Александр Малиновский
Избранное. Том 1

Радостная встреча

Два чувства дивно близки нам
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва…

А. С. Пушкин

В сентябре 1989 года в селе Утевка Самарской губернии на Воздвижение Животворящего Креста был открыт после восстановления храм Святой Троицы. Событие, может быть, и неприметное на фоне всплеска интереса к религии, но есть у этого храма одна особенность: его история и связанная с ним судьба Григория Николаевича Журавлева, крестьянского художника-иконописца, так слились между собой, что стали неотделимы вовек и, дополняя друг друга своей похожестью, рождают и до сих пор в округе противоречивое чувство, в котором смешались преклонение, вера, недоверие, скептицизм и прочее.

Григорий Журавлев родился без рук и ног, и все свои иконы он писал, зажав кисть зубами.

Признаюсь, когда в начале 60-х годов я впервые узнал об этом, то пришел в сильное волнение. Мне очень захотелось собрать материал и, обнаружив тогда самое, очевидно, поверхностное, я написал очерк и отослал его в областную газету.

Я был уверен, что материал напечатают, потому рискнул приложить уникальную, единственную фотографию, где утевский художник изображен в полный рост. Увы, и очерк не был напечатан, и фотография затерялась. Только более чем через двадцать лет мне удалось найти еще одну, подобную пропавшей.

…Сейчас ложные, лицемерные боги рушатся. Говорим, что у нас в Отечестве идет возрождение христианства. А оно и не умирало. Его пытались убить – не удалось, решили не замечать вовсе… Но христианство было образом жизни российского народа. И оно заслуживает самого пристального внимания.

Ведь когда-то именно она – Святая Вера Православная – собрала воедино разрозненные славянские племена и дала возможность образованию нашего прежде единодушного и могучего народа. Святая Вера Православная освящала и укрепляла в наших предках любовь к своему Отечеству.

Православная Церковь как заботливая мать старалась воспитать в русском человеке лучшие качества. Ведь так было! Именно Церковь стала в свое время центром нашей государственности. Церковная идея служения лежала в основе сословного устройства государства Российского.

Православность была непременным качеством всего русского в его многовековом историческом развитии. Понятие «русский» и «православный» были слиты неразрывно.

И только в этом единении возник и показал свою истинную мощь русский народ – народ соборный, державный, всегда открытый и готовый на подвиг во имя Отечества.

Вот короткая справка.

В 1892 году в Самарской епархии было около двух миллионов православных, действовало 837 церквей, 27 строились и среди них – Кафедральный собор Христа Спасителя, один из крупнейших в России. После Октября до 1985 года действовало всего 18 приходов, но в 1992-м – их уже около 80. Открылся молельный дом в Отрадном и строится новая церковь, открыта церковь в селе Покровка, в Нефтегорске идет регистрация прихода. Очаги христианства так стремительно возникают, что не хватает священников. Их нет в селах Мало-Малышевке, Покровке…

…Мои намерения были просты: заново обойти живущих утевцев, которые знают или помнят что-либо о Григории Журавлеве, побывать в школьном музее, в самой церкви, поговорить с прихожанами и вновь, собрав материал, как-то постараться закрепить, назвать конкретные имена, описать события, факты, ибо очень многое просто уходит бесследно. Но случай с Григорием Журавлевым уникальный, и он достоин, как мне показалось, того, чтобы сохранить эту страницу истории села Утевка как одну из интереснейших и, может быть, поучительных…

Письмо с берегов Адриатики

Мощную волну краеведческих поисков материала о талантливом художнике-самоучке вызвала находка в Республике Босния и Герцеговина югославским историком, реставратором Здравко Каймаковичем иконы, написанной Г. Журавлевым.

Узнав об этом, руководитель краеведческого кружка Утевской средней школы, учитель Кузьма Емельянович Данилов завязывает переписку с Каймаковичем, который так рассказал о своем открытии:

«…Проводя учет памятников культуры в нашей Республике, в 1963 году в сербско-православной церкви в селе Пурачиц около Тузлы я обнаружил икону, которую сделал Ваш земляк Григорий Журавлев. От имени комитета[1] я написал об этом в СССР и через Государственный архив СССР получил подтверждение тех сведений, которые написаны белой краской на иконе. Затем последовал запрос Вашей школы об этой иконе. После 1963 года я имел случай еще раз посмотреть это произведение; у нас пока еще нет его хорошей фотокопии, но я обещаю сфотографировать и, если фотография будет удачной, пришлю ее на Ваш адрес, на адрес Вашей школы. Но до того, как я сделаю это, я дам Вам описание иконы и перевод текста Григория под ней.

Икона средних размеров, исполнена масляными красками на доске и изображает славянских первоучителей св. Кирилла и Мефодия. Святые изображены стоя со свитками в руках. И представляет собой тщательную и тонкую работу, так что в первый момент я подумал, что это произведение работы иконописца с академическим образованием, предположив, что текст Журавлева является обычной монашеской мистификацией. Отсюда моя радость, что такой феномен, каким был Ваш земляк Журавлев, действительно существует и, преодолев жестокость природы, сумел подняться до завидных высот художественного искусства. Он художник не потому, что творил, держа кисть в зубах, но потому, что сумел создать действительно художественное произведение. Текст на иконе гласит приблизительно следующее: СИЮ ИКОНУ ПИСАЛ ЗУБАМИ КРЕСТЬЯНИН ГРИГОРИЙ ЖУРАВЛЕВ СЕЛА УТЕВКИ САМАРСКОЙ ГУБЕРНИИ БЕЗРУКИЙ И БЕЗНОГИЙ ГОДА 1885, 2 ИЮЛЯ. Точный текст пошлю Вам дополнительно с фотографией иконы.

Я бы просил Вас, если это возможно, прислать мне фотографию Григория Журавлева (его лично) и фотографию одного его произведения, которое сохранилось у Вас, а также некоторые данные о личности и творчестве Григория Журавлева. Мы хотим его икону из Пурачица взять под охрану государственного закона.

Мне ничего не известно о том, как икона преодолела путь от Утевки до Пурачица, но я предполагаю, что она подарена церкви каким-нибудь нашим человеком, который был в России примерно в 1918 году, или пожертвована русским, переселившимся в Югославию…»

Это письмо перевел с хорватского доцент кафедры русского языка Куйбышевского пединститута А. А. Гребнев по поручению руководителя клуба интернациональной дружбы Самарского пединститута доктора биологических наук, профессора Д. Н. Фролова, к которому обратился К. Е. Данилов. Опережая события, с сожалением могу отметить, что остается неясным, получил ли обещанную фотокопию иконы К.Е.Данилов или нет, а если получил, то трудно сейчас предположить, где она…

О том, какой большой толчок дало это письмо для местных краеведов, говорит публикация в районной газете от 10 июня 1966 года под заголовком «Крупицы большого таланта»:

«В газете «Ленинский луч» уже сообщалось, что члены историко-краеведческого кружка Утевской средней и восьмилетней школ решили увековечить память о своем земляке художнике-самородке Григории Николаевиче Журавлеве. Они взялись организовать уголок материалов о его творчестве.

Общественность села Утевка живо откликнулась на начинание кружковцев. Так, Иван Илларионович Кабанов охотно передал в дар юным краеведам икону, написанную Григорием Николаевичем. Так же, как Иван Илларионович, поступили сестры Трегубовы – Анна Васильевна и Александра Васильевна.

Энтузиаст-коллекционер Владимир Борисович Якимец вскоре после опубликования «Письма из Югославии» («Ленинский луч» от 25 мая 1966 года) принес мне, как руководителю кружка, икону, написанную Григорием Николаевичем на доске. На ней изображен псалмопевец Давид с арфой в руках (царь древнееврейского государства). Владимир Борисович эту икону нашел у кого-то на чердаке и отдал ее в музей краеведения села Утевка.

Нельзя умолчать о благородном поступке и Петра Семеновича Галкина. У Петра Семеновича бережно хранится портрет, написанный Григорием Николаевичем карандашом на полотне, где талантливо изображен дедушка П.С.Галкина. И вот этот портрет, как ценную семейную реликвию, Петр Семенович дал согласие передать в музей краеведения с условием, если ему взамен портрета дадут фоторепродукцию с него…

…Среди жителей немало и таких людей, которые с большим желанием включились в поиски творческого наследия, оставшегося после смерти нашего талантливого земляка. Так, пенсионер Иван Филиппович Гурьянов решил разыскать того человека, у которого хранится портрет, написанный нашим незаурядным земляком, где он умело запечатлел на полотне личность жителя села Утевка Гордея Афанасьева (портного). Алексей Печенов приступил к поиску портретов своего дяди Тимофея Филипповича и двоюродного брата Николая Тимофеевича Печеновых.

К.ДАНИЛОВ, председатель президиума Совета Нефтегорского районного отделения Всероссийского добровольного общества».

В областном музее краеведения

С надеждой я переступил порог Самарского областного музея краеведения, но в его залах не смог увидеть того, что искал. Тем не менее, почему-то был уверен, что в музее найду материалы, касающиеся Григория Журавлева. С этой уверенностью я и вошел в кабинет директора музея. В тот день я ничего увидеть не смог, но мне пообещали: недели через две покажут все, что есть в музее, касающееся Григория Журавлева.

И вот я держу в руках две вещи, найденные в запасниках музея. Первая – икона с изображением женщины с ребенком, написанная маслом на обычной доске, размером 26×31 см. На обратной стороне четкая надпись, сделанная краской:

«Икона писана Журавлевым Григорием Николаевичем в 1910 г., безруким и безногим самоучкой художником крестьянином с. Утевки, Кинельского района, Средне-Волжского края. Работал зубами.

Приобретена Грачевым В.В. 6.04.1933 г. у племянницы художника Мокевой Анны Давыдовны в с. Утевка, в присутствии которой писана икона.

В. В. ГРАЧЕВ»

Думаю, что в фамилию племянницы художника вкралась ошибка, ибо в Утевке очень распространена фамилия Мокеевы, но совсем не известна – «Мокевы».

Каких-либо пояснений работники музея дать не смогли. Все, что я им мог рассказать, они слышали впервые. Так что мне предстояло самому разобраться, кто такие Мокева, Грачев В. В., при каких обстоятельствах эта икона попала в музей, признают ли ее в Утевке и т. д. Мне позволили вынести картину во двор на дневной свет, где я сделал несколько фотоснимков.

Названия икона не имела, музейные работники и по этому поводу ничего сказать не могли.

Недели через две я показал фотокопию этой иконы настоятелю Троицкого храма в Утевке. По мнению отца Анатолия, на ней изображена «Млекопитательница».

Чуть позже мне удалось получить машинописную копию статьи А. Праздникова, напечатанной в газете «Волжская коммуна» 5 февраля 1970 года. Статья небольшая, всего в одну машинописную страницу, в ней нет никаких новых сведений, кроме строки: «Несколько работ Журавлева хранятся в фондах Куйбышевского краеведческого музея». Если А.Праздников не оговорился, нам, может быть, все-таки предстоит встреча с еще неизвестными журавлевскими картинами.

И, наконец, вторая находка: фотография Григория Журавлева размером 9×12 см, на которой он изображен в полный рост со своим братом Афанасием.

После второго посещения областного краеведческого музея я ужаснулся за судьбу работ Г. Журавлева, ибо не увидел той силы, которая могла бы целенаправленно если не организовать поиски неизвестных работ художника, то хотя бы квалифицированно, с привлечением специалистов, определить достоверность авторства тех работ, которые есть в Троицком храме, а также в домах моих сельчан. Никому это ненужно!..

А надежды на новые находки есть.

Перечитывая переписку между К. Даниловым и журналистом из Свердловска Е. Девиковым, я наткнулся на фразу: «…А тем не менее югославская находка художника, уральская находка так же подписаны». Оказывается, и на Урале обнаружена икона кисти Г. Журавлева. Только не следует путать, как это было допущено в одной из газетных публикаций: речь не идет об иконе «Утевская мадонна», она никогда не покидала прежде пределов Утевки. Найдена совершенно до того неизвестная икона.

А мне тем временем предстояла замечательная встреча.

Отец Анатолий, учившийся в духовной академии в Загорске, подтверждает, что в ЦАКе (Центральном археологическом кабинете) наряду с иконами, известными всему миру, выставлена икона Г. Журавлева.

Таким образом, и в Сергиевом Посаде, основанном в середине XIV века, Г. Журавлева тоже признали как иконописца. Так что можно возразить против того, что Г. Журавлев неизвестный крестьянский иконописец. Кому неизвестный? Нам с вами, нашему поколению, для которого очень много делали, чтобы оно как можно меньше знало.

