругалась только однажды. В тот раз мама была в командировке.

Эффектно хлопнуть дверью – это наши с мамой театральные представления, а с папой я повздорила впервые, и была не права именно я; он долго терпел мои подростковые выверты, пока не сказал – хватит. Последнее слово должно было остаться за мною – вот и хлопнула дверью. Снег и ночь отрезвили, переночевала у подруги в соседнем подъезде. Папу, конечно, не предупредила. Когда утром вернулась домой, мне было достаточно одно взгляда отца. Ни слова мне не сказал, только посмотрел. Но так, что я поняла всю меру испытанного им ужаса. Он не мог меня защитить. Всю ночь искал, даже не хочу представлять себе, как отец ходил по зимнему городу в поисках меня. До сих пор, когда вспоминаю, сердце сжимается, тем паче, что теперь сама – мать, и пережить то, что пережил мой отец в ту ночь, никому не пожелаю.

Это было в первый и последний раз.

Отца же я не просто любила – обожала. Он был для меня всем. Тотальной защитой и моей путеводной звездой одновременно. Мне казалось, что пока папа есть, со мной ничего не случится никогда. Мир рухнет, а он будет стоять. И мы с ним, за ним.

А когда он погиб – мы с мамой рухнули в открытый океан. Прошел первый шок – кинулась искать его – туда, куда он ушел: не смогла смириться с тем, что мой папа умер.

И именно он открыл для меня ворота в иные миры. Но об этом позже. А пока – все живы, и наша семья переживает мое подростковое сопротивление, отстаивание своего, неважно чего.

Мама манипулировала всеми нами вдохновенно и виртуозно! Зал суда потерял в её лице своего лучшего прокурора. Но только потом, когда я вышла в большой мир, я поняла, что мама мне была послана любовью Бога.

Из любой тяжелой ситуации я выходила непобеждённой, даже если проигрывала. И это всё – благодаря моей мамочке. Это первое из всего бесценного, что подарила мне мамина любовь.

Мама из тихой и чувствительной девочки сделала Война. Она происходила из военного рода, тактика и стратегия были у неё в крови, ничего специально, от ума, она, конечно же, не делала, просто максимально пребывала самою собой. Её безупречность научила меня не иметь слабых мест – жить открыто, а значит – неуязвимо. И, как оказалось, это было первое, что потребовалось мне в безграничности Хаоса.

Хаос опасен. Там не спрячешься за ложь и выдуманные достоинства. Там ты виден весь, как ладони, из любой точки, и, если не научишься жить открыто здесь, там ждёт страх и ужас, и это еще полбеды.

Неуязвимость, которую воспитала во мне любовь моих родителей, это еще не всё. Первая влюбленность, первая любовь дала высоту полета на долгие годы. И я не знаю, как бы без нее справилась со смертью.

Первая любовь и смерть отца – две дверцы моих ворот в мир Хаоса. Я возвращалась.

Если смерть папы я увидела во сне в сюжете, который мне пришлось потом интерпретировать, понять скрытый смысл, то встречу с мальчиком, в которого влюблюсь, увидела напрямую, настолько явственно, что потом, когда все стало реальностью, я постоянно жила внутри дежавю.

Смерть отца увидела во сне за два года до трагедии. Сон запомнился, но только потом, когда папа погиб, я поняла, что это был за сон.

А вот после сна о первой влюбленности, наутро уже стала заглядывать в лица мальчиков – не он ли? Конечно, перепутала, казалось, что нашла.

Каждое утро ездили в школу в одном автобусе. Смотрела на него, мне казалось – вот он! Но не подойдешь же знакомиться первой. А когда однажды родители на вечеринке подозвали меня, чтобы познакомить с сыном их друзей, естественно, это оказался мальчик из автобуса, и я вместо того, чтобы познакомиться с мальчиком по всем правилам приличия (ну вот же, наконец-то!), развернулась и убежала. Разве нелогично? Мой ум ошибся, но не интуиция.

Сон приснился весной, мальчик из сна появился осенью. Новый мальчик в нашем классе. Он был на лысо пострижен (страшно – ужас), чувствовалось, что он нас старше, дело даже не в реальном возрасте (год – небольшая разница), психологически он был старше нас, а мы были домашние дети-дети. Его отправили к бабушке в другой город, подальше от плохой компании, в которую он попал, история была нехорошая, дело то ли дошло до суда, то ли не дошло – не знаю, и врать не хочу, для меня это всё было из области кино, даже не запоминала. И мальчик мне не понравился. Разве нелогично?

Первая любовь-дружба. Высокие горизонты, к чему потом всю жизнь стремится человек. Не зря влюблённые смотрят на звёзды, это не романтика, они закладывают энергию будущей жизни. Мечты влюблённых обретают высоту в их, казалось бы, глупых, бессвязных и бессмысленных разговорах; прикосновения дают больше, чем обладание. Тонкое, внутреннее выстраивает конкретику физического. И за пару-тройку месяцев это не делается. Не говорю про меньшее.

Это было время целомудренных отношений. Встречи, прогулки, разговоры… и мы, как могли, прятали от всех свои чувства, защищали их от циничных глаз. Конечно же, мы целовались, и с упоением. Но и только. Я очень доверяла этому мальчику. Он оказался под стать моему отцу. Сильный духом Воин. Да, Воин, несмотря на свой юный возраст, но года тут ни при чём.

