Небо вечно одно
Избранные стихи
Ильман Юсупов

Светлой памяти безвременно ушедшего из жизни моего племянника Шамиля Юсупова посвящается.

© Ильман Юсупов, 2022

ISBN 978-5-0056-9095-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Строки, пахнущие Отчизной…

(слово о чеченском поэте Ильмане Юсупове)

Чеченский поэт Ильман Юсупов является человеком с трудной судьбой. Он родился в чеченской семье, депортированной Сталиным в Казахстан, а ныне он снова на чужбине.

В трудной судьбе Ильмана Юсупова, как в зеркале, отражается трагическая история всего чеченского народа, которая неразрывно связана с творчеством поэта.

Ильман Юсупов начал заниматься творчеством со школьных лет. Стихи его с самого начала отличались новизной и самобытным творческим стилем. Плотный и разветвлённый образный ряд и своеобразная метафорическая манера в его стихах всегда притягивают к себе читателей.

Его произведения в разное время публиковались в газетах и журналах Чечни. О его творчестве лестно отзывались многие поэты и писатели старшего поколения.

Он всегда писал о свободе, о древних традициях и обычаях своего народа, о мужественной борьбе против колонизаторов, о любви к родине и матери, о смысле жизни и смерти. И всё это делал в присущей ему оригинальной поэтической манере, которая никого не оставляла равнодушным. Он никогда не восхвалял власть имущих.

И на это обратило внимание недремлющее идеологическое око советского режима. Первая книга поэта «Пасека времени», пролежав 10 лет в местном издательстве, вышла только в 1991 году, аккурат к распаду СССР.

В 90-е годы он издал ещё две книги стихотворений на чеченском языке. Потом начались военные события в Чечне, и обстоятельства сложились так, что поэт в январе 2001 года был вынужден покинуть отчий край. Позднее, в 2005 году его гостеприимно приютила Швеция.

Но, несмотря на все преграды, которые возникали на его пути, поэт продолжал творить в своей неповторимой метафорической манере.

Его творчеству не чужды и рамки классических форм поэзии, таких как сонет, венок сонетов, верлибр, глосса, рондо и так далее. Можно даже сказать, что он де-факто является их основоположником в чеченской литературе.

Поэзия Ильмана Юсупова наполнена печалью и трагизмом, в ней чувствуется невыплаканная боль и пролитая в войнах невинная кровь. Всё это передаётся неравнодушному читателю, заставляя трепетать его душу.

Стихи Ильмана Юсупова отличаются мудростью, берущей начало из глубин истории и духа чеченского народа, плотью от плоти которого он является.

Но наряду с мужеством и несгибаемостью в каждой строчке его стихов сквозит любовь к жизни, ко всему прекрасному в мире и, конечно же, к Чечне. Не зря он однажды сказал, что его строки «всегда пахнут Отчизной…»

Ильман Юсупов, ставший заметным явлением в литературном процессе Европы, вопреки величайшей исторической и личной драме, которую ему пришлось пережить, не потерял любви к людям, не обозлился, не очерствел душой, а его талант засверкал новыми гранями. Большой личный опыт, который он приобрёл, пройдя через годы войн и страданий, сыграл важную роль в его самобытном творчестве.

Эмиграция и разлука с Родиной является большим жизненным испытанием для любого человека, а для поэта, тем более. В Швеции Ильман Юсупов попадает в иную культурную атмосферу, но не совсем для него чужую. Европейской культурой и литературой он увлекался ещё со школьного возраста.

Несмотря на все тяготы и неурядицы, связанные с оторванностью от исторической Родины, именно в эмиграции поэт написал и издал в различных издательствах мира восемь поэтических книг на чеченском, русском, шведском и грузинском языках: «Чеченский очаг», «Искра твоего очага», «Беседа с памятью», «Песня и скитанье», «Отцовское слово», «Напевы тишины», «Свет отчей земли», «Первые итоги».

А в последнее время он подготовил для издания ещё четыре рукописи своих стихов на разных языках. И они ждут своего часа.

Швеция стала второй родиной для поэта из Чечни. Здесь он обрёл второе поэтическое дыхание, а его талант проявился с новой силой. Например, книга «Чеченский очаг», изданная поэтом на шведском языке в 2011 году, быстро привлекла к себе внимание шведских любителе поэзии и была высоко оценена в литературных кругах, а её тираж моментально разошёлся среди читателей.

Своим духовным братом называет Ильман Юсупов великого шведского поэта, лауреата Нобелевской премии Тумаса Транстрёмера, который в одной из частных бесед высоко отозвался о творчестве чеченского поэта.

Cтихи Ильмана Юсупова являются близкими по духу и нам, грузинским читателям.

Мне как бы слышатся в его слоге братские голоса грузинских поэтов. Они как бы перекликаются друг с другом. Это рождает в душе чувство сопричастности двух культур – чеченской и грузинской, которые мне кажутся родными и близкими. В телефонной беседе со мной Ильман Юсупов высоко отозвался о грузинской культуре и литературе.

Стихи Ильмана Юсупова переведены на английский, шведский, русский, испанский, украинский, турецкий, болгарский, грузинский и другие языки.

Нана Наморадзе – выпускница Тбилисского государственного института иностранных языков и культуры имени Ильи Чавчавадзе, переводчица и культуролог.

«СУРОВЫЙ КРАЙ МОИХ ОТЦОВ…»

Отчизне

Твоих невзгод глухую ночь минуя,
Ко мне во сне приходит твой рассвет.
Чужую даль раздумьями линуя,
Я в памяти рисую твой портрет.

