Василий Поветкин
Осенние каникулы

Пятница

Я сижу на крыше девятиэтажного дома и курю сигарету. В первый раз я покурил в шесть лет, а на крышу забрался в одиннадцать.

Сейчас мне не шесть и не одиннадцать, мне семнадцать лет, и я курю на крыше.

Курю не так, как обычно: в этот раз мне важно не спешить и как можно пристальнее смотреть вдаль. Понимаете, если человек смотрит вдаль с таким видом, как будто он сейчас собирается написать «Войну и мир» трижды, значит, у человека крайне серьёзные планы.

Меня зовут Серёжа, и я набираю этот текст на своём телефоне с разбитым экраном уже после того, как пристально посмотрел вдаль. Я пишу дневник, потому что Николай Алексеевич сказал, что из меня выйдет хороший писатель, а я верю Николаю Алексеевичу. Но что-то его имя страшно тяжёлое, поэтому обозначу его просто как Н.А.

Н.А. – мой учитель по русской литературе, а кем ему ещё, собственно, быть? Серьёзный, бородатый парень, который обожает смотреть вдаль.

Н.А. – мой литературный отец, а я его литературный приёмный сын, пока что невоспитанный и малообразованный, но всё-таки сын, и всё-таки литературный, хотя и приёмный.

Сегодня был последний день четверти, а значит, что впереди – осенние каникулы.

А вот что было пару часов назад. Н.А. в конце урока попросил меня остаться поговорить с ним. Я остался. Мы поговорили.

О чём говорили? Ну разве же это непонятно?

Н.А. предложил мне вести дневник за каждый день осенних каникул, но не просто дневник, где я сухо писал бы свои мысли и где ничего бы не происходило, а по возможности создать целое художественное произведение – с сюжетом, персонажами, идеей, конфликтами, и проч., проч., проч. Совсем не уверен, что у меня получится, но пока что я возбуждён, воодушевлён, растроган и готов творить, тем более мечта у меня одна – стать писателем.

И вот я сижу на крыше и набираю этот текст. Я понятия не имею, что со мной будет происходить, но как правило – со мной происходит всякое, и теперь я тоже постараюсь ввязаться во что-нибудь этакое, что могло бы зацепить тебя, мой дорогой читатель.

Давайте так: я прекрасно понимаю, что вам безумно интересно, что я за человек, какая моя главная боль жизни, и какого у меня цвета глаза.

Скверный. Смерть отца. Голубые.

Совершенно другая локация, я больше не на крыше дома, не курю сигарету, но смотрю вдаль куда более пристально. Я еду в автобусе и, конечно же, зайцем, а мои бедные глаза отслеживают опасных людей, которые могут зайти, и, если я вовремя не исчезну, они обязательно потребуют деньги. А денег у меня нет.

Важно не забывать описывать окружение, но давайте начистоту: как может выглядеть поездка в автобусе? Огромные капли дождя падают на стекло, я прислоняюсь к стеклу, стекло заставляет вибрировать все мои кости, я убираю голову от стекла, смотрю в салон. А что в салоне?

Люди. Кому здесь ещё быть?

А вот куда я еду – намного более важная деталь, я бы сказал, сюжетно необходимая.

Существует несколько видов пьянок по количеству выпитого:

1.       выпить самую малость

2.       выпить

3.       выпить много

4.       выпить самую малость, выпить, выпить много.

Как вы поняли, я собираюсь на четвёртый вид пьянки. Куда же ещё?

Пьянка назначена в большом доме, хозяева которого уехали устраивать пьянку №1 (но скорее всего, №3) куда-то в другое место, явно поменьше. А в большом доме остался сын этих замечательных людей – Ваня, мой лучший друг, который любезно пригласил сливки общества на пьянку №4.

Признаюсь, я красив. Почти два метра красоты – это вполне неплохо для такого скверного парня, как я. Зачем мне описывать свою внешность – я тот, на кого бы вы смотрели всё время, окажись вы в новой компании, пускай и из тысячи людей. У меня есть татуировка, даже две. Но показывать их я пока что не стану – кто знает, может, в повествовании наступит момент, который будет этими татуировка идеально дополнен?

Я иду к большому дому, но, конечно, не один. У меня за плечами – верная боевая подруга – гитара. Не помню, когда папа научил на ней играть, как будто с самого моего рождения.

В доме явно будут девушки, а девушки всегда и без исключений любят красивых парней с гитарами. Конечно, это не главная моя задача на сегодня – но упускать такую возможность – глупо.

Добавлю, пожалуй, динамичного действия, запущу вас ненадолго в алкогольный аттракцион.

Я звоню в домофон, улыбаюсь в камеру. Мне открывают.

Прихожая. Бесконечное количество грязной обуви. Я снимаю свои адидасы.

Целый отряд юных людей пьёт, поёт и веселиться.

