Алекс Крутов
Несравненно больше

Удивительная история жизни мальчика, который вырос в советском детском доме.

Рассказ об отчаянных поисках смысла жизни ребенка-сироты и о Боге, который вышел ему навстречу.

«Отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня» (Псалом 26:10).

Когда мне было всего три дня, родная мать бросила меня в мусорный бак на одной из улиц Ленинграда, отрезав все шансы на выживание. Но у Бога были иные планы.

Я остался в живых и воспитывался в советском детском доме, где царила строгая система коллективного воспитания, а личный подход практически отсутствовал. Моя жизнь была полна отчаяния и не имела и проблеска надежды, пока я не познакомился с христианами и не встретился с Богом.

«Несравненно больше» – вдохновляющий рассказ о мужественном молодом человеке и о Боге, который неустанно искал путь к его сердцу. Иисус обещал: «Не оставлю вас сиротами, скоро приду к вам». Эта история о том, как Бог преобразил жизнь мальчика-сироты, и о надежде, которую Он дарит каждому из нас.

Александр Крутов – основатель Санкт-Петербургской благотворительной общественной организации «Пристань». Сфера деятельности организации: социальная адаптация воспитанников и выпускников детских домов. Выпускник Университета Франклин (штат Огайо, США). Живет в России и США.

Еще до того, как узнать, как и кому молиться, я просил Бога избавить меня от страданий. Я желал найти выход и всеми силами искал его, а милостивый Бог уже приготовил для моей жизни план.

«А Тому, Кто действующею в нас силою может сделать несравненно больше всего, чего мы просим, или о чем помышляем, Тому слава в Церкви во Христе Иисусе во все роды, от века до века»

(Послание ефесянам 3:20, 21).

Санкт-Петербург, Россия, 1997 г.

Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз ел, и еще больше с тех пор, как мне удавалось хоть что-то заработать. Не зная, чего ожидать, я с надеждой постучал в дверь дома Марка и Мелинды, христианских миссионеров из США.

Дверь открыла Мелинда. Я надеялся, что она помнит наше прошлогоднее знакомство и краткую встречу, но понял, что она не узнает меня, и растерялся. «Чем могу помочь?» – спросила она.

Я признался, что ищу работу, и сказал, что мог бы готовить еду для ее семьи. «Извини, но повар нам не требуется», – ответила она.

Тут к нам присоединился Марк. Мы очень хорошо и вежливо пообщались, но ушел я удрученным и разочарованным. Напоследок я оставил свой номер телефона и еще раз предложил свои услуги: «Я могу провести для вас экскурсию по городу, помочь вам с уборкой или быть вашим переводчиком…»

Когда через несколько дней супруги позвонили и пригласили меня на обед, я обрадовался. По всей видимости, русский гость не выходил у них из головы.

Увидев меня на пороге, Мелинда спросила: «Алекс, а где твое пальто?» Я сказал, что отдал его одному сироте.

За ужином Марк поинтересовался, когда я в последний раз ел мясо. Я ответил, что не помню. Мой рацион состоял преимущественно из картофеля и макарон.

Я немного рассказал о своей жизни и работе в детских домах. Сейчас для меня совершенно очевидно, что наша встреча входила в Божьи планы. Но тогда едва ли мы понимали, что дружба, начавшаяся с того, что американские миссионеры открыли дверь 19-летнему незнакомому голодному пареньку, станет отправной точкой служения бесчисленным сиротам, живущим на территории бывшего Советского Союза, чтобы изменить их жизнь к лучшему.

Глава 1

Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя.

(Книга пророка Иеремии 1:5)

6 декабря 1977 года в один из ленинградских родильных домов пришла женщина. Несомненно, она была очень напугана и, скорее всего, одинока. У нее родился здоровый мальчик с темными волосами и карими глазами. Это был я. Из сохранившихся медицинских записей я узнал, что при рождении мой рост составлял 51 см, а вес 3450 граммов. Моя мать была совсем молодой – ей было всего восемнадцать или девятнадцать.

Один Бог знает истинные мотивы ее поступка и насколько легко она приняла решение оставить своего сына после трех дней, проведенных в роддоме.

Мне известно только то, что после выписки она бросила меня в ближайший мусорный бак и ушла.

Я часто ощущал Божью заботу, милость и благословение. В тот день Его забота проявилась наиболее очевидным образом, когда кто-то услышал мой плач и вытащил меня из груды мусора. На тоненьком запястье болталась бирка с моим именем и номером роддома – туда меня и вернули. Милиция и службы социальной защиты бросились на поиски моей матери, но когда ей предложили забрать меня, она отказалась. Она была молода и заявила, что у нее нет средств, чтобы заботиться обо мне. Решение, которое она приняла в тот темный, холодный декабрьский день, определило вектор моей дальнейшей жизни.

Моя мать отказалась от родительских прав и передала меня на попечение государства. Дом малютки № 9 стал первым из нескольких государственных учреждений, которым было суждено стать моим домом.

Я прожил в Доме малютки до апреля 1982 года. Когда мне исполнилось четыре года, меня перевели в детский дом № 6. К сожалению, в то время никто не трудился давать названия учреждениям для брошенных детей, поэтому у детских домов были только номера. У меня не сохранилось никаких воспоминаний о первом детском доме, окружающей обстановке и воспитателях. Записи в медицинской книжке – единственное сохранившееся свидетельство о первых годах моей жизни.

Записи путешествовали со мной из одного детского дома в другой – я до сих пор храню эти пожелтевшие потрепанные листки. Среди них есть копия свидетельства о моем рождении, в котором указаны имена моих отца и матери. Но поскольку оригинал свидетельства был утерян, я не придаю значения этим данным и ничего не знаю о своих родителях – ни их имен, ни рода их занятий, ни того, живы ли они сейчас.

Однако, несмотря на такой беспорядок в документах, в роддоме сохранилась запись о моем рождении: Александр Викторович Крутов, родился 6 декабря 1977 года. Согласно этим данным, моего отца звали Виктор.

Записи в медицинской книжке говорят о том, что первые четыре года своей жизни я много болел и провел больше времени в больнице, чем в самом Доме малютки. В возрасте одного месяца меня впервые положили в больницу с диагнозом «психоневрологические отклонения и вторая степень истощения». А в год я уже переболел ветрянкой и двухсторонним воспалением легких.

В моей медицинской книжке отмечены основные события ранних лет моей жизни. В десять месяцев я научился держать голову и переворачиваться. В год и три научился ходить, держась за окружающие предметы, а в год и девять мог ходить самостоятельно. В год и два у меня появился первый зуб, а свое первое слово я произнес, когда мне исполнилось два года. В год и восемь я мог самостоятельно одеваться, а к трем годам начал связно говорить. Я пережил несколько случаев сильной простуды или гриппа, когда меня увозили в больницу с высокой температурой.

Одна из самых неприятных записей свидетельствует о том, что мне не было и года, когда у меня образовался абсцесс на бедре. Спустя много лет я стал посещать детские дома и видеть, что в них происходит. Тогда и открылась возможная причина того, что со мной произошло. Детские дома переполнены, имеющегося персонала недостаточно, чтобы уделить внимание каждому ребенку, и целыми днями дети лежат в своих кроватках одни. Скорее всего, у меня образовались пролежни от того, что некому было подойти, взять меня на руки, перевернуть и покачать.

Многие сироты продолжают укачивать себя перед сном даже после того, как обретают заботливую и любящую семью. Мое сердце сжимается от мысли о детях, которые целыми днями лежат в кроватках, выстроенных в линию вдоль стены, и сами себя укачивают, чтобы заснуть. Нередко они, как и я, страдают от пролежней, потому что некому подойти к ним и позаботиться о них.

Глава 2

Он исцеляет сокрушенных сердцем и врачует скорби их.

(Книга Псалтирь 146:3)

В четыре года меня перевели в ленинградский детский дом № 6. В нем берут начало мои первые детские воспоминания, по большей части положительные. В этом учреждении я провел всего пару лет. У нас была еда и одежда, воспитатели, которые заботились о нас, врачи, которые лечили нас. Все наши детские нужды восполнялись.

В этом детском доме я познакомился с Эдиком, мальчиком, которого оставили родители. Мы стали лучшими друзьями. Там же я встретил и Мишу, с которым мы оба тоже подружились и сохранили эту дружбу на долгие годы. В отличие от первых лет своей жизни я редко болел. В моей медицинской книжке есть только одна запись о госпитализации.

Хотя у меня остались достаточно теплые воспоминания об этом детском доме, первое, что мне приходит на память – это крысы. Их было очень много, и все мы их очень боялись. Эдик, я и Миша часто видели, как они сидели на окне в нашей столовой.

Печально, что в этом детском доме я впервые столкнулся со смертью ребенка. Воспитатель наказал одного из мальчиков и запер его в помещении цокольного этажа, а потом забыл о нем. Малыш умер один взаперти, а когда его тело нашли, то обнаружили, что его доедали крысы.

В нашем детдоме находилось 200-300 детей – по меркам того времени, это было немного. Детский дом № 6 считался небольшим. На все три летних месяца нас вывозили на дачу, которая находилась в двух часах езды от города.