Теперь на минуту вообразим, что религия в нашем отечестве была бы в XX столетии так же свободна, как и в XIX-ом. На многое, очень многое мы бы глядели иными глазами…

В школьном музее

Ребятишки, прознав, что в школьном музее появилась боевая сабля, задумали набег. Но неудачно, – школьное начальство приняло меры – музей временно закрыли, экспонаты разнесли по разным закуткам. И теперь я держу лишь худенькую папку с интересующими меня материалами о художнике.

Увы, такая вот судьба, как это ни печально, уготована всем любительским музеям. Либо их разграбят, либо случится пожар, либо по недомыслию маленького, но непобедимого чиновника будет что-то перемещено, переоборудовано, перевезено, просто утрачено или выброшено во имя других больших и важных дел. И ни копий вам, ни репродукций.

Я не виню школьное начальство, ведь и сам-то во многом опоздал. Подлинные экспонаты должны храниться в государственном музее, там они будут защищены значительно надежнее.

Похвальны, конечно, усилия членов историко-краеведческого кружка Утевской средней школы по увековечению памяти своего земляка. Но усилия похвальны, а результат? Собрать в одно место, чтобы потом одним махом все сразу развеять по ветру… Конечно же, здесь сработала подспудно и атеистическая пропаганда, ведь учитель однозначно должен быть у нас неверующим, а тут заниматься с ребятами «иконописцем», «богомазом»? Непрестижно все это было, непонятно официальным властям. А представить Г. Журавлева без его икон невозможно.

Напрасно я пытался отыскать хоть что-то похожее на опись того, что хранилось в музее и что было передано в него после смерти Кузьмы Емельяновича. Этого нет. Более того, меня повергло в уныние, когда я узнал, что громадные залежи переписки основателя музея с земляками, выпускниками школы, организациями районного, областного и союзного масштаба были просто выброшены как ненужные. Человек около тридцати лет вел интенсивную переписку по сбору краеведческих материалов, собирал имена знаменитых земляков. И все пущено по ветру. Выходит, напрасно целые поколения школьных краеведов трудились над сбором материалов. Ребята давно выросли. Другие теперь заботы у Любы Распутиной, Вали Коротковой, Лены Подусовой, Лены Бакановой – былых активистов краеведческого музея. Я представляю их состояние, когда они, придя в школу, вместо музея увидят только то, что от него осталось, и то, что я сейчас держу в руках: тоненькую чиновничью папку с неживыми листочками.

Кого обвинить в содеянном? Кузьма Емельянович, я, Ваш земляк, снимаю шляпу перед Вами за Ваш кропотливый самоотверженный труд. Вы мечтали открыть музей в левой половине дома, где жил Григорий. И не успели этого сделать. А ведь это идеальный вариант.

Может, нам повезет больше, чем Вам.

«Утевская мадонна»

У этой иконы особая история. В шестидесятых годах я впервые увидел ее фотокопию, сделанную жителем села Утевка, выпускником средней школы В. Игольниковым. Чуть позже увидел и сам оригинал. Мне кажется, душа художника-самоучки более всего проявилась в этой небольшой картине-иконе. Тогда я впервые услышал, как ее называют в народе: «Утевская мадонна».

На иконе небольшого формата изображена крестьянка в белом платке с младенцем на руках. Лицо простое, типично заволжское. Большие темные глаза. На губах чуть наметившаяся улыбка. Все очень обыденное, нет ни тени церковности, но все же она воспринимается как икона.

Насколько я понимаю, на Руси иконы не придумывались иконописцами, они являлись миру, и уже потом эти явления разворачивались рукотворно в искусство, тиражировались и т. д. Эта икона Григорию Журавлеву явилась. Это чувствуется. Уже потом, может, он как художник додумывал детали, но идея святого отношения к женщине-крестьянке – это от природы его.

В этом слиянии канонизированного и простого, осознанно или нет, заложена, как мне показалось, позиция обостренно чувствующей жизнь души. (Надо сказать, что из всех приписываемых кисти Журавлева икон, эта единственная такого рода.)

…Весной 1991 года я со съемочной группой самарского телевидения, окрыленный возможностью наконец-то запечатлеть эту икону и владелицу ее на пленку (мы готовились сделать небольшую телепередачу о Журавлеве), постучал в слабенькую калиточку дома номер восемнадцать по улице Чапаевской. Из дома вышла такая же слабенькая, как калиточка со скрипучим голосом, пожилая женщина – Таисия Ивановна Подлипнова, моя бывшая школьная учительница математики, оказавшаяся дальней родственницей владелицы иконы – Подусовой Александры Михайловны.

Я вновь внутренне воодушевился. Мне везет, уж моя-то учительница даст нам рассмотреть все подробнее и снять на пленку. Но все оказалось сложнее. Нам вежливо ответили на наше приветствие, выслушали на пороге дома и сказали, что надо посоветоваться с другим родственником, который приехал из Самары и гостит сейчас у них. Вышедший во двор пожилой мужчина тут же заявил, что Александра Михайловна больна и в дом он никого не пустит. Вынести икону во двор, чтобы мы могли ее посмотреть, он также отказался. По всему видно было, что здесь последнее слово за ним. Мы сделали несколько попыток выяснить, когда можно будет посмотреть икону, но все было безуспешно.

Помню отчаянную горечь в душе: я привез за сто верст съемочную группу, знаю, что многие утевцы очень хотят посмотреть эту икону, и ничего не могу сделать.

Мы тогда уехали ни с чем.

И вот 23 февраля 1992 года, я вновь у знакомой калитки. Меня манит этот дом, я не могу, приезжая в свое родное село Утевка, не думать о Журавлеве и о его «Мадонне».

Я пришел с тайной надеждой, что одного да еще в праздник меня встретят более приветливо. Не калитку, а дверь открыла незнакомая старушка, пригласила в дом. В доме еще двое обитателей: достаточно молодой человек и пожилой с приветливым лицом мужчина. Через минуту все становится понятным. И я чувствую себя провалившимся в прорубь. Досадно!..

Оказывается, полгода назад Подусова Александра Михайловна умерла, чуть позже умерла Подлипнова Таисия Ивановна. Встретившие меня приветливые люди – новые жильцы дома.

Упавшим голосом спрашиваю, не знают ли они судьбу двух икон Журавлева, которые были в этом доме, в том числе и «Мадонны».

Да, знают. Все иконы забрал родственник из Самары, но адреса его у них нет… Потихоньку затеялся разговор обо всем понемножку. Старушку зовут Елена Тимофеевна Мальцева, ей восемьдесят лет, она певчая церковного хора Троицкого храма, пожилой мужчина – ее сын, а вот младший из семьи, внук – псаломщик, Александр Евгеньевич Мальцев, служит в Троицком храме. Они приехали из Ташкента, где он и его бабушка служили в церкви Александра Невского. Пригласил их в Утевку настоятель Троицкого храма отец Анатолий.

Спрашиваю, не скучно ли после большого города в провинции жить?

Светлея лицом, старушка отвечает:

– А почему должно быть скучно? Я родилась и жила долго в тутошних местах, в Зуевке. Не стало здесь церквей, подалась по белу свету – а теперь у нас и родина есть, и храм.

Нескучно, как я понял, и мужчинам.

Я успел, пока сидел у них в горенке, обогреться и телом, и душой, настолько все было пристойно и приветливо. А заодно и прошел маленький ликбез о Боге и вере перед ликами святых, глядевших на меня со стен такой низенькой, но светлой избенки.

Когда, прощаясь, поблагодарил за прием, псаломщик сказал в ответ на мое «спасибо»:

– Во имя Бога.

Какая-то волна прошла в душе.

Странно было. Я в который раз потерпел неудачу в своих поисках, но не было горечи, не было и обиды на мою учительницу математики. Было такое ощущение, когда я вышел на улицу, что я люблю весь мир, всех людей такими, какие они есть.

Шагая по морозному снегу, я размышлял: кто же все-таки Григорий Журавлев? Что в нем главное? Он живописец. Житель и уроженец села Утевка. А поскольку иконопись у нас в стране стала страницей истории, живописи вообще, то уникальный случай с Журавлевым должен быть интересен не только его землякам, а далеко за пределами села. Ведь, кроме всего, Григорий Журавлев – это явление не только в иконописи, но и в истории Самарского края и России.

Закономерно, что ноги сами привели меня в дом отца Анатолия. И вот мы уже сидим за столом и ведем беседу.

…Оказывается, отец Анатолий побывал у владелицы иконы Подусовой Александры Михайловны. Видел «Утевскую мадонну». Александра Михайловна говорила, что очень любит икону и бережет ее как семейную реликвию и никогда ее из дома выносить не давала. Хорошо помнила, как он принял заказ на икону, как привозили Григория Журавлева к ним в дом, как его внесли и посадили за стол. Ребятню выгнали на улицу, но она видела, как взрослые сидели за столом, разговаривали. Ей было тогда лет шесть, то есть это происходило в самом начале века… Запомнила, как он забавно пил из стакана, беря его одними зубами!

Вот пока и вся история «Мадонны». Пока.

Я думаю, у нее будет продолжение…

Дом Журавлевых

«Не в меньшей мере благородно поступил и Филипп Афанасьевич Гришаев. Дело в том, что он в 1928 году купил дом в селе Утевка (Самарская улица), в котором жил и трудился до последних дней своей жизни Григорий Николаевич Журавлев. Вместе с домом перешла в собственность Гришаева и икона работы Григория Николаевича. В беседе со мной Филипп Николаевич сказал, что икону с большим желанием отдаст в краеведческий музей. Более того, он заявил, что ту половину своего дома, в которой жил и трудился Г. Журавлев, согласен отдать под музей краеведения».

Это выдержка из статьи К.Е.Данилова, напечатанной в районной газете «Ленинский луч» 10 июля 1966 года, когда в самом разгаре была работа по сбору материалов о Г. Журавлеве.

Захотелось побывать в доме, где жил художник и откуда его провожали в последний путь.

…Стоит себе обычный для утевских улиц пятистенный дом на Самарской улице под номером восемнадцать. Смотрит на улицу своими пятью окнами. Рядом, через дорогу, наискосок, Троицкий храм возвышается величаво огромным сказочным шлемом древнего русича. Захожу в дом, здороваюсь: нынешний хозяин его, старик Бокарев Николай Андреевич приветливо подает руку. Мы не знакомы, но когда называю своего деда и отца, враз меня узнает. В деревне так: вместо визитной карточки – имя твоего деда, либо кого из родственников постарше.

Дом крепкий, деревянный. Внутри разделен на две половины. Правая несколько больше – в три окна, левая – в два. В этой левой и жил художник, в правой – его брат Афанасий Николаевич. Светло. Солнечно. На стене фотографии. На одной хозяин. Охотно говорит о Журавлеве, но знает все через третьи руки. Сменилось несколько хозяев, и ничего ни в комнате, ни на «подловке», ни в подвалах из личных вещей Журавлевых нет.

– А откуда, – спрашиваю, – знаете, кто где жил?

– Дак старик Корнев говорил, он его знал близко.

Удивительное дело происходит, когда собираешь о чем-либо материал в селах. Можно годами искать и не находить желаемое, а можно, споткнувшись о неожиданную фразу, сразу оказаться счастливчиком…

Далее я уже не мог быть спокойным. Попрощавшись, в сопровождении сына Бокаревых шел вдоль домов все по той же Самарской улице. И, наконец, вот он, дом Корнева.

В гостях у старика Корнева

Это второй после моего деда Рябцева Ивана Дмитриевича человек, который видел, общался с Григорием Журавлевым и с которым мне довелось не спеша поговорить. Всю нашу беседу (она длилась около часа) я записал на магнитофонную пленку и сейчас попытаюсь в этой главке дать основное. Может, это будет несколько непоследовательно, но я сохранил рассказ без особой обработки. Если же читатель захочет послушать и голос рассказчика, и все, что не попадет в эту главку, то пленка хранится в моем домашнем архиве, среди самых дорогих для меня вещей.

Мне нравится голос неутомленного жизнью девяностолетнего старика. Кстати, он не заметил и не понял, что я включил магнитофон, только потом мы вместе послушали запись, которая ему понравилась.

У меня была с собой фотография обоих Журавлевых: Григория и его брата Афанасия. Афанасий сидит на стуле, Григорий стоит рядом, на своих култышках вместо ног. Темная рубашка достает почти до пола. Сидящему своему брату Григорий, стоя, достает головой едва до переносицы. Но от фигуры художника, от взгляда, всей его позы исходит такое ощущение физической мощи и воли, что сразу вспоминаешь богатырский облик храма Святой Троицы и удивляешься их похожести.