Мы были разные. Он не был моей второй половиной – и это знала сразу, что и явилось моей трагедией. Любить и знать, что никогда мы не будем вместе. Я не чувствовала нашего совместного будущего. Как в омут с головой – это про меня в то время. Чувствовала обреченность, выла белугой, даже пыталась убежать, не встречаться. Но стало еще хуже.

И приняла. Хорошо, что он меня не послушал. Будь что будет. Сколько отмерено – всё наше. Буду любить, так, как могу – на полную катушку.

Так и любила. Ничего не ожидая от этой любви. Просто оба упивались тем мгновением, которое переживали вместе. И звёзды в это время горели ярче, чем обычно. Это была моя первая дверца в Иное. А мальчик был необычный. Через 20 лет он найдет меня. Но это совсем другая история.

Дневник

люблю снежных барсов

за невозможность приручить

они слушают сердце

и что-то только им ведомое

они никогда не ходят

одними и теми же тропами

только иногда

появляются среди ночи

внезапно

чтобы сказать:

«Единственное что мне важно –

Знать, что ты есть…»

и снова исчезнуть…

не забирая запах

моих ладоней

А потом пришла Смерть.

Смерть отца – в неверующей ни во что девочке (это были восьмидесятые годы) открыла Веру. И «по Вере ваше будет вам». Во снах я ринулась за отцом. Казалось, пол-Вселенной рыдало вместе со мной на сорок дней. Искала его каждую ночь. То увижу край плаща, мелькнёт, я за ним, его нет. Потом вдруг увижу его спину, зову его, бегу за ним. Пока однажды вдруг не успокоилась. Из сна поняла, что папа снова родится, и когда он родился, пока он полностью не вошел в новое сознание мы виделись с ним почти каждую ночь. Не скажу, что мы общались ближе и больше после смерти, так же, как при жизни, пока он не пришел и не сказал, что больше мы видеться не сможем, он уходит.

Я поняла, что сознание новой жизни полностью открылось в нем, и память прошлого (в данном случае я) будет мешать новой его жизни. А мне не хотелось его отпускать.

– Всё в наших руках, всё – сны!.. смотри, – сказала я – и провела рукой по стене. Стена исчезла, и мы могли войти в новую реальность вместе, сбежать из своих снов. Он улыбнулся:

– Ты же знаешь, что мы должны выполнить то, что должны. Это наша судьба.

Там во сне, я знала, о чём он говорит. Мне просто было грустно расставаться с ним.

Спасибо, папа! Ты моя защита и путеводная звезда всегда!

Потом были сны о нём, но такого близкого общения уже не было.

Мои сны соединились с реальной жизнью, когда я три года просидела на могиле отца. Разговаривала с ним, просила дать мне знаки, по которым я смогла бы понять в реальности, насколько тонка грань, разделяющая наши миры…И есть ли она… Может быть всё – единый мир… Это долгий, но интересный путь – чтение знаков и небесных посланий. Когда улавливаешь суть – то остальное уже дело идёт быстро.

Если смерть отца стала дверцей в Иное, то уход мамы, намного позже, это

Весть Вечной Жизни. Но это будет потом, а пока в открытые Ворота ринулось из Хаоса всё скопом, кидая сознание от восхищения и всепоглощающей радости до ужаса.

Сон или далёкое пошлое

Я помню его взгляд… я всегда помню его взгляд…

Будто проваливаешься в глубину черной бездны, но не падаешь, а паришь… или это его нежность тебя держит…

Когда мы встретились, я была совсем девочкой…

Он пел… так пел… я замирала и… вместе с ним отправлялась в бесконечность, где рождались песни…

– Научи меня так петь – сказал мальчик, с той же глубиной в глазах, как у него, – будь моим учителем.

Он улыбнулся.

– Это долгое путешествие.

– Я хочу идти!

– Одного хотения мало. Пока странник дойдет до места, где рождаются и живут песни, его подстерегает много врагов, хищники в лесу станут милыми щенками, и в кольце страданий и боли небытие будет казаться единственным спасением.

– Я не боюсь.

– Ты останешься один в огромном мире, который ослепит и оглушит тебя, ибо только так ты сможешь увидеть и услышать колыбели песни…

Чем больше говорил он, тем шире раскрывались глаза мальчика, но упрямо стоял на своем.

– Ты уйдешь из уютного и привычного мира, в котором сейчас живешь, навсегда.

Ты захочешь вернуться домой, в надежде найти родных и близких, но никто уже не встретит тебя…

В наступившей вдруг тишине прозвучал голос девочки:

– Он не будет один. Я буду с ним всегда.

Учитель и мальчик повернулись и посмотрели в широко открытые глаза, где плескалось сине-зеленое пламя.

– Ты помнишь,

где рождаются песни?..

Юность. Первое испытание

Юность моя пришлась на перестроечное время. Но то ли потому что это была моя юность, то ли потому, что у меня уже была иная жизнь, и я не обращала внимания на то, что творилось вокруг, но ужаса от перемен не помню. Холод ужаса я ощутила в то время от другого. И это – Другое – касалось людей всей земли.

Время от времени открываются ворота между нашим миром и Хаосом, и тогда несметные полчища бесов всех мастей вселяются в людей и пируют в городах по всему миру. Бесам нужны наши темные эмоции, наша кровь. Тогда, в девяностые, казалось, что вся нечисть вылезла из преисподней, и не только в России. Мне иногда кажется, что часть подземных чудовищ так и осталась в нашем мире, не ушла в свой.

Я – в общежитии. Черчу курсовой. Телевизор – фоном. По телевизору показывают очередной сюжет – криминальные разборки. Нож, кровь, крики.

Вбегает Любка, соседка по комнате.

