Кэт Чо
Жестокие духи

© Скокло И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моей сестре,

Дженнифер Магера, – ты мой герой

и мой человек!

Пролог

Как и в любой трагедии, все произошло потому, что он любил.

На пороге зрелости молодой человек встретил девушку. Она была красива, и все в городе желали ее – в том числе и могущественный сансин [1], о чем юноша, впрочем, не догадывался.

Многие ученые и дворяне предлагали ей свою любовь, но она выбрала его, никому не нужного младшего сына из семьи низшей знати. Она призналась ему в любви, и они собирались пожениться.

В подарок своей будущей невесте юноша заказал керамическую вазу.

Он не подозревал, что она готовила подарок ему взамен. Девушка, которую он любил, была не обычной девушкой. Она была лисой, кумихо [2], и она хотела стать человеком ради него. Но сансин, который жаждал девушку, обманул ее. Он убедил ее в том, что она сможет стать смертной, если убьет. Сто печенок съела она за сто дней. Только так могла она забрать ци [3] своих жертв – энергию, которая питает все живое в мире. Одного не знала она – мир требует равновесия. Забирая души других, лисица приносила в жертву свою собственную.

В ночь перед свадьбой она пришла к своему жениху.

Он проснулся, увидел, как омывает ее лунный свет.

И съежился в страхе перед ней. Ибо была она не человеком, а наполовину женщиной, наполовину демоном. Девять хвостов обвились вокруг девушки, открывая ее истинную сущность, а душа ее была окутана тенями.

Он отверг ее любовь. И тогда, отчаявшись, опоенная ци кумихо набросилась на него и в слепой ярости убила.

Но не оборвалась его жизнь: он проснулся вновь. Только не как человек, а как чудище. Токкэби [4]. Шаманка, что служила сансину, прокляла юношу и обрекла его вечно бродить по земле в теле чудовища-гоблина.

В отчаянии он хотел убить шаманку. Но не успел он этого сделать: шаманка соврала, что это кумихо попросила ее проклясть его в отместку за отказ жениться на ней. И тогда шаманка дала юноше шанс отомстить самому. Она помогла ему заточить кумихо до конца ее бессмертной жизни. Та ваза, что должна была стать его свадебным подарком, стала тюрьмой для лисицы.

А Чуну на всю жизнь остался токкэби.

1

Миён любила свою мать.

Миён оплакивала свою мать.

Мать Миён преследовала ее.

Раньше она нечасто видела сны, а когда видела, то они были о ее жертвах. Но теперь, похоже, ей снилась и мать.

Ночью Ку Йена пришла к Миён. Ее кожа была такой бледной, что казалась прозрачной. Возможно, именно так и выглядят кумихо, когда умирают. Они становятся призрачными существами, преследуют вас.

– Омма [5], – сказала Миён. Этим невинным словом маму зовут дети. Миён не называла так Йену с самого детства. Лишь однажды. Однажды, когда Йена умирала у нее на руках. – Прости.

– Прости? – На пороге смерти голос Йены звучал глухо, отстраненно. Дрожь пробежала по спине Миён.

– Я должна была спасти тебя.

– Как ты могла спасти меня, если и себя спасти не можешь? – спросила Йена, и в ее словах, тяжко повисших в воздухе, прозвучала тоска. Это был не вопрос, скорее обвинение.

– Что ты такое говоришь? – По спине Миён холодком пробежал страх.

– Ты не можешь спасти себя, потому что даже не знаешь, в какую беду ты попала. Моя милая девочка. Моя глупая секки-я [6].

Слова задели Миён, но она не могла медлить.

– Какая беда? Ты про то, что у меня нет ёву кусыль? [7] – Миён и до этого беспокоилась, что потеря лисьей бусины худо обернется. Но она и представить не могла, что на ее матери это тоже отразится.

Йена отвела взгляд. Свет в ее глазах запульсировал, а затем исчез вовсе.

– Я плохо подготовила тебя.

– Нет, ты сделала для меня все, что могла.

– А теперь тебе придется справляться самой.

– Как? – Холод проник в Миён так глубоко, что свело кости.

– Хотела бы я, чтобы у нас было больше времени. – Йена вздохнула и начала таять, растворяясь в темноте.

– Омма! – вскрикнула Миён. Холод со спины перетек к ногам и рукам. Она едва могла двигаться, как будто сама ее кровь замерзла.

– Как ты будешь дальше жить без меня? – спросила Йена. – Как ты собираешься выжить?

– Возможно, я не сумею, – ответила Миён за мгновение до того, как ее тело окаменело. До того, как она стала каменной, такой холодной, что не могла даже пролить слезы, стоящие в глазах.

– Возможно, ты не сумеешь, – повторила Йена, прежде чем мир превратился в ледяную пустоту. Пустоту, что была темнее самой тьмы, вакуум, поглощающий все, к чему прикасается.

И когда Миён проснулась, ее глаза горели. Не от слез. Ее щеки были сухими, как кость.

Когда Миён начала сниться погибшая мать, она подумала, что это всего лишь сны. Своего рода защитная реакция. Что так она оплакивает потерю. Но теперь она беспокоилась, что сны означают нечто большее. Что-то было не так. С тех пор как Миён потеряла лисью бусинку, ей казалось, что она живет в каком-то странном пограничном состоянии. Не совсем человек, но и не совсем кумихо. К тому же Йена приходила к ней все чаще и чаще. А ее загадки становились все более угрожающими. Все это наверняка связано.

2

Чуну любил выгодные сделки. Иногда он ненавидел заниматься бизнесом.

Но доллар есть доллар, чья бы рука тебе его ни дала.

Чуну повторял себе это снова и снова, пока… клиент объяснял, что ему нужно.

– Думаю, я понял, – сказал Чуну.

Существо перед ним фыркнуло, обдав Чуну затхлым дыханием. Одето оно было в мешковатые брюки и плохо сидящую рубашку. И в поношенное пальто, хотя на улице стояла изнуряющая августовская жара. С широкого лица с большим носом на Чуну смотрели глубоко посаженные глаза. Кожа у существа была красная, как у человека, который всю жизнь провел у бутылки. Или как у твари, в существование которой верили только семилетние детишки.

Токкэби. Тот самый гоблин, который украшал страницы сказок и мифов.

И Чуну был одним из них. Он первым понял, что существуют разные виды токкэби, хотя, если бы кто-нибудь заинтересовался этим вопросом, он бы тоже наверняка это выяснил.

Чуну был чхонгак токкэби, токкэби-холостяком, единственным видом, способным очаровывать других. Эти токкэби были настолько прекрасны, что захоти они – и любой бы пал к их ногам.

Так что, несмотря на то что мускулистое, туповатое существо перед ним тоже носило имя токкэби, Чуну никогда бы не назвал его сородичем.

– Думаю, у меня должно быть что-нибудь, что поможет с вашей… проблемой, – деликатно проговорил Чуну. Он не хотел давать токкэби возможность посвятить его в свои изуверские замыслы.

– Хорошо, – пробормотал токкэби. – Не думал, что ты согласишься. Я никогда не слышал, чтобы кто-то нашего рода был торговцем.

– А, понимаю, – спокойно сказал Чуну, хотя внутри у него все горело от возмущения и раздражения. Возмущения, потому что большинство токкэби, несмотря на ужасную гигиену и вкус, смотрели на него свысока. И раздражение, потому что он знал, что это не должно задевать его, однако задевало. – Скажите, как вы узнали о моих услугах?

– Я особо не скрывал своих планов, и однажды появился этот парень, определенно не человек. Но я никогда раньше не встречал таких, как он. Он был почти похож на бога.

– Божество рассказало вам о моем бизнесе? – удивился Чуну.

– Нет, он не бог. Просто держался так, словно он выше всех нас.

При этих словах в голове Чуну что-то вспыхнуло.