В колонках – Макс Корж, в рюмках – водка, в воздухе – дух сгораемой молодости и кое-что похуже.

Сквозь зал и группу людей разной степени приятности, я продвигаюсь куда надо – на кухню.

Мои друзья сидят за столом и весело общаются.

Я здороваюсь с ними, в ответ они наливают.

Я пью. Они наливают. Я пью.

Мне стало куда лучше и веселее.

Из колонок играет трек «Малый повзрослел».

Я со своими друзьями – нас четверо – обезумев от предвкушения, бежим в зал.

Компания меня и моих друзей – вовсе не быдло, как могло показаться. Мы вполне интеллигентные люди, сливки общества, как я уже сказал. Вот, например, Ваня – сын хозяев этого замечательного дома. Ведь он ничуть не меньше, чем интеллигент. Стройный, улыбчивый и добрый господин.

Или, скажем, Влад и Саша… они, возможно, и быдло. Но совсем чуть-чуть. По крайне мере, не такое быдло, как вы себе представляете. Уж я-то знаю, что вы себе представляете.

Влад про «Острые козырьки», водку и сигареты «Собрание синее». Саша же про «Во все тяжкие», пиво и сигареты, которые он стреляет у Влада. Влад про синюю таблетку, Саша таблеток никогда не пьёт. Влад про прозу, Саша про стихи, но самое главное – Влад про Сашу и Саша про Влада.

И вот мы вчетвером, рвя глотки, топча ковёр, в обнимку скачем по кругу. Это у нас такой обряд, чтобы настроить себя (да и всех окружающих) на правильный вайб.

Но не стоит забывать о таком важном приёме, как диалоги. Мне, знаете ли, тоже частенько бывает не по себе, когда в книге уже несколько страниц чистого описательного текста и совсем нет диалогов. Сейчас исправим.

Всего людей в доме Вани – человек пятнадцать, но я передам вам разговор с Митей.

Саша и Влад слегка быдло, это вы уже знаете. А быдло любит доставлять людям слабее себя неудобства. Но совсем чуть-чуть.

Так вот, Митька – пухлый четырнадцатилетний паренёк из девятого класса. Но он не просто пухлый паренёк, он пухлый паренёк из деревни, который картавит и шепелявит одновременно. Друзей у него (ещё бы) в классе не было. Как только он переехал в город и пошёл там в пятый класс – Митьку тут же не полюбили, но он этому даже не удивился – привык, я думаю. Начнём хотя бы с клички, которую ему любезно дали одноклассники – Жиробас. Оригинально, правда?

Митька (Жиробасом я его называть отказываюсь, я всё-таки сливки общества, пускай и достаточно скверный парень) не имел ни одной положительной характеристики. Не очень умный, не очень добрый, не очень щедрый.

Но просто бить и обзывать его – удел заурядного быдла. Влад и Саша были куда изобретательней. Они таскали Митю на всякого рода пьянки, разборки и другие развлечения. Приводили с собой, отдавали его на произвол своей непростой сущности и наблюдали. А наблюдать было за чем.

Митька стоял с бутылкой Бледной Страсти в руках (такое уж мы пили вино – и это тот самый случай, когда количество важнее качества). Музыка перебивала наши слова.

– О, Серёга, здорово, тоже здесь тусуешься? – картаво-шепеляво спросил Митька. Дефекты речи прошу вас дорисовывать самостоятельно.

– Здравствуй, Митька, а что же мне ещё делать? – ответил я вопросом на вопрос, похлопывая парня по большому животу.

– А я, вот, с Сашей поспорил, что выпью три бутылки этого винца за ночь, и ни разу не блевану, – гордо сообщил Митька, – это вторая! – Митька поднял бутылку ужасного яда, как известный человек поднимает бокал в известном меме.

И незамедлительно выпил.

– А на что спорили-то?

– А они с Владом обещали мне тёлку найти! Настоящую, с которой я даже смогу *** (вступить в интимную близость), – как вы поняли маты и всякого рода пошлости писать я не намерен. Я всё-таки сливки общества, пускай и скверный парень.

– Здорово, что настоящую. А если проиграешь?

Митька явно пришёл в ужас от подобной мысли. Но всё-таки ответил:

– Буду называть их Господинами целый месяц и завязывать им шнурки, – Митька говорил об этом как о чём-то, что не имело ни к нему, ни к его реальности никакого отношения.

Стоит ли говорить, что Митька был тем самым человеком, который в два часа ночи закрывается в туалете и отдает ему всё, что успел вместить в свой желудок? Стоит ли говорить о том, что уже на утро (холодное и отвратное) Митька завязывал шнурки Владу и Саше, называя их Господинами? А стоит ли говорить о том, что Влад и Саша несколько раз специально развязывали себе шнурки? Или о том, что это им крайне нравилось? Или о том, что Митьке, видимо, тоже? Вот и я думаю, что не стоит.