Время, проведенное на даче, запомнилось как исключительно приятное, но один ужасный эпизод омрачает общую картину. В тот раз мы впервые узнали, что такое убийство. В летних домиках, где мы жили, не было удобств и водопровода – все это находилось на улице. Большинство младших мальчиков боялись ночью выходить во двор, поэтому для нас ставили алюминиевое ведро, которым мы могли пользоваться в темное время суток. Однажды один мальчик из нашей группы решил продемонстрировать свою храбрость и выбраться во двор. Обратно он не вернулся, а утром нашли его тело с ножевыми ранениями. Вскоре поймали убийцу – сбежавшего из находившейся поблизости колонии мужчину.

Меня часто спрашивают, как поддержали нас воспитатели после того ужасного происшествия. Я отвечаю кратко: «Никак». Все воспринималось как само собой разумеющееся. Тем летом нас отправили в детский дом раньше обычного. Помню, какими важными мы себя чувствовали, когда наши двадцать с лишним автобусов проезжали через город колонной по пути «домой» в сопровождении машин автоинспекции.

В нашем детском доме не было отдельных классов для занятий. Я помню, как нас собирали в зале и учили различать цвета, формы предметов, разучивали с нами алфавит, – словом, проводили дошкольную подготовку. Но все эти премудрости пролетали мимо ушей, и в итоге к первому классу никто из нас толком не знал ни геометрических форм, ни цветов, ни букв алфавита.

Мы росли, не зная никакого индивидуального подхода. С нами обращались как с большой группой, мы носили одинаковую одежду. Когда нас выводили за пределы детдома, было совершенно очевидно, что мы – группа детдомовцев, и это только укрепляло позорный стереотип, что каждый из нас в отдельности был никем. Государство заботилось о нас, но совершенно одинаковым образом: раз в год мы получали три пары одежды, включая нижнее белье. Когда нам выдавали новые свитера, то все они были одинаковыми. Разумеется, никакой одежды, сшитой заботливыми руками мамы или бабушки. День, когда нам выдавали новую одежду, был лучшим в году. Я получал новую вещь, которая принадлежала только мне целых несколько дней! Потом все наши рубашки, трусы и носки перемешивались и становились общими.

Эдик, Миша и я плакали, когда узнали, что нас переводят в детский дом № 51. Нас страшила неизвестность. Мы покидали место, которое считали своим домом. Единственным нашим утешением была мысль, что мы переезжали вместе.

Глава 3

Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: «Не бойся, Я помогаю тебе.

(Книга пророка Исаии 41:13)

Детский дом № 51 был огромным – в нем жило около 400 детей. На первом этаже находилась огромная столовая. Но вскоре я понял, что и она недостаточно велика, чтобы вместить всех. Перед завтраком или обедом нас строили в длинный ряд, и мы парами, держась за руки, спускались в столовую. Обычно обед проходил в четыре этапа. Мы тихо стояли в ряду, ожидая своей очереди.

Помню тот день, когда мы только приехали в этот детский дом. Размеры фойе, порог которого мы только что переступили, произвели на меня неизгладимое впечатление. Я стоял и удивленно разглядывал огромную люстру. Вдруг один из огромных стеклянных шаров, висевших на ней, оторвался, упал прямо передо мной и разлетелся на множество маленьких осколков. В тот момент я и не догадывался, что случится со мной в этом учреждении. Разбившийся шар был символом того, что мне предстояло пережить.

Миша, Эдик и я впервые оказались в компании старших мальчиков – им было уже около 17 лет. Мы сразу стали их бояться, и этот страх преследовал нас повсюду. Старшие ребята постоянно обижали нас, малышей, заставляли пить, курить и ругаться. Если мальчик отказывался, его били до тех пор, пока он не  сдавался. Эдик и я никогда не соглашались делать то, что нас заставляли, и нас прозвали «аристократами». Старшие ребята думали, что мы считали себя лучше других, поэтому били нас чаще, чем остальных.

Мальчики жили на 4 этаже. В каждой спальне находилось по 20 детей, и кровати стояли так близко друг к другу, что между ними можно было протиснуться только боком. Никакой другой мебели в спальнях не было.

Каждый день после школы у нас было два часа свободного времени. И хотя нам не разрешалось покидать территорию детдома, все мы делали это. Рядом с детским домом находился хлебозавод. Несмотря на то, что его окружал бетонный забор с проволочным ограждением, дети часто проникали на его территорию и воровали хлеб. Зачастую младшие отдавали хлеб старшим, чтобы их не били.

Понятия благотворительности в то время просто не существовало – считалось, что государство заботилось о нуждах детей. Ни у кого из нас не было средств на карманные расходы, поэтому многие дети промышляли попрошайничеством. Иногда им удавалось выпросить на порцию мороженого. Я никогда не крал и не попрошайничал, но часто бродил по городу в надежде найти оброненные кем-то деньги. Иногда это удавалось, и я покупал себе мороженое. А еще я пользовался тем, что вход в кино для нас был бесплатным. Много раз я отправлялся на дневной сеанс и смотрел фильм, сидя в зале в полном одиночестве.

Раньше дети из нашего детского дома учились в школе с углубленным изучением английского языка – в то время она считалась элитной. Дети из благополучных семей получали в ней отличное образование. Учеба в этой школе могла бы стать для нас хорошей возможностью, но за полгода до нашего приезда ее закрыли. Однако нет худа без добра – старое школьное здание передали нашему детскому дому. В него и поселили всех первоклассников, в числе которых были Миша, Эдик и я.

Это здание представляло собой старинный дворец с огромными красивыми залами. Там были великолепные мраморные камины, люстры, украшенные изысканным орнаментом, большие зеркала и причудливая резьба.

Первоклассников было всего 40-50. Нас разместили в четырех больших комнатах – две из них отвели под спальни, одну выделили для игр и последнюю для занятий. Была, конечно, и уборная с умывальником. Помню множество запертых дверей в другие помещения, чтобы мы не бродили по ним. Хотя большая часть помещений нам была недоступна, мы были в восторге от того, что у нас появилось собственное пространство. Мы называли его своим «великим избавлением». Днем нам приходилось пересекаться со старшими ребятами, которые обижали нас, но ночью мы находились на своей территории и чувствовали себя в безопасности.

Ночь полностью принадлежала нам. Воспитатели уходили домой около 9 вечера, и на дежурстве оставался один ночной воспитатель на весь этаж. К тому времени нас уже переселили в другое здание, где мы жили все вместе. Всего в детском доме находилось около 400 детей, половина из которых занимала наш этаж. Дети есть дети, в семье или в детском доме, поэтому ночь всегда была любимым временем для наших игр. Мы стаскивали с кроватей покрывала и катали на них друг друга по скользкому паркету. Если мы попадались разгневанному воспитателю, обычно мне доставалось в первую очередь, потому что я смеялся громче всех. Женщина-воспитатель терпеть нас не могла, но меня она считала зачинщиком всех шалостей, потому просто ненавидела. Она пользовалась каждым удобным случаем, чтобы наказать меня всем в назидание.

Мы слышали, как она приближается, и бросались к своим кроватям, натягивая одеяла и притворяясь спящими. Она врывалась в комнату, и хотя все 20 детей хихикали под одеялами, направлялась прямо к моей кровати, срывала с меня одеяло и била туфлей по лицу.

В самом начале моего пребывания в этом детдоме меня отправили к врачу из-за проблем с глазом, не помню точно, каких именно. Один из немногочисленных воспитателей-мужчин вызвался сопровождать меня. Я приготовился к приключению – это была моя первая «официальная» поездка в город. Возможность впервые прокатиться на метро приводила меня в восторг!

На обратном пути из больницы воспитатель повел меня к себе домой, чтобы показать, где и как он живет. Дома он принялся избивать меня и попытался изнасиловать. Я пинался, кричал и толкался. Я был совсем маленьким и не мог защитить себя, поэтому он мог бы применить силу и добиться своего. Но, к счастью, моих отчаянных попыток сопротивляться оказалось достаточно, чтобы он сдался. Он схватил меня за руку и грубо потащил обратно в детский дом. При первой же возможности я пожаловался директору. С тех пор я редко видел мужчин в детском доме. И сейчас в детских домах нечасто можно встретить мужчину-воспитателя. На это есть много причин, одна из которых заключается в том, что к мужчинам относятся очень осторожно из-за частых случаев домогательств и насилия.

В нашем детском доме не было душа, горячую воду давали редко. Мы «мылись» по утрам, плеская на себя холодную воду. Шесть дней в неделю мы не меняли одежду, включая нижнее белье. Раз в неделю мы отдавали постельное белье и одежду в прачечную. Никто из нас не был уверен, что получит обратно именно свою одежду, тем более получит ее чистой и сухой. Эдик и я посреди недели частенько отправлялись постирать свои трусы и носки. Мы шли в уборную, раскладывали свою одежду на большой деревянной скамье, мочили ее водой и терли большим куском хозяйственного мыла. Затем мы несли ее к раковине, полоскали в холодной воде, развешивали на веревках, натянутых между двумя трубами, и оставляли сушиться. Остальные дети не особо заботились о дополнительных мерах гигиены, и от них исходил такой запах, что мы с трудом могли его переносить.