– Августинка, Тинка, Тинка, Генка идёт, быстрее прячься, я сказала – тебя нет.

Спихнув меня с места, села за стол, будто она чертит курсовой.

Я быстро спряталась за штору.

В комнату заглянул Генка.

– Ну, что я тебе сказала, – бросила Люба, оторвавшись от чертежа и поведя рукой, приглашая оглядеть комнату.

Люба с Генкой кокетничала.

Генка, стоя у порога, саркастически улыбаясь, произнёс, глядя в сторону шторы:

– Ну, да, да… Ты передай ей, что я вечером зайду.

– Хорошо, передам, – Люба, с минуту подержав улыбку на лице, снова схватилась за карандаш и линейку, – иди, а то некогда, курсовой надо сдавать.

Гена уходит.

– И что тебе не хватает, такой парень хороший, присох к тебе, а ты носом крутишь, – сказала Любка, вставая из-за стола, – ну да, немного старомодный, эти рубашки с острыми воротничками уже сто лет никто не носит.

Я не могла объяснить Любе и другим, что Гена тут ни при чем, что он, может быть, действительно хороший парень, но присох не он ко мне, а тот, кто вселился в него. В последний раз этот демон поднимался в наш мир в семидесятые годы, и тогда в моде были рубашки с острыми воротниками.

Вечеринка земного масштаба началась.

Я совершила ошибку. Чувствуя, кто скрывается в Генке, напряглась и стала избегать его. Но любое напряжение не может длиться вечно. И «Генка» стал ждать, тем временем соблазняя девушек направо и налево, а они и сами к нему неслись, как бабочки на огонь.

Люба вычитывала:

– Такой парень тебя добивается, посмотри, любая была бы счастлива. Обратил бы на меня внимание – ух бы! Сколько будешь ходить в девственницах?

И вот однажды я поняла, что пропала, внутренняя собранность исчезла. Как я ни старалась, собраться больше не смогла. «Генка» был тут, как тут.

Большая компания в нашей комнате, она просто забита до отказа. Шумно и весело, гитара и сигаретный дым.

Заходит Генка.

– О-о-о-о!.. У-у-у-у-у!.. – несётся со всех сторон. – Наконец-то!.. Поздравляем!.. – и тут же продолжают петь и гоготать.

Я, как на привязи, иду за Генкой в коридор. Ни одного человека. Вдруг «Генка» по спирали начинает вокруг меня ходить, все быстрее и быстрее, у меня кружится голова, и вот уже «Генка» что-то шепчет мне на ухо, и горячая волна от ступней устремляется вверх! Огонь! Я стою вся в огне! Генка целует мне шею, губами поднимаясь тоже вверх… я не то чтобы сопротивляться – не могу пошевелиться, даже поднять руку не могу, чтобы оттолкнуть его.

Огонь по ногам поднимается все выше… доходит до области сердца и огромным снопом света бьёт во все стороны из меня!

«Генку» отшвыривает на границу этого потока Света. Ближе он не может подойти. Вижу, как пытается, но Свет твердая стена для него.

И вдруг уже не боюсь «Генку», вдруг уже чувствую такую свободу от страхов и зажатости, радость затопляет всю меня, и даже чувствую некую не то чтобы любовь к «Генке» – понимание, приятие. Он перестал быть мне противен. Я понимаю его сущность. Открыто смотрю на «Генку», но Свет из сердца не даёт ему приблизиться ко мне.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Я читаю в его взгляде – уважение. В моём, надеюсь, он читает – уважение и благодарность. За то, что показал мне меня. Он – демон Хаоса, он поступает сообразно своей сущности, а я сообразно своей. Проиграй я – проглотил бы меня, не подавился. В Играх Хаоса в поддавки не играют. Игры проявляют сущность, прежде всего для тебя самого.

Первое испытание пройдено.

И «Генка» уже одет по моде девяностых.

В рубашку без остроугольного воротника.

Я открываю глаза и понимаю, что все это было на самом деле.

Памир

На Памир я мечтала попасть давно. Там же Шамбала. А я что здесь, в средней полосе, делаю?

Непонятно…

Шутки шутками, но, когда в институте, при распределении практик, сказали, что есть одно место на Памир, у меня даже раздумий не было – туда еду я.

– Одна?! Ты с ума сошла! Ты знаешь, что такое Средняя Азия? Даже не смей там никому улыбаться! И слова никому не говори, это будет восприниматься…

Все, как могли, собирали меня в дорогу.

Мама плакала и причитала, как на войну провожала. Что потом оказалось почти правдой – успела съездить туда за год до трагических событий в Душанбе; напряжение висело в воздухе, хотя внешне все еще было как обычно… уже на следующий год к нам поехали сотни русских семей, а уж поехать на Памир – об этом можно было продолжать мечтать.

Запаслась адресом родни подруги. Родня, как нельзя кстати, жила в Душанбе, и… «ну, здравствуй, это я!»

Звоню в геологическую партию…

– Если у вас есть, где жить, – сказали мне по телефону, – то поживите там, у нас общежитие в плохом районе, неспокойно.

– Хорошо.

Потом окажется, что общежитие на соседней улице.

Родственники подруги оказались милые люди, слова не сказали, «конечно же, поживи».

Только через неделю летит вертолет, и у меня есть семь дней, посмотреть город, покопаться в архиве, собрать материал на курсовую работу, и, как на работу, ездить в геологическую партию

Мне нравится.

И я не улыбаюсь. И слова не говорю.

– Дэвушка, а дэвушка…

Молчу.