Мне душу разъедают горькой солью
Твои утраты, мой покой дробя.
И я казню себя тоской и болью
За дни свои, что длятся без тебя.

Крича во мне, дерут страданья глотки,
Вплетая в мозг тяжелой скорби нить.
Тебя увидеть хоть на миг короткий
Важнее для меня, чем жажда жить…

«Уходят, словно гости, жизни годы…»

Уходят, словно гости, жизни годы,
Вкусив нектар из сердца моего.
Я чтил, идя сквозь муки и невзгоды,
Твоей любви святое торжество.

Я чувствовал всегда твою опеку
И каждый затаённый твой укор.
Текущему безжалостному веку
Меня учила ты давать отпор.

Мои разлукой раненные строки
Читая, ты не хмурь своё чело:
Моей натуры мелкие пороки
Давно песком прозренья замело.

Прости меня за дни беспечной лени,
Число бездумных и пустых ночей:
Сожгла иллюзий дьявольские тени
Душа моя в огне твоих лучей.

Твоим страданьям чуждою тропою
Пришлось уйти мне в дальние края.
Я в песнях лишь теперь живу с тобою,
Отцовский дом – реликвия моя…

«В тигле заката расплавился день сероокий…»

В тигле заката расплавился день сероокий,
Память о нём растворилась в седой вышине.
Жизнь для меня – это Родины голос далёкий,
Эхо которого явственно слышится мне.

В озере тихом цветут водяные растенья,
Ветра порывы беззвучно бегут по стерне.
Жизнь для меня – это дух родового селенья,
Запах которого явственно чудится мне.

Дымка вечерняя в небе висит невесома,
Стрёкот кузнечиков зреет в глухой тишине.
Жизнь для меня – это облик отцовского дома,
Контур которого явственно видится мне.

Чуя кругом одиночества лютую стужу,
Я свои строки в горячих раздумьях храню.
И, по кускам собирая разбитую душу,
Воспоминаньями заново строю Чечню.

«В бессердечных раскатах вселенского шума…»

В бессердечных раскатах вселенского шума
Добротою оглохшей живёт тишина.
И тревожит мой дух беспокойная дума,
Словно вестница злая кошмарного сна.
Я упорно колдую над звонкой строкою,
Наслаждаясь таинственным запахом слов.
Мне душа моя мнится бурливой рекою,
Над которой чеченское солнце взошло.
Я пустился давно в путь неясный и длинный,
И минуты считаю в далёком краю.
Но мой голос звучит, словно клёкот орлиный,
И внедряется в горную память твою.
За твою ненасытную тягу к свободе
Каждый миг я молиться готов горячо.
И звучит будто песня о гордом народе
Даже имя святое твоё, Нохчийчоь*.

Нохчийчоь – чеченское название Чечни.

Отчизне

Я был в тебя влюблён ещё младенцем,
Мой дух тобою бредил среди скал…
Я ведал, что не стану отщепенцем:
Когда твоё чеченство воспевал.

Пришла война и с ненавистью чёрной
Твоё пространство превратила в тир.
Но ты своей отвагой непокорной
Вошла иглою в равнодушный мир.

Стреляло небо, и крошились камни,
Несчастья ветер веял с ледников.
Бинтами туч тропинками-руками
Ты пеленала раны родников…

В своих мечтах я строю зияраты*
Над каплями твоих безвинных слёз,
Где смерть вершила жуткие обряды,
И горе кровь лакало, словно пёс…

Но ты сильна и будущим, и былью,
Живя сейчас беде наперекор.
Мечтаю я дышать твоею пылью,
Ведь я с тобой в разлуке с давних пор.

Хоть рабства застарелая трясина
С тобою рядом щерит свой оскал,
Любой твоей седой горы вершина
Возносит ввысь борьбы твоей накал.

Я в памяти твоей какой-то вехой
Хочу остаться – небольшою пусть.
Ведь я твоих святых ущелий эхо
Учил, как клич свободы, наизусть…

Листвой сухой по жизненной аллее
Летят года, гонимые судьбой.
И грусть моя становится сильнее,
И тяжелеет долг перед тобой.

Твоя стезя начертана Аллахом,
И ты по ней ступаешь без нытья.
Не покорить тебя ни злом, ни страхом,
Ни тяжестью лихого бытия…

Твой образ, как реликвия святая,
Привык разить наветов вороньё…
Но, прошлое моё благословляя,
Прости же настоящее моё…

Зияраты (ед. ч. зиярат) – в исламской религии посещение святых мест (могилы пророков, святых шейхов, устазов, а также само обозначение этих святых мест)

«Сельские жители хмурой толпою…»

Сельские жители хмурой толпою
К старому кладбищу тихо пришли.
Тело покойника с грустью глухою
Встретили травы, купаясь в пыли.

Смерти пристанище ветхим забором
Было, как стойбище, обнесено.
Жизни оборванной вечным укором
Будто насквозь пропиталось оно.

Горного склона замшелый затылок
Плача, закрыли собой небеса.
Сумрачный вид погребальных носилок
Птицам окрестным туманил глаза.

Тусклая искра предсмертного взгляда
Рядом как будто сверкала во мгле.
Люди, подобно искателям клада,
Вырыли яму в холодной земле.

Люди и чурты* молитвы шептали —
Вслух и неслышно, но всё ж в унисон.
Маялись дрожью туманные дали,
Издали слыша лопат перезвон.