Где-то до полуночи я прямо-таки кутил. Бегал, прыгал, курил, стоял минуту, пытаясь отдышаться. Кто-то разбил вазу, кто-то девичье сердце, а кто-то кому-то – нос.

Но наступил следующий день (главы я проименую в простом понятии дня – проснулся – значит новый день), наступила интимная пора ночи.

Я медленно раздел её. Провел пальцами по идеальному телу. На какую-то секунду задержал на ней взгляд. Какая же она красивая. Затем мы занялись этим.

Я, конечно же, имею в виду гитару. Подёргал струны, настроил её, и был таков.

Освещение кто-то осмотрительно приглушил. Большое ему за это спасибо. Собрались все (кроме Митьки), и намеревались петь под гитару. А это – ни много ни мало – частичка всеобщей души.

Да, была «Батарейка», да была «Вахтёрам». А куда без «Районы, кварталы» или «18 мне уже»? Не сочтите за пошлость, просто это – частичка всеобщей души.

А я высматривал девушек. Благо, они меня тоже.

Здесь их было много. Почти все красавицы – ну а как ещё в шестнадцать-семнадцать лет? Были и те, с которыми уже было. На них я почти не смотрел.

Но была и совершенно мне незнакомая девушка. С ног до головы – пьяная и дерзкая красота.

Последние песни я смотрел только на неё (не могу быть уверен, но кажется, другие девушки слегка расстроились), а после позвал её выйти на улицу покурить.

Мы вышли.

Мы покурили.

Её зовут Софья, и кажется, только от этого имени можно было забыть всё и всех на свете.

Она немного шаталась и опиралась на меня. Что же, я был совсем не против.

– Ты так красиво пел и играл… – прошептала Софья, выдыхая тяжёлый дым сигареты.

– А ты так красиво на меня смотрела. – Что, избито? Честно говоря, это всегда работает.

И тут я понял, что давно, очень давно не был в туалете. Митька же его присвоил себе.

– Софья, ты не против, я на секунду… мне нужно в лес.

– О, пойдём вместе, а то в туалет никак не зайти.

Мы посмеялись. Ну а что, это забавно. Благо лес был в десяти шагах.

Выйди из леса, Софья спросила:

– А это же Жиробас там сидит?

Я постарался пропустить мимо ушей эту оскорбительную кличку.

– М-м-м, да, а вы знакомы? – несколько растерянно спросил я. Всё-таки Митьку люди предпочитали не знать.

– Конечно, этот придурок целый вечер ко мне клеиться пытался, кошмар какой-то! Он такой кринжовый!

Потихоньку мы вернулись в дом, где люди разошлись по маленьким группам и обсуждали такие вещи, о которых лучше и не писать.

Что до нас с Софьей – всё вело к этому.

Мы зашли в пустую комнату.

Я медленно раздел её. Провел пальцами по идеальному телу. На какую-то секунду задержал на ней взгляд. Какая же она красивая. Затем мы занялись этим.

Суббота

 Спал я плохо, даже несмотря на то, что рядом прекрасная Софья видела свои алкогольные сны. Время 8:22, прозвенел предусмотрительно поставленный будильник, место – широкая кровать родителей Вани, состояние – отвратительное. Худшее, что может произойти с человеком на пьянке – это упустить момент и остаться дольше, чем нужно. Разбираться с помятыми и раздражительными коллегами по дегустации джина за пять рублей в количествах, близких к смертельным – отвратительно. Выяснять, кто вчера разбил вазу, скурил последние сигареты, прожёг диван и разлил что-то липкое – какая мерзость, я штаны новые надела! – на пол – отвратительно. Убираться, пылесосить, выносить мусор – не просто отвратительно, но ещё и опасно. А потому я всегда встаю заранее, ведь пока все спят, можно спокойно и без суматохи собраться и уехать отсюда до следующего раза, когда память о Серёге, который *** (незаметно и некультурно уехал) раньше всех, остынет.

Мне пришло восемь пропущенных. Естественно, не от моей матери, звонил отец Митьки. Он всегда так поступает, когда сына нет дома. Этот человек (у меня подписан просто отец Митьки, имени не знаю) был осведомлён, что Митька тусуется в моей компании, а звонил мне, а не Саше и Владу, потому что мы жили не так далеко друг от друга. Вот вам и современные технологии, когда люди могут общаться с кем угодно откуда угодно, со всего белого света, но звонят только тем, кто живёт рядом.

После пропущенных звонков последовали сообщения. Но читать их я не стал – пока не до этого.

А что до Софьи – я ещё раз посмотрел на неё – она действительно очень красивая, но это, наверное, единственное, что можно про неё сказать, большего я узнать не успел. Проснётся она, как и остальные, не раньше десяти утра. Увидимся ли мы с ней ещё? Возможно, но скорее всего, сделаем вид, что друг друга не знаем, я – точно.