Раз в неделю нас водили в общественную баню. Нам, младшим мальчикам, всегда было там немного не по себе. Нам выдавали кусок мыла и таз с горячей водой, в котором мы и мылись. Никакого шампуня, никакого душа. Вот почему первое время после детского дома я так любил подолгу принимать горячий душ.

В начале своего пребывания в этом детском доме я часто болел, как и в первые годы моей жизни. Меня снова сразил приступ воспаления легких, у меня была грыжа и хронические проблемы с желудком. Четыре года подряд я проводил в больнице по месяцу. Врачи обследовали меня, пытались поставить диагноз и выявить причины недомогания. В медицинской книжке постоянно повторяется запись «хронический гастроэнтерит/ язва». Почти все время на протяжении этих лет я испытывал боль и очень сильно похудел. Во время учебы в первом классе я часто пропускал занятия по болезни, поэтому меня оставили на второй год.

Самое обескураживающее воспоминание о детстве, проведенном в детском доме, – это отсутствие индивидуального подхода. Нас кормили одним и тем же, одевали в одно и то же, одинаково с нами обращались, и мы подчинялись общему распорядку. Каждое утро начиналось с построения в фойе с октябрятскими и пионерскими речевками и девизами.

Помню, как я получил октябрятский значок – красную звездочку с портретом маленького Ленина в центре. Такие же значки были и у всех моих друзей. В этом тоже выражался коллективный подход – все это заставляло чувствовать себя никем.

Я был лишен всякой индивидуальности и был одним из многих тысяч детдомовцев, проживавших в Советском Союзе. У нас не было ни личного пространства, ни возможности ощутить свое человеческое достоинство. Не было абсолютно никакого личного внимания и ласки.

И все же, вспоминая эти годы, я вижу, что Бог отметил меня задолго до того, как я к Нему обратился. Для воспитателей я был зачинщиком неприятностей, для старших ребят, обижавших нас, – одним из «аристократов». Из своей гордости и упрямства, а может, потому что Бог хранил меня, я не сдавался и отказывался пить спиртное, курить и материться.

Я никогда не следовал примеру тех, кто воровал хлеб с хлебозавода, чтобы откупиться от обидчиков. Я не попрошайничал, предпочитая в одиночестве бродить по городу и искать потерянные деньги. И через некоторое время Бог подал мне знак Своей любви и заботы.

Глава 4

Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю.

(Книга Псалтирь 120:1–2)

В детском доме № 51 у нас было несколько воспитателей и одна учительница. Звали ее Ирина Гавриловна. Она вела у нас занятия с 1 по 5 класс. До этого она преподавала в школе-интернате с углубленным изучением английского, и мы были ее первыми учениками из детского дома.

Ирина Гавриловна совершенно ясно дала нам понять, какова ее роль. «Я не ваша мать, я ваш учитель, – предупредила нас она. – Не надо меня обнимать и целовать. Не ластитесь ко мне и не зовите меня мамой. Я здесь, потому что мне платят за то, чтобы я вас учила».

Неудивительно, что она оказалась очень строгой, и все мы ее боялись. Она была ярым сторонником правильной осанки, и все время заставляла нас сидеть прямо на стульчиках. Если она замечала, что кто-то сутулится, то шлепала его указкой. Также она шлепала нас по рукам за разговоры в классе.

Ирина Гавриловна водила нас в Дома культуры на разные классы и кружки: танцы, шитье, фото и спортивные секции. Знания, которые мы получали в школе при детском доме, были неглубокими, поэтому занятия в Доме культуры могли бы стать для нас замечательной возможностью научиться новому, если бы кто-то объяснил, как нам это пригодится в жизни. Чаще всего дети думали: «Зачем мне учиться фотографировать, если мне это не нужно?» Многие охотно предпочли бы отправиться на улицу и клянчить деньги у прохожих на очередную порцию мороженого.

В сентябре 1986 года, за несколько месяцев до того, как мне исполнилось 9 лет, в нашем детском доме появился новый сотрудник – Милана Николаевна Козеева. Она и стала воспитателем группы из 26-ти девочек и мальчиков, одним из которых был и я. Помню, как впервые увидел ее в тот день. Она показалась мне самой красивой женщиной среди всех, кого я когда-либо встречал. Мы ощущали любовь, которая исходила из ее сердца. Она говорила нам: «Если хотите, вы можете звать меня мамой, когда никого из взрослых нет рядом. Я буду любить вас, заботиться о вас и обещаю защищать вас от всего, что может вам навредить». Это были лучшие слова, которые я когда-либо слышал в своей жизни.

Вспоминая время своей работы в детском доме, Милана Николаевна говорит: «Мое сердце наполняла теплая волна радости и благодарности Богу за возможность работать со всеми этими драгоценными детьми». Меня она помнит как высокого худенького мальчика с темными вьющимися волосами. «Ты был очень живым и подвижным, – говорит она. – Когда я узнала тебя ближе, то поняла, что ты совершенно не контролируешь свои эмоции. Когда ты чувствовал себя счастливым, это легко можно было понять по твоей активности, радостным крикам и заразительному смеху. Если ты был зол или чем-то расстроен, это также было очень заметно. Было совершенно очевидно, что тебе нужен сильный наставник и человек, которому ты мог бы доверять».

Каждое утро в 7.30 Милана Николаевна будила нас и помогала подготовиться к началу учебного дня. Вместе с ней мы спускались в столовую на завтрак, а потом направлялись в класс. Наши занятия длились с 9.00 до 14.30, и каждый раз Милана Николаевна приходила, чтобы отвести нас обратно.

Конечно, старшие ребята продолжали нас обижать. Милана Николаевна не могла быть сразу в нескольких местах и уследить за всем происходящим, но если она замечала, что кто-то из старших обижает мальчиков из ее группы, она приходила на помощь и преследовала обидчика, размахивая палкой от швабры. Вскоре старшие ребята уяснили, что с ней лучше не связываться.

Только 10 или 15% проживавших в детском доме детей были круглыми сиротами и находились на полном попечении государства. Остальные дети были так называемыми социальными сиротами, которые попали в детский дом из-за того, что их родители были алкоголиками, преступниками или издевались над своими детьми. Поскольку большинство таких родителей не были официально лишены родительских прав, почти все мои одноклассники отправлялись домой на праздники и выходные. Сначала это ужасно огорчало тех, кто оставался. Но со временем мы осознали преимущество своего положения: Милана Николаевна по очереди брала нас к себе домой на выходные.

Миша, один из моих друзей, относился к категории социальных сирот и каждую неделю отправлялся к маме, а мы с Эдиком провели много выходных в обществе Миланы Николаевны и ее семьи. Мы познакомились с ее мужем, дочерями и их мужьями, и даже с ее родителями, которых мы называли дедуля и бабуля. Ее родители жили на даче, за 50 км от города. В их доме было электричество, но не было отопления и водопровода. Поэтому работы всегда было достаточно, я приучился там к физическому труду.

Никогда раньше я не видел колодца, но вскоре научился набирать из него воду и колоть дрова для домашней печки. Все члены семьи Миланы Николаевны полюбили нас с Эдиком и всегда были рады видеть нас, но, конечно, ей нужно было думать и о других детях, которые ждали своей очереди.

Милана Николаевна любила каждого из нас и не показывала своих предпочтений. Однако мы знали, что Эдик стал ей как сын, и она особенно привязана к нему. И хотя она не усыновила его, все мы знали, как она им дорожит. Мы никогда не спорили с этим и не возмущались. Никто другой не обращался с нами так, как наша любимая воспитательница. Ее забота и любовь напоминали материнскую.

Понятия «любовь» и «семья» в то время были для меня чем-то далеким и незнакомым, поэтому не могу сказать, что я сознательно стремился к ним. Я просто не знал, что это такое. В советское время детей усыновляли нечасто – об иностранных усыновителях не было и речи, а русские семьи редко изъявляли такое желание. Круглые сироты оставались в детском доме до 17-18-летнего возраста. Хоть я и не отдавал себе отчета в своих эмоциональных нуждах, но понимал, что с появлением Миланы Николаевны я испытал чувства, до того момента мне незнакомые. Впервые в жизни я почувствовал себя любимым и защищенным.

Желая оградить нас от дурного влияния старших мальчиков и помочь хоть ненадолго вырваться из детского дома, Милана Николаевна сумела подарить нам самый чудесный год в нашей жизни. Когда нам было по 9 лет, она добилась того, чтобы руководство детдома выделило средства и отправило нас в санаторий на целый год. Он находился в Сестрорецке, в курортном районе, за 40 километров от Ленинграда. Бетонные здания санатория располагались в парковом пространстве, самом большом из тех, что нам доводилось видеть. Милана Николаевна и Ирина Гавриловна отправились вместе с нами в санаторий на целый год. Они дежурили по очереди: одну неделю с нами проводила Ирина Гавриловна, совмещая роли воспитателя и учителя, а на следующей ее сменяла Милана Николаевна.