Я молча показал фотографию Николаю Федоровичу, он с ходу назвал обоих по имени-отчеству.

– Он легонький был, маленький, его принесут мужики в церковь, он сидит и зорко на всех посматривает.

– А сколько вам было лет, когда Григорий помер?

– Я с тысяча девятьсот первого года, вот считай, а он умер в тысяча девятьсот шестнадцатом. Похоронили его около церкви в ограде. Там могила была. В ней уже были похоронены двое: церковный староста Ион Тимофеевич Богомолов и священник Владимир Дмитриевич Люстрицкий. Могилу разрыли и установили третий гроб.

– Большой гроб был?

– Да нет, короткий гробик, но широкий и высокий.

– Николай Федорович, а вы сами видели, как он рисовал?

Старик опускается на колени перед стулом и поясняет:

– А вот так и рисовал. Стоял на полу перед маленьким особым столиком, держа кисть в зубах.

– Как же он обучался?

– Вначале земский учитель Троицкий помогал. В Самаре художник Травкин. Мало ли добрых людей. Потом сам.

– Он рисовал красками?

– И красками, и углем. И писал всякие письма и прошения по просьбе сельчан, поэтому у него часто в избе кто-нибудь да бывал, приветливый был человек.

– Ну, а как вот с бытом его, кто за ним ухаживал?

– Да ведь вначале матушка его, а потом до самой смерти – его брат Афанасий, он был искусный чеканщик. И в церковь, и на базар, и в баню, и на рыбалку, все он – брательник его возил.

– А на чем возил его брательник?

– Были у него лошадь-бегунок и тарантас, ему дал это самарский губернатор после того, как Григорий был у царя.

– Он был у царя?! Точно?

– Так говорили, и я слыхал, а вот утверждать не буду. Народ лучше знает. Дали упряжь, тарантас, лошадь и пожизненную пенсию. Хороший был мужик, Григорий. Его все любили.

– А за что любили?

– Веселый был, шутить умел, поэтому мужики, особенно певчие, рады были его брать с собой. Часто его уносили и приносили на руках. Раза два мы, пацаны, на Рождество ходили к нему славить. Интересный был мужик. Взяв в зубы пастуший кнут, размахивался и хлопал им с оглушительным свистом. Умел красиво, мастерски расписываться.

– Николай Федорович, а как хоронили художника, с почестями либо кое-как?

– Что ты, мил человек, с уважением, с попами. Его все почитали. Я сам не знаю, но говорили тогда, что он помогал строить церковь, расписывал ее. Уважаемый человек.

– Кому помешала церковь, – спрашиваю, – коли ее начали ломать, а иконы и роспись почти что уничтожили совсем?

– Кому, кому? Время такое было. Мешала, видать, красота вершить неправедное. Укоряла молча. Ее и того… в распыл, значит, за это.

От Николая Федоровича я впервые услышал, что в селе Утевка было две церкви: храм Святой Троицы, построенный в конце восьмидесятых годов прошлого века, и более старый, Дмитриевский храм, на месте которого затем возвели деревянное здание районного дома культуры (его сейчас уже нет). Около него был большой базар. Все село было разбито на два прихода. Оказывается, тот край села, который примыкает к реке Самарке, славен был богатыми купцами, торговавшими зерном. А доставляли зерно по реке Самарке на баржах. Сам старик Корнев несколько раз ходил этим маршрутом.

Припомнил он и такой эпизод: лопнул колокол в храме, заказали новый и везли его от станции Грачевка до поселка Красная Самарка на лошадях. Колокол весил двести пятьдесят два пуда двенадцать фунтов, другой поменьше – восемьдесят пудов.

Я, было, высказал сомнение по поводу веса колоколов, но старик уверенно его отклонил. От поселка Красная Самарка несли на руках. Вручную поднимали на колокольню. Желающих ударить в колокол было много, и каждый, кому посчастливилось это сделать, тут же жертвовал деньги. Звон новых колоколов слышен был в окрестных селах Бариновке, Покровке.

– Что двигало, – спрашиваю, – людей на такие труды?

Ответ последовал такой, каким я его ожидал:

– Вера!

…Конечно, можно предположить, что вокруг имени Григория Журавлева сложилось много легенд, и здесь надо все внимательно отбирать. Но не могу не привести выдержки из документа, подписанного К. Е. Даниловым в июле 1975 года. Оставляю, впрочем, и за собой право поиска более убедительных подтверждений изложенных фактов.

Вот они эти выдержки:

«О необыкновенном художнике стало известно царствующей фамилии дома Романовых. В этой связи Григорий Николаевич был приглашен Николаем Вторым во дворец…

Николай Второй пожизненно назначил пенсию в размере двадцати пяти рублей в месяц и приказал Самарскому генерал-губернатору выдать Журавлеву иноходца с летним и зимним выездами.

В последней четверти века (1885–1892) в селе Утевка по чертежам и под непосредственным руководством Журавлева была построена церковь, а также по его эскизам была произведена вся внутренняя роспись.

На пятьдесят восьмом году своей жизни Григорий Николаевич Журавлев скончался от скоротечной чахотки и по разрешению епископа Михаила Самарской епархии похоронен в ограде церкви, которая явилась его детищем».

…Бытует легенда (ее мне рассказывали несколько человек), что по пути из Петербурга, где он писал групповой портрет царской семьи, Григорий Николаевич попал к циркачам и ездил с ними полгода по России. Его показывали публике как диковинку. Еле от них вырвался.

По страницам газет

В разное время в газетах мелькали сенсационные для рядового читателя сведения о художнике-самоучке. По сути, они повторяли одно и то же. С одной стороны, это объясняется тем, что краеведы мало что до настоящего времени находили нового, с другой – большим и естественным желанием новых людей, которые впервые близко прикоснулись к судьбе Григория Журавлева, обнародовать, закрепить в газетной строке хотя бы то, что есть. Отсюда и перепевы.

Я не претендую на первооткрывательство, поэтому перечислю газетные статьи.

Очевидно, можно думать, что одной из первых публикаций в советское время была заметка в нефтегорской районной газете «Ленинский луч» от 25 мая 1966 года под названием «Письма из Югославии». Затем последовали: «Крупицы большого таланта» в той же газете от 10 июля 1966 года К.Данилова, «Григорий Журавлев – живописец из Утевки» А. Праздникова в областной газете «Волжская коммуна» от 5 февраля 1987 года и, наконец, «Забытое имя» Р. Чумаш в «Волжской коммуне» от 17 октября 1987 года. Номера этих газет сохранились в моем домашнем архиве. Была еще одна публикация, может быть, вообще самая первая, в газете «Литературная Россия». Я ее читал лично в присутствии К. Данилова у него дома, разбирая его архив, видимо, где-то в начале 1966 года. Этого номера потом я не нашел.

Впрочем, и за границей, в Белграде, издающийся на материалах агентства печати «Новости» журнал «Земля Советов» опубликовал статью…

Я пишу эти заметки и ловлю себя на тайной мысли, что вот где-нибудь подрастает молодой человек, в котором загорится искра и ему, более усердному и удачливому, предстоит сделать больше, чем нам… Как сказал великий поэт: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».

Заботы отца Анатолия

Он оказался очень молодым человеком, отец Анатолий (в миру Анатолий Павлович Копач). В первый день, когда мы познакомились, я его видел на богослужении и в светской одежде на строительной площадке. В храме работал только маленький придел с иконостасом, собранным с миру по нитке. Несколько икон были возвращены из села Мало-Малышевки, куда они попали после закрытия утевского храма. Кстати, в церкви Мало-Малышевки в военное лихолетье и я был крещен. Отец Анатолий назвал ряд икон, находящихся в иконостасе Троицкого храма, которые могут принадлежать кисти Журавлева, сделав оговорку, что в написании некоторых из них и росписи на стенах храма ему могли помогать его ученики: у Журавлева их было двое. Это икона «Господь Саваоф». Ее принесла какая-то старушка и, не сказавшись, оставила в храме. Икона «Жены Мироносицы», привезенная из села Мало-Малышевка, а также иконы «Крещение Господне» и «Воскресение Христово». Еще икона «Царь Давид» с изображением псалмопевца Давида с арфой в руках, ее подарил когда-то школьному музею Владимир Борисович Якимец, житель Утевки, утверждавший, что она написана Журавлевым, и икона «Спаситель Благословляющий», которую подарила Мария Пестименина, правнучка Иона Богомолова – попечителя храма, захороненного слева от Григория Журавлева.

Они лежат рядом – заказчик и исполнитель иконы. Храм строился двадцать лет. Иона Тимофеевич Богомолов, прадед Марии Емельяновны Пестимениной (с ней меня познакомил отец Анатолий), был его попечителем. Он умер в 1915 году, через год – Григорий Журавлев. Семью Марии Емельяновны раскулачили, и она долго жила на чужбине. Но место захоронения своего прадеда помнила хорошо. Она и указала нам место захоронения и прадеда, и иконописца Григория Журавлева.

Это она разрешила мне порыться в жалких остатках, должно быть богатого материала, который когда-то собирал К. С. Данилов.

Я сидел около раскрытого сундука с пожелтевшими бумагами, перебирал их, а она рассказывала спокойно и отрешенно как их раскулачивали и высылали из Утевки.

Но потом вдруг спохватилась, словно боясь, что второй такой встречи у нас уже не будет и позвала на улицу, к Храму. И там вновь мы оказывались на месте, пока еще никак не обозначенном, захоронения художника и попечителя.

– Ты знаешь, сынок, ведь когда закрывали церковь, иконы со стен срывали баграми, и большинство увезли никто не знает куда. Икону «Спаситель Благословляющий» Григорий писал по просьбе моего прадеда, народ ее сохранил.

Она помолчала, и, пристально посмотрев на меня, спокойно сказала:

– А ведь людей, которые баграми срывали красоту, святых наших, я их знаю. Они живы и сейчас. Прошлый раз на вечере в клубе в президиуме сидела одна старушка из Самары, как ветерана пригласили, а ведь она была комсомолкой и орудовала тогда в храме с такими же. Хотела я к ней подойти спросить, чего же это она делала тогда и как она теперь так живет да подумала: Бог ей судья.

Позже, уже в доме, священник за чаем рассказывал, что храм был закрыт в 1934 году. Отца Гавриила пытались брать несколько раз, но каждый раз звонарь при подъезде «воронка» успевал дать призывный звон, и народ вставал на защиту священника. В конце концов, веревки звонарю обрезали. Отца Гавриила забрали. Старый храм сломали и сделали гараж. Новый же храм намеревались взорвать, разрушили верхнюю часть колокольни, но дальше почему-то отступили, ломать не стали. Не осталось и следов от церковной ограды, от колодца. Когда храм превратили в склад, тут уж красота не выдержала, роспись стала осыпаться и большей частью пропала совсем.

– Собираемся восстанавливать церковную ограду, могилу Григория Журавлева, – говорит отец Анатолий. – Обычно в храмах при строительстве предусматриваются подвалы, где хранятся иконы, возможно, большая часть при закрытии храма была спрятана там. Я разговаривал с прихожанами: они говорят, что их родители свято верили, что все вернется на круги своя, но о подвале знали только два-три человека, так что и подвал и могилу теперь будем пытаться искать специальными неразрушающими методами, здесь нужна техническая помощь.

У него много забот: он депутат районного совета, ездит по району, старается как можно ближе быть к прихожанам. Его здесь любят.

У храма нет пока никаких подсобных помещений. Нет сносного освещения вокруг него. Но здесь уже свой хор певчих, часть из которых приезжает из села Бариновка.

На прошлой неделе я попал в храм в родительскую субботу, когда поминают усопших. Поминали и Журавлевых.

«У Бога все живы», – так меня поучали богомольные старушки.

«Как приду в церковь, поставлю свечку, помяну своих и – праздник на душе».

Моя матушка, Екатерина Ивановна Шадрина тоже зачастила в храм.

– В душе что-то по-новому ворохнулось, – говорит она, светлея лицом.

«А я и помянуть не могу своего внучка-афганца, не крещеный он, не Богов, значит, и – ничей», – услышал я на выходе из храма.

Какой политбеседой ответишь на это?

Спрашиваю отца Анатолия, как он относится к художнику Журавлеву.

– Иконопись – это служение Христу. Он не закопал свой талант, а оживотворил его и принес на службу своему народу. Люди помнят это. Не скудеет рука дающего, ибо она будет возблагодарена.