Жизни одной неприметная веха
С болью лишилась последних опор.
Словно дракон, утащил человека
В чрево своё крутолобый бугор.

Жалко скуля, убежало веселье,
Горьким слезам предоставив село.
Словно незримый родник в подземелье,
Время бесстрастное мимо текло.

Чурт (мн. ч. – чурты) – надмогильный камень

«Буйный ветер, как будто мустанг…»

Буйный ветер, как будто мустанг,
Топчет заросли в поле широком.
В небо вечное, как бумеранг,
Диск луны возвращается оком.

Бег мгновений бесстрастен и лих,
И его не разжалобить, плача.
А телегу раздумий моих
Тащит память, как старая кляча.

Я мечтой истомившейся путь
Пробиваю к родимому дому.
Пересилив волненье чуть-чуть,
Я к отцу приближаюсь седому.

Ходит с посохом, еле дыша,
Отощал и движения хилы…
И так жалобно стонет душа,
Что сознанье лишается силы.

Нана, как ты так быстро могла
Перебраться в утробу могилы?
Колет сердце мне муки игла,
Груз утраты царапает жилы.

Незавидную долю кляня,
Я встречаю родню виновато.
Как любили и ждали меня
В этом доме печальном когда-то!

Чую явственно дух очага,
Вижу рядом родные руины.
Впился в горы, леса и луга
Запах пороха, дыма и глины.

Сад заброшенный тускло цветёт,
Не дождавшись сияющей доли.
Птиц кочующих длится полёт,
Но не ведает горя и боли.

И стираются грань и дела
Между ложью, легендой и былью.
И увечья родного села
Зарастают травою и пылью.

Я брожу по дорогам войны,
Словно призрак Отчизны убитой.
Почему-то боюсь тишины,
На могилах живыми забытой.

Ведь она попадала под танк,
И снаряд её рвал ненароком…
Буйный ветер, как будто мустанг,
Топчет заросли в поле широком…

Отчизне

Горькой доли твоей продолжается повесть,
Я вникаю в неё, боль и муку терпя.
Пусть её изучает вселенская совесть,
Пусть она освящается верой в тебя.

Мир своим отношеньем к тебе безучастным
Унижает себя, свою душу губя.
Я об общем трубя, не пожертвую частным,
О тебе повествующем, грусть теребя.

Вдалеке от тебя мои дни-непоседы
Всё бегут, мой уход в немоту торопя.
Над тобой барражируют хищные беды,
Память башен твоих беспощадно слепя.

Размышлений своих сокровенную стаю
Я в твои небеса направляю, любя.
И до смертного мига тебя заклинаю:
Перед злом не пасуй, моё сердце дробя…

К заветам отцов

Терпя лишенья, идя сквозь бèды.
Горжусь я вами, отцов заветы,

Честь вызволяя из пут насилья,
Я для победы мастàчу крылья.

Свободу чтит мой дух непокорный,
Он лишь на скалах пускает корни.

Я книгу жизни своей листаю,
Седых мгновений лаская стаю.

Добром я душу свою питаю,
Найти пытаясь дорогу к раю.

В краю далёком ночуя, днюя,
В биеньи сердца храню Чечню я…

Отцовский хутор

Когда я наполняю думы
Тревогой за тебя глухой,
Мне снится облик твой угрюмый,
Отцовский хутор Ригахой*.

Хоть ты войной растоптан ныне,
Но жив ещё и, видит Бог,
Ты в силах растопить унынье
Моих скитальческих дорог.

И о тебе грустя порою,
Кляня чужбины каждый штрих,
Я грежу башней родовою
В святых окрестностях твоих.

Хоть время лентой телетайпа
Бежит, топча мой каждый след,
К родной горе с названьем тайпа**
Влечёшь меня сквозь вихри бед.

В круговороте жизни бренной
Я справлюсь с участью лихой,
Пока ты дышишь во Вселенной
Отцовский хутор Ригахой…

Ригахой – старинный чеченский хутор, от которого происходит название одноименного тайпа.

Тайп – ячейка организации чеченского народа, самоопределяющаяся общим происхождением входящих в неё людей. Каждый тайп имеет свою собственную гору, а каждый род тайпа – свою родовую башню.

«Неслись на землю метеоры…»

Неслись на землю метеоры,
Лениво жаля плотный мрак.
Дразня окрестные просторы,
Метался где-то лай собак.
Чеченский хутор под горою
В вечерних сумерках притих.
И память мыслей мошкарою
Пьёт снова кровь из жил моих…
Вот я, за небом наблюдая,
Стою у ветхого плетня,
И cмотрит нана* молодая
С улыбкой кроткой на меня.
Хоть мчится быстро время злое,
Храню я в сердце до сих пор:
Лицо до боли дорогое,
Заветный каменистый двор,
Хлеб кукурузный – жёлто-серый,
Струящийся из товхи** жар,
И символ сытости и веры —
Стоящий в комнате кахар***.
Обласкан мною добрым словом,
Как светлой грусти торжество,
Кизячный дым над отчим домом —
Свидетель детства моего…

Нана – мать по-чеченски.

Товха – горская печь, вид камина.

Кахар – старинная чеченская ручная мельница.

«Движенья ветра, шорохи и тени…»

Движенья ветра, шорохи и тени
Смотала ночь в таинственный клубок.
Для освещенья предстоящих бдений
Зажёг в траве лампаду светлячок.

Луна попала в облачные сети,
И огорчился потемневший лес.
В родном селеньи минарет* мечети
Молитвы шепчет в глубине небес.