– В любом случае он рассказал мне о тебе, но я не был уверен. Все-таки покупать что-то у токкэби – затейка так себе. – Гоблин глянул на Чуну.

Он бы оскорбился, не будь это правдой: хотя токкэби и славились своей ненасытной жадностью, зарабатывать им не было нужды. Они могли сыскать богатства с помощью панмани [8] – своего волшебного гоблинского посоха, которым некоторые не самые дружелюбные токкэби заодно и врагов избивали. Единственное, что токкэби любили больше денег, – это обман и шалости. Поэтому токкэби, который ведет бизнес – даже если это продажа талисманов на черном рынке, – определенно выглядит подозрительно. Как мошенник, только и жаждущий прибрать к рукам все твои денежки.

– О, вообще он просил кое-что тебе передать. – Токкэби щелкнул пальцами. – Он велел сказать, что меня послал Хёк, и тогда ты мне точно поможешь.

– Ах вот как, вот как… – отвернувшись к большому деревянному сундуку, Чуну принялся рыться в товарах. Только так он мог скрыть удивление. Хёк. Чосын саджа [9]. И знакомый из прошлого Чуну, которое тот предпочел бы забыть. «Чего хочет от него этот старый жнец?» – в недоумении размышлял Чуну, роясь в десятках маленьких ящичков, в которых хранились разные безделушки и волшебные зелья. Он перелопатил целую кучу, прежде чем нашел то, что искал.

Гоблин загрохотал, и Чуну испугался, что тот собирается напасть. Но потом он осознал, что это смех, и понял, что будет дальше.

– Ты не можешь просто призвать его?

– Мой панмани остался в магазине.

– У тебя его нет? Ни один токкэби в жизни бы не расстался со своей дубинкой, – проворчал токкэби.

– Наверное, я не такой, как другие токкэби, – пробормотал Чуну.

– То есть колдовать ты не можешь? – засмеялся токкэби.

Чуну стиснул челюсти, чтобы не рявкнуть. Так будет лучше. Не стоит терять хладнокровие перед клиентом, даже таким тупым. Ладони горели – он чуть ли не до крови впился в них ногтями. Чуну медленно разжал кулаки и повернулся, изобразив на лице приветливую улыбку.

– Ну, вам повезло: для вашей просьбы магия мне не понадобится. – Чуну поменял конверт, который он выбрал первым, на тот, что был под ним. – Думаю, с этим вы далеко пойдете.

– Странный ты токкэби. Работаешь, как какой-нибудь человек, – усмехнулся гоблин.

Чуну стиснул зубы, но заставил себя улыбнуться. Он вытащил золотой талисман из конверта.

– Я сказал, это должно вам помочь.

Токкэби нахмурился, но наклонился рассмотреть талисман. Пальто на нем слегка распахнулось, и Чуну заметил деревянную рукоять. Панмани токкэби.

Интересно, задумался Чуну, сможет ли он ее выхватить? Да и послушается ли она его? У него так давно не было дубинки…

Ему нестерпимо хотелось потянуться к рукоятке, но токкэби первым протянул руку к конверту. Толстую, мясистую. Эта рука вполне могла бы разорвать Чуну напополам. Если он и мог чем-то похвастаться, так это осмотрительностью.

Чуну отступил назад, не давая токкэби схватить конверт.

– Один миллион вон. – Вдвое больше обычной цены, но гоблин его разозлил.

Токкэби усмехнулся, но достал из-под пальто посох. Он отряхнул его от пыли, и по запаху, который донесся до Чуну, стало ясно, что одежду гоблин стирал нечасто.

Токкэби глухо стукнул посохом о пол, и в руке у него появилась небольшая пачка банкнот. Это была магия посоха гоблинов. Удобный трюк: токкэби мог призвать все, что душе угодно, из своего тайника. В этом Чуну ничем не отличался от своих собратьев, только вот ему приходилось задействовать разум, чтобы зарабатывать деньги, а не магию.

Чуну выхватил наличные из руки токкэби и с вежливой улыбкой протянул конверт. Небольшого обмана с ценой хватит, чтобы проучить надоедливого клиента. Неуклюжий гоблин вышел из дома, и Чуну шепотом взмолился любому богу, который готов был слушать, чтобы талисман унес этого токкэби далеко-далеко от его порога.

Когда дверь закрылась, Чуну подумал о словах ушедшего клиента. Его послал Хёк. Значит, Хёк в царстве смертных. Иначе он не смог бы разговаривать с токкэби. Чуну чуть было не достал телефон, но передумал. Ради чего бы ни оказался жнец в мире смертных, Чуну не хотел иметь с ним никаких дел.

Жил когда-то в бедной семье мальчик, который каждый день ходил в лес нарубить дрова, чтобы продать их в деревне и помочь прокормить семью. Однажды днем он наткнулся в лесу на ореховое дерево. Мальчик взобрался на него и собрал грецких орехов для всей семьи, а затем сел среди ветвей и наелся досыта. Он потерял счет времени, и вскоре стемнело. Зная, что в темноте он не сможет найти дорогу домой через лес, мальчик вспомнил о маленьком заброшенном домишке, стоявшем на обратной дороге. На полу он спать не хотел: вдруг грызуны прибегут? Так что мальчик забрался на стропила и быстро заснул.

В полночь его разбудили непонятные звуки. Внизу он увидел нескольких токкэби. Они хвастались тем, что сумели натворить в тот день. Один весь день висел на хвосте быка. Другой дразнил непослушного мальчика. Третий громко танцевал под полом, пугая обитателей дома. Наконец, еще один токкэби сказал, что пришло время прекратить болтовню и начать пировать.

Он вытащил посох и, стуча им по полу, закричал:

– Тудурак так-так, выходи, еда, выходи, питье!

Не успел он стукнуть посохом в последний раз, как из ниоткуда появились еда и питье. Посох этот был панмани, волшебной дубинкой призыва. Токкэби танцевали и ели досыта. И все это время мальчик наблюдал. Увидев пир, он проголодался. Он достал несколько грецких орехов и начал раскалывать их зубами. Токкэби услышал треск и закричал:

– Крыша ломается! Она сейчас рухнет! – И они все выбежали из хижины.

Мальчик спустился вниз, наелся досыта, а затем забрал панмани, который уронил один из токкэби.

На следующее утро мальчик вернулся домой. Его родители очень волновались за него, думали, что его съел тигр, но мальчик все им рассказал и показал магию посоха. Они возликовали: теперь им никогда не придется беспокоиться о еде.

Но разнеслись слухи о приключениях мальчика и его сокровище. Сын богатого торговца, который ни дня в своей жизни не работал, решил, что тоже хочет панмани, хотя его семья никогда не знала голода и ни в чем не нуждалась. Он упросил бедного мальчика поведать о его приключении, а потом убежал в лес. Сначала он нашел ореховое дерево, наелся досыта и набил карманы грецкими орехами. Затем он побежал к хижине, забрался на стропила и стал ждать полуночи.

В назначенное время пришли в хижину токкэби и устроили пир. Богатый мальчик, увидев желаемое, не дал токкэби даже начать есть и громко расколол грецкий орех в зубах. Но на этот раз токкэби не обманулись. Они посмотрели наверх и увидели мальчишку.

– Опять ты! – закричали они и стащили ребенка со стропил. Они наказали мальчика, заколдовав его язык, чтобы тот вырос на сто метров в длину. А когда он пытался доковылять до дома, то упал в реку. Он бы утонул, если бы бедный мальчик не услышал его крики и не спас его. С того дня бедный мальчик больше не голодал, а богатый мальчик никогда не шел на поводу своих желаний.

3

Сомин ненавидела лето. В первую неделю августа было хуже всего – липко и влажно, а воздух казался слишком густым. А ее волосы до плеч, испорченные множеством домашних покрасок, были не в лучшем состоянии и от летней влажности ужасно пушились.