Дальше больше, по нарастающей.

Молчу… иду…

Еду в троллейбусе – паника – он на велосипеде мчит за троллейбусом. Но я же молчала и не улыбалась! как же теперь… Верх неприличия – в приютивший меня дом ухажера «притащить на хвосте».

Выхожу на следующей остановке и иду в кафе.

…буду сидеть, пока не уйдет…

И что делать прикажете…

– Дэвушка, а почему у вас носки разные?

– Где?

Мы хохотали полчаса… над всем… он пошел в свою сторону, а я пошла в свою… пешком через рынок… Улыбка теперь не сходила с лица.

Домой принесла букет роз и арбуз – подарили на входе и выходе с рынка.

Больше глупостями я не занималась – люди везде люди.

Потом вертолетчики, не добросив нас до лагеря (закончилось топливо), скажут, прилетев на следующий день, когда мы уже готовились к долгому пешему переходу: «Скажите спасибо своей улыбчивой, если бы не она, не прилетели бы».

Что ж, спасибо тому парню, нашел правильный подход…

Мой руководитель. Ильич. И тут не обошлось без запугиваний.

Летим в вертолете.

– Кто у тебя руководитель?

Называю.

– У-у-у – смеются, – будешь сидеть в лагере, еду готовить.

– Почему это? – настораживаюсь.

– А он женщин терпеть не может, и тем более в геологии.

– Ты с равнины?

– Что?

– Родилась на равнине?

– Да.

– А в горы ходила хоть раз?

– Нет.

– Будешь еду готовить и в лагере сидеть.

– Не буду.

– Ты посмотри в окно! Превышения по километру-полтора, люди даже здесь родились, и то матерятся, когда ползут!

Смотрю в окно, насупилась… как в кино, вертолет-букашка летит между гор, уходящих в небо, а внизу бесконечная пропасть…

Первый маршрут.

Приползла вечером, разбираю семь пар носков, ноги свинцовые, после «кошек» сорок пятого размера на мой тридцать шестой, меньше не было, солнце обожгло лицо, ложусь без единой мысли в голове. Слышу, как Ильич говорит кому-то: "Ничего… ходить будет… первый раз сложно, на равнине родилась. пообвыкнет… ни слова не сказала… так молча весь маршрут…"

«Фу-у… – дальше уже не слушала, – ходить буду…»

– И что это с ним случилось? – с соседней раскладушки, Ольга – молодой специалист, она тоже слышала, – Первый раз такое.

Жокейского типа, нос разбит, приплюснут, он напоминал мне римского легионера, почему, не знаю, будто знаю, как выглядят римские легионеры.

И по горам он летал… как страус нанду по пустыне…

И, понятное дело, я была для него обузой… но он придумал… пока записывает в дневник, берет образцы, мне показывает точку, куда надо идти, и, пока я туда пиликаю, прибегает раньше меня. Ну, может, не всегда, но часто. Не то, чтобы я уж совсем плохо ходила, он был, надеюсь, и есть прирожденный ходок в горы, за ним и опытные геологи не поспевали, всех загонит своим марафоном.

Долгий конный маршрут. На лошади сидела однажды, но это не считается. Веду под уздцы коня Бегемота. Спуск. раннее утро, роса, падаю под ноги Бегемоту, он вздыхает и начинает щипать траву.

Шесть часов в седле, только чтобы забраться на четыре с половиной тысячи или на пять, уже и не помню, в разреженном воздухе лунатиком побегать, собрать, описать образцы и… упасть лицом в ручей.

Теперь со вздохом собирал мои носки в рюкзак Ильич (в «кошках» на лошадь нельзя, а без «кошек» по горам нельзя), закинул меня на лошадь – поехали обратно…

– Мы поедем другой тропой, так короче. Правда, опасней. Не испугаешься?

Смотрю на него, и он понимает, что спрашивать у меня сейчас бесполезно.

– Смотри, таких растений больше нигде нет… это называется… – и рассказывает о цветах и птицах, а лошади идут и идут по тропинке… слева скала, справа обрыв, между ними тропинка, а я увлеклась, слушая обо всем, что он говорит… где-то далеко внизу слышится гул реки…

– Сейчас не бойся, держись крепче.

Тропинка обрывается.

– Лошадь перепрыгнет, только отпусти уздцы, держись за гриву.

Он перепрыгнул, отъехал, чтобы дать место нам с Бегемотом.

– Вниз не смотри.

Вот ведь, специально что ли, говорится… конечно, смотрю вниз, лошадь летит над пропастью… но почему-то ничего не почувствовала. Перепрыгнули и все. Наверное, моя неадекватность действительности.

При подходе к лагерю небольшой холм, пытаюсь сползти с лошади, чтобы взять ее под уздцы.

– Ты куда?

– Спуск… боюсь. Пешком пойду.

Вниз головой ехать приятного мало.

– Странная ты какая, где надо бояться, не боится, где не надо – боится. Сиди. Не такой уж тут и большой спуск, довезет.

И хлопнул Бегемота по крупу.

Я ж говорю, неадекватность.

Мне кажется, он во мне видел дочку свою умершую… мне рассказали потом… и я как-то особенно к нему привязалась, за три года до этого у меня погиб отец, не проходящая боль и сегодня, а уж тогда и подавно…

До сих пор трепетно и тепло вспоминаю Ильича… и жалею лишь о том, что почему-то не сказала ему об этом… а по моему лицу он вряд ли мог догадаться…я стеснялась с ним говорить по делу, не то чтобы о теплых чувствах каких-то…

Был еще один случай, почти смешной… закончился хорошо, потому и смешной, при другом повороте событий было бы не до смеха.