Чувствуется, молодой священник много читал, многое видит по-своему. Невольно сравнивая его со светскими сверстниками, натыкаюсь на мысль, что дремучее невежество наше в религиозных и экологических знаниях – это две составляющие того провала, который ведет нас к уродству души и тела.

Во время нашего разговора раздался телефонный звонок: отца Анатолия вместе с женой Ольгой приглашали в гости знакомые.

На мой вопросительный взгляд ответил:

– Пастырь, не знающий свой народ, – не пастырь.

Он считает, что в общении с людьми идет взаимоочищение. Горько переживает, что молодежь погрязла в мате, скверне и прочих грехах. Разучилась деревня нормально разговаривать.

– Апостол послал своих учеников в дома прихожан, и если Вас приняли, то способствуйте соединению с Богом.

Уже на ходу вспоминает, что времени остается мало, а он обещал к концу недели статью в районную газету. Очень озабочен, что запущено в селе кладбище. Кладбище – тоже сфера забот церкви. А на столе у него лежат листочки с эскизами памятника Григорию Журавлеву, которые нам предстоит обсудить.

Качимова Мария Федоровна, певчая из хора, рассказывала мне, что отец Анатолий в телогрейке на морозе освобождал забитые досками окна храма. Горы мусора, вывезенные с того места, где сейчас иконостас, тоже дело его рук. Конечно, пастырю сейчас трудно. Ему приходится самому заниматься стройкой и становлением храма.

Я смотрел на прихожан в храме и думал: но ведь это одиночки, их мало, мало верующих осталось, а из тех, кто приходит сюда, много просто любопытных, неверующих. Какой же путь надо преодолеть отцу Анатолию, чтобы восстановить разлад между Богом и моими односельчанами, и что будет с нами со всеми? Ведь сказал же Пушкин, которого я почему-то считал большим безбожником, что религия создала в этом мире искусство и поэзию, все великое и прекрасное. Но если это так и если не будет у религии будущего, что будет с искусством, со всеми нами?..

Костры посредине села

Мой крестный, полковник в отставке, бывший военный летчик Василий Дмитриевич Лобачев, живущий сейчас во Владимире, узнал, что я собираю материал о нашем селе, и тут же откликнулся.

Удивительны воспоминания человека образованного, пытливого, остро чувствующего время и себя в нем.

Его маленькие истории мне очень дороги еще и потому, что действующие лица в них либо мои родственники, либо хорошие знакомые, и все они освещены особым светом того сложного времени. Вот они эти маленькие кусочки нашей общей жизни, увиденные семилетним утевским мальчиком:

«Наша церковь разрушалась долго. Она как бы сопротивлялась людям, потерявшим разум. Связка между кирпичами была намного прочнее самого кирпича. Для того чтобы получить один целый кирпич, три-четыре надо было разбить.

Особенно долго не могли свалить колокольню. Хотели взорвать, но хватило ума этого не делать. Вначале долго горели костры, уничтожавшие деревянные опоры внутри кирпичной кладки. Потом привязали веревки к верхней части колокольни, попытались ее свалить. Я с ужасом ожидал, что мужиков, тянувших веревки, накажет Бог и они провалятся сквозь землю. Но этого не случилось.

Церковь обрушилась в другую сторону, когда подгорели столбы, выбросив из себя, как последний выдох, с синеватым облачком, пламя.

Как и почему это случилось? Ведь люди разрушали самое красивое, святое место в своем селе?

Сказать, что кто-то виноват только со стороны – не могу, ведь этому кощунству предшествовал опрос граждан. Заходили с тетрадями в каждый дом и под роспись прихожан спрашивали мнение о судьбе церкви.

Ну ладно председатели, бригадиры, коммунисты могли нести ответственность за свое мнение, но рядовые-то колхозники чем рисковали? Я точно знаю, что моя мать высказала мнение «против разрушения». Мнение отца мне неизвестно. Ничего же с моей мамой не сделали. Дорогие мои земляки должны винить и себя в содеянном.

…А вокруг церкви была хорошая такая ограда, часовня, ухоженные могилы, просвирня, колодец с замечательной водой. Лучше вода для чая в то время была только в Самарке.

…Весной 1934 года мой отец готовил ульи для колхозной пасеки. Однажды ему вместо досок привезли целую подводу икон из нашей церкви. Это событие, конечно, стало известно жителям села, которые стали собираться в нашем дворе. Сокрушались, плакали. Какой грех! Но как раздать иконы? Могут посчитать врагом советской власти. Воинствующий атеизм набрал большую силу. Что делать? Отец принимает решение: с просьбой не давать этому огласку, раздает иконы, как бы взамен досок, по площади равных иконе. Таким образом, ни одной иконы из привезенных не погибло. Все разошлось по жителям села Утевки. Конечно, это были не все иконы. Поговаривали тогда, что предварительно их просматривали специалисты и наиболее ценные увезли в Самару. Одна икона была у нас в переднем углу. Потом ее отдали кому-то из родственников.

Мне в то время было семь лет. Я все отчетливо помню. Никто тогда отца не предал».

Эти строчки не нуждаются в комментариях.

Все сурово и просто, как сама тогдашняя жизнь.

Радостная встреча

«Уважаемый Александр Станиславович, получил материалы о Вашем земляке-иконописце Журавлеве. Спасибо. Я передам эти материалы в Церковно-археологический кабинет. Прочел все, что Вы любезно прислали в письме, а также Вашу книгу.

Со страниц всего мною прочитанного сквозит неподдельный интерес и любовь к художнику-калеке.

В нашем ЦАКе действительно находится икона кисти Григория Журавлева. На иконе изображен святой Лев – папа римский.

Размер иконы 35,4×28 см. На тыльной стороне доски надпись: «Сию икону писалъ зубами крест. Григорий Журавлевъ Самарской губ. Бузулукского уезда с. Утевки июля 30.1892 года».

…С пожеланиями Вам творческих успехов и уважением

Протоирей Николай Резухин.»

Я прочитал это письмо и вновь мне вспомнилась моя удивительная поездка.

Читатель, очевидно, помнит, что отец Анатолий как-то обмолвился, что видел одну из икон Григория Журавлева в Церковно-археологическом кабинете (ЦАК) в Сергиевом Посаде. Вот это обстоятельство мне и захотелось уточнить прошлым летом.

…Я сошел с электрички и, влекомый общим движением людей, пошел почти что наугад, полагая, что не придется долго идти.

Так оно и оказалось. Минут через пять ходу я вышел из стареньких улиц на простор и увидел Его.

Город лежал чуть ниже, передо мною – златоглавый и величественный.

С этой минуты я уже не замечал, казалось, бытовых деталей вокруг – меня манил сказочный город-крепость.

Но надо было как-то ориентироваться, ведь я приехал просто наудачу.

Две идущие впереди монашки, к которым я обратился, оказались неожиданно разговорчивыми и добрыми. На мой наивный вопрос, смогу ли я попасть в город и посмотреть его, одна из них, высокая и светлая лицом, хихикнула задорно и ответила:

– Тысячи людей попадают в город, почему Вам не попасть, смотрите какой поток народу туда и обратно льется!

Действительно, мой первый вопрос был явно не совсем удачным. Но у меня был второй, для меня настолько важный, что я не мог задать его с ходу, боясь встретить равнодушие и отрицательный ответ.

Я все-таки собрался с духом:

– А Вы слышали что-либо об иконах, хранящихся в ЦАКе, написанных безруким художником Журавлевым?

Та, что пониже, сразу ответила, что нет, о таком не слыхала.

Высокая, которую, как потом я узнал, зовут Олей, тут же скороговоркой заспешила:

– Слышала и видела, я не знаю имени художника, но картину видела, видела. Она в кабинете висит одна всего.

– А как мне попасть туда?

– Да идите с нами к Царским чертогам, а там разберетесь сами.

Так я оказался в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре.

Монашки на территории Лавры как-то спешно отделились от меня, сказав, чтобы я спросил любого семинариста Духовной Академии и мне помогут.

Я так и поступил. Стоящие у входа в Академию молодые люди тут же ответили, что без протоиерея Николая Резухина я не смогу ничего увидеть, сегодня ЦАК не работает, а у протоиерея какая-то серьезная делегация вне плана и его не поймать.

Мои планы рушились, ибо мне надо было вечером быть в Москве, – в кармане лежал билет на поезд до Самары. Очевидно, как-то угадав мое отчаянное состояние, один из студентов приблизился ко мне и вполголоса проговорил, озорно сверкнув глазами.

– Мы его изловим, я знаю, где он – идите за мной.

Так мы и поступили.

Протоиерей Николай Резухин – помощник ректора Московской Духовной Академии и семинарии по представительской работе, заведующий ЦАК, депутат местного городского совета – оказался очень занятым человеком. Невысокого роста, в обычной светской одежде, с рыжеватой бородкой, быстрый в движениях, он был похож на доцента с институтской кафедры.

Не останавливаясь, на ходу выслушав мои сбивчивые извинения и просьбы, он, глядя на меня цепкими и колючими глазами, назидательно сказал, что времени у него нет для того, чтобы сегодня поговорить со мной. Казалось, все рушится.

И тут мне внезапно пришел на ум еще один довод, который я тут же и использовал:

– Вы понимаете, Журавлев мой земляк, мы с ним из одного села, я неделю назад был в его доме – ходил по его комнате. Понимаете мои чувства?

Мой собеседник все понял.

– Ну, если так, посидите вон там где-нибудь в скверике, часа через два-три я, может быть, Вас найду.

И ушел.

Что мне оставалось делать?

Боясь потерять возможность встречи с протоиереем, я решил неотлучно два-три часа просидеть на скамейке под липами у Троицкого собора.

…Я сидел в тени старинных цветущих лип и пытался разобраться в своих чувствах.

Кругом была изумрудная свежая зелень, аромат сирени в воздухе, группы туристов, слушатели Академии. Звучала русская и нерусская речь. Звонили колокола.

И мне на какой-то миг показалось, что моя мечта – найти и посмотреть икону Журавлева – несбыточна, что грандиозность соборов, монументальность всего и официоз отделили художника и его иконы от меня и моих сельчан, что здесь не до него и не до меня. Настолько микроскопичен человек перед этой беспредельной вечностью, осевшей на куполах соборов.

Оказалось, что я ошибся. Меня тихо позвал совсем молодой человек, сказавшись, что он от отца Николая. Мой новый знакомый оказался студентом Московской Духовной Академии. Назвался он – брат Тимофей, и мы направились в ЦАК.

Пока кто-то ходил за ключами, из рассказа моего гида я узнал, что Церковно-археологический кабинет расположен в Царских Чертогах, одном из интереснейших сооружений восьмидесятых годов XVII века в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, что Чертоги – целая веха в истории Московской архитектуры. До того обычно дворцы являли собой сложные по планировке постройки, живописные и причудливые. Чертоги же отличаются строгим единым объемом, они-то и определили в последующем развитие Московской архитектуры в сторону «регулярности». ЦАК расположен на втором парадном этаже, создан по благословению Святейшего Патриарха Алексия в 1950 году при кафедре Церковной археологии. Экспозиция кабинета размещена в исторической последовательности.

Принесли ключи. И вот она – комната с экспозицией, посвященной работам русских художников XVIII–XX веков. Первое, что бросается в глаза, – картина В. И. Сурикова на сюжет из IX главы Евангелия от Иоанна «Исцеление слепорожденного». Тут же картина А. П. Рябушкина «Благословляющий Христос Спаситель», этюды В. М. Васнецова «Богоматерь с младенцем Христом», М. В. Нестерова «Портрет священника», В. Д. Поленова «Христос Спаситель» и многие другие. И, наконец, она – цель моей поездки.

На этом стенде восемнадцать икон в четыре ряда.

В верхнем правом углу вторая справа – икона Григория Журавлева «Святой Лев – папа римский».

Изображение выполнено на доске. Мягкий коричневый цвет и бледно-розово-голубые тона на нежном сером фоне. Икона не теряется в ряду работ знаменитых авторов, более того, она не отпускает от себя и притягивает своей проникновенностью и тонким лиризмом.

Икона основательно прикреплена к стене. Поэтому я не мог осмотреть обратную сторону ее. Но брат Тимофей заверил, что как только время позволит, либо он, либо отец Николай икону снимут и текст, который там есть, перепишут и пришлют мне в письме.

Внезапно появился отец Николай уже в церковной одежде, – с внеплановой экскурсией. Я видел, с каким неподдельным интересом люди смотрели на икону Журавлева, так же, как и я, по несколько раз возвращаясь к ней взглядом.