Одеваюсь. Достаю из-под кровати бутылку минералки, которую оставил для себя ещё в начале вечера. Это – важный эволюционный механизм, который, вполне вероятно, позволил мои предками выжить и произвести на свет меня. Я выпил восемь огромных глотков, закрыл бутылку и положил её на тёплое место, где только что спал. На тумбочке около кровати я оставил две сигареты из новой пачки, которую также осмотрительно припрятал в начале вечера. Софье они наверняка пригодятся.

Иду на кухню, здесь, конечно, сидит Саша, набирает что-то в телефоне и слушает, нет, не русский рэп, но саму Россию – Александра Башлачёва, поезд №193.

Саша, кажется, вообще никогда не спит. Возможно, в детстве головой ударился, или ему просто не нравится спать, но сколько его помню – никогда не видел его спящим или дремлющим, он – любитель скинуть в 3:27 своё стихотворение, написанное в 3:26.

– Серёга, good morning (мы с Сашей и Владом учимся в русско-английском профиле, но это просто к слову. Я понятия не имею, зачем он сказал именно это, вышло неуместно и забавно), у тебя сигарет случайно не будет? У меня ещё ночью закончились, ничего не осталось.

Я завариваю дорогой чай (другого у Вани не существует), завариваю без сахара. Себе и Саше. Не знаю, сколько он здесь сидел – но чаю не пил.

– А что такое, Сашенька? Совсем без сигарет не можешь?

Лицо Саши сказало: «Да, не могу», глаза учуяли, что счастье где-то близко, а рот выдал что-то не вполне адекватное:

– Если не был, то никогда и не стал бы, но могу, хотя стал.

– Сигареты, конечно, есть, – я положил пачку на стол и проигнорировал психическую атаку Саши, – но давай сначала чай попьём.

Пить чай утром не менее важно, чем не пить его днём.

Теперь и лицо, и глаза, и рот Саши успокоились и вернулись к привычной жизни: веселой, хитрой и говорливой соответственно.

– Поеду я уже, Саша. Ты со мной?

– Не-е-е, я ещё останусь. Какие такие важные дела у тебя в субботу утром? – Саша наконец отложил телефон и выключил музыку.

– Здесь не быть. Домой приеду, отосплюсь, вещи соберу, а завтра – играть, денег нет совсем.

– Ну, играй-играй, нам ещё завтра в гараж надо.

Какой гараж, и почему нам туда надо – расскажу вам позже, собственно, в гараже. А пока, вот что – я сижу на кухне большого дома моего друга с Сашей. Мы пьём чай. Физически в тот момент я чувствовал себя разбитым, пожёванным, помятым и страшно уставшим. Но в целом всё было не так плохо.

Мы вышли на крыльцо, на улице, конечно, сырость и горизонтальный моросящий дождь.

После первой тяги, и Саша, и я, по-настоящему проснулись и посмотрели друг на друга заново. Вот, что делают сигареты. Курить – вредно, но это вы и так знаете.

– Серёга, – чуть нервно сказал Саша, – я недавно стихотворение написал, тебе ещё не показывал, – можно сейчас прочитаю?

Кое-что важно понимать: Сашу и Влада я знаю полтора года, они пришли в десятом классе. Мы сразу подружились, и я читал им свои стихи (и вам тоже покажу). До этого они читали или Маяковского, или слушали рэп, сами не писали. Саша заболел стихами и начал писать много и не очень хорошо, у Влада был иммунитет, и поэзия его не заразила. Ну, вы помните.

В вопросах стихов я слушал Н.А., а Саша меня. Вот такая несложная пищевая цепочка.

– Читай, конечно, – ответил я, хотя, как будто можно ответить как-то иначе. Стихи должны читаться и слушаться.

Саша начал читать. Позже он отправил мне их в сообщении, поэтому я предоставляю вам их оригинальный вариант.

В моей квартире погасло солнце.

Утро вечера не мудренее.

Я разбил всё, что не разобьётся,

Мысли – жалкие в пудре змеи.

Мою луну обходят волки,

И сам на диск кричу и плачу

Храню звезду на задней полке,

И свет на антресолях прячу.

И звёзд не сыплю больше в кофе,

К десерту небо не подам.

И грош – цена всех философий,

Что я сломал напополам.

В гостиной тёмной нет гостей,

Там непонятно чем дышу,

Я жду хороших новостей,

Вот только сам их не пишу.

Я пятый день в окно любуюсь,

Рассвета не было ещё,

Обидел солнце грязных улиц,

И до сих пор им не прощён.

Меня пытались ветры унести,

Пытались яд залить мне в душу,

Любезный враг, прошу, прости!

Себя прекрасно сам разрушил.

Ну, что скажете? И как мне самому надо было ответить?