Есть такое понятие в геологическом поле, как «выкидушка», лагерь выкидной… это когда из-за долгих подходов, чтобы не терять время зря, берут самое необходимое и делают еще один небольшой лагерь, где-нибудь в дне ходьбы от основного лагеря… дней за пять максимум делают необходимую работу и возвращаются.

Вот такой выкидной лагерь, где готовим по очереди – я и молодой специалист Ольга…

Повара в такое мероприятие не берут, понятное дело.

Маршрут. На вершине горы сидим, обедаем, вонь стоит невыносимая.

– Что это за запах такой противный? – спрашиваю подозрительно, потому что мелькнула мысль; догадываюсь о его происхождении.

– Медведь так воняет.

– И что, так долго запах стоит?

– Почему долго, наверное, недавно был.

Час от часу не легче…

– Ну ладно, я здесь сам доделаю все, а ты в лагерь спускайся, ужин приготовь, скоро все возвращаются…

Скатиться с горы – это не подниматься, на попу села, и вниз по торме – плотный снег, даже летом не тает между горами, и…поехала с ветерком…

Правда, надо вовремя затормозить, а то и в ручей ненароком… лето все-таки, кое-где в проталинах вода быстрым потоком видна…

Так долетела до зарослей травы (деревьев там нет, ни одного!), трава выше моей головы… смотрю, такая широкая дорожка, надо же, утром прошли, а трава не поднялась… иду, радуюсь, когда еще по торме покатаешься с ветерком, солнце… да и вообще – радуюсь жизни.

Опускаю глаза – на тропинке кучка – дымится…А ведь вонь, к которой я уже привыкла, сопровождала меня с самой вершины!..

Понятно теперь, что тропинка не наша утренняя, а совсем свежая, как и кучка медвежья. То-то думаю, что-то широковата тропинка.

Я тихонько свернула, пришлось протаптывать свою, но уж не ропщу.

Позже выяснилось, что мой руководитель решил, что этой тропинкой шла я, и пошел спокойно, ничего не подозревая, конечно, на кучки он не смотрел, этого добра там полно валяется, да к тому моменту уже остыли все кучки. Поднимает голову, а перед ним колышется огромная серая глыба… Медведи, надо сказать, на Памире почему-то грязно-серые, а не бурые… медведь спиной стоял, повернулся посмотреть: кто там. Так и стояли они, смотрели друг на друга… медведь непуганый, наверное, не голодный… а у геологов всегда молоточек на длинной ручке имеется… что делать? Постучал по камню этим самым молоточком, не бежать же сразу… а так постучит, и сдает назад потихоньку, постучит… и шаг назад…

Как потом рассказывал Ильич: «Медведь так и стоял, смотрел, пока не исчез из виду…» Спокойный попался. Но они там все такие.

Дней через десять снова медведи: медведица с медвежонком… провожали уже другую партию геологов на «выкидной», смотрели из лагеря… идут наши геологи по склону, не докричаться уже, и не видят, что впереди на тропе медведица.

Она их первая увидела. Опустилась на тропу пониже. Медвежонок так и шел за ней, смотрел назад, кто это, такие чуда-юда… мать остановилась, он по инерции на нее налетел… стоят, вместе смотрят… экзотика для всех… потом мать носом дитя толкнула, мол, все, сеанс окончен, вперед…

…– Запомните, меня зовут, как Паустовского, только наоборот! – громогласно оповестил меня, с лысой головой и огромной седой бородой, росту непомерного и веселыми озорными глазами, Человечище…

«Вспомнить бы еще, как напрямую зовут…»

Смотрю снизу-у-у вверх, и солнце прыгает зайчиками у него в глазах и улыбке.

– Помните?

– Нет.

– За честность- пять с плюсом!

– Я – не геолог! Геолог, это у меня вон, племянник, я географ, из Ташкента, увязался с молодым специалистом, когда еще на Памир… больше, наверное, не попадем с Вами… Повезло! А здесь я – рабочий у племянника, и, по совместительству, конюх.

…слышу его громкий ответ кому-то:

– А дети в палатке у девчонок в слова играют! Хохочут, слышите?.. Дети, завтра рано вставать, не заигрывайтесь до утра.

«Дети»: два студента и два молодых специалиста, резались в слова, как в карты, двое загадывали, а двое показывали… точно, как в детстве, весело…

…подозрительно на меня смотрит, когда попросилась с ним в пять утра в выходной пойти тропинку для лошадей делать по торме…

– Ну, пойдем…

– …и охота тебе в выходной вставать в такую рань…

Ольга, она явно уже не прыгает молодой козочкой, как я, от радости быть на Памире…

Уж не знаю, что его так напрягло вначале, но, когда мы делали эту самую лошадиную дорожку, он опять стал веселым и озорным громогласным великаном.

– Главное, чтобы торма до завтра не растаяла, а то люди-то ладно, а лошадь жалко…

– А теперь пойдем, арык подделаем немного, он сухой пока, а вода пойдет, люди без воды останутся, я уже проверил, в одном месте разрушилось…

…не лезет больше простокваша, или как она у них называется… и так мало ем, а полную большую миску – это выше моих сил… Константиныч шипит на ухо: ешь, а то обидишь, надо все съесть! Тем более, что ты первая женщина, которую они принимают на мужской половине! Это – почет!.. ешь, говорю!

Это он – на мой просящий взгляд.

Сидим в доме местного чабана. Тот самый арык привел к дому.