Дробя в камнях серебряное тело,
Родник уходит в общество кустов.
Мне мнится, что я слышу то и дело
Давно прошедших дней гортанный зов.

И гордый голос башни родовой
Как вольный дух, парит над головой…

Минарет – высокая башня мечети, с которой муэдзин призывает мусульман к молитве.

«Ветер взвыл. Как пугливая серна…»

Ветер взвыл. Как пугливая серна,
Вмиг куда-то ушла тишина.
Словно шар из романа Жюль Верна,
Надо мной ты зависла, луна.
Чёрных туч не страшна тебе пена,
Ты всегда влюблена в синеву.
Я тебя этой ночью, Селена*,
Погостить в свою душу зову.
Встретишь в ней и другое светило —
Верный спутник скитальческих дней —
Ведь оно столько лет не остыло —
Это образ Отчизны моей…

Селена – поэтическое название луны.

«Плачет слепая пурга, как сиротская доля…»

Плачет слепая пурга, как сиротская доля,
Трудный мой путь устилая пушистым ковром.
Ветру навстречу несу неизбывную боль я,
Тяжесть её ощущая под каждым ребром.

Крыльями духа взмахнув, я пленяю вершину.
Только потом, словно камень, я падаю вниз.
Снова встаю, и иду через бедствий годину,
Танец свободы желая исполнить на бис.

Белою мглою пурги свою душу врачуя,
Сею по снегу я вещей мечты семена.
Песню о Родине, словно молитву, шепчу я —
Память, войной опалённую, холит она…

«Я привяжу свою печаль…»

Я привяжу свою печаль
К горе, носящей имя тайпа*,
Где развороченная даль
Коптит, как дьявольская лампа,
Где мой любимый с детства бор
С землёй смешали бомбовозы,
Где стуже зла наперекор
Кипят от возмущенья рòсы,
Где непорочный, как слеза,
Родник раздавлен танка траком,
Где в муках стихли голоса
Детей, расстрелянных со смаком,
Где я воинственную суть
Внушил лирическому илли**,
Где выбрал я нелёгкий путь,
И чту его святые мили.
Вот почему на склоне дней
Мне ближе, чем земные блага,
Поклажа памяти моей:
Борьба, свобода и отвага…

Тайп – ячейка организации чеченского народа,

самоопределяющаяся общим происхождением входящих в неё людей.

Илли (чеч.) – торжественная песня с героическим содержанием

«Волчий вой раздался в зимней чаще…»

Волчий вой раздался в зимней чаще,
Тёплый сок в деревьях леденя.
Он достиг луны в небесной чаше,
И в печали утопил меня.

Дух отваги дышит в этом вое.
В нём совсем отсутствует нытьё.
Душу он мою унёс в былое —
Мук и бед хранилище моё.

Он летит над шведскою округой,
Как победный луч грядущих дней,
Вольной жизни гордою наукой,
Грозным гимном Родины моей…

«Покрываются облачной коркой…»

Покрываются облачной коркой
Небеса, словно сердце тоской.
Тянет жилы из памяти горькой
Даже синяя даль за рекой.
На тропинке, чуть тронутой глиной,
Равнодушно царит тишина.
И плывёт над зеленой равниной
Белотелою птицей луна.
Словно время в отцовских сединах,
Я душою копаюсь в былом,
Где лежит в обгоревших руинах
Мой разрушенный бомбою дом…

«В синих сумерках тихо крадутся бесплотные тени…»

В синих сумерках тихо крадутся бесплотные тени,
И луна – серебристый паук – вяжет сеть облаков,
Потеряв равновесие, вздрогнут весы настроений,
Если к пылкому сердцу печаль прикоснётся легко.

Потеряв равновесие, вздрогнут весы настроений,
Лишь я им прикажу сожаление взвесить в тиши.
Ни на миг не оставят весы беспокойных движений,
И никак не застынет бегущая стрелка души.

Ни на миг не оставят весы беспокойных движений,
Хоть и сердце, дублённое страстью, не вздрогнет в ответ.
Наблюдая сквозь сеть облаков за игрою мгновений,
Звёзды тоже попробуют взвесить мерцающий свет.

Наблюдая сквозь сеть облаков за игрою мгновений,
Гири Малой Медведицы тяжестью яркой слепят.
Пòндур*-ночь перебором разбудит безмолвные тени,
И вовсю зазвучат задушевные песни опять.

Пòндур-ночь перебором разбудит безмолвные тени,
Лишь в долине кузнечики стрёкота лампу зажгут.
И услышав призывное ржанье в одном из селений,
Иноходец мой – слово – рванётся на волю из пут.

И услышав призывное ржанье в одном из селений,
По чеченской земле благородный помчится скакун.
Канет в Лету клубок заблуждений, невзгод и борений,
Но останется ночь, как звучание песенных струн.

Канет в Лету клубок заблуждений, невзгод и борений,
Я доверюсь мечте, караулящей тайну любви.
Хоть раздумья мои устают от безмолвных радений,
Всем тревогам назло продолжается буйство в крови.

Хоть раздумья мои устают от безмолвных радений,
От нежданного счастья распустится новая ветвь.
И надежда моя не оденется в сумрак осенний,
После ночи кромешной лишь ярче сияет рассвет.

И надежда моя не оденется в сумрак осенний,
Если к пылкому сердцу печаль прикоснётся легко.
Верю, что успокоятся всё же весы настроений,
Лишь луна – серебристый паук – свяжет сеть облаков.

Пóндур – чеченский струнный музыкальный инструмент.