– Давай так, Саша, – секунд через двадцать ответил я, – мне в целом понравилось. Стихи – это же всё-таки про эмоции, у тебя получилось вызвать какое-то… отчаяние, что ли.

– Неужели так плохо? –  спросил Саша, хотя, вроде бы, он понял, что я не об этом.

– Нет, всё неплохо. Мудренее и в пудре змеи – отличная рифма. И мысль про новости красивая, избитая, но красивая.

– А что тогда? Тут я на глаголы рифмовал, но мы уже давно обсудили, что на глаголы можно, здесь по крайне мере не инфинитивы.

– Ну, смотри: какие-такие философии ты поломал? Почему ты любуешься в окно? И почему пятый день, а не шестой? Это как рабочая неделя?

– Ну вроде того, – не совсем уверенно ответил Саша, – а ты и сам посмотри сейчас – всё такое серое, страшное, холодное. Я ночью написал, ещё не правил.

– И не правь, а то настроение потеряется. Пусть пока будет так, но надо больше осмысленности.

– Но ведь это неплохо?

– Неплохо, – честно ответил я.

Немножко постояли молча. У стихов есть похмелье.

– А, кстати, – сказал я Саше, – смотри, что покажу.

Теперь я достал телефон и показал Саше сообщения от отца Митьки.

– Это отец Митьки, – я протянул телефон Саше.

– А! Родитель Жиробаса! – Саша крайне оживился, – ну-ка, что тут у нас.

Саша начал читать вслух сообщения человека, который наверняка не был поэтом. Хотя, в каком-то смысле…

Я же приведу вам точную копию этих сообщений с сохранённым стилем автора

– Сергей!!. мой Митька с тобой пошёл, как всегда… Хватит малого с собой везде тоскать, а то в следующий раз милицию вызову! Козёл!!..

Саша читал это выразительно и с чувством, прямо как учит Н.А., я посмеялся.

– Эх, ведь Жиробас с нами мир познаёт, а ему всё запрещают. Ну, недельку нас Господинами будет называть, так это страшно разве? Бывало и похуже.

– Нет, Саша, нестрашно. Но всё-таки слишком жестить не надо.

– Всё в порядке, Серёга.

Мы докурили.

– Всё, поеду я, ещё спишемся.

– Давай, Серый. А, подожди! А это ты не от своей красавицы вчерашней убегаешь?

Сердце (мне непонятно, почему) ёкнуло.

– А, ну нет, конечно. Я же говорю, отоспаться надо…

– А как она, Серый? Ты прям лучшую взял, – перебил меня Саша.

– Всё замечательно было, Саша. Скажи спасибо, что я у тебя не спрашиваю, чем ты ночью занимался. Если бы узнал – я не к себе домой, а в другой город уехал бы.

Опять автобус, но в нём я ничего не писал. Сил совершенно не было, под конец меня и вовсе укачало. Когда я вышел на своей остановке, я зачем-то спросил у проходящей мимо женщины, который час. Она мне ответила, а я не запомнил. Джин за пять рублей – коварный напиток.

Я стою у двери в свою квартиру. Достаю ключ. Не сразу попадаю в замок, когда попадаю – вваливаюсь в прихожую.

Мама привычно в зале смотрит телевизор с выключенным звуком, укутанная в плед, хотя батареи уже начали греть. Она не обратила на меня никакого внимания, я на неё тоже.

Я ушёл в свою комнату и уснул дневным сном – тяжёлым, странным и несколько нервным. Мне снилось, как я иду за руку с Софьей по парку, она обращается ко мне, как будто я её папа, потом она начала плакать, мы пришли на крышу моего дома, где почему-то был лес, я тоже там заплакал и разделся до пояса.

Это действительно тяжело, странно и нервно. Может быть, дальше мне приснилось бы что-нибудь поинтереснее, но меня разбудил звонок от Вани.

– Серёжа, привет, как твои дела? Можешь сейчас говорить?

Кажется, слюни стекали по моей щеке и язык онемел:

– А, Ваня. Полчаса. Полчаса. Дай полчаса. Полчаса и я перезвоню.

Я сбросил звонок. Нельзя говорить спросонья. Уверен, ни один мой предок не разговаривал с кем-либо сразу после того, как проснулся. Возможно, и это важный механизм, который… ну, вы знаете.

Нужно в душ – само собой я был грязный, но не всякую грязь можно смыть шампунем «Sсhaumа», однако я старался, и у меня получилось.

Вышел из душа, посмотрел в зеркало. Что, думаете опишу свою внешность? Ни в коем случае.

Заглянул в зал – мама была абсолютно в той же позиции, не поменялось совершенно ничего.

– Ваня, дорогой, здравствуй, – в конце концов я ему перезвонил, – как там твой дом? Не разрушили?