Милана Николаевна и Ирина Гавриловна стремились доказать руководству детского дома, что такой эксперимент принесет большую пользу нашему здоровью. Мы проходили физиотерапию, нам делали массаж, мы принимали ванны с ромашкой и эвкалиптом. С нами были няни, которые менялись каждые 24 часа. Мы играли на песочном пляже, отправлялись в лес на прогулки. Милана Николаевна ходила с нами за ягодами и учила печь пироги. Для нас, 9-летних детей, это было замечательное времяпровождение. Это время было самым счастливым в моей жизни. Единственным омрачающим моментом был сон-час. Мы уже не были малышами, но нас заставляли отдыхать днем, что я очень не любил.

Первое время у нас в санатории был телевизор. Иногда мы смотрели интересные передачи, а потом шли в лес, строили шалаши из веток и представляли себя героями этих передач. Таких импровизированных сюжетно-ролевых игр в детском доме никогда не было.

Каждый вечер мы старались не пропустить детскую передачу «Спокойной ночи, малыши!». Это была первая доступная нам телепрограмма для детей, и мы обожали ее.

Тогда я и не осознавал, что счастливое время с нашей любимой воспитательницей и ее семьей, и год, проведенный в санатории, – только затишье перед бурей. Меня ожидало изменение всех обстоятельств моей жизни, и этим переменам суждено было стать трагическими. Этот прекрасный год только отсрочил и предварил худшие времена моей маленькой жизни.

Глава 5

Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут.

(Книга Иова 14:7)

Имя «Милана» означает «добрая, милая, нежная». Такой и была наша воспитательница. Время, которое мы проводили в обществе Миланы Николаевны, как день и ночь отличалось от общения с другим воспитателем. Мы всегда считали дни до ее возвращения.

Все дети, кроме меня, называли ее мамой. Я любил ее, но никого прежде мне не приходилось называть мамой. Я наделял это слово огромным значением и представлял свою маму. Милана не была моей мамой, но я все же любил ее, поэтому называл особенными ласковыми словами, которыми не называл более никого: «мусик» или «мима».

Сразу за территорией нашего санатория стоял пивной ларек. Отдыхающие и жители города часто ходили с пляжа через парк санатория к этому ларьку. Однажды, когда мы играли в парке, на дорожке показались мужчина и женщина. Звали их Николай и Лариса Протурновы. Они внимательно рассматривали детей, и потом заговорили со мной и девочкой из нашей группы, которую звали Маша. Они расспросили, кто мы такие и что здесь делаем. Сразу после нашего разговора они направились в здание санатория и сказали Милане Николаевне, что хотят усыновить нас обоих.

Николаю было ближе к сорока, он работал на телефонной станции. Ларисе было около 35 лет, она работала на почте.

В то время случаи усыновления были крайне редки. Мы никогда не разговаривали об этом и, по сути, не знали, что такое бывает. Нашу воспитательницу тронуло их желание усыновить детей. Она расспросила их об их собственных детях, о том, как давно они женаты, и выяснила, что они бездетные. Ее смутил тот факт, что они хотят усыновить сразу двух детей, причем, совершенно разных по характеру.

Маше было 10 лет, поэтому от нее требовалось письменное согласие на удочерение. Мне было всего 9, поэтому мое согласие было не обязательным. Милана Николаевна объяснила Николаю и Ларисе, что усыновление детей 9 и 10 лет – не то же самое, что усыновление младенцев, и что нам потребуется длительный процесс адаптации. Но пара сразу начала оформлять документы на усыновление.

Этот процесс занял всего несколько месяцев. В это время пара получила разрешение брать нас с Машей к себе на выходные. Их дом находился в пяти минутах ходьбы от санатория.

Вначале все было замечательно. Нам нравилось дома у Николая и Ларисы. Маша дала письменное согласие, и я был очень рад возможности обрести папу и маму. Вскоре все процедуры были завершены, и я официально стал сыном Протурновых еще до того, как мне исполнилось 10. Правда, в последнюю минуту они передумали и решили взять только меня. Причина такого решения мне не известна. Итак, прямо из санатория я попал в семью и дом, которые должны были стать моими.

Поскольку мне не было 10 лет, решение суда для усыновления было необязательным. Николай и Лариса предложили мне изменить имя. Я отказался, поскольку имя было единственным, что хоть как-то определяло мою индивидуальность. Однако я согласился сменить фамилию и отчество, и по новым документам стал Александром Николаевичем Протурновым. Мои новые родители поменяли и мое свидетельство о рождении. Мне нужно было ходить в школу, и поскольку по возрасту я должен был идти в 4 класс, но моих знаний было недостаточно, меня записали в 3-й вместе с детьми, которые были на год младше меня. Мне объяснили, что другого выхода не было.

Впервые мне предстояло учиться в общеобразовательной школе, которая очень отличалась от той, что была при детском доме. Квартира Николая и Ларисы находилась в большом двухэтажном доме на четыре семьи. В квартире было всего две комнаты. Одна комната служила кухней и столовой одновременно, а теперь стала и моей спальней. Вторая комната с раскладным диваном была спальней моих родителей. Комнаты разделялись тканевой занавеской, висевшей на веревке, но она не обеспечивала звукоизоляции, поэтому мне приходилось слышать все, что происходит в спальне между мужем и женой. Мне хотелось убежать, но поскольку бежать было некуда, я затыкал уши пальцами, чтобы не слышать их.

В доме не было водопровода, и мы носили воду из колодца. Туалет был на улице, а мылись мы раз в неделю в общественной бане. Для обогрева помещения у нас была только домашняя печка, для которой нам приходилось колоть дрова. В доме было электричество, но для приготовления еды мы пользовались газовыми баллонами, которые покупались отдельно и устанавливались на кухне. Во многих отношениях условия проживания были не лучше, чем в детском доме, вдобавок теперь я должен был помогать брать воду из колодца и колоть дрова.

Следующее из того, что мне довелось делать впервые – это посещение церкви. Протурновы время от времени ходили в православный храм и каждый раз брали меня с собой. Мне там очень нравилось. В детском доме не было разговоров о религии или посещения церкви. Ирина Гавриловна была убежденной атеисткой, как и большинство других работников. Милана Николаевна была православной, но никогда не рассказывала детям о Боге.

Протурновы покрестили меня, чем я очень гордился. Ритуал, смысла которого я до конца не осознавал, многое для меня значил. И хотя впечатления от посещения церкви в целом были положительными, я совершенно не понимал ни кто такой Бог, ни смысла взаимоотношений с Ним.

В новой семье я узнал, как делать покупки. В то время молоко покупали в молочном магазине, хлеб в булочной, а фрукты и овощи – на рынке. В 1988 году были большие проблемы с продуктами, поэтому они покупались по карточкам. Иногда люди стояли в очереди по 7-8 часов, чтобы купить 2 булки хлеба на неделю. Я отчетливо помню это многочасовое стояние в очередях. Часто хлеб заканчивался, и те, кто не успел его купить, отправлялись домой с пустыми руками. В те времена людям жилось очень трудно, но дети в детском доме не сталкивались с подобным, и все это было для меня откровением.

Самым трудным было привыкнуть к школе – гораздо труднее, чем все перечисленное выше. Во-первых, я пошел в школу в середине учебного года. Во-вторых, Протурновы совершили большую ошибку, сообщив, что взяли меня из детского дома. Усыновление в то время было чем-то странным и непонятным, поэтому я стал объектом безжалостных насмешек со стороны моих одноклассников. Их было около 40. Наша учительница была злобная неприятная женщина, которой было далеко за 70. Она уже плохо видела и слышала. Я кое-как сумел обзавестись несколькими друзьями, но меня пересадили на заднюю парту за разговоры в классе.

Мы занимались по учебникам, но на уроках большую часть времени слушали учителя. Все наши достижения и поведение оценивались, и оценки проставлялись в дневнике, который мы сдавали учителю раз в неделю.

С самого начала учительница ставила мне плохие отметки. Сколько бы я ни старался, как бы тихо себя ни вел, каждый раз получал низкую оценку. Разумеется, я не мог претендовать на звание лучшего ученика, но, думаю, причина нелюбви учительницы крылась в том, что я был ребенком из детского дома, да еще и разговаривал на уроках. Она никак не старалась помочь мне в учебе, и было совершенно ясно, что в ее намерения не входило перевести меня в следующий класс.

В конце первой недели я принес домой дневник с плохими оценками, показал его своей матери и ожидал, что она мне как-то поможет. Она не выразила ни интереса, ни сочувствия, а просто сказала, что мне нужно будет поговорить с отцом, когда он вернется домой.

Мой отец работал на телефонной станции. Вскоре я стал замечать запах алкоголя, исходивший от него. К сожалению, тот вечер не был исключением. Я взял дневник, показал его отцу и объяснил свое видение ситуации. Но он мне не поверил. Он стащил с меня всю одежду и начал избивать кожаным ремнем с металлической пряжкой. В пьяной ярости он выкрикивал, каким желает видеть своего ребенка. Он хотел, чтобы я вел себя примерно и отлично учился. «Если ты еще раз получишь оценку ниже пятерки или четверки, я изобью тебя снова!» – добавил он.