(Авторизованный перевод с чеченского Татьяны Пономаревой)

«В тисках своих беда меня пытала…»

В тисках своих беда меня пытала,
И в кузне зла ковала боль меня.
С собою смерть несущего металла
Касался мой железный дух, звеня.

Наперекор дымам ожесточенья,
В моих глазах струится звёздный свет.
Холстом святым считаю каждый день я,
Нa нём рисуя Родины портрет.

Летят мгновенья и легко, и споро,
Желанье заклевать меня тая.
Но верится, что я уйду не скоро
В глухонемую глушь небытия…

Менестрель свободы

В лучах твоей сияющей короны
Я жил всегда, страдая и любя.
Сквозь рабства роковые бастионы
Я с боем прорывался до тебя.

Из-за того, что в молодости ранней
Тебе служить я дал себе обет,
Лишь два подарка – песню и скитанье
Судьба вручила мне на склоне лет.

Хотя молва ко мне была сурова,
Я, рьяно чтя твой праведный устав,
Вкусил отвагу истинного слова,
Хранителем его навеки став.

Свобода, ты – моя святая цель.
И я – твой самый верный менестрель…

Мои скакуны

Моя жизнь – ипподромное поле, а дни – скакуны.
Годы – скачек круги по святому отцовскому краю.
Хоть мои табуны быстроногие мне и верны,
Сколько будет всего скакунов и кругов, я не знаю.

С торжеством скакунов моих белых мне жить веселей,
Пальма первенства бурых как весть для меня о любимой.
Я с триумфом гнедых привечаю хороших людей,
А к фурору буланых я нитью привязан незримой.

Часто серые мчатся стремительно в первых рядах,
На их гривах висят мои боли, обиды и беды.
И мгновения скачут на них с пеленой на глазах,
И поэтому им я не сильно желаю победы.

Я к своим скакунам безраздельной любовью согрет,
И мой долг – их ценить, хоть лишён посвящения в тайну:
От успеха какого из них я родился на свет,
И с фиаско какого из них я дышать перестану.

Я душой отмечаю рекорды своих скакунов,
Но однажды под вечер иль даже на раннем рассвете,
Победит, порождая обилие траурных слов,
Мой скакун вороной – день последний на этой планете…

«Ворует ветер листья в роще…»

Ворует ветер листья в роще,
И дарит их земле сырой.
Во мгле таиться солнцу проще,
Чем лик свой морщить над горой.

Чернеет в холоде ущелья
Скопленье мрачных валунов.
Не приспособлен для веселья
Суровый край моих отцов.

Родимых мест бессменным гимном
Журчит родник с тоской глухой.
И льнёт ко мне очажным дымом
Чеченский хутор Ригахой.

Лихие тучи, хмуря брови,
Из неба тянут сотни жил.
Я будто слышу голос крови
И вздохи дедовских могил.

Я жить не смог бы по-другому,
Когда судьба даёт под дых,
Без этой вечной тяги к дому,
Меня держащей средь живых.

«Мелькают в памяти страданья…»

Мелькают в памяти страданья,
И сердце жгут из года в год.
Во мне живут воспоминанья —
Ровесники былых невзгод.

В пространство дедовского края
Стремятся дни мои в полёт,
Где мать мою земля сырая
Чугунной тяжестью гнетёт.

Я только там узрел так близко
Беды багровое лицо,
Где цвет небес, висящих низко,
Был беспощаден и свинцов.

И горе в тех местах застряло,
Как злые осы в янтаре.
Где туч сырое одеяло
Висит на взорванной горе.

Где пьют могильные ограды
С тоской кладбищенский покой,
Где злое эхо канонады
Летит, как коршун, над Чечнёй…

«Мне всё одно и то же снится…»

Мне всё одно и то же снится:
Обрыв, паденье в пустоту,
Летящая по небу птица,
Её рыданья на лету.
Отцовский край, лихое время
Нас держит врозь в своём плену.
Как опостылевшее бремя,
Ты тащишь на плечах войну.
Себя я представляю чаще
В беседах с думою седой
Твоей земли кровоточащей
Комком – расплющенным бедой.

«Живу я, с годами своими всё больше враждуя…»

Живу я, с годами своими всё больше враждуя,
Они в мою душу вгрызаются глубже и злей.
С великим трудом арифметику жизни учу я,
Считая лихие отметки морщин на челе.

Я понял, что юность была просто словом шутливым,
Небрежно при мне обронённым кокеткой-судьбой.
Поэтому стал я в желаньях своих суетливым,
И поздних прозрений хочу насладиться гурьбой.

Мгновенья хотят соблазнить меня в жмурки игрою,
Чтоб я, ими пойманный, чествовал смерти оплот.
И жизнь моя мнится мне странною свадьбой порою,
Где, как тамада, выпиваю я кубок забот.

И, счастья частицы-листки ежедневно теряя,
Совсем отощал в моём сердце любви календарь.
Но я воспеваю свободу отцовского края,
Напевы народа звенят надо мною, как встарь.

Я чую, что быт мой – незримого боя арена,
Где бьются отряды друг другу враждебных стихий.
Звучит в моей памяти вечных сражений сирена,
В далёких раскатах победы рождая стихи.

Я ноги к последним шагам на земле приучаю,
Пока мне по силам тягаться с походкою дней.
Пью мужества пот я, подобный волшебному чаю,
И лёд поражений за пазухой тает моей.