– Всё в порядке, Серёжа, всё убрали. Тут тебя, кстати, какая-то девчонка искала…

– Да-да, я знаю, – я же всё-таки смыл грязь, зачем на меня её снова цепляют, – ты поговорить просто хочешь или случилось что-то?

– Да, Серёжа, вообще-то, кое-что произошло. Мне пришёл ответ из университета в Амстердаме…

Да, такие дела. Моего лучшего друга, друга с 7 лет, приняли в иностранный университет. Лично для меня Амстердам примерно то же, что и Озеро Радости на Луне или остров Тенерифе – прекрасное, но недосягаемое место. А Ваня там теперь будет учиться. Конечно, я сказал ему, что очень за него рад. Я и вправду рад – но это определённо грустно. Столько надо про Ваню рассказать, но мы договорились встретиться с ним завтра в том самом парке, который мне недавно снился. Думаю, это встреча сама расскажет вам историю Вани.

А вот теперь я пишу. Прямо сейчас набираю текст на клавиатуре компьютера в ворде, который, к слову, подчёркнут красным. Пишу уже несколько часов, и сам удивляюсь – я не знал, что могу так. Но вот, видимо, самое время немного глубже раскрыть вам главного героя – меня самого.

А это не так-то просто. Передо мной – чистый лист. Что бы вы хотели узнать?

Я учусь в 11 классе, и это совершенно не имеет значение, на образование мне плевать, так или иначе. В июне – поступление, я отправлюсь в какой-нибудь колледж или ещё куда-то, главное, чтобы можно было не появляться на учёбе и заниматься чем-то более полезным.

В то, что я доживу до тридцати – вериться с трудом. Ну не вижу я себя старым, а потому и в универ поступать не собираюсь – незачем.

А бояться за свою жизнь всё-таки надо. Бояться не успеть сделать что-нибудь важное, книгу, например, дописать. Если я ничего важного не сделаю – то какой вообще во мне смысл? Конспекты лекций делать, это что ли?

Пойду в левый колледж, допишу книгу, выпущу альбом, стану богатым и известным, и умру в 27. Ну разве не сказка?

Первое воспоминание: я лежу в детской кроватке, надо мной папа и мама, огромные, улыбаются.

Тогда ещё и мама улыбалась. Не в том смысле, что после смерти папы она вообще не улыбалась, нет, она улыбалась, но в это уже никто не верил.

Где-то до семи лет жизнь была очень даже приемлемой. Я помню, что было шумно, многолюдно, и всегда очень весело.

Мои папа и мама – журналисты, но, когда люди говорят о своих родителях подобным образом – мне становится плохо. Ну разве же это самое важное? А зачем я тогда это написал? А потому что ещё не умею писать хорошо, но видите – учусь.

«Жизнь – поезд, я вряд ли смогу побежать за далёким вагоном» – это дело рук моего папы, вы, должно быть, знаете это стихотворение, да и про папу моего, наверное, слышали.

Отец учил играть меня на гитаре. Я, как и он, не заканчивал музыкальную школу, слабо представляю, что такое гаммы, но оттого у меня никогда и не было желания завязать с гитарой. Ну как я с ней расстанусь?

В доме часто бывали разного рода люди, в основном, бородатые и крайне образованные, но несколько… своеобразные. Они сидели с моими родителями на кухне, и постоянно о чём-то спорили, но не так, как спорят за место в очереди. Они говорили о высоких материях, уже тогда до моего сознания доходили такие слова как «диалектика», «детерминизм», и, конечно, моё любимое словосочетание – «так называемый».

В одно лето мы (сейчас не могу в это поверить!) ездили на так называемое море. Глядя на маму сегодня, мне кажется, что наименее подходящего для неё места, чем солнечный берег у солёной воды – нет.

Но чаще всего мы ездили к моей бабушке, матери моего папы в деревню, которая называется Константиновичи. Там я познакомился с жизнью именно тем образом, которым следует: бил колени, бегал по лесам, учился плавать, первый раз влюбился. Раздул в себе первобытное пламя, если угодно.

Четыре года назад папу убили. И с тех пор мне становится грустно, когда меня называют по имени отчеству – Сергей Александрович.

Да, вот так просто и до ужаса жестоко. Папу убил какой-то пьяница в Константиновичах в тёплый летний день, в большой деревенский праздник. Убили ножом в сердце, чего не должно происходить уже лет триста как, но почему-то произошло. С моим отцом, которого я очень любил.

Что было потом? Было совсем плохо. Мама сошла с ума. Она перестала улыбаться. Перестала заботиться обо мне, как заботилась раньше. Перестала дружить со своими старыми знакомыми. Перестала работать журналистом и устроилась в магазин возле нашего дома – кассиршей. Мама перестала спать, и ещё мама перестала радоваться жизни, даже иногда. Одним словом, мама перестала.