Уж как они объясняются, не знаю, у меня задача: съесть, чтобы не обидеть. миссия невыполнима… Константиныч вздыхает, забирает у меня миску, доедает…а точнее, ест практически нетронутую простоквашу, объясняя хозяину жестами, мол, женщины, что с них возьмешь.

… У меня осталась фотография: Константиныч с миской воды, и солнце отражается в воде, а впечатление, что запуталось у него в бороде…

А еще у него была мечта –холодная ночевка в горах. Под веселый смех он рычал: ну, когда же его племянник отпустит своего чернорабочего на холодную ночевку.

– А что такое холодная ночевка? – спрашиваю тихо.

– Как, ты не знаешь, что такое холодная ночевка? – Константиныч глазами ищет моего руководителя, – может, покажешь студенту, что есть холодная ночевка.

Тот машет рукой, мол, романтика вся из меня уже вышла…

– Это звезды на вершине горы… – Константиныч начинает рассказывать, мои глаза начинают загораться…

Ольга спокойно говорит:

– Уже никто и не помнит, когда в последний раз кто так ночевал. Это когда ночуешь в горах, не успеваешь в лагерь вернуться, один спальник у тебя, и всё.

– Да-да, под открытым небом… – начинает Константиныч…

– А что вам мешает здесь спать под открытым небом – Ольга, как всегда, невозмутимо-практично права.

…– Милая моя, кто ж так лук ест ломтиками и чеснок – дольками? Луковицу надо, как яблоко, откусывать, вот смотри, – у него сочная луковица хрустит, действительно, как яблоко, – а чеснок надо головками, головками есть, а не дольками.

Ох, для меня подвиг, что я этот чеснок вообще ем.

…Август – наш повар. Немец. Смеялись как повезло попасть в одно место с не очень распространенными именами. То ли двадцать лет на зоне отсидел, то ли пятнадцать – для меня тогда равно терялись в бесконечности такие года. А уж за что, мне было все равно, даже не запомнила. Хотя разговаривала с ним часто и охотно.

Рассказывал, как книги читал при свете уличного фонаря в окне. И, глядя на него, поверишь…

Каждый вечер грел мне воду для фляжки, при строжайшей экономии газовых баллонов. Я, в общем-то, ни о чем не просила, он сам… ночи на Памире холодные, а я так и не научилась спать в спальнике раздетой, напяливала все теплое, что было с собой, и все равно мерзла. Вот он и придумал. Фляжку с горячей водой в спальник в ноги. Утром доставала – еще была теплой. Все, как могли, подшучивали, я с ними смеялась тоже, но ничего не могла поделать с собой…

Знаю, что «таких не берут в космонавты», единственный ребенок в семье – это диагноз. На первом курсе плакала оттого, что в общежитии кто-то под спину положил мою подушку, спать на ней я, естественно, уже не могла, а другой подушки не было. А уж с едой… никогда не успевала, мои две ложки – больше брать было нечего. Правда, меня это не расстраивало, я отдыхала от маминых постоянных забот, чтобы, "не дай Бог, ребенок голодным не остался", радостно оставалась полуголодной…, а как готовить макароны, я узнала как раз на Памире. Ольга рассказала.

Ольга… не знаю, как ее в геологию занесло, но романтики в ней никакой не было, и родители не геологи, а работала, и очень хорошо работала, правда, без «энтузиазму», но так ведь это не наказуемо. Еще неизвестно, как бы я работала долго, годами, с энтузиазмом, останься я в геологии.

Уже никто и не помнит, когда и с чьей легкой руки завелась традиция пятичасового чая, но неизменно все, кто оставался в лагере, в пять часов бросали всё и шли пить чай. Кто где хотел. Кто на кухне, кто в палатке… мы же с Ольгой устраивали кофепития не совсем по английской традиции, но нам нравилось… сидя возле палатки… короче, сказка… и, соответственно, к этому случаю у нас были припасены печенья и всякие восточные сладости… Спелись мы с Ольгой на почве этой традиции. Тем более, что женщин больше не было, и эта солидарность скрашивала углы наших несоответствий…

…уезжая, прощалась со всеми, и с конем Бегемотом тоже… не знаю, откуда у меня такая любовь к лошадям, непонятная для городской барышни, но они отвечали мне всегда взаимностью…

Ильич – мне, смеясь:

– Что ты сделала с Бегемотом? Мы думали, он старый, ни на что не годный, в хвосте всегда плетется, поменьше на него нагружали, чтоб где-нибудь не окочурился, а под тобой вперед несется, в лидеры выбивается…и сейчас, смотри, смотри, что творит!

И правда, мы смотрели, как он, обгоняя всех в цепочке по круче, встал во главе каравана. Я плакала…

Они все стали родными…Прощаться нет сил…

Всемирная паутина

Я постоянно ощущала не успокоенность. Куда-то стремилась, будто я должна что-то (кого-то!) найти.

Именно на Памире впервые увидела того, кого искала. Во сне.

Место, похожее на ринг, только без зрителей.

Он боролся с кем-то и от каждого удара становился меньше и меньше. Я пыталась им помешать наносить удары, путаясь под ногами, но это мало помогало. Я кинулась к нему, когда он, уже без сил, лежал на полу. Но и его соперник в таком же состоянии лежал напротив. Силы были равны. Взяла его на ладонь и стала поить энергией, прикладывать к точке, что находится под верхней губой… он стал расти, и уже был размером с трёхлетнего ребенка, когда я услышала тихие слова.