Навечно сроднившись когда-то с конечной дорогой,
Я тоже исчезну, как призрак, за гиблой чертой.
Но в стылой могиле мне будет теплее намного,
Коль станет мой чурт* для бессмертия тростью святой.

Чурт – надмогильный камень, часто  довольно высокий.

«Дождь задумчиво трётся об окна…»

Дождь задумчиво трётся об окна,
Будто просит о чём-то, звеня.
Нескончаемой грусти волокна,
Словно жилы, идут сквозь меня.

В этот час, как и я одинокий,
Снова я беспокойством томим:
Об Отчизне щемящие строки
Тихо плачут над сердцем моим.

Постигаю усилием воли,
Что я слушать ещё не отвык
И знакомую музыку боли,
И дождя непонятный язык…

«Не доставлю потеху я миру…»

Не доставлю потеху я миру,
В равнодушии дух хороня.
И свою одинокую лиру
Донесу я до Судного Дня.
Пусть молва, словно пропасть, пустая
Моё имя утюжит, кляня,
И завистников подлая стая
Пусть со злобой шипит на меня,
Я иду по дороге свободы,
Побеждая препятствия лжи.
Прорастают сквозь беды и годы
Трудной жизни моей рубежи.
Сердцем любящим верю я свято,
Что, усвоив чужбины урок,
Мои песни вернутся когда-то
В край, где дышит мой отчий порог.

«Для диких лошадей не делают конюшен…»

Для диких лошадей не делают конюшен,
Их может оседлать лишь ветер озорной.
Под куполом небес хозяин им не нужен,
Им весело скакать под снегом и грозой.

Им незнаком совсем домашний вкус подачек:
Шуршащего сенца, овса и фуража.
И не готовят их для ипподромных скачек,
Устроенных для нужд людского куража.

Им вовсе ни к чему оглобли, сёдла, шпоры,
И не пугает их жестокий вой кнутов.
К полёту степь зовёт и пробуждает горы
Могучий стук копыт, не знающих подков.

Лихие табуны бегут как будто рядом.
Их гордой быстротой душа моя полна.
Я восхищён навек их жизненным укладом,
Где правит вольный дух и рабству – грош цена…

«Мне кажется песней звенящей…»

Мне кажется песней звенящей
Летящая с мёдом пчела.
Мне мнится всё чаще и чаще,
Что юность ещё не ушла.

Я чувствую с чистою высью
Незримую светлую связь.
Свечусь я божественной мыслью,
О счастье Отчизны молясь.

Хоть вижу на тропах скитанья
Следы незадачливых дней,
Я повод ищу для братанья
С грядущей удачей своей.

Хоть корчился в щупальцах боли
На стыке жестоких веков,
Я враг кабалы и неволи,
И лязга их гнусных оков…

Три чувства

В чистом доме своих мыслей на постели белой
Трём своим заветным чувствам я даю ночлег.
Окна сердца открываю я мечтою смелой,
Привечая ароматы сотен тысяч нег.

Чувство первое уснуло, и глаза любимой
Его грёзы освещают, издали блеснув.
И они его уводят по тропе незримой
К роднику былых свиданий – в звёздную весну…

А второе чувство, прежде чем войти в дремоту,
К сердцу матери стремится, чтоб его обнять.
Гордо чтит оно свою сыновнюю заботу,
Зная, как умеет долго ждать и верить мать.

Третье чувство, глядя строго, словно провиденье,
Над моей судьбой тревожной молится давно.
Глаз суровых не смыкая, освящая бденье,
Беспокоясь об Отчизне, мечется оно.

Ложе шёлковых раздумий свято и нетленно.
Чую три великих чувства в тишине ночной.
Первых двух бесценный сон я сторожу бессменно,
Ну а третье моё чувство – вечный часовой…

Родник

Когда сомненья бороздят мой лик,
Я мысленно спешу к тебе, родник.

Есть в наших судьбах общие штрихи:
Ты шепчешь песню, я пишу стихи.

Ты даришь людям серебристый шум,
А я им отдаю планету дум.

По камешкам бежишь ты без затей,
А я иду сквозь тысячи смертей.

Давай составим договор тайком:
Поэтом станешь ты, я – родником.

Ведь лучше течь сквозь пыль родной земли,
Чем лàдить строки от неё вдали…

«Готовы к наступленью холода…»

Готовы к наступленью холода,
Исчезли в тучах солнечные блики.
Чеченских гор зубчатая гряда
В тумане прячет зябнущие пики.

Готовы к наступленью холода,
Приказа им недолго ждать осталось.
Гудят в объятьях ветра провода,
Ползёт к душе холодная усталость.

Готовы к наступленью холода,
Текут в реке стального цвета воды.
Но дум моих горячая орда
Отчизну отобьёт у непогоды…

«Я знаю, грусть, тебя, хоть ты под маскою…»

Я знаю, грусть, тебя, хоть ты под маскою,
Моих скитаний боль – твоё отечество.
Знакомой птицею, но скандинавскою,
Щебечет нà ухо мне одиночество.

Но славлю право я своё законное
На мысль о Нохчийчоь – в стране берёзовой.
И тьмой укрытое стекло оконное
Тепло обнимется с зарёю розовой.

С рассветом встречусь я, с зенита спущенном,
Любуясь памятью, им освещённою.
И вспомнит образ мой в селе разрушенном
Очаг родительский золой священною…

«Жёлтой луны одинокий паром…»

Жёлтой луны одинокий паром
Ночь утащил за собою куда-то.
Изморозь, в землю вцепившись клещом,
Плотную почву сосёт воровато.
Тихим туманом подёрнулась даль,
Улица гулко звенит под шагами.
Стылых небес ледяная эмаль
Тускло блестит над седыми полями.