Огорчило одно: очевидная скудность информации, которой владели в кабинете. Насколько мог, я постарался восполнить это, передав некоторые подробности из биографии художника, а также его фотографии.

…Освободившийся наконец протоиерей Николай Резухин пригласил меня к себе, и я увидел и услышал живого, очень обаятельного человека.

В довершении всего, узнав, что я вечером еду в Самару, меня накормили в студенческой столовой при Академии и, прощаясь, мы обменялись адресами, обещая сообщать друг другу о новых находках, которые будут касаться моего земляка-художника.

Не хотелось уходить. Вместе с братом Тимофеем я побывал на прощанье на молебне и поставил свечи за упокой души всех своих умерших ближайших родственников, которых помнил, поименно записав их имена на бумаге. И отчего-то, когда вышел из монастырских стен и шел к электричке, все казалось мне, что кто-то – то ли помянутые мною родственники из своего далекого далека, то ли чей-то иконный лик, большой и невидимый, – освещал мне путь добрым и теплым светом…

…И за все это, за радостную встречу, приблизившую меня к моим предкам и ко всему русскому, я был благодарен земляку Григорию Журавлеву, заставившему по-новому взглянуть в гулкое наше прошлое.

«Мне повезло прикоснуться…»

Сразу после опубликования моих заметок «Утевские находки» в областной газете «Волжская коммуна» в сентябре 1992 года, где было помещено несколько найденных мной уникальных фотографий, я начал получать письма от знакомых и незнакомых людей. Люди искренне пытались помочь в поиске важных для меня сведений либо просто размышляли над нашим прошлым и будущим.

Мимо судьбы Григория Журавлева нельзя пройти равнодушно. Вот выдержки только из одного письма художника-оформителя Николая Ивановича Колесника (это письмо интересно хотя бы уже тем, что свое мнение высказывает художник):

«Григорий Журавлев по своей профессии близок мне. Я понимаю, что видеть краски, чувствовать пространство, уметь создать образ – это не все. Необходимо еще умело владеть кистью. Художник-иконописец, преодолевая недуг, отыскал силы, чтобы развить в себе талант, которому суждено остаться в веках. Ведь эти иконы воистину нерукотворные.

Да вот беда наша в том, что мы порой проходим мимо таких человеческих судеб. Этому еще раз свидетельствует случай с сельским музеем, который, видимо, имеет свои корни в разрушительной стихии, направленной против христианских святынь еще тех далеких послеоктябрьских лет. Я один из тех, кто видел фотографию Григория Журавлева. Первое, что идет на ум: сила духа этого человека, очевидно, была так сильна, что она превозмогла все. Трудно сказать, что стояло на первом месте – борьба за существование или потребность выразить себя. Но его иконы написаны с большим старанием и умением. Об этом говорит фотография иконы «Утевская мадонна». Я решил сделать копию ее, пользуясь фотографией, но это оказалось не так-то просто. Сразу почувствовал, что написана она мастером высокого класса. По нескольку раз я принимался за эту работу и все не находил нужных оттенков. Порой ловил себя на мысли, что эта работа мне просто непосильна. И какова была моя радость, когда не без участия коллег по работе копия картины была вставлена в багетовую рамку и предстала на суд зрителей, которые узнавали из моего рассказа, кто автор подлинника и какова его судьба. Я был счастлив. Я чувствовал, что мне повезло прикоснуться к чему-то очень большому и вечному.

Таков он – Ваш земляк, Григорий Журавлев.

Знаете, у меня есть свои так называемые «настольные книги». Они порой бывают в нескольких томах, а порой – небольшой книжечкой или газетной полосой.

Для меня материал о Журавлеве выполняет задачу тех больших томов, которые дают возможность черпать силы для творчества».

…Современники Журавлева тоже не были глухи к его таланту. Многие жители Самары и губернии делали заказы на его работы. Теперь (газета «Самарские губернские ведомости», № 1, 1885 г.) известно, что Самарское земское собрание назначило Журавлеву за его труды пенсию в размере 60 рублей в год. Когда же он написал икону св. Николая Чудотворца и обратился к губернатору тайному советнику Свербееву с просьбой передать икону Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу, его просьба была удовлетворена. Государь Наследник Цесаревич принял икону Григория Николаевича и пожаловал художнику сто рублей.

Талант художника был признан.

Возможно, нам предстоит еще встреча с иконой св. Николая Чудотворца, и мы порадуемся ей, как порадовались, когда предстала перед нами на иконостасе Самарской Петропавловской церкви икона святого князя Александра Невского, писанная Григорием Журавлевым.

Из писем отцу Анатолию

Разные письма приходят к отцу Анатолию. Пишут и верующие и атеисты. Адрес на таких конвертах простой: «Нефтегорский район, с. Утевка, Православная церковь».

Вот бесхитростные строки одного такого письма о судьбе священника Троицкого храма. Написала их жительница Самары Конькова Анастасия Андреевна:

«Здравствуйте, отец Анатолий! Прочитала я «Утевские находки» в газете «Волжская коммуна» и узнала из них, что судьба отца Гавриила, который был последним священником перед закрытием Троицкого храма, Вам неизвестна. А мне довелось с ней познакомиться. Я ехала в деревню и встретила его свояченицу – Антонину. Она мне и рассказала о его судьбе.

Когда он вышел из заключения, то не мог найти нигде работу. Помер голодной смертью. Антонина жила с дочкой отца Гавриила, у него было их трое: Вера, Надежда, Любовь. Антонина померла пять лет назад.

Так хочется побывать в своем храме. Сердце разрывается. Большое Вам спасибо за описание в газете, я много узнала новостей и радостных и горестных. Рада, что открыли Божий храм. Рада, что позаботились так о Григории Журавлеве. Он это заслужил.

Может, газета попадет дочкам отца Гавриила, они бы все подробно написали. Они ведь где-то в наших местах, в Самаре».

А вот другое письмо. Пишет его Ветчинова Екатерина Иосифовна, дочь Иосифа Семеновича Проживина, по уличному Лубошного, проповедника, которого забрали прямо в церкви вслед за отцом Гавриилом, осудив на десять лет.

«Он был очень набожный человек, читал проповеди, собирал народ, ездил по всему Утевскому району. Забрали его, забрали все иконы и книги. Посылаю пятьсот рублей, чтобы помянули его за упокой и в праздники Божественные прошу упоминать его имя.

Батюшка, я считаю, что мой отец заслуживает, чтоб его крест был около церкви, за которую он погиб. Ведь мама моя рассказывала, что когда она ездила к нему в Кузнецкую тюрьму, он ей сказал, что ему предложили при всем народе отречься от Бога и тогда его выпустят на свободу. Отец отказался. Вскоре его не стало».

Сколько таких писем еще придет в Утевский храм. А сколько верующих и неверующих не успело написать своего письма священнику.

Вот короткая, но прожигающая душу справка: почти четыреста тысяч священнослужителей с родителями, женами и детьми были в нашей стране уничтожены в период с 1917 по 1924 год.

А сколько покалечено судеб родственников этих погибших.

Какая бухгалтерия в силах это подсчитать?!

Повиниться надо бы перед ними на миру, да как это сделать?..

Незаживающая рана

О том, как я искал эту книгу, можно написать маленькую повесть. Но речь пока не о том… Я с волнением держу в руках небольшую, размером примерно 18×30 см, в хорошем переплете, в зеленой обложке, книгу и не решаюсь открыть ее.

Она издана Самарской государственной думой и выполнена в Самарской губернской типографии в 1894 году. Посвящена созданию храма Спасителя. Книга так и называется «Во имя Христа Спасителя». Кафедральный соборный храм в городе Самаре. В ней сорок семь страниц. Я давно знаю, что там есть упоминание о нашем земляке-художнике, но книга переходила из рук в руки, как и большинство журавлевских икон, оставаясь неуловимой…

И вот, наконец, на двадцать девятой странице читаю:

«…Иконы в иконостасе написаны на цинке в мастерской Сидорского, в Петербурге, а одна, именно икона Св. Алексия митрополита Московского, написана по поручению, в то время бывшего губернатора, А. Д. Свербеева (ныне сенатор) крестьянином села Утевка, Бузулукского уезда, Григорием Журавлевым, лишенным от рождения рук и ног, пишущим иконы, держа кисть в зубах. Словом, с Божию помощью. К задуманному сроку нижний храм строящегося собора был окончен к 7-го января 1892 года, Преосвященным Владимиром, Епископом Самарским и Ставропольским (ныне Высокопреосвященный Экзарх Грузии, Архиепископ Кахетинский и Карталинский), был торжественно освящен, во имя св. Алексия митрополита Московского, покровителя г. Самары и в годовой день кончины Преосвященного Серафима, над его могилой действительно возносилась бескровная жертва».

Итак, получается, что написать икону покровителя г. Самары св. Алексия митрополита Московского самарский губернатор А. В. Свербеев поручил не Сидорскому в его мастерской, а Журавлеву.

Поскольку храм был освящен в 1892 году, а книга вышла позже, в 1894 году, то становится очевидным, что икона была написана и должна находиться в храме. Так еще раз крылом своего таланта издалека, из прошлого, художник-самоучка коснулся нашей с вами, дорогой читатель, родной истории. Книга посвящена истории строительства в Самаре Кафедрального собора, одного из крупнейших в России.

Меня поразила та неторопливая, основательная манера изложения, которая характерна для книги. Какой материал брали, какой кирпич, бутовый камень, раствор, чей проект и так далее. Все изложено в тексте. Видно, храм строился на века и книга писалась, исходя из того же.

Но вот храма нет, взорвали-таки рассчитанную на вечность красоту, и книга очень долго никому была не нужна. Во всей Утевке один белобородый старец Сергей Илларионович Трегубов (Дятлов) берег ее, и только после смерти его, в сущности, никому не нужная, как щепка на водной стремнине, прибилась у Любы Распутиной. И хорошо. Не пропала.

В книге, которая была написана сразу после возведения храма, на первой странице есть его фотография. Он прекрасен. Нет в нашей Самаре сейчас таких сооружений. С некоторой опаской я мог бы поставить если не в ряд, то хотя бы около, здание любимого мной драматического театра!

Мне показалось интересным проследить судьбу тех людей, которые были вплотную связаны с нашей губернской историей, в данном случае с Кафедральным храмом Самары, хотя это уже за рамками темы, но одна судьба меня поразила. Ее я узнал чуть позже и, конечно, из других источников.

Печальна судьба нашего самарского храма Спасителя. Увы, такой же скорбной судьбы не избежал и Преосвященный Владимир, Епископ Самарский и Ставропольский, который освящал храм в свое время.

Святитель Владимир (в миру Василий Никифорович Богоявленский) родился 1 января 1848 года. Отец его был священник. В 1874 году он окончил Киевскую Духовную Академию и в течение семи лет преподавал в Тамбовской семинарии. Известно, что в 1888 году был возведен в сан епископа Старорусского викария Новгородской епархии. В 1891 году получил назначение в Самарскую епархию.

Если верить газетным архивам, митрополит Владимир оказался первым среди расстрелянных русских православных архиереев. Это произошло в Киеве, куда он был переведен на кафедру митрополита Киевского, 25 января 1918 года.

Перед смертью святитель благословил своих убийц и сказал:

«Господь вас да простит».

Когда-то, в год освящения нижнего храма Христа Спасителя, 12 февраля, при открытии в Самаре епархиального Братства, при служении Божественной литургии в Алексеевской церкви Преосвященный Владимир в слове своем определил главную задачу христианского Братства как духовное совершенствование и воспитание в людях сострадания и взаимной любви.

Он и перед лицом насильственной смерти остался верен Богу и своим идеалам.

А как живем мы с вами?

Я совсем недавно был на заводе, где рабочие взялись изготовить надгробный памятник на могилу Григория Журавлева, по нашему замыслу он должен в миниатюре напоминать контурами храм Святой Троицы.

Спрашиваю:

– Все по проекту?

– Да, но кое-что и сами придумали.

Изготавливают его они безвозмездно и в нерабочее время. Отрадно и грустно. Похоже на зализывание ран, которые мы руками наших дедов и отцов нанесли сами себе.

Вместо эпилога

Я пытаюсь теперь многое заново осмыслить для себя. Но признаюсь: что часто не нахожу ответа. И говорю об этом с горечью. Но я, кажется, вижу спасительную соломинку, за которую, ухватившись, человек может обрести душевное равновесие. Это созидание физическое и духовное. И это уже, кажется, понимают многие. Ведь как у нас повелось? Для нас подвижка к компромиссу – едва ли не подлость (кто не с нами – тот против нас). Но в наше время так уже нельзя. Надобно человека слушать и слышать. Христианство призывает к этому. Нравственные основы его позволяют надеяться на выход из вандализма, к которому мы скатились.