Иногда она мечтала уехать из Сеула, просто собрать вещи и уехать. И это желание нарастало с неимоверной силой, как только наступало по-настоящему невыносимое лето, как сейчас. Но Сомин знала, что на самом деле она никогда не сможет уехать. Слишком много ответственности на ней лежало.

Одним из якорей, держащих ее в Сеуле, была маленькая квартирка над темным, пустым рестораном. Маленький ресторанчик хальмони [10] Джихуна раньше был оживленным местом, центром района. Но вот уже несколько месяцев он был закрыт. Под предлогом болезни хальмони домовладелец изменил условия аренды. И как только стало ясно, что Джихун не сможет платить, он получил уведомление о выселении. При одной только мысли об этом в Сомин вскипала кровь. Дверь квартиры на втором этаже была не заперта. Воздух внутри казался затхлым, как в капсуле времени. Но Сомин-то знала, что Джихун и Миён живут в этой квартире последние несколько месяцев. Странное стремительное развитие их отношений обеспокоило бы ее, если бы она не подозревала о скрывающихся в тени этого мира ужасах, по сравнению с которыми пара живущих вместе подростков – ничто. В отличие от подростков, эти ужасы без раздумий могут вырвать тебе печень или горло.

Сомин нравилось думать, что она крутая. Что она не из пугливых. Она никогда бы не убежала от драки, особенно если бы пришлось защищать родных. Тем не менее новость о том, что монстры из ее детских книжек действительно существуют, словно током ударила здравомыслящую материалистку Ли Сомин. Ей предстояло полностью изменить свой взгляд на мир. И для девушки, которая всегда считала себя правой, это было нелегко.

Сомин не знала, чего ожидала, закрывая за собой дверь, но точно не Ку Миён в фартуке, вытирающую пыль с полок.

– Я попала в альтернативную вселенную? – удивилась Сомин.

Миён подняла глаза. Она была прекрасна. Черные как смоль волосы, которые ниспадали до середины спины, длинные ноги, густые ресницы, пухлые губы. Но когда Сомин присмотрелась, то увидела беспокойство в поджатых губах Миён.

– Я умею убираться, – ответила Миён. – Я не безнадежная неряха.

– О, я и не сомневалась, – сказала Сомин. – Просто мне казалось, что вытирать пыль ниже достоинства кумихо.

– Ну, на самом деле я больше не кумихо, – пробормотала Миён.

Было странно осознавать, что ее новая подруга когда-то была кумихо, но еще страннее казалось, что теперь она перестала ею быть. Предательство, потерянные лисьи бусины, исчезнувший когда-то отец и чрезмерно опекающая мать…

Сомин выросла на историях о кумихо – девятихвостых лисицах, способных жить вечно, поглощая человеческую энергию. И однажды ночью ей пришлось смириться с тем, что они существуют в реальности и что одна из них хочет убить ее лучшего друга, Джихуна. Мать Миён, Ку Йена, если быть точнее. Кумихо, которая прожила сотни лет и была готова на все, даже убить – или умереть – ради Миён.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Сомин узнала секрет Миён, и порой у нее из головы вылетало, что Миён была не обычным человеком.

Из спальни вышел Джихун – высокий худощавый парень с черными волосами, которые всегда выглядели растрепанными, как будто он только что проснулся после дневного сна, хотя чаще всего так оно и было. Он заметил Сомин и грустно ей улыбнулся. Эта улыбка не шла его красивому лицу. Оно больше подходило для ехидных ухмылок, от которых появлялись ямочки на щеках. Но, вероятно, сегодня у него действительно не было повода для веселья.

– Джихун-а [11], ты заставляешь свою девушку работать, а сам спишь весь день? – усмехнулась Сомин, но в ее словах не было укора.

Его улыбка стала немного шире, и на щеках появился намек на ямочки. Призрачный след приветливого мальчишки, с которым Сомин выросла.

– Миён сама вызвалась. Раз уж она решила взять на себя все скучные заботы, кто я такой, чтобы отказываться? – Он пожал плечами. Джихун никогда не оправдывался, но его откровенная честность только прибавляла ему очарования.

– Уж лучше вытирать пыль, чем пытаться привести в порядок ту черную дыру, которую ты называешь спальней, – отрезала Миён.

– Вот вы смеетесь, а когда правительство будет платить мне миллиарды долларов за изучение беспрецедентного природного явления – черной дыры в центре Сеула, вы пожалеете, – съязвил Джихун.

Сомин закатила глаза, но втайне обрадовалась, что ее лучший друг все еще может шутить в столь тоскливый день.

– Так чем тогда заняться мне? – Она взглянула на пустые коробки, разбросанные по комнате. Джихун с Миён даже кухонные полотенца до сих пор не упаковали. Возможно, потому что это были не просто вещи. Только они и остались у Джихуна от хальмони, которая его вырастила. А теперь ее нет. Сомин понимала, почему коробки все еще пустые: упаковать эти вещи – все равно что спрятать воспоминания.

Она потянулась за коробкой одновременно с Миён. Когда их руки соприкоснулись, она почувствовала искру, похожую на статический разряд. Это часто случалось, когда она прикасалась к бывшей кумихо, как будто скрытые способности Миён все еще жаждали энергии.

– Извини, – пробормотала Миён.

– Ничего страшного, – заверила ее Сомин. – Пока ты не пытаешься высосать из меня ци, можем оставаться друзьями.

Миён поджала губы. Ей все еще непросто было шутить о своей прежней жизни. Сомин не могла ее винить. В конце концов, полагала она, должно быть, очень тяжело выживать, отнимая чужие жизни.

– Тук-тук. – Входную дверь открыла мать Сомин. – Извините, я опоздала. Ужасные пробки! Я думала поехать на метро, но не хотела толкаться в потной толпе. Ненавижу общественный транспорт летом. Но, похоже, все остальные подумали так же и сели за руль. В общем, дорога заняла больше времени, чем я ожидала.

Сомин чуть не рассмеялась. Тяжело сказать, кто о ком больше заботился: она о матери или мать о ней. Ее мама горела, как искра, энергия, свет. А еще она была так рассеянна, что забыла бы где-нибудь собственный мозг, если бы тот не был надежно заперт в ее черепе. И хотя Сомин была всего лишь девятнадцатилетней старшеклассницей, именно она могла похвастаться большей ответственностью.

Никого в мире Сомин не любила так сильно, как свою мать, за исключением, может быть, Джихуна. Конечно, сложно назвать это семьей в традиционном значении слова, но Сомин считала их единым целым.

– Все в порядке, госпожа Мун, мы еще даже не начали, – успокоил ее Джихун.

– Говори за себя, – пробормотала Миён.

– Хорошо, чем нужно заняться в первую очередь? – Мать Сомин хлопнула в ладоши и выжидающе посмотрела на дочь.

Теперь Сомин все-таки рассмеялась. Руководить вечно приходилось ей.

– Джихун, займись-ка ты своей черной дырой. Миён, уберешься в ванной? Мама, можешь взять на себя… – Сомин заколебалась и закончила: – Дальнюю комнату? – Она не могла заставить себя произнести «комнату хальмони».

Мама понимающе ей улыбнулась:

– Конечно. – Подхватив коробку, она направилась в дальнюю часть квартиры.

Джихун уставился вслед матери Сомин. Та зашла в комнату его хальмони и закрыла за собой дверь, но Джихун по-прежнему не двигался.

– Джихун-а, – позвала его Сомин.

– Заняться черной дырой в комнате, принял. – Его голос прозвучал чересчур живо.

– С ним все в порядке? – спросила Сомин у Миён, когда Джихун ушел.

– Кое-как выживает. – Миён взяла коробку и потащила ее в маленькую ванную.