Но мы всё равно живём с ней вместе, в нашем старом доме. Я стараюсь не звать своих друзей в гости – во-первых, если мама не на работе – она всегда дома, во-вторых – это я привык к атмосфере уныния и вечного октября, а другие – вряд ли.

В тринадцать лет я начал работать, когда понял, что кроме как на еду, денег у нас не было вовсе. Вообще-то, работать можно только с четырнадцати, но если сильно захотеть…

Я подметал парки, копал землю, таскал всякие тяжести – бессмысленно и беспощадно.

Всерьёз работал последние два года. Вначале в магазине (не около дома) товары расставлял, затем волей случая попал на рынок – продавал игрушки. Но это совсем другая история.

Платили по-разному, денег же не хватало стабильно.

Но этой осенью я зарабатывал только гитарой, голосом, и ностальгией прохожих в подземных переходах. Не то, чтобы это приносит больше всего рублей, но это доставляет мне самую настоящую радость. Вот и завтра я пойду так зарабатывать себе на хлеб. Свежий, чёрный.

Вот вам вкратце предыстория главного героя. Что-то я подумал, как-то это грустно звучит, грустнее, чем должно быть во второй главе, но тем не менее. Обычно ведь я стараюсь ничего не вспоминать и не загадывать наперёд.

Да и папу я вот так не вспоминал уже очень давно, и к состоянию мамы привык, хотя это именно то, к чему не следует привыкать. А теперь, после написанного, после оживлённых воспоминаний, я решил поговорить с мамой. К тому же, это должно придать сколько-нибудь глубины моему персонажу.

Я присел на диван рядом с ней. Она смотрит телевизор, без звука. С чего начинать такие диалоги?

– Мама, я тут про папу думал, вспоминал.

По маме прошёлся электрический разряд. Она впервые за день на меня посмотрела:

– И я его тоже сегодня вспоминала, Серёжа.

Мама по-настоящему вгляделась в меня.

– А ты так на него похож в молодости!

– А каким он был в молодости? – я вдруг понял, что сначала был слишком мал, чтобы поинтересоваться, как мои родители познакомились, а после смерти папы – никогда не спрашивал.

– Саша очень красивый был, такой живой, весёлый, улыбался всегда…

А потом мама рассказала, как они познакомились, и у меня покатились слёзы, но не только от очевидного.

Мама рассказала, что это было в общежитии, папа был на один курс её старше. Была какая-то вечеринка (именно вот это слово), где папа играл на гитаре и очень красиво пел, а мама его слушала, и сразу влюбилась. Затем они в эту же ночь гуляли около общежития под звёздами, и с тех пор были вместе.

А потом я плакал по инерции. От мамы, которую я впервые за десять лет видел такой живой, и которая через десять минут снова вошла в привычное полумёртвое состояние. От этой жизни, которая так жестока с хорошими людьми, и, конечно, я плакал от себя. От себя мне было противно до слёз.

Но скорее всего я просто не до конца отрезвел.

Воскресенье

 Впрочем – неважно. Я беспроблемно заснул и так же легко проснулся. Правда меня ждало воскресенье – сомнительный день для чего угодно. Было 12 утра, или, я бы даже сказал, 12 дня, а ещё лучше – полдень.

Необходимо было разрыхлить мозг, и какое-то время я листал в телефоне ленту просто, чтобы прийти в тонус.

Я умылся и сварил себе ровно два яйца, съел их с хлебом и был почти готов.

Взял гитару, взял пачку сигарет, денег не взял – их не осталось вовсе.

Нацепил наушники и вышел.

Подземный переход находится в пятнадцати минутах ходьбы от дома, или в пяти песнях, или, как было сегодня – расстояние составило одно «Русское поле экспериментов» и один «Зоопарк».

Мокро, сыро, и снова, снова горизонтальный дождь. Капюшон спасает кое-как, но идти недолго – я на месте.

Темно, даже тускло. Людей не очень много. Воскресенье…

Я мог бы выбрать любое место, где остановиться, чтобы играть, но я выбрал встать как всегда напротив маленького, вмурованного в жёлтую стену, ларька. Продавщица (милая женщина где-то тридцати лет), кажется, очень довольна, когда я играю, и когда она может меня видеть.

Я мог бы настроить гитару дома, но мама со смерти отца не переносит дребезжание струн в своей квартире, поэтому я настроил её прямо перед игрой. Ну какое на слух? Конечно, через приложение. Я положил открытый чехол перед своими ногами.

Я мог бы играть что угодно, то есть, вообще всё, что угодно, даже сочинять на ходу мелодию и петь бессмысленные слоги, что я иногда делаю, но, конечно, не осенью и уж тем более – не в воскресенье.

Я не мог бы петь совершенно чисто, здесь уж много причин: в принципе недостаток таланта, вчерашняя ночь, тот факт, что я проснулся час назад и не распелся (никогда больше так не буду!), и, конечно же, что? Правильно, сегодня воскресенье – но это вы итак знаете.