В утренней мгле дымоходы сельчан
Пишут по воздуху строчки витые.
Тёплыми буквами туч караван
Сушит торжественно слёзы святые.
С холодом скованных круглых камней
Как по команде, синицы взлетают.
Взмахи их крыльев в глухой тишине
Чтят моих вздохов крылатую стаю.

Яблони ветви с мозолями льда
Греют мечтами застывшие соки.
Клёнов ватага, кляня холода,
Кронами нудно скрипит у дороги.
В каждом подворье засовы ворот
Сделал слегка серебристыми иней.
Павшие листья, как стайки сирот,
Ждут появленья зловредности зимней.

Вот он природы двухцветный сезон,
Так же двухцветны и в шахматах доски.
Эти два цвета живут в унисон —
Белый и чёрный, как зебры полоски:
Гор отдалённых белеют штыки,
Ниже – лесные массивы чернеют,
Светится зеркало белой реки,
Мост многотонный чернеет над нею.

Живо двоится и песня моя,
Словно погода отцовского края:
Светится, к свету любовь затая,
Хмурится, мутную тьму воспевая.
Сердце царапая чёрной тоской,
Поздняя осень уходит проворно,
Делая вдруг мимоходом седой
Мысль, что о снеге мечтала упорно…

«И снова я осень встречаю в родной стороне…»

И снова я осень встречаю в родной стороне.
Брожу я по лесу, цветастый ковёр приминая.
Летят перелётные птицы, и кажется мне,
Что с ними несётся и лет моих прожитых стая.

Когда затихает рыдающий хор надо мной,
В своих размышленьях я сразу впадаю в унынье:
Ушедшие птицы обратно вернутся весной,
Но лет моих стая останется там – на чужбине…

Вот также, наверно, и вся моя жизнь пролетит,
И больше она не увидит чеченские кручи.
И в знак подтвержденья туманится неба гранит,
И мучают пленное солнце косматые тучи.

1981г.

«Кладбище чувствует, как одинок…»

Кладбище чувствует, как одинок
Я, посетивший его на закате.
Как же мне трудно причислить к утрате
Холмик могильный, лежащий у ног!

Плачут молитвы во тьме, не таясь,
Тени вечерние жмутся к могилам.
Мнится, что сердцу согреть не по силам
С мертвым покоем незримую связь.

К чуртам* слетаясь одна за одной,
Мысли дрожат, словно мокрые птицы…
Память чадит, как кусок черепицы,
Бомбою сорванной с крыши родной…

Чурт (мн. ч. —чурты) – надмогильный камень, иногда  высокий.

«Я ШАГАЮ ПО ШВЕДСКОЙ ЗЕМЛЕ…»

«В родном селе, у отчего двора…»

В родном селе, у отчего двора
Давным-давно не тряс я шелковицу,
Не отправлялся на косьбу с утра,
Не видел птиц чеченских вереницу,
Не слышал лай знакомых мне собак,
Не ел в саду соседа абрикосы,
И без меня над высотой Маштак*
Шумят метели и сверкают грòзы.
Отцовский край – кусок моей души,
Отрезанный незримою рукою,
В любой его затерянной глуши
Я вновь мечтаю зазвенеть строкою.
Но не ропщу я вовсе на судьбу,
С рожденья мне дарованную Богом.
Своих фантазий буйных ворожбу
Отныне я держу в режиме строгом.
И не хочу, страдая и скорбя,
В уме листая книгу лихолетья,
Просить у мига льготу для себя
И требовать от вечности бессмертья…

Маштак – высота в Веденмском районе Чечни.

«Я, не противясь божьему веленью…»

Я, не противясь божьему веленью,
Изгнанья путь так долго продолжал,
Что, может быть, предать меня забвенью
Успели пики каменистых скал.
Хоть для меня моё былое свято,
Я замечаю с горестной тоской,
Что зов, ко мне стремившийся когда-то,
Теперь на зов не отвечает мой.
Роятся надо мной чужие пчёлы,
Мне чужд и незнакомый вид ракит,
Дырявят сердце памяти уколы,
И сожалений дым глаза коптит.
Мне мнится, что, черствея незаметно,
Стал странным я для чуткости людской,
Хоть и служу стихам я беззаветно,
И не хитрю со словом и строкой.
Хоть мельтешат сомненья ледяные
В моих мечтах и чувствах всё сильней,
Хотел бы я дела свои земные
Узреть на гребне расторопных дней,
И, вывернув раздумья наизнанку,
Отправить весь запас душевных сил
Туда, где смерть мне слàдила приманку —
Два холмика родительских могил…

«Сижу я на скамье в саду цветущем…»

Сижу я на скамье в саду цветущем,
Где запахом поит меня сирень.
Но смею ли мечтать я о грядущем,
Продлить желая этот летний день,
Стремясь не отпустить своё былое
Из дум своих печальных ни на миг,
Которому, идя сквозь время злое,
В стихах своих я памятник воздвиг?
И, быт суровый сердцем согревая,
Всегда я в снах своих бываю там,
Где отчий дом и башня родовая
Мой образ дружно делят пополам…

Шведский снегирь

Когда седой туман ласкает ширь,
Когда шумит горластая метель,
Скажи, о чём же ты свистишь, снегирь,
Пернатый резидент чужих земель?

Мне чудится, что ты свистишь о том,
Живя в лесу с тоской наедине,
Что мой войной разбитый сельский дом
Всё время тихо шепчет обо мне.