– Зря стараешься, – устало произнес женский голос, – он всё равно не вспомнит тебя.

Подняла глаза: за битвой наблюдал еще кто-то. Я откуда-то знала, что это – Куратор. Существо женственное: тонкая фигура, одетая во всё черное. Куратор сидела на небольшом возвышении, как будто на троне.

– С ним будет моя девочка… и он будет думать, что она спасла его, – без эмоции, вяло говорила Куратор.

– А потом еще будут девочки, еще девочки… Он нужен нам, у него хорошие задатки…

– Мне всё равно, что он будет думать, главное, чтобы он был жив.

Я смотрю в глаза Куратору и сквозь неё, будто сквозь стекло, вижу, как вся земля окутана черной паутиной. Люди сидят на духовном семинаре, над ними зажигается огонёк осознания, свет идет от людей, собравшихся в группу – туда сразу направляется Куратор, от сердца которого в Центр этой Паутины идёт черная нить; Куратор пиявкой присасывается к свету, и постепенно огонёк гаснет, заменяя его на темную нить…

Центр – это комната, похожая на пункт управления с множеством экранов, и пять Сущностей, похожие на Кураторов. Один – самый главный. Мужского типа. На вид – старый, но не немощный, выдержанный и умный. Две Сущности женского типа и две Сущности мужского типа. Ум, интеллект и отсутствие чувств. Логика непревзойденная.

С экранов вокруг льются зомбирующие призывы: «смотрите наше телевидение, ешьте нашу еду, делайте то, что мы предлагаем…» – «нам нужны ваша кровь и плоть… нам нужна ваша энергия…» – а на видеомониторах мелькают, как в калейдоскопе: реклама еды, шоу всевозможные, сериалы, криминальные хроники…

Смотрю на всё это и на Кураторов, и ярость затопляет меня с ног до головы.

– Зачем они вам? Все равно скоро закончится Великая Ночь, будет Рассвет, и ваша власть закончится, люди увидят сами, что есть что, и кто есть кто.

– Да, – с сожалением произнёс Куратор, – над Божьим Судом мы не властны.

Но, чем больше будет негативной энергии в момент Великой Жатвы, чем больше будет болезней, войн, убийств, агрессии – тем больше игроков мы заберем с собой. Нам нужны игроки. Ничего личного. И да, мы постарались, чтобы они забыли, как выйти из нашей игры…

– А сражаться с равными – это не в правилах вашей игры?

– Насмотрелись кино. Зачем с вами сражаться?

Вдруг на экране появились кадры из детского фильма «Буратино», и зазвучала песня: «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь. Какое небо голубое…».

Песня выключилась нажатием кнопки на пульте: я не заметила, как оказалась в комнате, обставленной просто, но вся мебель, какая есть – изысканная простота… ну, и еще антикварные вещи (естественно, куда же без них). Пульт зажат в руке старика, сидящего в кресле перед телевизором. Я стою сзади, немного справа, и вижу из-за спинки кресла часть головы, ухо и часть лица. Старик не поворачивается. На экране телевизора какая-то передача. Я молчу. Хотя не вижу лица, но знаю, что это Главный из пяти Сущностей, что я видела в Центре Паутины. Он живёт, как простой старик, очень скромно, в старом, прекрасном доме, возможно, это старый замок где-нибудь в Англии. Наконец я нарушила молчание, глядя на экран телевизора:

– Мир – как большая деревня.

– Тоже заметила? – откликнулся старик, не поворачивая головы.

– И зачем это вам? Всё под одну гребенку. Неинтересно.

В тишине комнаты лишь приглушённый звук телевизора.

Смотрю на ухо старика, он не двигается, как сидел, так и сидит перед телевизором, не поворачиваясь ко мне: словно мумия. Подумала, что у него, наверное, и правда интереса нет ко всему происходящему.

– Ты права, интереса нет.

– И вы каждое утро, наверное, на велосипеде в булочную до деревни катаетесь… здороваетесь с жителями…

Замолчала внезапно – я поняла.

Я поняла, что у нас, у каждого, от наших некогда принятых решений зависят наши судьбы…

– Да, ты верно все поняла, – тут же откликнулся старик. – Хорошо, если каждый будет делать то, что он должен делать. Зачем нам с тобой сражаться? Ты вольна делать, что считаешь нужным, а мы – что мы считаем. Пересечемся – не обессудь.

Я почувствовала безграничное одиночество старика, но оно его не волновало. Как бездна. В бездну меня и затянуло, полетела – парила в черной Вселенной.

…Я открыла глаза.

– С ума сошла. Нет, ну, с ума сошла, – прошептала я, – песчинка перед горой. Я еще помнила их удивление от моего выпада в их сторону. Сумасшедшая, право слово.

Вскочила с раскладушки в палатке, будто уже пора действовать. Вышла за полог. Передо мною до горизонта возвышались горы Памира. Я смотрела на геологов – каждый занимался своим делом…

– Августина, а пойдём-ка завтракать, ты сегодня припозднилась, – позвала меня Ольга.

– Выходной, имею полное право, – я улыбнулась ей в ответ. – Да, сейчас.

Солнце стояло в зените над высокими горами. Но при этом воздух был чист и свеж, и я вдохнула его полной грудью.