Мои усыновители ни разу не встретились с учительницей и не сделали ни одной попытки помочь мне с учебой. Верный своему слову, Николай избивал меня почти каждую пятницу, когда я приносил свой дневник с оценками.

Плохие оценки в школе и побои в качестве наказания продолжались около двух месяцев. Затем я решил, что всего этого с меня хватит, и сбежал. Побег – следующее, что мне довелось сделать впервые. Единственное место, куда я мог убежать, – это санаторий. Как бы сильно мне ни хотелось скрыться там под защитой Миланы Николаевны, я знал, что это невозможно. Если Протурновы придут туда в поисках меня (в чем я был совершенно уверен), она обязана будет сказать им правду. Вместо этого я пришел к своим товарищам. Они спрятали меня в кладовке под одеждой, где я провел ночь, а днем потихоньку таскали мне еду.

Это повторялось три или четыре раза. Каждый раз мои родители звонили в милицию, милиция являлась в санаторий, находила меня и возвращала домой. Милана Николаевна не вмешивалась – она считала, что я преувеличиваю домашние трудности и просто скучаю по своим друзьям. Она думала, мне требовалось лишь время, чтобы привыкнуть к новой жизни.

Я поступал по-детски наивно, даже не пытаясь куда-то убежать. Да я и не знал, где еще можно было укрыться. Представьте себе, в каком шоке я был, когда в очередной раз прибежал в санаторий и обнаружил, что моего класса там нет – всех увезли обратно в Ленинград, в детский дом № 51. И что мне теперь было делать?

Город находился примерно в 40 километрах от санатория. Мои усыновители вряд ли могли предположить, что 10-летний мальчик отправится так далеко, скорее всего, они решат, что я прячусь где-то неподалеку. Итак, я направился в Ленинград.

За два года жизни с Протурновыми я сбегал более 30 раз, часами преодолевая огромное расстояние до города. Иногда милиция перехватывала меня по пути, иногда находила уже в городе. Чаще всего меня обнаруживали спящим на лавочке в парке, который, как я выяснил позже, находился рядом с постом милиции.

Питался я остатками еды из мусорных баков. Через некоторое время я научился замечать приближающихся милиционеров и прятаться от них в придорожных кустах. Я проводил много времени в поисках своего детского дома. Когда я, наконец, нашел его, то слезно молил принять меня обратно. Но директор всегда выпроваживала меня со словами: «Ты не сирота, у тебя есть дом. Иди домой!», и закрывала дверь перед моим носом.

Всякий раз, когда я сбегал, милиция находила меня и возвращала домой. Вскоре я уже знал большинство милиционеров по именам. Со мной никогда не обращались плохо, напротив, были очень добры, кормили и поили чаем, разговаривали со мной в ожидании Валентины Николаевны, инспектора по делам несовершеннолетних.

Через некоторое время я познакомился с Валентиной Николаевной поближе. Она всегда внимательно выслушивала меня и обычно давала мне немного денег. В какой-то момент я стал пробираться в электричку, идущую от Сестрорецка до Ленинграда. И каждый раз, когда я думал, что мне удалось укрыться от кондуктора и остаться незамеченным, милиция встречала меня на платформе. К тому времени мне исполнилось 11 лет. Я считал себя умным, а на самом деле был наивным маленьким мальчиком, порой целыми неделями жившим на улице в попытках укрыться от милиции и своих родителей. Но мне это так и не удавалось.

Так прошло два года. Когда я вновь оказывался дома, все, за исключением побоев, складывалось неплохо. Меня водили в кино, родители покупали мне новую одежду, мы все вместе ходили в церковь. Потом я снова приносил дневник с плохими отметками, отец избивал меня, и я сбегал.

Тем временем, у моих Протурновых родилась девочка, которую они назвали Машей. После ее рождения они перестали звонить в милицию и заявлять о моих побегах. Казалось, им стало безразлично, где я и что со мной. Но поскольку все милиционеры уже хорошо меня знали, ситуация повторялась. Изменилось лишь то, что они перестали привозить меня домой, вместо этого Валентина Николаевна давала мне немного денег и просила вернуться. Удивительно, но я так и поступал. Не знаю, что снова вело меня в этот дом, – возможно, я надеялся, что все, наконец, изменится.

Однажды инспектор сказала мне: «Саша, в следующий раз мы не будем отправлять тебя домой. Мы что-нибудь придумаем».

Когда я сбежал в следующий раз, то собрался с духом и стал голосовать на дороге вместо того, чтобы идти пешком или ехать на электричке. Водитель, который добросил меня до города, расспросил о моей жизни, растрогался и дал мне денег. Вместе с деньгами, которые я получил от Валентины Николаевны, у меня было 16 рублей. В то время это были большие деньги – в 1988 году зарплата простого рабочего составляла всего 15 рублей в месяц. Когда я вернулся домой, то спрятал деньги под матрасом.

Когда мать обнаружила деньги, то потребовала объяснений. Я объяснил, откуда они взялись, но она мне не поверила и заявила, что я их украл. Не поверил и вернувшийся с работы отец. В тот раз побои были более жестокими, чем когда-либо раньше. Я получил 16 ударов пряжкой ремня за каждый рубль. Впервые моя приемная мать тоже присоединилась к побоям. Она оттаскала меня за волосы, привязала к стулу, приставила к горлу нож и заставила несколько раз переписать содержимое моих тетрадок. Каждый раз, когда я допускал ошибку, она била меня палкой по спине. Следующим утром она отправила меня на колодец за водой. Я набрал два ведра воды, поставил их на крыльцо дома и скрылся.

На улице было холодно, но я не мог одеться потеплее, потому что Протурновы могли заподозрить, что я снова собрался задать стрекача. Я был без пальто и в ботинках по босу ногу. Я поклялся себе никогда не возвращаться в тот дом. В отчаянии я украл велосипед и забрался в чей-то дом, стащив там банку с какими-то консервами.

Когда я добрался до города, то в изнеможении свалился с велосипеда, разбив при этом стеклянную банку, как выяснилось, с вареньем. Всхлипывая, я лег на скамейку и решил, что буду лежать на ней, пока не замерзну и не умру.

Глава 6

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

(Книга Псалтирь 22:2)

В течение нескольких часов я лежал на скамейке замерзший и голодный. Время от времени ужасная усталость брала свое, и я проваливался в сон. На следующее утро проходившая мимо семейная пара остановилась возле меня и поинтересовалась, что я здесь делаю. Выслушав мою историю, Михаил Анатольевич и Марина Михайловна (так их звали) отвели меня к себе домой. Их квартира располагалась в доме, находившемся всего в паре минут ходьбы от нашего детского дома.

Когда Марина Михайловна приготовила мне теплую ванну и помогала раздеться, то увидела на моем теле синяки и рубцы от побоев. Она была крайне возмущена увиденным и услышанным от меня и настаивала на том, чтобы съездить к Протурновым и побеседовать с ними. Я боялся возвращаться обратно, но согласился отправиться с ней и показать, где они живут. По пути мы сделали одну остановку, чтобы вернуть велосипед, который я «позаимствовал».

Я отказался подходить к двери дома и предпочел спрятаться в кустах. Мой отец вышел на стук в дверь, и Марина Михайловна объяснила, кто она и зачем пришла, потом вошла в дом. Опасаясь того, что в кустах меня могут найти, я осторожно пробрался сквозь них и вышел к дороге, чтобы подождать Марину Михайловну там.

На обратном пути в электричке она рассказала, что Протурновы отказывались от обвинений, ссылаясь на то, что я был проблемным ребенком. Одной из главных проблем они считали мою ложь. Но следы побоев на моем теле были слишком красноречивым свидетельством, и Марина Михайловна поверила мне. Она сказала, что я останусь жить с ней и ее мужем, пока они не придумают, как быть дальше.

На тот момент супругам было больше 50 лет. Марина Михайловна была балериной и преподавала в балетной школе. Михаил Анатольевич был инженером в Эрмитаже. Их единственный ребенок умер во время родов, и Марина Михайловна больше не решилась на такой шаг.

В первую очередь она попыталась вернуть меня в детский дом № 51. Но меня не приняли, поскольку я официально считался усыновленным. Тогда она решительно отправилась в управление детскими домами в городской администрации, встретилась с инспектором и умоляла что-нибудь сделать для меня. «Он не может оставаться на улице, не может жить с родителями. Детский дом тоже не принимает его. Но ведь должен же быть какой-то выход!» И она получила незамедлительный ответ: «Мы ничем не можем помочь».

Я прожил у Михаила Анатольевича и Марины Михайловны полгода. Их дом был настоящим раем для 12-летнего никому не нужного бродяжки. Все это время я не ходил в школу, поскольку без документов меня не могли в нее принять, и часто оставался дома в ожидании, пока взрослые вернутся с работы. Иногда я ходил с Мариной Михайловной в балетную школу и смотрел, как она вела занятия. До сих пор помню плюшевого игрушечного льва, которого мне купили. Эта игрушка была настоящим сокровищем для мальчика, которому редко выпадал случай называть какую-то вещь своей. Они оба прекрасно играли на фортепьяно, и я любил их слушать. Став взрослым, я продолжал поддерживать с ними отношения и называть их «дядя» и «тетя». И сейчас, когда Михаила Анатольевича не стало, я продолжаю видеться с тетей Мариной.