От птичьей муки ошалев вконец,
Возможно, ты своим свистящим ртом
Твердишь о том, что мой родной отец
Лежит под вечным земляным бугром.

Свисти вовсю, снегирь, вздымая грудь,
Мотая страстно чёрной головой,
И смело продолжай свой птичий путь
Сквозь ветра стылый и протяжный вой.

И будь всегда свободен и упрям,
Как дух моей истерзанной Чечни,
Дай знать моим чеченским снегирям
Что каждой ночью снятся мне они…

«Во сне я бреду по чеченской поляне…»

Во сне я бреду по чеченской поляне,
Всей ширью своей утекающей в лес.
День серый застрял головою в тумане
И ловит макушкою капли с небес.

Бреду, вспоминая любимые лица
Когда-то написанных мною стихов.
Их каждая строчка – как певчая птица,
И каждый их голос – как песенный зов.

Листая виденья печальной юдоли,
Усталые мысли лишаются сил.
Мне эта поляна знакома до боли:
Я с братом покойным сюда приходил.

Скрипят под шагами пожухлые трàвы,
И ветер приносит дыханье реки.
Декорум осенней поры величавый
Рождает неясное чувство тоски…

…Насытив мой мозг сновидений игрою,
Мне кузни зари пробужденье куют.
И шведское утро белёсой хандрою
Как мелом, обводит мой тихий уют…

«Время мчится вперёд по незримой дороге…»

Время мчится вперёд по незримой дороге,
Равнодушно топча мои грёзы и быт.
И цепочка раздумий об отчем пороге
Мне твердит, что на Родине я позабыт.

Мне бы жить без тревог, под опекой веселья,
Отряхнув от души грусти клейкую муть.
Только нет на Земле приворотного зелья,
Чтоб ушедшее счастье назад повернуть.

В час, когда покрывается краскою алой
Скандинавских небес затуманенный плат,
Странно мне наблюдать, как над мирной Упсàлой*
Птицы, как на войне, исступлённо кричат.

О былом с привередливой памятью споря,
Ей доказывать что-то мне стало трудней.
И штормящее море чеченского горя
Студит судно печальное жизни моей…

Упсàла – город в Швеции.

«Чириканье полýночных пичуг…»

Чириканье полýночных пичуг
Для слуха – масса драгоценных звуков.
И тёмный лес раскинулся вокруг
Древесным братством ясеней и буков.

Творю в уме восторженный сонет
Из нежных слов и песенного звона.
Как мелочь из серебряных монет,
Разбросано мерцанье небосклона.

Равнины шведской беспечальный зов
Застрял в душистых зарослях левкоя.
Текут мгновенья из моих часов,
Впадая в море вечного покоя…

«Чтя страну гор высоких и скал…»

Чтя страну гор высоких и скал
Наслаждался я жизнью простою,
И сокровищ земных не искал,
И к богатству не рвался мечтою.

Только кто же мог думать о том,
Что в гостях у заснеженной рощи
Станет чистым моим серебром
Белизна скандинавской пороши?

И не знал я, пленённый бедой,
Проходя через годы лихие,
Что приму я, как дождь золотой,
Шведской осени листья сухие.

Но узреть я не в силах, увы,
Сквозь судьбы обезьяньи гримасы
Изумруды чеченской травы,
Рос её дорогие алмазы…

«Степной метели яростный напев…»

Степной метели яростный напев
Звучит кругом, дрожа от напряженья.
Речные волны, тоги льда надев,
Лишаются дыханья и движенья.

А небосклон угрюм и одинок:
Его снежинки покидают снова.
Чтоб мех пушистый заготовить впрок,
Моя округа встретить их готова.

Внимает ветер гулу проводов,
Летя над телеграфными столбами.
Упрямые потоки холодов
Друг с другом беспощадно бьются лбами.

И пусть не хватит у зимы большой
Для шведских рощ серебряных тулупов,
Их будет нежно греть своей душой
Чеченец-эмигрант Ильман Юсупов…

«Душа не хочет, словно птица…»

Душа не хочет, словно птица
Парить вдали от отчих гор.
Людей моих любимых лица
Не видел я с тех самых пор,
Когда фортуны колесница
Помчала в дальний путь меня,
Войну на все лады кляня.

Тоскою дышит заграница,
В сон клонит тишь её равнин.
Дней уходящих вереница
Вручает мне тяжёлый сплин.
Но по ночам мне часто снится
Назло жестокости врага
Огонь родного очага…

«Свинцовою рябью дразня тишину…»

Свинцовою рябью дразня тишину,
Лениво течёт полноводная Глòмма*.
А в мыслях я вижу картину одну:
Горящие стены отцовского дома.

Кочевники-тучи ласкают луну,
От звёздного неба исходит истома.
А в мыслях я вижу картину одну:
Горящие стены отцовского дома.

Я памятью трогаю сердца струну,
Мне музыка боли до дрожи знакома.
А в мыслях я вижу картину одну:
Горящие стены отцовского дома.

Гломма – река в Скандинавии

«В далёком краю, где гремели бои…»

В далёком краю, где гремели бои,
Я зрелые годы оставил свои.
Там часто часами вечерней порой
Красиво горела заря над горой.
С терпеньем высоким я к ней привыкал,
Мечты погружая в молчание скал.
Но в мирную жизнь мою беды вошли,
И я оторвался от отчей земли.
Лишь память, как будто зола от костра,
Осталась – и та, словно бритва, остра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.