Православие сообщило в свое время нашему народу свойство соборности, драгоценнейший дар, удержать который полностью в своих руках мы, увы, не смогли. А ведь соборность – это духовная общность русского народа, основанная на общем служении, на понимании и исполнении общего долга.

Утрачивая чувство соборности, мы теряем и былую державность, то есть чувство долга, ответственность, патриотизм, сознание каждым ответственности за всех, ответственности каждого за нравственное здоровье общества и крепость государственных устоев. Попристальнее бы взглянуть в себя! Посмотреть друг на друга!

Мне рассказывали, что человек, который сам давал команды рвать трактором крест с утевского храма Святой Троицы, когда уже наша власть официально разрешила религию, пришел в церковь и пожертвовал на ее восстановление триста рублей. Что это? Раскаяние или просто бывший тертый чиновник вновь держит нос по ветру? Дух ханжества, боюсь, во всех наших делах и возвеличивании Церкви витает, как и прежде…

Мы яростно боролись против Бога, но оказалось, что эта борьба направлена против самих себя, против человека.

Красота спасет мир? Увы, я сомневаюсь в этом. Я думаю, что мир могут спасти разум, разумность, образованность, интеллигентность, интеллект. Красоту надо спасать нам с вами. Народная мудрость гласит: все хорошо, что в меру. А меру определит уровень культуры, разумность. Но этого никогда не будет, если мы каждого, кто образованнее и умнее нас с вами, будем считать чуть ли не личным врагом.

Я эмоциональный человек, эмоции – это прекрасно, тем более, если положительных больше, но рациональность – вот рычаг, который может нас спасти сегодня.

Когда в характере нетерпение, подавление чужого мнения, на это уходит энергия, а объединенная на основе компромисса, эта сила идет на созидание. И именно созидания не хватает сейчас для возрождения крепкого экономического уклада в городе и деревне. А для этого нужен духовный стержень.

Не могу принять известное утверждение Ф. Достоевского: «Кто в Бога не верит, тот и в народ свой русский не поверит».

А если человек неверующий? Так куда ему податься? И большая часть нашего народа – неверующие, так вот получилось с нашим обществом. Как и большинство, я верю в свой народ, в будущность его. Здесь многое еще надо понять, но начинается это понимание с бережного, пристального отношения друг к другу, к нашему прошлому и настоящему.

…Я уверен: мне повезет с находками, связанными с именем Григория Журавлева, поэтому думаю, что и записки мои на этом не заканчиваются.

1991–1995 гг.

Черный ящик

О моем друге

Чуть более года назад на одном из совещаний директоров предприятий он подсел ко мне и, раскрыв «дипломат», достал несколько магнитофонных кассет.

– Старик, возьми, ты у нас, кажется, еще и литератор. Может, пригодятся тебе когда-нибудь как фон или документальное свидетельство.

– Что это?

– Что-то вроде дневниковых записей, только на пленке. Они бессистемны, мозаичны. Было тяжело – включал магнитофон и выговаривался. Помогало…

Я взял. Скорее, чтобы не обидеть. Мало ли людей чудит к старости. А двумя неделями позже его не стало.

…Я прослушал записи и мне захотелось их опубликовать.

Кое-что я сократил, поправил то немногое, что связано лишь со спецификой разговорной речи. Как он и просил, имени его не упоминаю. Назвал автора записей Виктором Сергеевичем Стражниковым. Понимаю, что у него была не героическая жизнь, не героическая смерть. Но разве не может быть интересна простая жизнь одного из нас?

Январь

Вчера ехал в одной машине с генеральным директором соседнего нефтехимического завода. Заговорили о работе.

– С утра поехал в цеха, – рассказывает он. – Компрессоры, огромные колонные агрегаты, отключены. И это зимой, когда нам и летом-то внепланово останавливаться опасно. Зашел в два цеха и больше не смог, заплакал и возвратился в кабинет, – он махнул рукой.

То ли этот короткий разговор, то ли непомерные сложности, придавившие нас, но что-то меня толкнуло, я почувствовал желание разобраться: чем же был для меня и для завода прошедший год?

Я попытался записывать наиболее важные события, но вскоре понял: занести на бумагу все, что считаю необходимым, не смогу: должность генерального директора отнимает слишком много времени и сил.

И тут я натолкнулся, как мне показалось, на удачную мысль: а что, если попробовать наговаривать на магнитофонную пленку? Хотя бы два-три раза в неделю, пусть это получится непоследовательно, сумбурно, но это будет хроника очевидца, решившего поставить себе условие – не кривить душой.

Итак, впереди целый год жизни.

Сегодня мой приятель Сергей рассказал забавную и грустную историю о своем отце. Тому сейчас около восьмидесяти лет, они его привезли из рабочего поселка, и он доживает свой век у них. Ему категорически запрещено курить, поэтому все близкие пытаются оградить его от курева и следят за ним. А старик – из заядлых курильщиков, бывший слесарь, орденоносец, настырный и упрямый. И жена Сергея, уходя на работу, припрятала все деньги, чтобы он не купил сигарет. Возвращается домой: на столе окурки, пачка курева. Что оказалось? Дед вышел на улицу и поменял орден Ленина, который получил за прежние труды, на пачку сигарет. Жена Сергея стала его стыдить, он совершенно безразлично сказал:

– А на кой он мне нужен? Мне нужны сигареты, а он только место пролеживает.

Было это в самом начале перестройки. А недавно ко мне приехал бывший директор нашего завода. Он работал здесь пятнадцать лет назад, до меня. Еще энергичный мужчина. Глядя в глаза мне, спросил:

– Послушай, а что ты заработал на заводе лично для себя?

Я сначала стушевался.

– Для себя?

– Ну да, лично для себя?

– Сразу и не скажешь. А вы сами готовы ответить на такой вопрос?

– Я получил здесь десять лет назад орден Ленина. А его просто так не давали, каким бы ты ни был хорошим: если завод не работал, никаких наград директор не получал. Я получил его за заслуги. А ты что получил?

– Я за время работы на заводе защитил кандидатскую диссертацию, затем докторскую.

– И все?

– Все…

– Но ведь это твои личные заслуги. Это ты сам себе сделал. А где государственная оценка твоей работы?

– Какая же может быть государственная оценка, когда мы уже полгода как акционерное общество? Коллективная собственность, не государственная.

– Вот, вот, я и мечу в этот корень, – мой собеседник победно воззрился на меня. – Завод, бывший государственным предприятием, был нужен государству, Правительству, а сейчас вы – не государственное предприятие. Вы не государственные люди, вы никому не нужны. Как у вас сложится, так и будет.

Мне как-то трудно было возражать, да я и не мог понять, в чем моя вина.

– Мы работали на Россию, а вы на кого? – продолжал наседать он.

– А мы – на самих себя. У нас четыре с половиной тысячи народа.

Мы кормимся, зарабатываем на жизнь. А если для народа, значит, и для государства.

– И все-таки в этом деле что-то не так, – подытожил он.

И я снова не нашел, что ему возразить. Мне самому еще многое непонятно, самому нужно во многом разобраться…

Итак, с чем же мы пришли к концу минувшего года? Соседний нефтехимкомбинат, который моложе нас на десять лет, почти полностью остановлен. Готовится к увольнению полтысячи работников. Много задолжали энергетикам. Продукция комбината не имеет сбыта и нет возможности такое громадное предприятие быстро переориентировать на выпуск другой. Фабрика трикотажного полотна работает в одну смену. Завод изоляционных материалов, единственный в России производящий ленту для изоляции магистральных трубопроводов, тоже стоит. Отечественные потребители покупают теперь пленку за границей. «Синтезкаучук» – громадное объединение – практически не работает, задолжав около десяти миллиардов рублей энергетикам. АвтоВАЗ – гигант, гордость отечественной промышленности – остановил главный конвейер на целый месяц из-за отсутствия комплектующих, а в сущности из-за неплатежей.

Нам удалось удержаться. Больших срывов не было. Правда, пришлось прекратить производство полиэтилена, бывшего некогда гордостью предприятия. Полиэтилен – дефицитнейший продукт, без которого отечественная промышленность просто не могла жить. А теперь – нет сбыта. И все из-за резкого повышения цен на энергию, сырье.

Несколько недель работали на тридцати процентах мощности, принося заводу каждый день около двух-трех миллионов рублей убытка. В конце концов пришлось распустить рабочих.

Месяц продержали производство в неработающем состоянии. Никто из потребителей не забеспокоился, не зашумел. Не до того.

Беда, очевидно, в том, что, поднимая цены на сырье и энергетику до мирового уровня, мы забыли, что в производстве сырья, энергетики и продукции, которую можем реализовывать в России, либо за границей, есть технологии – старые или новые, но не соответствующие мировым уровням. И эти технологии необходимо реконструировать. Но в один день это сделать нельзя. Нужно время. А времени как раз нам и не дается. Чтобы модернизировать установки и начать выпускать продукцию с низкой себестоимостью, надо полтора-два года.

А как жить в это время? Той курочке, которая может снести через год или два золотые яички, просто-напросто рубят голову…

В конце концов нам не денежные кредиты нужны от государства, а кредиты времени.

Вот один день жизни нашего завода. Последний в минувшем году.

Впереди по календарю четыре выходных дня. Для того, чтобы производство ритмично работало, необходим на эти дни запас бензина марки «Нефрас» и изопропилового спирта. Была договоренность, что они поступят. Но на Рязанском НПЗ вдруг заявили: если не перечислите сегодня девяносто миллионов рублей в счет погашения долгов, бензин отгружен не будет. В последний день при наличии картотеки в четыре миллиарда рублей всеми правдами и неправдами за несколько часов удалось договориться с банком, чтобы эти девяносто миллионов ушли и номер платежного поручения был передан в Рязань. Пока утрясали этот вопрос, Дзержинский завод, который должен был поставить изопропиловый спирт, сообщил, что накануне производство остановлено по причине неуплаты долгов за электроэнергию. Мы умоляем в исключительном порядке отгрузить нам изопропиловый спирт, поскольку два дня назад завод еще работал. Оказывается, что этому заводу местные энергетики отключили электроэнергию и нельзя включить насос, которым накачивается спирт в цистерны. Питание будет подано только десятого января, а до десятого – как хотите…

Добрую половину дня переговаривались относительно изопропилового спирта с Орским заводом. Вопрос так и не решен. Остаемся в подвешенном состоянии.

Накануне, тридцатого числа, руководство соседнего нефтеперерабатывающего завода телеграммой предупредило нас, что если не заплатим семьсот миллионов рублей тридцать первого числа, то после семнадцати часов будет перекрыто сырье на завод (примерно тридцать процентов от общего объема). Сошлись на том, что, если налоговая инспекция, взявшая с нас лишних семьсот миллионов рублей, перечислит деньги на счет НПЗ, нам сырье не закроют. Перечислять надо сегодня. Много сил ушло на переговоры с банком и налоговой инспекцией о перечислении денег именно в тот день.

В этот же день надо было решить: будет ли подаваться пар и электроэнергия с 1 января, поскольку мы пытались не подписывать договор с энергетиками на будущий год. Условия кабальные: в случае неуплаты в срок (а платить в срок почти невозможно), пеня будет начисляться в размере двух процентов от задолженности. Посчитали. Это тридцать два миллиарда рублей за год. А мы всего заводом получили в прошлом году прибыли двенадцать миллиардов рублей.

Часть проблем все же решить удалось. Но ведь так работать нельзя! В таких условиях как-то еще может работать швейная контора, торговая точка. Но громадный завод с опасной технологией, где действуют процессы с давлением в сто атмосфер и при температуре до пятисот градусов? Какие же сложности ждут нас в новом году?!

С первых дней перестроечного галопа начал собирать вырезки из газет. Настолько был ошеломляющим шквал информации, мнений, воззрений, что невозможно было выпустить газету из рук. Обнаружилось, что не хватает папок. Постепенно начал сокращать число вырезок, а потом и вовсе забросил начатое. Но некоторые газеты откладываю в сторону еще и теперь. Вот «Российские вести» за 4 декабря 1993 года. Статья Егора Гайдара «Банкротство предприятий – это банкротство их администрации, но отнюдь не коллективов». Он пишет: «Банкротство предприятия – это, прежде всего, банкротство его дирекции, банкротство прежней концепции развития предприятия. Действительно, для дирекции обанкротившееся предприятие – это очень плохо и страшно, для коллектива же это может быть началом существенного повышения доходов, если в результате банкротства удастся привлечь более компетентную администрацию, заинтересованных инвесторов, разструктурировать предприятие и производить нужную обществу продукцию».