Сомин вздохнула. Она спрашивала не об этом. Но она знала, что первые восемнадцать лет жизни Миён отгораживалась от остального мира. Для нее выживание было главной целью в жизни.

Жилая часть квартиры была небольшой и уютной. Видавший виды диван, провалившийся посередине от десятилетий использования. У дверной рамы трепетали желтые пуджоки [12] – талисманы, отгоняющие плохую энергию.

Сомин пошла на кухню и начала раскладывать по коробкам кастрюли и сковородки. Она подумала, не следует ли забрать еще и кружки с тарелками. Может быть, Джихун вспомнит о них позже? Или она зря заморачивается?

Она вытерла испарину на лбу и открыла холодильник в поисках какого-нибудь напитка, но тот был пуст. Честно говоря, Сомин понятия не имела, как эти двое выживали последние четыре месяца.

Входная дверь открылась. Снаружи раздался шум.

Это, должно быть, О Чханван, последний из их удалой компашки. Опаздывает, как обычно. Бессердечно надеясь выпустить пар на Чханване, Сомин вышла из кухни. Чханван был долговязым и нескладным юношей с короткой стрижкой, которая подчеркивала его слишком большие уши. Он ненавидел эту стрижку, но на ней настоял его строгий отец. Чханван был милым мальчиком, немного нервным, вероятно, потому, что богатый глава семейства слишком многого ожидал от своего первенца. Сомин всегда казалось, что Чханван справлялся бы гораздо лучше, будь в его жизни больше пряника и меньше кнута. Но она также знала, что нельзя совать нос в личные дела чужой семьи.

– Знаю, знаю. Я опоздал. Но я принес американо со льдом. – Чханван пытался удержать в равновесии подставку с напитками, и Сомин чуть не расплакалась от благодарности. В квартире не было кондиционера, и она уже зажарилась. Но вдруг она замерла, увидев, кто стоит за Чханваном.

Если Чханван был нескладным, то второй парень отличался почти атлетическим телосложением. Хотя, надо сказать, Сомин ни разу с их знакомства не видела, чтобы Чуну занимался спортом. Ему прекрасно шла любая одежда. Шелковистые волосы были идеально уложены. Встретившись с ним взглядом, Сомин заметила, что глаза Чуну сияют. Она яростно уставилась на него в ответ.

– Как ты сюда попал? – возмутилась она.

– А что? Ты думала, я существую только в твоих снах? – Чуну подмигнул.

Сомин чуть не зарычала. Она действительно ненавидела этого токкэби.

4

Чуну никогда не притворялся святошей. Скорее наоборот. Даже будучи человеком, он никогда не старался выглядеть более добродетельным, чем остальные. Тем не менее чудовищем он тоже не был, хотя многие бы поспорили с этим утверждением – все-таки он гоблин. Но, честно говоря, соответствовать ожиданиям окружающих обычно было куда проще. Вот почему Чуну был немного озадачен, обнаружив себя на пороге квартиры Ан Джихуна. Или бывшей квартиры, догадался он, осмотрев разбросанные по полу коробки.

Он пожалел обо всех принятых им решениях в тот день. Физический труд Чуну ненавидел. Не так он представлял себе это воскресенье, когда утром проснулся.

А теперь путь ему преградила Ли Сомин, уперев руки в бока. Поза должна была выглядеть угрожающе, но Сомин лишь казалась ниже, чем есть. Чуну знал, что его рост составляет 185 сантиметров и если бы он сделал шаг вперед, то лицо Сомин уперлось бы ему прямо в грудь. Уморительное зрелище, если так подумать.

– И чего ты лыбишься? – ощетинилась Сомин.

Человека малодушного ее атака бы ужаснула. Ладно, ладно, даже Чуну немного испугался. Но за долгие столетия он научился искусству блефа. Да и человеком он не был.

– Держу пари, я бы мог положить тебя в карман, – отпарировал Чуну. Он точно знал, какую реакцию вызовет это у Сомин. И как по команде, та покраснела, мило надула щеки и сжала кулачки. Чуну переступил с ноги на ногу, готовый отпрыгнуть, если она решит наброситься на него. Он на собственном горьком опыте убедился, что Сомин не только лает, но и кусает.

И все же это того стоило: ее глаза вспыхнули. Заискрились, словно внутри у нее горел огонь. Чуну это всегда интриговало. Прямо не девушка, а фейерверк.

– Что он здесь делает? – набросилась Сомин на Чханвана.

– Я пришел помочь. Ищу работу, – ответил Чуну прежде, чем Чханван успел открыть рот.

– Чханван-а, и ты здесь. – Мать Сомин выбежала из комнаты хальмони. – Ой, можно я кофе возьму? – Она сделала глоток и, наслаждаясь напитком, закрыла глаза. – О, и Чуну пришел, – повернулась она к токкэби и ослепительно улыбнулась. – А я и не знала, что ты будешь.

Он одарил ее дружелюбной улыбкой, и щеки ее слегка зарделись. Чуну поклонился:

– Рад снова видеть вас, омони [13] Сомин.

– Ох, меня это слово старит, – хихикнула она.

– Ты и так старая, мама. – Сомин тоже взяла стакан с кофе.

– Да, но необязательно же об этом говорить. – Мама Сомин подмигнула Чуну.

Он рассмеялся, отметив про себя, что Сомин, увы, не унаследовала от матери хорошее чувство юмора.

– Хорошо, чем мы можем помочь? – спросил Чханван, поставив подставку с кофе на стол.

– Запакуете вещи в гостиной? – предложила мать Сомин.

Ворча, Сомин вернулась обратно на кухню. Вскоре Чуну услышал сердитый звон посуды.

– Заверните все хорошенько, – наказала мать Сомин, прежде чем снова исчезнуть в глуби коридора.

Чуну оглядел заполненную безделушками комнату. На упаковку всего этого добра потребуется немало времени. Уж не влип ли он по полной программе? Возможно, зря он согласился на эту авантюру. Он мог бы просто уйти, но Чуну всегда держал слово. И если он сказал, что поможет, то должен помочь. Даже несмотря на то, что августовская жара внутри почему-то казалась еще хуже, чем снаружи.

Когда Чханван снял с полки рамки с фотографиями, Чуну начал заворачивать их в старые газеты. Он не был уверен, хорошо ли справляется, но решил: чем больше набивки, тем лучше.

– Тебе не кажется, что ты слишком много газет кладешь, хён?[14] – спросил Чханван.

– Думаешь, многовато? – Чуну скрестил руки на груди и оглядел коробку, семьдесят процентов которой, судя по всему, занимали газеты и только тридцать – сами вещи.

– Да, может, придумывать стратегии для видеоигр ты и умеешь, но вот с упаковкой вещей мы явно не справились. – Чханван нахмурился, наморщив большой нос.

– Ну, навык упаковки тебе в жизни пригодится, только если ты работаешь перевозчиком, – пожал плечами Чуну. – Вряд ли твою пассию будет волновать, во сколько газет ты фоторамки завернул. Возьми это себе на заметку, Чханван-а.

Как только он это сказал, из кухни вышла Сомин.

– Будешь слушать его советы о делах любовных – по роже получишь.

Чуну прижал руку к сердцу:

– Ли Сомин, как ты жестока! Мне прилетает по лицу только в пятнадцати процентах случаев. Клянусь.

Чханван рассмеялся и словил на себе сердитый взгляд Сомин.

Та посмотрела на их наполовину заполненную коробку.

– От вас двоих никакого толку.

– Ты пришла нас проведать? – спросил Чуну.

– Нет, мне скотч нужен. – Словно в доказательство своим словам, она взяла рулон клейкой ленты. – Но я рада, что вышла. Если так и дальше пойдет, вам на одну книжную полку десять коробок понадобится. Может, лучше посуду помоете?