Тетя Марина не отступала и продолжала решительную борьбу за мои права. Она снова пришла в городскую администрацию и пригрозила обратиться в высшие инстанции в Москве, если выход из моей ситуации не будет найден. И это сработало: меня снова приняли в детский дом № 51.

Директор приняла меня неохотно и продемонстрировала явное раздражение, так как я вернулся в детский дом, не имея официального статуса сироты. И хотя она не выразила особого энтузиазма по поводу моего возвращения, Милана Николаевна и мои товарищи Миша и Эдик были очень рады. Нашим классным руководителем по-прежнему оставалась Ирина Гавриловна. Она и Милана Николаевна снова добились возможности вывезти весь наш класс в санаторий.

Санаторий «Солнечный» находился в 20 минутах езды от санатория, где мы были прежде. Он был значительно больше – на его территории находилось 24 корпуса. Нашему классу досталась целая секция в одном из этих зданий. В каждом корпусе был врач, медсестра, медпункт, класс для занятий и столовая.

В нашем распоряжении была большая игровая комната и ванная. Ванная оказалась лучше прежней – с горячей и холодной водой, но все так же без душа. Все 16 мальчиков разместились в одной большой спальне. Девочки жили в подобных условиях.

В отдельной комнате находился большой шкаф для вещей, и у каждого ребенка была своя полка, на которой было написано его имя – туда он мог класть свою одежду. Впервые каждый из нас мог носить собственную одежду, а не общую, которая перепутывалась в день стирки. В «Солнечном» нам не приходилось стирать свою одежду – раз в неделю мы относили ее в прачечную. Среда была нашим банным днем. Мы относили свою одежду в прачечную, шли в баню и дожидались там своей очереди – девочки мылись первыми. Все это занимало у нас целый день. Поскольку мы находились в санатории, то у нас были регулярные медицинские процедуры: физические упражнения и массажи. Это нравилось мне больше всего.

И хотя нам больше не приходилось стирать, за нами осталось дежурство по столовой. Мы по очереди приносили еду в больших алюминиевых ведрах из кухни в столовую, а после убирали за собой посуду.

В «Солнечном» было много пространства для игр. Зимой мы могли кататься с горок, а осенью и весной играть на берегу Финского залива, хотя идти до него было гораздо дольше, чем от прежнего санатория в Сестрорецке. И хотя пляж на берегу Финского залива совсем не похож на южные пляжи, мы с радостью проводили там время.

Во время пребывания в этом санатории я впервые попробовал себя в роли командира группы, которым меня назначила Милана Николаевна. Одной из моих обязанностей было проверять, все ли помылись перед тем, как ложиться спать. Я относился к своему заданию со всей серьезностью, проверяя, помыли ли мои товарищи ноги и уши перед сном. А утром я проводил для своей группы зарядку.

Как и многие дети моего возраста, в то время я встретил свою первую любовь. Света была милой девочкой на год младше меня. Разумеется, ничего из этого не вышло, но я сохранил теплые воспоминания об этих отношениях, и мы остались друзьями.

Еще одно воспоминание, связанное с «Солнечным», – это празднование наших дней рождения. Для многих из нас это было впервые. И пусть мы не получали дорогих подарков, Милана Николаевна устраивала для нас небольшие праздники, помогая почувствовать себя особенными. Для нас это было просто бесценно.

Празднование моего дня рождения и новая роль командира группы помогли мне впервые в жизни осознать себя как личность. По всем внешним показателям период жизни в «Солнечном» мог считаться самым лучшим временем в моей жизни. Его можно было бы считать поворотным моментом к будущей плодотворной жизни. Но моя внутренняя борьба не прекращалась. Сейчас я понимаю, что в тот момент Бог продолжал звать меня к Себе. Если поездка в первый санаторий была затишьем перед бурей, то этот раз был приятным привалом перед снежной лавиной. Меня ждал самый плохой и трудный год в моей жизни.

Глава 7

Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу.

(2 Послание коринфянам 4:17)

Помню Нину, нашу медсестру в «Солнечном», с которой я подружился и часто помогал ей. Однажды она отправила меня в аптеку, которая находилась в другом корпусе санатория, за лекарством для одного из детей. Не знаю зачем, но я открыл бутылочку с таблетками и решил попробовать одну из них. Я «попробовал» достаточно много. Сначала одну, затем другую… К тому моменту, когда я добрался до корпуса № 6, где мы располагались, я съел уже восемь таблеток. Обратный путь от аптеки до нашего корпуса занял у меня много времени. Я улегся на скамейку и проспал целых три часа. Когда кто-то разбудил меня, поругав за то, что я сплю на скамейке посредине дня, я поднялся и направился в корпус, но упал на лужайке перед зданием. Когда я, наконец, добрался до класса, то отключился прямо за школьным столом и проспал все занятия. Можно представить, как испугались Ирина Гавриловна и мои одноклассники. И врач, и медсестра к тому времени уже ушли домой, и никто не знал о лекарстве, за которым меня отправляли. Но когда я попросил отпустить меня с ужина, чтобы пойти спать, учительница забеспокоилась еще больше.

Я проснулся посреди ночи с комом в горле, который мешал мне дышать и не позволял сделать ни единого глотка воды. Я ужасно хотел пить. Когда врач пришла на работу к 9.00 утра, она сразу поняла, в чем дело. Она позвонила в скорую, и меня отвезли в больницу. Далее последовал ряд неприятных процедур, с помощью которых мой желудок и кровь очистили от вредных веществ. Выяснилось, что детская доза лекарства, которое я принял, составляла четверть таблетки в  день, а я проглотил целых восемь! В результате я провел в больнице около месяца. Мне сказали, что я был близок к смерти, и если бы я принял еще хоть одну таблетку, то не выжил бы. Этот случай послужил для меня ценным уроком, предостерегающим от бездумного принятия лекарств. Сейчас я очень осторожен, когда принимаю какое-либо лекарство.

Когда в больнице мне стало лучше, я подружился с медсестрой и стал помогать ей. Мне нравилось находиться там и помогать ухаживать за другими детьми. Я даже не хотел, чтобы меня выписывали. Но мой эксцентричный характер вскоре дал о себе знать. Примерно через неделю после возвращения в санаторий я ввязался в безобразную ссору с нашей дежурной няней. Она была армянкой и звали ее Лусинэ. Все дети ненавидели ее, потому что она ужасно к нам относилась. Многие боялись ее. Она начала придираться к одной из девочек, и я заступился за нее. Лусинэ набросилась на меня с ругательствами. Меня охватили отчаяние, гнев и невыносимая боль, каких я никогда прежде не испытывал. Эти эмоции бросились мне в голову, и не помню уже, какое из сказанных ей слов послужило последней каплей, но я схватил ножницы и закричал: «Оставь нас в покое или я убью тебя!»

Я знал, что не собирался этого делать даже в тот момент, когда выкрикнул эти слова. Она слишком сильно задела меня, и я нанес ответный словесный удар. Мы отправились в свои комнаты. Я успокоился и думал, что все осталось позади. Но я не знал, что няня тут же поставила в известность о произошедшем нашего воспитателя, коим, к сожалению, оказалась не Милана Николаевна, а Ирина Гавриловна (они продолжали работать с нами посменно, как и в первом санатории, приходя на дежурство каждую неделю).

Моя учительница согласилась с обвинениями и выводом Лусинэ, что у меня что-то не в порядке с головой, и отправила меня в психбольницу.

Меня привезли в Петербург в большое старое здание с решетками на окнах. Дети в этом заведении делились на две категории, к каждой из которых было свое отношение. К детям с тяжелыми психическими отклонениями применяли смирительные рубашки и серьезные лекарственные препараты для стабилизации их состояния. Многие из них никогда не покидали стены этой клиники. Детям с более легкими формами отклонений давали препараты, корректирующие их поведение, и почти не ограничивали их. К счастью, я попал во вторую группу.

Работа считалась лучшим лекарством, и я ни разу не ходил в школу во время пребывания в этом заведении. Вместо этого я, в качестве трудотерапии, целыми днями упаковывал женские колготки. В нашей огромной спальне находилось около 50 кроватей. За все время пребывания в этой клинике мне ни разу не позволяли выходить на улицу.

Помню, как я сидел на подоконнике за решетками и наблюдал за тем, как течет жизнь за территорией больницы, и страстно желал выбраться наружу. Большую часть времени я проводил лежа на кровати и размышляя о своей жизни, которая в тот момент практически не представляла для меня смысла. Зачем я живу? Есть ли какой-то смысл моего существования?

Когда на следующей неделе Милана Николаевна вернулась в «Солнечный», то очень рассердилась на свою напарницу. Она была согласна с тем, что меня следовало наказать за то, что я угрожал няне, но не согласна с тем, что у меня были проблемы с психикой и уж тем более с тем, что меня нужно было отправлять в психбольницу. Но ее руки были связаны – в такой ситуации она не могла ни помочь мне, ни защитить меня.