Егор Тимурович опытный теоретик и умный человек, но в данной случае у него очень многое просто не логично. Мы вот заинтересовали инвесторов. Два производства решили реконструировать. Нам открыта кредитная линия в сто двадцать миллионов долларов – Баварский банк стал нашим партнером, нашли передовую американскую технологию. Это будет мировой уровень. Вот наша концепция, наши инвесторы. Мы создали совместное предприятие с немецкой фирмой «Линде» и американской компанией «Юнион Карбайд», и уже идет полным ходом проектирование и подбор оборудования. Цель – построить новое производство с малыми затратами электроэнергии, с выпуском качественного полиэтилена, конкурентоспособного на мировом рынке.

Но – галопируют цены на сырье и энергетику. Будущее производство по нынешним ценам уже нерентабельно. Нужны не советы, а протекционистская политика государства в отношении российского производителя, без которой движения вперед не будет.

Нельзя в этот переходный период, когда мы осуществляем необычайно важные преобразования, являемся участниками сложнейших процессов, жить без поддержки власти, без переходной программы, без руководства этой программой со стороны Правительства.

А что получается? Под ту реконструкцию, которую мы затеяли с производством полиэтилена, нами получена правительственная гарантия. Сам Гайдар от имени Правительства и подписал ее. Но вот прошел год. И за этот срок вышла масса указов, постановлений, которые напрочь перечеркнули все гарантии.

Ко мне приехал из деревни отец. (Было это еще до перестройки.)

Погостил два дня. На третий пошел я его провожать до автобуса. Спустились на лифте, вышли из подъезда девятиэтажного дома… Он обратил внимание на кучу хлама. Там лежали целые груды битой мебели. Подошел, потрогал один стул, другой, и сказал:

– Варвары, – и стал осматривать остальное.

– Мы опаздываем, – поторопил я.

– Ничего, – сказал отец, – успеем. А вот ты подойди, посмотри.

У одного ножка рассохлась, у другого спинка отлетела. Чуть подклеить, и все, стул нормальный.

– Тебе жалко чужого стула?

– Мне жалко Россию.

– Ну-у, ты уж очень глобально мыслишь.

– Глобально, не глобально, а чтобы сделать стул, надо спилить дерево, высушить его, брус сделать, потом на станках обработать, затем все пойдет по конвейеру, а уж после будут делать стулья. Столько народа задействовано, чтобы этот стул сделать! А вдруг – выкинуть, потому что хозяин не умеет подклеить ножку. Цену всему забыли. Вот причина.

Когда подходили к остановке, он приотстал и, показав пальцем на три автомашины, стоявшие у подъезда с работающими двигателями, с горечью сказал:

– Вот еще картина. Останетесь вы без всего, будет у вас конек и ванек.

– Какой конек? Какой ванек?

– Такой. Все ресурсы, всю нефть и лес переведете. Сожжете все, останетесь без самолетов, без машин, будет снова у вас конек да ванек с сохой. Вспомните мои слова.

Он говорил это в конце семидесятых. Меня эти слова тогда как-то всерьез не задели. А теперь думаю: если бы каждый государственный и негосударственный деятель вот так, по-мужицки, смотрел на вещи и болел за свое и за государственное! Может, тогда и не нужна бы нам была никакая перестройка?..

Наш небольшой город – ведомственный. У него нет своих органов в исполкоме, которые занимались бы бытом: все улицы и дороги, тротуары, скверы разделены между промышленными предприятиями. Раньше, когда действовал горком, обычно собирал нас первый или второй секретарь. Все руководители садились в автобус, нас возили по улицам и стыдили за неубранный мусор, за разбитый асфальт, за неухоженный сквер. И мы обещали заниматься. Но делали, по правде говоря, мало. Потому что была сутолока, была масса своих забот.

Сейчас горкома нет, секретарей нет, а улицы чистые, дороги ремонтируются, зелень обрезана. Никто не шумит, не кричит, никто не говорит, что ты только до следующего бюро горкома будешь работать, а дальше… все: «тебе руководителем не быть. Ты даже не можешь справиться с уборкой дорог». Теперь все чисто, нормально. Я сначала удивился этому наблюдению, а потом подумал: а ведь был эффект обратного действия, когда кричали, заставляли, руководили на каждом шагу, хотелось тоже показать свою «самостоятельность», которая выражалась в пусть маленьком, но неподчинении. А сейчас просто дана эта самая самостоятельность, и она сама обязывает следить за собой. С тобой по-человечески обращаются, администрация города видит в тебе партнера по работе, а не меньшего брата, которого можно всегда щелкнуть по носу. Может быть, от этого даже больше дела делается и с большим удовольствием.

Вспомнилась встреча директоров заводов с правительством Гайдара в 1992 году в Тольятти на АвтоВАЗе. Были: Чубайс, Нечаев, Авен, Гайдар. Грамотные, образованные люди. Но после ответов на практические вопросы директоров ясности не прибавилось.

– Эх, ребята, ребята, поставить бы вас начальниками цехов на заводе на годик, и видно было бы, кто как практически работает, кто как осуществляет сказанное на деле. И тогда было бы все с вами ясно, – пробубнил у меня за спиной мой коллега с соседнего завода.

Я сидел и думал: Правительству нужны промышленники, люди с опытом практической работы.

Но вот прошло время, в Правительство пришли Шумейко, Лобов, Сосковец, Черномырдин. Люди, которые были связаны с конкретными производствами. Мы ожили. Показалось, что теперь будет хоть какое-то движение вперед. Но помощи снова не увидели.

И возникает сомнение: а в том ли причина, что в составе Правительства были люди, не прошедшие практической школы, или в чем-то другом? Или все-таки вопрос в самом подходе, в желании проскочить этот период путем шоковой терапии? Наскоком.

И снова – из газет: «А директора предприятий, не научившись хозяйствовать в новых условиях, финансовые наркоманы, смысл жизни которых состоит в жалобах на жизнь и выбивании кредитов».

В прессе установилась прочная традиция: обязательно искать врага. Нашим директорам уже приклеили ярлыки, и не самые лестные. Я давно и совершенно глубоко убежден, что сила, которая сейчас сдерживает конфронтацию и обеспечивает в обществе стабильный климат – это директорский корпус, директора-промышленники, которые занимаются конкретным делом, дают возможность жить и трудиться подавляющему большинству населения России. И только на терпении директоров, большая часть которых уже заработала инсульты, инфаркты, на способности молчать, не огрызаться, не обращать внимания ни на пинки, ни на окрики, ни на такие вот высокомерные, барские газетные заявления, держится наш быт.

Вообще травля директорского корпуса, руководящего звена началась с первых дней перестройки, когда возникла кампания выборности первых руководителей на государственных предприятиях. Это как раз была кампания против того, чтобы был порядок на производстве, кому-то нужно было ввергнуть все в смуту, и эта смута была организована.

Когда учился в Академии в Западной Германии, я, сделав невинный вид, задал профессору Хену вопрос:

– Как вы относитесь к выборности коллективом руководителей государственных предприятий?

Он, не задумываясь, совершенно академическим тоном заявил:

– Господин директор, если вы хотите разваливать предприятие, промышленность, начинайте выбирать руководителя. Более надежного пути для этого нет.

И это – так. В выборной кампании не везде, но в большинстве, рвались к руководству люди, не вполне понимавшие, что такое первый руководитель. О ритме его жизни, о физических и нравственных затратах знают только первые помощники на предприятии да домашние. Рьяные кандидаты этого не ведали. В них бурлило самолюбие.

А на Руси всегда как было? Человек, умеющий работать и любящий работу, как правило, не умеет ораторствовать. Он умеет одно – делать дело.

Я бывал на нескольких выборах. Знал кандидатов. Выходили победителями те, которые умели говорить. В результате во многих случаях к управлению пришли люди, не умеющие работать. Выборность руководителей принесла нашей промышленности значительный урон.

Я проработал директором десять лет. Меня «назначал» еще обком. По контракту нанимало министерство, потом департамент, комитет. На заводе начинал – рабочим, вернее, учеником оператора. Коллектив меня знает давно. И это мне крепко помогает. Для меня завод – это все. Потому и у рабочих не возникало требований переизбрать директора. Мы вместе преодолевали трудности.

Но в целом корпус директоров оказался между молотом и наковальней. В ту первую волну вольной или невольной интервенции против промышленников руководитель оказался снизу подпираемым «таранной некомпетентностью» низов, а сверху приглушенным диктатом министерства. Затем директора крупных предприятий стали уже негосударственными служащими, они возглавили акционерные общества. Акционерное общество – коллективный владелец, не государственный. И государство от них отделилось, отошло.

А потом директоров стали просто-напросто уничтожать. Покатилась волна заказных убийств… И заводчане увидели расклад сил, поняли, кто несет тяжесть обеспечения нормальных условий работы, увидели в своих руководителях защитников жизненных интересов.

Мне удалось попасть к вице-премьеру Олегу Лобову. Нашу затею по строительству современного производства полиэтилена он принял хорошо, благосклонно. Но при всем при том он нам просто пожелал успехов. И все. Я пригласил его на начало строительства, посмотреть площадку, она уже была готова. Забить первые колышки. Он не отказался от приглашения, сказав тогда странно прозвучавшую фразу:

– Хорошо, если только я буду работать в этой же должности.

Все прояснилось, когда он через некоторое время стал секретарем Совета Безопасности.

– Нет, вот ты мне скажи конкретно, как другу… Что мне все-таки делать с ваучером, кто он такой и зачем? А?

Голос звучал за моей спиной в зале ожидания Казанского вокзала в Москве, где я невольно услышал разговор двух собеседников. Очевидно диалог был начат где-то там, еще в пути, а тут уже затихал.

– Ну что ты прицепился? – отмахивается собеседник. – Вот у тебя сколько детей, я забыл?

– Трое, а что?

– Горластые? По ночам кричали?

– Ха, не горластые, а жуть. И не по ночам, а круглые сутки. Особенно младший, Колька.

– А пустышку, ну соску, ты ему давал, чтоб замолчал?

– Да только этой соской и спасался. Суну ему, он и замолчит враз. Ненадолго, но замолчит, а только начнет по новой, я ему опять резинку, так и забавлялись.

– Вот ты и ответил, что такое ваучер.

– Ну и что это?

– Вот та самая соска, – ответил вопрошаемый, и разговор за спиной оборвался.

…С утра ездил по заводу. Побывал во всех основных цехах. Когда-то я очень хотел выкрасить оборудование, находящееся на наружных этажерках, – трубопроводы и эстакады – в нарядные светлые тона. И вот в последние два года мы покрасили все, что необходимо, «серебрянкой». Колонны стоят красивые, как ракетные установки. Завод стал нарядным, преобразился. Люди подтянулись, стали бодрее, веселее. Не стало грязного замазученного оборудования. Я поездил по цехам, посмотрел, и у меня появилось ощущение, что завод, действующий, как часовой механизм, нельзя останавливать. Это преступно.

Было такое чувство, что я готов с кем-то подраться. Только вот не знал, с кем…

Вечером стало известно, что один из основных потребителей нашего фенола – производственное объединение «Оргсинтез» – останавливается на целый месяц: нет возможности оплачивать сырье. Его долг – два миллиарда рублей. Он не единственный потребитель фенола – еще брал соседний завод, который сейчас не работает. Мы оказались перед угрозой остановки еще одного производства. Позвонил генеральному директору «Оргсинтеза», он мой хороший приятель. Поздравил с Новым годом, с Рождеством. Он в сердцах – в ответ:

– Лучше бы этот год не наступал! Лучше бы его не было! Работаем в инфарктном состоянии, вынуждены вырубить ползавода, что будет дальше, неизвестно!

Вот так теперь встречают в России праздники. Хоть никого не поздравляй. Грустно.

Словно подтверждая отказ моего приятеля от новогоднего поздравления, год начался с национальной трагедии. Третьего января под Иркутском произошла авиакатастрофа, в которой погибло сто одиннадцать пассажиров и девять членов экипажа. Оболочка самолета разбросана в радиусе четырехсот метров. Один из горящих обломков упал на расположенную невдалеке ферму, в результате чего пострадала работавшая там женщина и погиб скотник. Среди жертв оказалось одиннадцать иностранных туристов.

Взорвался Ту-154, один из самых надежных авиалайнеров российского производства, причем взорвался через двенадцать минут после взлета с аэродрома в Иркутске. Рейс был на Москву.