– Мне не очень нравится мыть посуду, у меня от воды руки морщатся… – Под очередным суровым взглядом Сомин Чханван умолк. – Но опять же, для этого и существуют перчатки для мытья посуды. – Он метнулся на кухню, как испуганный кролик.

Сомин начала разворачивать рамки и раскладывать их на столе. Рядом с ней присел Чуну.

– И что это ты делаешь? – уставилась она на него.

– С мытьем посуды и один человек справится. Я подумал, ты искала предлог, чтобы побыть со мной наедине. – Чуну пошевелил бровями.

– Ладно, потерплю тебя, лишь бы ты не забивал Чханвану мозг нелепыми советами. Почему ты так пытаешься превратить его в своего клона?

– Так разве это плохо? – Чуну поднял руку, прежде чем она успела ответить. – Молчи, я и так знаю ответ. Для тебя такая судьба хуже смерти.

Сомин аккуратно обернула бумагой хрупкие рамки перед тем, как сложить их в коробку.

– Ну, я собиралась выразиться помягче, но да. Пусть Чханван остается самим собой. Он – не ты.

Чуну чуть не рассмеялся, но он знал, что Сомин не поймет иронии своих слов. А рассказывать ей о своем прошлом он не собирался. Пусть лучше оно остается в прошлом: там ему и место.

Вместо этого токкэби пожал плечами:

– Я просто хочу придать ему немного уверенности в себе. Он умный парень и, если захочет, может стать кем угодно.

– Ты ничего не знаешь о Чханване, – резко ответила Сомин. Таким голосом она всегда защищала своих друзей. Почему-то этот голос всегда беспокоил Чуну, возможно, потому, что чаще всего Сомин защищала своих друзей от него.

– Мы с Чханваном друзья! – Это было похоже на оправдание больше, чем Чуну предполагал.

Сомин фыркнула:

– Ты слишком эгоистичен, чтобы у тебя друзья были.

Это прозвучало жестоко, и Чуну уже собирался резко возразить, когда вернулась мать Сомин с новыми коробками в руках.

– Нашла это в дальней комнате, подумала, что они бы нам пригодились.

Сомин вскочила помочь матери с кучей коробок. Чуну раздумывал, не показать ли Сомин язык, как вдруг та метнула в него взгляд, и в ее карих радужках он прочитал невысказанное предупреждение. Если бы Чуну не знал Сомин, то подумал бы, что она квисин [15] или другой злой дух, обрушивший на него какое-то проклятие.

Мать Сомин была не очень высокая, и, судя по всему, ростом Сомин пошла в нее. Ее черные волосы были собраны в пучок, но несколько прядей падали на лоб, создавая иллюзию молодости. Она была энергичной, всегда держала наготове фирменную улыбку, от которой вокруг глаз у нее появлялись морщинки. Но возраста они ей не прибавляли – только делали еще доброжелательнее и милее. Мама Сомин была куда более рассеянной, чем ее дочь, контролирующая все и вся. Однако Сомин тоже иногда нарушала правила – например, она не соблюдала дресс-код в школе и ввязывалась в драки. Кому-то могло показаться, что эти две черты несовместимы, однако Чуну знал: на самом деле Сомин жила по правилам – просто по своим собственным. Она по-настоящему очаровала его.

– Чуну, словами не передать, как мне приятно, что ты пришел нам помочь, – с доброй улыбкой поблагодарила его госпожа Мун.

– Конечно. Я всегда рад прийти на помощь другу. – Он произнес последнее слово с нажимом и подмигнул Сомин.

Она поджала губы, и Чуну представил, как она пытается сдержать грубости, за которые мать отвесила бы ей оплеуху.

Чуну чуть не подмигнул ей еще раз – исключительно чтобы позлить, – но в этот момент из ванной вышла Миён.

Она тащила нечто похожее на доверху полную и очень тяжелую коробку. От одного только вида кумихо Чуну растерял все свои бойкие словечки. Последнее время он не знал, что сказать в присутствии Миён. Каждый раз, когда он видел ее, в животе у него все переворачивалось. В прошлом, когда он чувствовал себя неловко рядом с кем-то, он просто уходил. Но теперь от мысли сбежать ему почему-то становилось только хуже. Впервые за свою бессмертную жизнь он чувствовал себя перед кем-то в долгу. И Чуну терпеть этого не мог.

Несмотря на растрепанные волосы, усталые глаза и легкий блеск пота на лбу, Миён была великолепна. Впрочем, меньшего от бывшей кумихо Чуну и не ожидал. Кумихо всегда были красивы: мужчины мгновенно влюблялись в них, а затем – лишались печени. Когда-то Чуну думал, что они могли бы быть напарниками. Двумя бессмертными, вынужденными нести бремя очарования, пока с людских глаз не спадет пелена и их с Миён не назовут чудовищами.

Но то была старая Миён, и даже в прежние времена хищный образ жизни бессмертного существа, описанный в сказках про девятихвостых лис, ей не особо давался.

При виде Чуну Миён резко остановилась. Она прищурилась, как будто решала, как ей лучше себя с ним вести. Было ясно, что она не рада его видеть.

– Привет, Миён-а, – поздоровался Чуну. – Тебе помочь?

Она наклонила голову, чем напомнила лису, затем поставила упакованную коробку и повернулась к матери Сомин.

– Мне нужна еще одна коробка.

– Вот, держи. – Госпожа Мун протянула ей одну из своей стопки.

Не сказав больше ни слова, Миён исчезла в ванной.

Чуну смотрел ей вслед, задаваясь вопросом, смогут ли они когда-нибудь снова нормально поговорить. Не то чтобы он скучал по беседам с ней. Миён всегда была в лучшем случае колючей компаньонкой. Но он не мог отрицать, что рядом с ней его одинокая жизнь играла новыми красками. Те три месяца, что они прожили вместе, вышли весьма насыщенными. И, если быть честным, он не мог не переживать за Миён.

Но, конечно, он совершил ошибку, которая стоила им их сомнительного союза. Возможно, Чуну мог бы даже назвать эти отношения дружбой.

И все же одна его ошибка стоила чьей-то жизни. Жизни матери Миён. Давным-давно Чуну поклялся себе, что больше не будет участвовать в играх, на кону которых стоит смерть. Так что, хочет Миён того или нет, Чуну чувствовал, что он должен как-то искупить перед ней вину. Он останется рядом, пока не вернет долг. Единственная проблема – он не был уверен, когда это произойдет. Даже бессмертный токкэби не мог знать, когда с его плеч спадет груз вины. Все это было жутко неприятно, но оставить это так Чуну не мог.

– Итак, Чуну, как идут занятия? – вернула его к настоящему госпожа Мун.

Он вспомнил легенду, которую они рассказали матери Сомин.

– Ты в университете Хонъик учишься, да?

– Ах да, – любезно улыбнулся Чуну. – Все здорово. Специальность интересная.

Он всегда выглядел так, словно еще недавно был подростком. Кто-то – например, дочь госпожи Мун – мог утверждать, будто он все еще незрелый ребенок предпубертатного периода, но ему уже давно перевалило за сотню. Тем не менее приходилось мириться с тем, что госпожа Мун причислила его к одноклассникам дочери, хотя, по их легенде, Чуну уже учился на первом курсе. Он даже не помнил, говорили ли матери Сомин название университета, когда врали, что он приходится двоюродным братом Миён.

– Миён переедет обратно к вам, значит? – спросила госпожа Мун, и сначала Чуну даже не понял, о чем она говорит. Он-то предполагал, что Миён найдет себе жилье, но тут он вспомнил, что до совершеннолетия ей еще целый год. Чуну мог бы, конечно, возразить, что эту возрастную планку придумали наобум. Он и половину времени себя «взрослым» не чувствовал.

Сомин оторвалась от коробки и повернулась к ним. Глаза ее были широко раскрыты, словно предупреждая Чуну говорить осторожнее. Поэтому, конечно, он сразу захотел сделать прямо противоположное.