Моих приемных родителей проинформировали о том, что я нахожусь в клинике для психических больных. Примерно через 4 месяца моя приемная мать Лариса приехала и забрала меня. Она поставила меня перед выбором: отправиться в дом приемных родителей или на улицу. Я выбрал улицу. В этот раз я прожил на улице всего несколько недель. Милиция поймала меня и вернула в детский дом.

К моему великому несчастью, Милана Николаевна продолжала работать в детском доме, но больше не была нашим воспитателем. Я вернулся «домой», но теперь дежурные воспитатели менялись ежедневно. Директор детского дома хотела отправить меня в специализированный детский дом для умственно отсталых детей. Попади я туда, я был бы обречен на жизнь в учреждениях для умственно отсталых до конца своих дней. Она возмущалась, что меня снова привезли в детский дом, хотя официально я не являлся сиротой, и желала избавиться от меня. Пытаясь отправить меня в специализированный детский дом, она радела не о моем благополучии – ее пугало то, что я мог натворить, пережив стресс от жизни с приемными родителями, жизни на улице и пребывания в психбольнице. Уверен, что для нее я был очень трудным ребенком, от проблем с которым она устала.

Когда Милана Николаевна услышала о том, что собиралась сделать директор, то буквально на коленях умоляла ее изменить свое решение. И снова она доказала, что верна своему обещанию заботиться о нас и защищать нас, которое дала 5 лет тому назад. Директор уступила ее просьбе, и я снова мог вернуться в свой класс.

Мне было очень трудно привыкнуть к новому этапу жизни. Хотя я был благодарен, что меня приняли обратно в детский дом, после 7 лет, проведенных под заботой Миланы Николаевны, после отдыха в санатории и 6-месячного пребывания в доме дяди Миши и тети Марины, я впервые столкнулся с суровой реальностью жизни сироты. Больше не было объятий, поцелуев, отдельных знаков внимания каждому ребенку и празднований дней рождения. Я продолжал размышлять о том, кто я и зачем живу, как бывало во время моего пребывания в клинике для психически больных. Я спрашивал себя о причине всех перенесенных мной страданий. Больше всего на свете я желал узнать о цели всего этого. Я боялся того, что мне предстояло пережить. К тому моменту мне исполнилось 13 лет, и я знал, что через несколько лет я выйду из стен детского дома и буду предоставлен сам себе. Я отчаянно желал ухватиться за какую-то надежду, но не находил ничего, на что мог бы положиться.

В тот период своей жизни я возненавидел мужчин. В детском доме № 51 был воспитатель, которого звали Александр. Однажды, когда мы находились в зимнем лагере, далеко от нашего детского дома, он ударил меня. Это привело меня в такую ярость, что я собрался и пошел обратно в детский дом, прошагав в одиночестве почти 49 километров. Я проплакал почти всю дорогу и выкрикивал клятву, которую дал сам себе: «Больше никогда не позволю ни одному мужчине прикоснуться ко мне!» Когда я добрался до детского дома, мое физическое и эмоциональное состояние оставляло желать лучшего. Меня пожалели и разрешили остаться одному в присутствии одной только женщины-сторожа. Может быть, просто не знали, что со мной делать. Я абсолютно не знал, как быть дальше.

Вскоре после того случая состоялось первое слушание моего дела в суде, в результате которого я надеялся освободиться от статуса усыновленного ребенка. Слушание проходило в Сестрорецке, где проживали мои родители. Я отправился туда в сопровождении социального работника, которого звали Константин. Мои родители не потрудились явиться.

Моя жизнь продолжала скатываться по наклонной. Однажды, когда началась очередная темная полоса, я просто сорвался и сбежал из детского дома. Я бежал со всех ног. Директор сообщила в милицию о моем исчезновении. «Если вы поймаете его, то не трудитесь возвращать обратно», – заявила она. Когда меня поймали, то сразу доставили в приемник-распределитель для малолетних преступников.

Это было огромное здание с заграждением из колючей проволоки, решетками на окнах и охраной. Там содержались дети, постоянно сбегавшие из дома, или сироты. Туда же привозили детей, совершивших уголовное преступление. В этом учреждении дети содержались до тех пор, пока не решалась их дальнейшая судьба.

В приемнике-распределителе было два отделения. В первом содержались дети и подростки, совершившие уголовное преступление. Их содержание напоминало тюремное. В другом отделении находилась большая группа детей, сбегавших из дома. Некоторые из них обвинялись в мелком хулиганстве.

В первую очередь меня доставили в изолятор. Там меня обследовали и определили в отделение, в котором я провел три дня. Я спал на нарах без одеяла. Дважды в день мне приносили немного еды в алюминиевой миске, которую подавали через окно в двери, находившейся на уровне пола. Я много раз сталкивался с милицией, но впервые в жизни попал в охраняемое учреждение. Это меня пугало, если не сказать ужасало.

В течение этих трех дней я понятия не имел, что происходит. Я видел, что сотрудники приемника-распределителя общались с директором детского дома и моими приемными родителями. Разумеется, они узнали о том, что я побывал в психиатрической больнице. У меня были все основания опасаться худшего. Может быть, мое время пришло, и меня просто запрут навсегда и безвозвратно? В какой-то мере я мог их понять.

Я испытал облегчение, когда меня перевели в общее отделение. Там была игровая комната и огромная, как в детском доме, спальня с 40 или более кроватями. Туалет находился в конце длинного коридора и представлял собой простую дыру в полу. Там были раковины с холодной водой, душа не было, и стояло ужасное зловоние. Мы содержались под охраной милиции. И это было «хорошее» отделение! Во втором содержали малолетних преступников.

Гомосексуализм в приемнике-распределителе был распространенным явлением. Мне рассказывали ужасные истории про то, как младшим мальчикам писают в рот, когда они засыпают, или, что еще хуже, насилуют их. Я ужасно боялся ложиться спать и спал очень плохо и мало.

Так продолжалось в течение трех месяцев. Одним ужасным утром несколько старших ребят, пока остальные мальчики еще спали, приблизились ко мне и сорвали с меня одежду. Но прежде чем они успели что-либо сделать, вошел Константин, социальный работник из детского дома № 51, который приехал, чтобы забрать меня. Тогда я совершенно не задумывался над тем, почему он оказался там именно в тот момент и Кто позаботился обо мне, я был просто благодарен за такой исход дела и радовался своему избавлению.

Когда я вернулся в детский дом, меня познакомили с тремя новыми воспитателями. Одного из них звали Владимир Юрьевич. Он был нашим преподавателем танцев и отцом двоих взрослых детей. Ему очень нравились маленькие мальчики, и хотя, насколько я знаю, его нельзя было обвинить в растлении малолетних, он всегда прикасался к ребятам неподобающим образом. Он тоже ненавидел меня и Эдика и называл нас аристократами. Ему не нравилась наша чистоплотность, манера одеваться и то, что мы, в отличие от других мальчиков, не пили спиртное, не курили и не ругались. Все это просто выводило его из себя. Владимир Юрьевич, как и многие советские мужчины того времени, был любителем выпить и часто приходил в детский дом в нетрезвом состоянии. Он продолжал выпивать и в течение рабочего дня. Следующим летом он стал одним из руководителей нашего лагеря, где целыми днями прикладывался к бутылке на протяжении всей смены.

Однажды вечером во время лагеря все воспитатели были на берегу озера и выпивали там, а дети уже легли спать. Здание, в котором мы жили, было построено во времена Второй мировой войны. С тех пор его ни разу не ремонтировали, только покрывали очередным слоем краски. Сложно представить, сколько таких слоев накопилось со времен войны.

Воспитатели вернулись около 4 часов утра. Один из них оставил горящую сигарету рядом с работавшим электронагревателем. Маленькая искра тут же превратилась в полыхающее пламя, которое охватило все здание. Я слышал женские крики во дворе: «Пожар!» Один из воспитателей ворвался к нам в комнату и крикнул, чтобы мы немедленно выбегали наружу и не брали ничего из вещей. К счастью, все спаслись, и никто не пострадал, но огромное трехэтажное здание сгорело меньше, чем за полчаса.

Владимир Юрьевич и его жена выскочили из своего корпуса и поспешили по направлению к горящему зданию. Женщина, отвечавшая за сохранность лагерного имущества, кричала: «Спасайте матрасы!» Это было в духе человека советской эпохи – переживать о матрасах, в то время как жизни 60 детей находились в опасности.

После пожара лагерь был официально закрыт. Дети из семей, приехавшие в лагерь по путевке, могли вернуться домой, но нам, детям из детского дома, было некуда возвращаться, поэтому мы были единственными, кто остался там на последний месяц. Наши вещи сгорели, и мы остались в том, в чем выбежали во время пожара. Нас перевели в другой корпус. Оставшиеся недели мы провели, убирая мусор на месте пожарища и отчищая остатки здания. Светлым пятном для нас была возможность каждый вечер купаться в реке после тяжелой и грязной уборки.