Я и называть не буду, что я пел, вам самим всё понятно, тысячи раз, бывая в переходах, мы слышим одни и те же песни, но разве это плохо?

Пел, голос потихоньку просыпался, и что самое главное – люди кидали монеты, а значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.

Но я их не просил специально – я просто пел, а они сами так решили, может, песни нравились, а может по лицу поняли, что вот эти копейки в чехле – это единственное, на что я буду жить ближайшее время.

Я полностью отдался процессу и – наконец-то! – больше ни о чём не думал, а самое главное – именно в это время люди не просто давали бедному парню на существование, но даже останавливались и подпевали.

Какие люди? Группа школьников, где-то седьмой класс, но они ничего не дали, остановились и чуть-чуть повизжали-подпели; пожилая женщина, прекрасно одетая, положила целых пять рублей; непонятный мужчина, который ни на секунду не остановился, или даже ускорил шаг, проходя мимо меня, но бросивший, кажется, рубль; парочки, парочки, парочки, но откуда они вообще взялись и с чего решили, что можно любить в это моросящее воскресенье?

Так продолжалось несколько часов, пока не произошло кое-что совершенное литературное и крайне неприятное.

Я почувствовал, а может, краем глаза и увидел, что на меня смотрят, и уже долго, но смотрят не так, как на музыканта. Какой-то хищный, неприятный взгляд. Я оглянулся, впрочем, не прекращая своих дел, и увидел… Митьку! А рядом с ним большого, злого, обременённого восьми классами школы и тремя – колледжа, образованием, субъекта. Митька показал на меня пальцем, и почему-то именно в этот момент музыка в переходе закончилась.

Митька и субъект начали на меня надвигаться. Я заметил, что под левым глазом у Митьки фингал, а сам глаз расплылся и не очень-то хотел открываться. Я почему-то подумал, что точно такой фингал в самом скором времени появится и у меня. Может, под обоими глазами. Может, только от одного удара.

– Ну что ты, *** ***? (нехороший и несколько подлый человек), – обратился ко мне субъект. Вопрос, конечно, замечательный, но в самом деле, что это я?

– Добрый день! – улыбаясь, поздоровался я с субъектом, руки, к слову не потянув.

Митька стоял сбоку и немного позади:

– Здорово, Митька! – обратился я к Митьке, но ни он, ни его отец (а это был именно его отец) не ответили взаимностью.

– Я тебе сейчас, *** (восклицание, усиливающее речь) покажу «добрый день», *** *** (нехороший и несколько подлый человек), – всё же поздоровался со мной субъект. Кстати, он говорил, не «что», а «шо» не сейчас, а «шчас». Зато *** *** он говорил великолепно.

Он подошёл совсем близко ко мне, а люди в переходе обходили нас по максимальной траектории и с максимальной скоростью.

Начался непродолжительный, но внушающий монолог:

– Ты, что *** (восклицание, усиливающее речь), совсем *** (перешёл всякие границы дозволенного), *** *** (нехороший и несколько подлый человек)? Ты чего моего Митьку, *** (восклицание, усиливающее речь), по всяким притонам *** (нехорошим) тягаешь, а? Ты *** (перешёл всякие границы дозволенного) *** что ли! Он же ещё мелкий совсем, ему пить вообще нельзя, у него, как это *** (восклицание, усиливающее речь), с желудком *** (неизвестного происхождение болезнь) какая-то! А он пришёл вчера в стельку!

Субъект немного перевёл дыхание. А я даже не успел положить гитару на чехол, она висела у меня на шее, и защититься я бы вряд ли смог. А надо бы.

– Значит так, *** (восклицание, усиливающее речь)! Сюда меня слушай, урод *** (я такого слово до этого не знал). Если ещё раз Митьку с собой куда-то позовёшь, я тебе…

Не буду приводить полную угрозу, иначе восьмёрка и шифт на клавиатуре попросту поломаются. В общем, субъект доходчиво дал понять, что мои встречи с Митькой крайне нежелательны, и что в случае, если они состоятся, субъект применит ко мне некоторую физическую силу.

И всё закончилось бы мирно и даже смешно, но в самую последнюю секунду, когда семейство собиралась идти дальше, субъект вдруг заметил-таки чехол, в котором лежали все мои средства на ближайший, неопределённый срок. Субъект с какой-то невероятной силой пнул чехол ногой, и монеты разлетелись по переходу…

И вот только тогда Митька с отцом ушли. Что больше всего меня поразило и расстроило, так это сам Митька. Мало того, что его вчера побил родитель, так он ещё очень зло и как-то по-детски жестоко улыбнулся мне в момент, когда отец толкнул его в плечо, призывая убираться от этого ***.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.