– Омма, не думаю, что Миён уже решила, где будет жить, – сказала Сомин одновременно с тем, как Чуну выпалил:

– Конечно. – Он даже не успел задуматься над своим ответом.

Мать Сомин облегченно вздохнула:

– Ох, хорошо. А я-то беспокоилась, где Миён будет жить.

Услышав свое имя, Миён высунула голову из ванной:

– Вы меня звали?

– Я как раз говорила твоему брату, что рада слышать, что тебе есть где остановиться, – сказала мать Сомин.

– Что? – Миён подозрительно взглянула на Чуну.

– Я сказал матери Сомин, что ты переезжаешь обратно ко мне, так ведь, сестренка? – Чуну нацепил яркую улыбку.

Миён так резко помрачнела, что Чуну на мгновение даже решил, будто это из-за его голоса.

– Я не…

– Прямо камень с души, – рассмеялась мама Сомин. – Я так беспокоилась! Сомин сказала, что понятия не имеет, где будет жить Миён. А у нас дома и так уже тесно из-за Джихуна, и я не представляла, как запихнуть туда еще одного подростка. – Неловкий лепет госпожи Мун выглядел почти мило. Она и вправду не умела фильтровать свои мысли.

– Спасибо за беспокойство. И я ценю твое предложение… братец. – Миён выплюнула последнее слово, словно мерзкое проклятие. – Но я не хочу быть обузой.

– О, ты ничуть меня не обременишь. Я с удовольствием дам тебе кров. – Чуну добавил одну из своих очаровательных улыбок.

На минуту повисла тишина. Даже Сомин, казалось, застыла. Но госпожа Мун, либо совершенно ни о чем не подозревая, либо намеренно притворяясь невеждой, раз уж появился шанс разрешить мучимую ее проблему, заговорила:

– Я думаю, тебе будет лучше остаться с Чуну. Разве рядом с семьей не лучше?

Взгляд Миён говорил сам за себя. «Ты еще пожалеешь об этом».

Не сдержавшись, Чуну еще разок ткнул палкой в осиное гнездо:

– Это верно. Доверься своему оппе [16].

– Конечно, – выплюнула Миён.

5

После этой безмолвной ссоры между Миён и Чуну повисло ощутимое напряжение. Его чувствовали все. Ну, кроме матери Сомин и Чханвана, который был настолько беззаботен, что иногда Сомин задавалась вопросом, как он вообще живет.

Но Чханвану пришлось уехать на встречу с репетитором. Без его бессмысленной болтовни Сомин в любом уголке квартиры буквально физически ощущала накал страстей между Миён и Чуну. Спустя два часа ей начало казаться, что она задыхается. Пока она обдумывала план побега, раздался стук в дверь.

– Омма, – позвала она. – Это, наверное, обед доставили.

Сомин открыла дверь и растерянно заморгала, уставившись на мужчин в одинаковых футболках. Они принесли многоразовые коробки для переезда, которые она видела в более престижных районах, и объемные чехлы для мебели.

– Это дом господина Ана? – осведомился первый мужчина.

– Да, но я ничего не понимаю. Мы не нанимали грузчиков.

– Я нанимал, – сказал Чуну, вставая с горы уложенных им вещей. Затем со стоном наклонился, чтобы размять затекшие ноги. – Заходите. Тут еще в гостиной много работы. – Он повернулся к Сомин. – Я решил, раз Чханван ушел, будет проще позвать на помощь профессионалов.

– Это ты их нанял? – спросила Сомин, когда мужчины прошли мимо нее в квартиру. – Подождите, нет, не трогайте это! – Она выдернула рамку с фотографией у одного из грузчиков. – Нам не нужны грузчики.

– Дело не в том, нужны они или не нужны. Но почему бы не воспользоваться помощью? – заявил Чуну.

– Это не просто вещи. Они имеют особенную ценность. – Сомин потрясла перед ним рамкой.

– Я нанял грузчиков, а не цирковых жонглеров. Они обо всем позаботятся, – посмеиваясь, сказал Чуну.

Гнев Сомин не утихал.

– Как это на тебя похоже! – Она ткнула пальцем в грудь Чуну. – Приходишь, закатываешь сцену, а затем разбрасываешься деньгами ради желаемого. Зачем ты вообще сюда пришел, если не хотел работать?

– Ли Сомин! – Голос ее матери эхом разнесся по квартире, отчего Сомин застыла, не успев снова ткнуть пальцем в грудь Чуну. Миён и Джихун стояли в коридоре позади госпожи Мун, с любопытством наблюдая за происходящим. – Я не позволю, чтобы моя дочь так разговаривала с гостями.

– Гостями? – недоверчиво переспросила Сомин, все же опустив руку.

– Ну, мы не ожидали помощи, но все равно от нее не откажемся. Давайте я покажу кому-нибудь из вас, что нужно упаковать в дальней комнате? – обратилась мать Сомин к грузчикам. – Джихун-а, покажи другому господину, что нужно сделать на кухне.

Сомин ждала, что Джихун поддержит ее, скажет, что им не нужна помощь, но он только пожал плечами и пошел на кухню.

Другой мужчина последовал за матерью Сомин. Бросив последний взгляд на дочь, явно призывая ее вести себя прилично, госпожа Мун исчезла в коридоре.

– Миён-а, – повернулась к подруге Сомин, тщетно ища в той союзника.

Но Миён только пожала плечами.

Со стоном отвращения Сомин обернулась, но заметила, что Чуну наблюдает за ней, скрестив руки на груди. Она решила не говорить ничего, за что могла бы получить нагоняй от матери, и, схватив мешок с мусором, выскочила через входную дверь.

Воздух снаружи был густым и влажным, почти невыносимым, но Сомин нужно было уйти, чтобы сохранить рассудок.

Она неторопливо разделяла отходы по разным контейнерам, время от времени останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба. На летнем небе не было ни облачка, и ничто не заслоняло яркие лучи солнца. Как будто погода знала, что сегодня будет тяжелый день, и решила добавить чуть-чуть страданий сверху.

Сомин перевернула пакет с остатками мусора вверх дном. Из него вывалилась банка, ударилась о край контейнера и, отскочив, покатилась вниз по склону. Разгоряченная, потная и все еще раздраженная после ссоры с Чуну, Сомин хотела было просто забить, но воспитание не позволяло ей так поступить, и она побежала. Банка остановилась в нескольких сантиметрах от пары потрепанных мокасин.

– Ой, извините, – сказала Сомин мужчине. У него были волосы с проседью, почти полностью прикрытые бейсболкой. Он стоял к ней спиной, но было в нем что-то до жути знакомое.

Почему этот мужчина ее заинтриговал? Он ведь просто стоял. Возможно, потому, что он стоял так неподвижно, что его можно было принять за каменную статую. Любой другой повернулся бы, наклонился бы поднять банку или по крайней мере поприветствовал бы Сомин, но он просто стоял. Может быть, он ее не услышал. Когда Сомин приблизилась к нему, то учуяла едва различимый запах лакрицы.

Она подняла банку, а когда встала, мужчина исчез. Сомин могла бы поклясться, что он был там всего секунду назад. Она оглядела дорогу, но нигде его не увидела. Она даже не слышала его шагов. Она могла бы убедить себя, что ей показалось и на самом деле она вообще никого не видела, но слабый запах лакрицы все еще витал в воздухе.

– Странно, – пробормотала Сомин себе под нос, подходя к мусорным бакам.

Когда она бросила банку в мусорное ведро, по ее спине пробежал холодок. Такой явный, что волосы у нее на затылке встали дыбом. Увядшие деревья у обочины стояли неподвижно. Ветра не было, но Сомин снова почувствовала холод, покалывающий кожу.

А затем она увидела его – не пожилого мужчину, а юношу. Он как-то выделялся. Как будто ему здесь не место. Не в этом районе, а вообще в этом мире.