Одна из наших воспитательниц была прихожанкой православной церкви. Узнав, что я интересуюсь церковью, она стала брать меня с собой, когда направлялась на служение. Это была старая православная церковь по другую сторону озера. Нам приходилось обходить его кругом. Вся дорога занимала около часа. Впервые за несколько лет у меня появилась возможность посещать церковь, чему я очень радовался. Однажды во время одной из таких прогулок вокруг озера воспитатель предложила мне стать духовным наставником для других ребят из детского дома. Она спросила, не хочу ли я поговорить со священником о том, чтобы стать крестным отцом для некоторых ребят. Я охотно согласился.

Я встретился с батюшкой, который объяснил мне, что, чтобы стать крестным отцом, мне нужно подготовить ребят к водному крещению, рассказать им, почему это так важно. Он дал мне с собой маленький молитвенник, чтобы я мог читать и заучивать молитвы. Мы договорились, что в следующую пятницу вечером я приведу с собой ребят, которые пожелают принять крещение. Они исповедуются, а в воскресенье смогут принять водное крещение. Я отнесся к этому заданию очень ответственно. Я выбрал тринадцать ребят и убедил их исповедоваться и принять крещение.

Вскоре после этого наше пребывание в лагере закончилось, и мы вернулись в свой детский дом. Я все так же серьезно относился к своей роли крестного отца и считал, что должен заботиться о духовном росте своих крестных детей, хотя совсем не понимал, что это значит.

В число моих крестных детей входила Таня, моя одноклассница, которая относилась к категории социальных сирот. Ее мать страдала алкоголизмом и была лишена родительских прав, а отец был инвалидом. Он имел законные родительские права, но не мог заботиться о Тане по состоянию здоровья, поэтому она жила в детском доме, а выходные проводила с ним.

Однажды в понедельник она не вернулась. Когда воспитатели позвонили ей домой, ее отец сказал, что она утром села на автобус, направлявшийся к детскому дому.

Через две недели ее тело нашли в придорожном кювете. Ее изнасиловали и нанесли больше десяти ножевых ранений. К тому времени, когда тело обнаружили, до него успели добраться животные. Лучшей подругой Тани была Света (моя первая любовь). Ей пришлось отправиться со следователями, чтобы опознать ее тело по жалким останкам. Света с трудом узнала ее по маленькому кольцу на руке.

Тем вечером я отправился в православную церковь и по традиции поставил свечу за спасение Таниной души. Я хотел заказать панихиду, но мне нечем было заплатить, и мне отказали. Я почувствовал, как на мои плечи обрушилась неимоверная тяжесть. Я знал, что другие дети будут искать у меня духовного руководства, поддержки и утешения во время жизненных потрясений, но понимал, что ничего не могу им предложить.

Мы поехали на кладбище всем классом. Таня была воспитанницей детского дома, поэтому места на кладбище в черте города для нее не нашлось – ее хоронили в Ленинградской области. Для ее маленького тела долго не могли найти гроб, а когда нашли, оказалось, что и он слишком большой для 13-летней девочки. Воспитатели детского дома, родители Тани и мы были единственными, кто провожал ее в последний путь. Мы вынесли огромный гроб с ее телом из морга, погрузили его в наш автобус и отправились в долгий путь к месту ее последнего покоя.

Мои одноклассники стояли вокруг могилы и в замешательстве смотрели на меня. Я поставил на ее гроб свечу, прочитал молитву «Отче наш» – единственную молитву, которая пришла мне на память в тот момент, и горько разрыдался. Убийство Тани разбило мне сердце, кроме того, меня мучила мысль, что я не смог стать духовным лидером для ребят. Несмотря на «духовность» и обряды, с которыми я познакомился, религия не смогла предложить мне ничего в тот критический момент, и я, в свою очередь, не мог предложить ничего другим. В тот день я отвернулся от церкви и устремился во тьму, отчаяние и безнадежность.

Примерно в то же время усыновили Сашу, одного из моих одноклассников. Это событие глубоко потрясло нас, несмотря на то, что мы никогда не говорили о возможности усыновления, а я после своего печального опыта и думать об этом не хотел. Было не только трудно терять кого-то из нашей «семьи», но и осознавать, что у него теперь есть родители, а у нас нет. Во время отъезда Саши в свою новую семью родители еще одной моей одноклассницы восстановили свои родительские права и забрали ее домой.

Мне стоило порадоваться за этих детей, но я был совсем не рад. Напротив, это вгоняло меня в еще большую печаль и тоску. Еще больше усугубило ситуацию известие о матери моего друга Миши, которую нашли в своей квартире мертвой. К моменту, когда ее обнаружили, она была мертва уже целый месяц. Миша очень тяжело пережил эту потерю. И снова я обнаружил, что у меня нет ни слов утешения для моего друга, ни ответов на его вопросы. Миша остался круглым сиротой, как и я.

Я стал замкнутым и нелюдимым. Меня часто душили приступы плача, которые я не мог контролировать. Однажды на дискотеке в летнем лагере, когда все веселились и танцевали, я забежал на сцену, замотался в большую портьеру и просто рыдал. Я проводил много времени в своей комнате, пребывая в раздумьях. Я утратил всякую надежду и не видел никакого смысла в своей жизни. Помню, как я думал: «Зачем я родился? Какой в этом смысл?» Наш детский дом находился на берегу реки, и я часто в одиночестве сидел на набережной и плакал. Там, на берегу, я стал искать способы покончить с собой. Я думал о том, чтобы утопиться в реке, пытался задушить себя собственными руками и однажды веревкой, но терял сознание до того, как мне удавалось что-либо с собой сделать.

В тот год моим ангелам-хранителям пришлось потрудиться больше положенного. Я пролежал в больнице целый месяц из-за случайной передозировки лекарств. Сразу после этого я провел 4 месяца в психбольнице. И хотя мне удалось вернуться в детский дом к своим товарищам, моей любимой воспитательницы больше не было рядом. Еще до окончания года я попал в приемник-распределитель и провел там три ужасных месяца. Я быстро вознесся до роли духовного наставника для других ребят, но так же быстро потерпел крах. Религия подвела меня в самый ответственный момент, как и все остальное в этой жизни. Никакие размышления и воспоминания о религиозных ритуалах не могли принести даже малой доли успокоения моему сердцу или понимания разуму.

Без сомнения, это был худший год моей жизни. Говорят, в 13 лет большинство начинает задаваться вопросом смысла жизни. Может, мой возраст сыграл свою роль, а может, скопление трудных обстоятельств, с которыми я столкнулся за тот год, а может (и даже скорее всего), и то, и другое, но я впервые погрузился в такой глубокий самоанализ.

Впервые в жизни я осознал свою нужду в самоидентификации, смысле жизни, любви и надежде. Тщательно обдумывая свою жизнь, я ощущал в своей душе вакуум. Я пришел к выводу, что жизнь не имеет ни смысла, ни ценности.

Глава 8

И как проповедовать, если не будут посланы? Как написано: “Как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое”.

(Послание римлянам 10:15)

Время, когда в моей жизни творился полный беспорядок, совпало с началом распада Советского Союза. Это был 1991 год. Мне не было еще и 14-ти, и я не понимал всей важности происходящего, но почти сразу я и мои товарищи ощутили последствия этого события. Вскоре после распада СССР открылось много новых детских домов. В нашем детском доме, прежде вмещавшем несколько сотен сирот, осталось всего около 150 ребят.

Эдику и мне выделили отдельную комнату – в пользу этого сыграла наша репутация мальчиков, не таких как все. Для нас эта комната стала настоящим раем. Весь смысл нашей жизни теперь сводился к нашему новому дому. Каждый день мы тщательно полировали паркетный пол в своей комнате. Наш детский дом стал значительно меньше, поэтому появилось много ставшей ненужной мебели, из которой мы могли выбрать что-то для себя. У нас был собственный диван, кроме того, нам удалось заполучить телевизор и шкаф со стеклянными дверцами, который мы начали заполнять своими сокровищами. Туда перекочевали и маленькие мягкие игрушки, с которыми мы больше не играли и не брали с собой в кровать, но все так же любили брать в руки и любоваться ими. Мы даже умудрились поставить на подоконниках цветы.

Как и прежде, мы каждый день аккуратно застилали постели и регулярно стирали свою одежду и белье. Раз уж нас прозвали аристократами, мы должны были этому соответствовать.

С тех пор Владимир Юрьевич, наш воспитатель, который частенько выпивал, возненавидел нас еще больше. Однако директор детского дома извлекала выгоду из того, что мы сделали со своей комнатой. Когда детский дом посещали представители городской администрации или гости из-за рубежа, она демонстрировала им нашу комнату как пример того, как хорошо выглядит детский дом в целом. (Разумеется, во время таких посещений двери в комнаты других детей были заперты на ключ.)

Владимир Юрьевич был в ярости и пытался как-то навредить нам. В итоге он сумел отнять у нас телевизор, но на нашу территорию он посягнуть не мог. Мы с Эдиком прожили в этой комнате с 1992 по 1995 год. Островок рая, который мы создали в последние годы своего пребывания в детском доме, стал символом грядущей свободы. Мы только начали проявлять свою индивидуальность в рамках существующей системы, пусть в таких маленьких, и, казалось бы, незначительных деталях. Впервые в жизни мы могли хоть как-то повлиять на обстоятельства и окружающую обстановку.