Дневник

и встала она посреди поля,

и видела, как обманом уводили детей

во мрак и бездну

гнали,

снимали одежды, складывали горкой…

кровь и стоны,

слезы и крики…

протягивала руки,

кричала, плакала, вырывала,

шла на пули, и пули не брали,

шла на смерть, и смерть проходила мимо,

каждая душа запечатлевалась в сердце,

разрывая его на куски,

пока не опустилась на плечи бесполезность…

тогда стала звать она,

из дальней дали звать своих,

и слышали, и приходили,

и смотрели в туман, да не видели,

не поверили,

не встали рядом…

и вот она одна перед Богом,

уже нет слёз,

замерла душа от боли…

Господи! Это же дети Твои…

и ответил Он…

пой, как можешь,

пой,

далеко,

за край земли,

за все пределы,

где бы ни случились дети мои…

и текли реки-слезы…

и плыла колыбельная

тихо

в сердце

нежностью

Китайские сны

Со временем у меня между явью и сном размылась тонкая грань, уже не могла сказать, что сон, что явь, и мне уже не обязательно было ложиться спать, чтобы перейти в сон.

Так было с китайскими снами.

Это был не один сон. И сон ли? Может быть, это было прошлое? Иногда мне кажется, что я видела не свои сны, я была китайской девушкой в этих снах, но всегда существовала грань между моим сознанием и её, я скорее бы сказала об этой девушке – она, чем – я. Будто подглядывала чужие сны…

Никогда не даю оценок тому, что со мной происходит. Всё принимаю, будто это в порядке вещей, хотя, конечно же, понимаю, что, расскажи кому-то, будет казаться бредом сумасшедшей.

Но… для путешествий в Хаосе нужно очень ясное и трезвое сознание. С иным сознанием там не выживешь…

Солнце и горы… Тихо и спокойно. На солнце щурится молодой знатный китайский вельможа. Рядом с ним, бедно, но опрятно одетая, бедная китайская девушка.

Она говорит ему:

– Красная нить связывает души, так говорят наши предки… И ничто не сможет разъединить их, ни место, ни время, ни события.

Они смотрят на восход солнца, и девушка напевает мелодию той песни, что пел им в другой жизни (другом моем сне) старец на вершине горы… Её голосок звучит колокольчиком…

…другой сон… или не сон…

Эта же девушка прощается с молодым вельможей, но уже вечер, поздно, темнеет… За ними наблюдают, но они этого не видят. Договариваются встретиться на следующий день, на этом же месте… Девушка долго смотрит вслед уходящему вельможе.

Вечер. Наши дни. В окнах темнота. Я одна на кухне. Чайник кипит, свистит. Завариваю чай. Наливаю молоко. Долго смотрю в окно. В окне моё отражение, а за ним светящиеся окна других домов. И за каждым окном течет своя жизнь.

В одном окне на кухне ужинают, в другом – что-то яростно говорят друг другу, в третьем – мать укачивает ребенка и одной рукой обмывает под краном соску и дает малышу, в четвертом…

Окна в доме напротив, как окна в сны других людей…

Многие люди думают, что сны – это переработка дневной информации. Для меня же сны – это и есть настоящая жизнь, в которой никогда не пройдешь одной и той же улицей, не прочитаешь одну и ту же страницу одной и той же книги, и, войдя в магазин, выйдешь в другой сон. Да, это почти сказка, но там нужны предельные внимание и собранность. Сновидящий-путешественник – это воин со своим кодексом чести и техникой безопасности. А сны таят опасность самую настоящую.

Инструкция по технике безопасности

Первое и самое главное: сны – ловят.

Втягивают в себя, и выпутаться потом из сна – очень сложно. Можно остаться там навсегда. Надо всегда помнить во сне, что ЭТО – СОН».

На следующий день к китайской девушке подходит слуга, говорит, что он от молодого вельможи, и господин просил её приехать к нему. Девушка идёт за слугой. Их ждёт еще один слуга в лодке. Девушка, ни о чем не подозревая, входит в лодку. Плывут по реке на закате. Девушка сидит у края лодки и тихо смотрит на свое отражение в воде. И тут девушка понимает, скорее, чувствует, что ее хотят убить. Она безропотно принимает смерть. Не вырывается, не кричит. Она молча позволяет себя убить. Ей надевают мешок на голову и кидают в реку.

…Захлёбываясь водой, вылетаю из сознания китаянки и вижу, как круги идут по воде…

На какое-то мгновение вижу, как молодой вельможа стоит на условленном месте и ждёт… я открываю глаза.

Во сне надо не просто смотреть, там надо научиться видеть. Формы для сновидений – ничто. Самая опасная сущность может принять вид самого близкого человека. Но это может быть и действительно ваш помощник – близкий, родной. Определить правду может только глубинное чувство – интуиция. Ее в дневное время надо тренировать, так же, как ум тренируют математикой. Надо научиться слышать себя.

Молодой вельможа – рядом явно знатная китайская девушка… и так и сяк спросит, что с ним… может, позвать врача… а сама, кивнув, отсылает слугу, который утопил девушку, она же и послала его это сделать, теперь же тайком вложила в руку слуге вознаграждение. Но молодой вельможа ничего этого не видит. Он расстроен и задумчив.

До сих пор не знаю – то ли вижу прошлые жизни, то ли подглядываю чужие сны. И это я через китаянку напомнила ему о песне… где же ты сейчас… здесь, в этой жизни… у меня мания – надо его найти, во чтобы ни стало найти…

Я открываю глаза и слышу, как на кухне кто-то гремит посудой…

Мама вдруг проходит по коридору и заходит в ванную… еще кто-то…никого не должно быть здесь – я живу одна. Иду на кухню. А там бабушка что-то готовит. Смотрю на улыбающуюся бабушку, сама улыбаюсь, приваливаюсь к дверному косяку:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.