Может быть, так казалось потому, что он с головы до пят был одет в черное, а его голову покрывала черная шляпа с полями. Поверх костюма был накинут такого же цвета плащ; ему, наверное, было очень жарко. Но не это показалось Сомин самым странным. Она была почти уверена, что человек смотрит прямо на нее. Хотя он стоял в нескольких метрах от нее, Сомин могла разглядеть его глаза. Они были такими же черными, как и одежда, и он не мигая наблюдал за ней.

Юноша был высок, и, хотя половину его лица скрывала шляпа, облик его поражал. Бледная кожа, полные губы, темные глаза.

– Могу я как-то помочь? – поинтересовалась Сомин.

Парень наконец моргнул:

– Ты можешь меня видеть?

Сомин нахмурился:

– Да, ты стоишь прямо передо мной и пялишься, как какой-то пёнтхэ [17].

– Как странно, – буркнул он, казалось, самому себе. Его даже не волновало, что Сомин назвала его извращенцем.

Роясь в кармане в поисках телефона на случай, если понадобится звать на помощь, она захлопнула крышку мусорного бака.

– Будешь так крышками хлопать – баки сломаешь! – крикнула пожилая женщина, сидевшая напротив.

Сомин развернулась и поклонилась в знак извинения.

– Простите.

Хальмони Хван была знаменитостью в этом районе – ей было уже под сотню, а она до сих пор заведовала магазинчиком лечебного вина через дорогу от старой квартиры Джихуна. Хальмони сидела на деревянной веранде перед магазином, прикрываясь зонтиком от солнца, а из открытой двери дул холодный воздух кондиционера. Дождь ли, солнце ли, жара или холод – будьте уверены, хальмони Хван сидит на своем насесте и наблюдает за окрестностями.

Сомин повернулась к парню, но тот уже исчез. Так же внезапно, как и старик. Странный. Неужели у нее галлюцинации из-за жары?

– Вы видели того парня? – спросила Сомин у хальмони Хван, подходя к ее магазину.

– Которого из? Того милашку Чуну, который все время здесь околачивается? – Хальмони Хван поиграла бровями. – В последнее время он частенько радует своим видом мои старые глаза.

Сомин не хотела говорить о Чуну, так что она беспокойно спросила:

– Стоит ли вам сидеть на улице в такую жару?

Хальмони Хван отмахнулась от Сомин гигантским веером в руке.

– Что внутри, что снаружи. Где б я ни сидела, везде жара. А так я хоть вижу, что по соседству происходит.

Сомин рассмеялась и кивнула.

– Переезжаете? – Хальмони Хван с грустью посмотрела на дом Джихуна.

– Да, – кивнула Сомин. – Упаковываем сегодня вещи.

– Госпожа Нам жила в этом здании более сорока лет. Без нее здесь будет пустовато, хотя я частенько говорила ей, что кимчхиччигэ [18] у нее уж слишком острый.

Сомин засмеялась. Хальмони Хван всегда отличалась своей прямолинейностью и честностью.

– Грустно, что мы с вами больше не поболтаем.

– Ну, ты можешь иногда меня навещать. Одно могу сказать наверняка: отсюда я никуда не денусь.

– Почему же? – полюбопытствовала Сомин. Она знала, что у хальмони Хван есть дочь, которая некоторое время назад переехала на юг, в Пусан, но хальмони Хван осталась тут.

– В молодости нам пришлось покинуть наш дом. Не потому, что мы страну увидеть хотели, а чтобы выжить.

Сомин знала, что хальмони Хван была достаточно старой и помнила объединенную Корею и ее разделение, но поняла, что никогда не слышала, чтобы хальмони говорила об этом.

– Мы много лет не могли вернуться обратно, а когда получилось, все казалось мне другим. Наверное, когда тебя выгоняют из дома, по возвращении ты будешь держаться за него из последних сил. Мне жаль, что Джихуну не разрешили остаться.

Хальмони Хван так посмотрела на Сомин, что та смутилась. Старая женщина как будто заглянула к ней в душу. Как будто увидела тайное желание, о котором Сомин никогда никому не рассказывала, – что иногда ей хотелось просто уехать. Уехать далеко, быть где угодно, только не здесь. Но она знала, что это несбыточная мечта. Куда бы она пошла? И где бы взяла на это деньги? Надо извлечь урок из слов хальмони Хван и ценить то, что есть: хорошая семья, хорошие друзья, место, которое можно назвать домом.

Из квартиры вышла мать Сомин. Поднеся руку ко лбу, она осмотрела местность и замерла, когда увидела внизу Сомин.

– Надо твоей матери найти себе кого-нибудь, – сказала хальмони Хван. – Такая красивая женщина, не пристало ей быть одной.

– Она не одна, – поправила Сомин. – У нее есть я.

– Конечно, у нее есть ты. – Хальмони похлопала Сомин по руке.

– Сомин-а! – воскликнула ее мать, перебежав через улицу. – Здравствуйте, хальмони Хван. – Она склонилась в поклоне.

– Мун Сухюн, ты выглядишь как сестрица Сомин, но никак не мать!

Мать Сомин покраснела. «Так и есть», – подумала Сомин. Ее мать всегда лучилась молодостью. Несмотря на то через что ей пришлось пройти – она забеременела сразу после окончания старшей школы, а когда Сомин была еще совсем малышкой, потеряла мужа, – она всегда была оптимисткой. Сомин удивляло, как она не унаследовала ни капли этой позитивности.

– Сомин-а, я пойду куплю чего-нибудь попить для грузчиков. Они так усердно работают, а внутри так жарко, что хоть яичницу на полу жарь. Можешь последить за всем, пока меня не будет?

– Конечно, – согласилась Сомин. Сколько она себя помнила, мать всегда доверяла ей все дела, и она уже давно к этому привыкла. Мама часто говорила, что Сомин серьезно ко всему относится, всегда стремится к идеалу.

«Как мне повезло, что у меня такая дочь, – повторяла она. – Я понятия не имела, что делаю, но с тобой все стало в тысячу раз проще».

Раньше Сомин нравилось, когда мама так говорила. Она чувствовала себя нужной. Но, говоря по правде, Сомин воспитала свою мать не меньше, чем та воспитала Сомин.

На обратном пути в квартиру Сомин резко остановилась, заметив Чуну на перилах лестницы снаружи – тот обмахивался веером. В голову Сомин пришла мысль столкнуть его вниз. Скорее всего, падение с двух этажей его бы не убило – он все-таки токкэби. Зато это доставило бы Сомин огромное удовольствие.

Чуну поднял голову – возможно, на звук ее шагов, а может, его сверхъестественная чуйка токкэби заставила его посмотреть наверх. Он дерзко усмехнулся.

Сомин решила не обращать внимания и попыталась его обойти, но Чуну преградил ей путь.

– К чему такая спешка? – полюбопытствовал он. – Разве не ты хотела сбежать подальше из душной квартиры?

– Я сбежала, чтобы не видеть тебя.

Чуну рассмеялся. Сомин надеялась на противоположную реакцию.

– Ли Сомин, как больно ранят твои слова!

– Ага, конечно.

– Я серьезно. Ни разу в жизни я не был так… заинтригован человеком. Неужели ты не хочешь дать мне шанс?

Его вкрадчивые речи застали Сомин врасплох. Красота Чуну была одновременно мягкой и грубой. Его лицу крайне шла ухмылка. И Чуну не мог этим не пользоваться, так что насмешливая улыбка практически никогда не сходила с его лица.

Вот почему Сомин ненавидела один только вид его самодовольной физиономии с самой первой их встречи. Чего это он такой самоуверенный? Не то чтобы это была его заслуга. Чуну просто родился с красивой внешностью – нечем хвастаться. И что еще хуже, как только он начинал говорить, он мигом притягивал все взоры. Как будто важнее его речей ничего на свете не было. Вероятно, он так и считал, поскольку в девяти случаях из десяти говорил о себе. Напыщенный осел.

– Нет, даже будь ты последним парнем на земле.

– Хорошо, что я не просто парень. – Улыбка Чуну стала шире.

Сомин изобразила приступ тошноты.

– Меня сейчас вырвет.

– Держу пари, если постараюсь, я мог бы изменить твое мнение.

Сомин саркастично усмехнулась.

– Посмотрела бы я на это, – выпалила она прежде, чем успела подумать. И вспомнить, что токкэби любил воспринимать все буквально, особенно если представлялась возможность позлить ее.

Ухмылка Чуну переросла в полноценную улыбку:

– Значит, хочешь взглянуть?

Казалось, что-то овладело Сомин, какое-то непреодолимое чувство соперничества, с которым она не могла бороться. Она вздернула подбородок:

– Конечно. Постарайся уж.

Чуну сделал шаг вперед, и каждый мускул Сомин напрягся, но она не отступила. Она знала таких парней: они вечно блефуют. В этой игре она не проиграет.

– Я бы сказал, что мне нравится в тебе все. Мне нравятся твои волосы.

Чуну взял прядь ее волос и пропустил сквозь пальцы. Сомин держала голову прямо, и его ладони размытым пятном мелькали на периферии ее зрения. Она отказывалась отводить от него взгляд. Это была игра воли, и ее воля была сделана из стали.

– Мне нравятся твои руки.

Чуну приподнял руку Сомин, рассмотрел ее, и уголки его губ приподнялись в улыбке. Сомин искала в ней насмешку, но Чуну выглядел совершенно очарованным, переплетая свои пальцы с ее. Он был хорош. Но Сомин не провести красивыми слова и этими его улыбочками.

– Я люблю твои губы.

Взгляд Чуну скользнул вверх, остановившись на новом объекте его фальшивой привязанности. Он крепче сжал ладонь Сомин, придвинулся ближе. Она видела только его глаза. Чуну наклонил голову вниз. Сердце Сомин пустилось в галоп. Так быстро, что грудь у нее почти загудела. Удивительно, и как еще ее тело не начало вибрировать? Или оно вибрировало, а она просто этого не чувствовала? Сомин по-прежнему не двигалась. Она ждала. Чуну приблизился еще ближе, и его губы оказались всего в сантиметре от ее.

– Я люблю в тебе всё, – проговорил он, и Сомин почувствовала его дыхание на своих губах. – Вот бы оно было моим.

Сердце у нее бешено колотилось, но она заверила себя, что это из-за жары.

– Ты так эгоистично используешь слово «любовь», – промолвила Сомин.

Может, его шокировали ее слова, а может, он устал от собственной игры, но Чуну наконец отступил. Она победила, хотя и не чувствовала столь вожделенного триумфа: ее сердце по-прежнему не желало успокаиваться.

– Эгоистично? – Чуну отпустил ее руку.

– Ты под этим словом имеешь в виду, что хочешь владеть человеком. А это довольно эгоистично. – Сомин поблагодарила богов за то, что ее голос прозвучал спокойно и ровно. – Ты любишь то, что есть у девушки, а не ее саму.

На мгновение повисла тишина, а затем Чуну откинул голову назад и громогласно расхохотался.

– О, Ли Сомин, с тобой определенно следует считаться. – Чуну вдруг заговорил старомодно. И что еще хуже, из его уст это прозвучало неплохо. – Стоит ли удивляться, что я с нетерпением жду наших маленьких спаррингов?

– Это не спарринг. Я искренне ненавижу тебя, – отрезала Сомин.

– От ненависти до любви… – Чуну пошевелил бровями.

Что бы Сомин ни собиралась ответить, ее прервал грубый голос, раздавшийся позади.

– Здесь живет Нам Сунбун?

– Больше нет, – обернулась Сомин.

– Где мой бесполезный сын? – спросил мужчина, и Сомин удивленно приподняла бровь.

Она смутно помнила отца Джихуна. Но могла сказать, что годы его не пощадили. Когда-то он был высоким – должно быть, Джихун ростом пошел в отца, – но сгорбился, как будто у него не осталось сил держаться прямо. У него были редеющие седые волосы, рябое лицо и морщины, расходившиеся в разные стороны от прищуренных глаз. Меж его пальцев висела все еще зажженная сигарета, как будто он только что вытащил ее изо рта.

Вот уж с кем Джихуну точно сегодня не стоило видеться.

– Не уверен, о ком вы говорите, господин, – сказал Чуну приятным голосом, но в его глазах стоял лед. Еще никогда Сомин не видела в токкэби столько холодности.

– А кем еще может быть мой сын, по-твоему? Только неблагодарным бездельником, которому за пятнадцать лет ни разу не пришло в голову родного отца навестить.

Все. Больше Сомин не могла держать язык за зубами.

– Возможно, он бы и навестил, если бы знал, где вы живете.

– Мы знакомы? – протянул господин Ан, пристально глядя на нее.

– Я подруга Джихуна, и, в отличие от вас, я последние пятнадцать лет присутствовала в его жизни.

– Ах ты дерзкая соплячка, – процедил господин Ан, стиснув пожелтевшие зубы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сансин (кор. 산신) – горное божество.

Вернуться

2

Кумихо (кор. 구미호) – букв. «девятихвостая лисица», мифическая бессмертная лиса из корейского фольклора.

Вернуться

3

Ци (кор. 기) – человеческая энергия, также известная в культуре восточноазиатских стран как ци, чи и джи.

Вернуться

4

Токкэби (кор. 도깨비) – гоблины; существа из корейского фольклора, обладающие магией и умеющие общаться с людьми. Иногда они помогают людям, иногда обманывают их.

Вернуться

5

Омма (кор. 엄마) – мама, мамочка.

Вернуться

6

Секки, или секки-я (кор. 새끼) – букв. «детеныш», часто используется сленговое ругательство, которое точнее всего будет перевести как «ублюдок», хотя иногда могут ласково называть так ребенка (зависит от ситуации).

Вернуться

7

Ёву кусыль (кор. 여우구슬) – лисья бусина.

Вернуться

8

Панмани (кор. 방망이) – огромная дубинка токкэби, которую те используют в драках, а также чтобы материализовать все, что они пожелают.

Вернуться

9

Чосын саджа (кор. 저승사자) – в корейской мифологии мрачный жнец (см. также Примечания). Одет обычно в свободный черный халат и кат – черную шляпу, которую носили во времена династии Чосон.

Вернуться

10

Хальмони (кор. 할머니) – бабушка, а также уважительное обращение к женщине старшего возраста.

Вернуться

11

-а/-я (кор. – 아 / – 야) – суффиксы -а и -я в конце имени обычно используются в общении между близкими людьми, как уменьшительно-ласкательные.

Вернуться

12

Пуджок (кор. 부적) – талисман на удачу, любовь или для успокоения нервов. Пуджоки создают шаманы или монахи (см. Примечания).

Вернуться

13

Омони (кор. 어머니) – мать.

Вернуться

14

Хён (кор. 형) – старший брат, также может использоваться при обращении к старшему товарищу и другу. Может употребляться с добавлением уважительного суффикса – ним (님).

Вернуться

15

Квисин (кор. 귀신) – призрак.

Вернуться

16

Оппа (кор. 오빠) – обращение, которое используют лица женского пола по отношению к старшим братьям либо (в неформальной обстановке) по отношению к молодым людям старше их.

Вернуться

17

Пёнтхэ (кор. 변태) – извращенец.

Вернуться

18

Кимчхи (кор. 김치) – остро приправленные квашеные овощи, обычно пекинская капуста. Считается в Корее основным блюдом. Ччигэ (кор. 찌개) – корейское рагу.

Вернуться