Последовательно отказали все три двигателя, гидросистема, затем загорелись двигатели. Возникает вопрос: каким образом вышли из строя сразу все двигатели у самолета, который казался одним из самых современных? Его системы не могли отказать одна за другой сразу все. Насколько хорошо осуществлялось техническое обслуживание этого и других самолетов? Насколько профессионален экипаж?

…Правительство, которое призвано обслуживать общество, нас с вами, в ответе за то, как мы себя чувствуем в нашем затянувшемся перестроечном полете. Оно в ответе за взлет и посадку.

Сейчас многие дают рецепты, как жить обществу, куда идти, с какой скоростью, с кем об руку. Предлагают всякие варианты оздоровления, находящейся в кризисном состоянии экономики нашего бывшего Союза. Вот и консультант всемирно известного банка Джеймс Силберман советует лидерам ведущих иностранных держав пригласить к себе на обучение сто тысяч бизнесменов из стран СНГ. По его мнению, это может привести к расцвету…

Что тут скажешь? Обучать можно. Но трудно верится в то, что обученные «там» бизнесмены смогут работать в нашей ситуации. Ведь они будут пытаться действовать по методам бизнесменов Запада, то есть по таким, для которых у нас нет системы. А значит, в первую очередь заниматься нужно именно этим – созданием системы, обеспечивающей жизнедеятельность налогоплательщиков, чтобы они могли беспрепятственно, не занимаясь политикой, работать, получать результат. Создать такую систему, конечно же, сложно в наш переходный период. Но десантировать к нам сто тысяч бизнесменов… Это легче, но это только еще один эксперимент над Россией. А от экспериментов мы уже устали…

Четвертого числа епископ Истринский Арсений и члены Московского патриархального Совета освятили здание Правительства России на Краснопресненской набережной столицы, рабочие кабинеты российского правительства. Был освящен и новый рабочий кабинет Черномырдина. Обращаясь к премьеру, епископ Арсений сказал:

– Мы молимся, чтобы благодать Божия сопутствовала тому, кто будет здесь трудиться на благо Отечества с целью стабилизации в стране, с целью улучшения жизни россиян.

Виктор Степанович в свою очередь высказал твердую убежденность в том, что Правительство России сделает все, от него зависящее, для улучшения жизни россиян и для процветания нашей страны. Затем передал членам епархиального совета две старинные иконы. Глава Правительства сообщил, что готовится передача Русской Православной Церкви около тысячи древних икон.

Вот так, с Божьей помощью, может, и выберемся на свет.

Рождество Христово. Впервые слышал по радио молитву, с которой когда-то в детстве сельскими пацанами ходили по дворам славить.

Обычно накануне Рождества мы ночевали с друзьями у нас, боясь, как бы не проспать утром. Надо было обязательно одними из первых встать и идти славить, то есть ходить по дворам и петь молитву. Я эту молитву помню. Но никогда не понимал более половины слов. Нам передали слова молитвы наши родители настолько искаженными, что, когда я сегодня слушал ее по радио, то к удивлению своему практически все понял, ибо впервые услышал нормальное произношение тех слов, которые мы пели в далеком детстве.

Наверное, многие сельские ребята вспоминают те годы с теплотой.

Хотя случались и казусы. Помню, как мы оказались в погребе. Наша ватага первой попала к одному из сельских шутников на Рождество. И он, большой выдумщик, взял и посередине сеней распахнул погреб, а сам зашел в комнату. И когда мы входили, то один за другим падали в эту ловушку. Правда, погреб-то был неглубокий, с соломой. Хозяин помог нам выбраться, смеялся, напоил нас чаем. Интересно, очевидно, было за нами наблюдать. Мы пьем чай и ерзаем. Ведь, чем дольше мы сидим, тем меньше обойдем дворов и тем меньше получим подарков. А старик смеется, хихикает. Вокруг нас ходит. И не то, чтобы издевается, но получает от своего скоморошества понятное ему одному удовольствие.

…Так и кажется, что кто-то (не западный ли дядька?) открыл крышку, и мы, шагнув в темноту, оказались в большой общей яме. Теперь вот выкарабкиваемся.

В последнее время взял за привычку в выходные дни, чаще всего в субботу, ходить в одиночку либо с женой на городской рынок. Интересно посмотреть на торгующий народ, интересно знать и цены. Проснулся во мне инстинкт моего деда с бабкой. Я помню, в деревне каждое воскресенье они степенно собирались на базар. В этом было что-то ритуальное. Чинно обходили базарные лавки. Приценивались, торговались сдержанно, уважительно. Приходили домой и весь остаток дня у них был в разговорах о ценах, о встречах. Таков был уклад.

…Я и сегодня ходил на городской рынок. Там один мой старый знакомый хлопнул меня по плечу и спросил:

– Скажи, может быть страна богатой, если мы по десять дней подряд отдыхаем? Ну, Рождество, ладно, это христианский праздник. Но только что отдыхали на Новый год, сейчас опять. Так будет ли страна богатой, если столько выходных подряд?!

Конечно, страна богатой не будет с такими длинными выходными.

Некоторые же промышленные предприятия к выходным добавили еще три дня, которые между календарными, и получилось десять дней. Они взяли эти десять дней не из-за огромного желания отдыхать, а просто такая ситуация на предприятиях. Многие закрываются на целые месяцы и людей распускают в отпуска. Нечем платить заработную плату.

…Почему-то очень много продается на рынке соленых арбузов. А у меня привычка: вот уже лет десять солю в своем погребе арбузы и всю зиму, до марта, у меня – деликатес. Мне было интересно узнать, сколько стоят соленые арбузы. Подхожу к одному торговцу, смотрю: арбузы, как мои. Спрашиваю: сколько стоят. А сам все гляжу не на продавца, а на арбузы. Когда же взглянул на хозяина арбузов, был удивлен. Торговцем оказался водитель моего главного инженера. Но не это удивительно. Удивительно то, что он совершенно не мог вымолвить слова, увидев меня. Я к нему обращаюсь, а он ничего не может сказать:

– Я не знаю. Это не мои арбузы. Это тещины арбузы, я не знаю, сколько стоят.

– А теща где?

– Не знаю.

Человек явно растерялся, ему неудобно, что он торгует?..

Я так и не смог у него узнать цену соленых арбузов. Поспешил уйти, чтобы человек не мучился. После в другом ряду узнал: две с половиной тысячи рублей за килограмм.

Вспомнились базары моего детства. Не могу я себя представить торгующим. Моя бабка была в этой части большой изобретательницей. Она частенько ездила в Куйбышев: то яички продавала, то сало. Тогда у колхозников совершенно не было денег. В степных селах ни грибов, ни ягод. Мы жили в лесу. Бабка сушила смородину, черемуху и возила в соседние села продавать. Иногда брала с собой меня. Мне это казалось забавным.

Но я никогда не мог встать с бабкой рядом, чтобы помогать ей в торговле. Некоторые мои одноклассники на рынке помогали родителям. Я же так и не смог переломить в себе застенчивости. Очевидно, и в Викторе, шофере главного инженера, тоже нечто такое было заложено, и оно сохранилось до солидного возраста.

…Первый раз я приехал в город из села, когда мне было лет двенадцать. Бабка тогда приехала торговать яичками на Троицкий рынок. Меня многое поразило: и обилие всего, и многолюдье.

Продавались моторные лодки. Это было для меня верхом восторга. У нас были свои весельные плоскодонки на Самарке. Но здесь были красавицы: деревянные, большие, с высоким килем, изящные.

Я ходил по рынку и смотрел торговые ряды. На голове у меня была совершенно замечательная фуражка, сшитая сельским дядей Васей-шапочником. Он жил через один дом от нас и всю жизнь шил шапки и кепки из разного материала: мерлушки, сукна, хрома. Это был зажиточный человек. Я говорю так уверенно только потому, что когда моей маме надо было подзанять денег, а это бывало часто, то она всегда обращалась к тете Маше, жене дяди Васи-шапочника. Так вот, этот дядя Вася сшил мне фуражку из шкурок суслика. Если мех суслика хорошо просушен, то он очень красивый, мягкий. Причем сшил кепку большую, с огромным козырьком. И вот эту красоту у меня украли. Я зазевался, отвлекся и у меня ее с головы просто сняли. Обидно было до слез. И не столько было жалко фуражки, сколько досадно за свое ротозейство. Я даже не почувствовал, как ее сорвали. Надо было это не только бабке объяснить, но и на селе, ведь об этом все будут знать. Мне очень обидно было прослыть ротозеем и недотепой.

Вообще интересны сами обстоятельства, при которых возникла возможность шить шапки из шкурок сусликов. В начале пятидесятых годов этих зверьков на колхозных полях в окрестностях села было очень много. Они были настолько многочисленны, что, выехав за село, можно было вдоль дороги увидеть слева и справа враз несколько пушистых юрких комочков. Они наносили посевам урон, и местные власти приветствовали тех, кто отлавливал этих зверьков. За каждого пойманного суслика платили мукой, но по желанию и деньгами. Шкурка, по-моему, тогда стоила шесть копеек. Заманчиво было сдать шкурку в «Заготсырье» и получить свои звонкие монеты. Дело можно было поставить на индустриальную технологию и немного заработать. Вот мои дядьки – Алексей и Сергей – и поставили это дело на конвейер. Каким образом?

Началось, помню, все красиво и празднично. Я проснулся в один из воскресных дней от ароматнейшего запаха пирожков с картошкой. Бабушка почему-то делала пирожки всегда очень большие, это я запомнил на всю жизнь. Они были очень вкусны с холодным молоком. Когда я встал, то в горнице увидел два совершенно новых велосипеда Пензенской фабрики. Два мужских велосипеда. У нас был один трофейный немецкий велосипед, дамский. Эти новые велосипеды, как живые существа, стояли у окна. Оказалось, что мои дядья, решив начать промысел на сусликов, приобрели для этих целей технику. И действительно, промысел пошел удачно. На велосипедах мы объезжали поля, беря с собой капканы. Брали еще в метр высотой гибкие прутики, на конце каждого из которых привязано было гусиное перо. Технология была проста: около каждой сусляной норы ставился капкан и привязывался к этому прутику. Выставлялось тридцать-сорок капканов. Потом мы уезжали, а перед обедом возвращались в поле и обходили капканы, собирая добычу. Мы легко отыскивали капканы, ибо прутики с белыми гусиными перьями были видны издалека. Каждый раз с солидным уловом возвращались домой. Быстро начинали снимать шкурки, выделывать. Все было организовано как на солидном предприятии, с техникой и своей технологией. Велосипед был тогда серьезным механизмом. Он был неприхотлив и надежен в сельской местности. Потом был куплен мотоцикл, но он так и не прижился: то карбюратор, то еще какая-нибудь система барахлила. С бензином проблема. Керосин был, а вот бензин не всегда…

Моя жена, я так понимаю, начинает ревновать меня к моему магнитофону.

– Ты нашел способ, как тебе разрядиться, нашел отдушину, выговорился в свой черный ящик – и все. А мне что придумать?

Я смотрю на предмет ревности – черный «Сони», солидный, изящный.

Он лежит передо мной, приобретенный года два тому назад, и я начинаю думать, что он – живое существо. Может быть, это такая небольшая, но очень умная, верная, элегантная собака, которая лежит у меня на столе и смотрит на меня зоркими глазами. Все понимает, все воспринимает, только, вот, не говорит. А если говорит, то только моим голосом. Может быть, не зря жена меня начинает ревновать? Я заметил, что мне действительно становится лучше, когда прихожу с работы и нажимаю кнопку записи. Закончив диктовать, чувствую некоторое облегчение и ощущение того, что я сделал что-то – пусть не очень важное, – но необходимое…

Детство у нашего поколения было, мягко говоря, неустроенное. Помню случай. Мне лет семь-восемь, отец около пяти лет лежит в госпитале после возвращения с войны. Идет уборочная. Машины гоняют с поля в «Заготзерно», возят дары нового урожая. А нам в это время практически нечего есть. Дед говорит моей матушке:

– Послушай, Катерина, там за селом по проселку ходят машины с зерном. В одном месте выбоина на дороге, грузовик подскакивает, зерно вылетает, сыплется на дорогу, и там можно набрать немного. Потом бы смололи, какая-никакая мука будет.

Взяв мешок, лопатку, веник и большое решето для просеивания, мы с матушкой пошли на это место. Действительно, все так и есть – и выбоина на дороге, и просыпающиеся зерна. Мы стали быстро подбирать эти зерна после каждого проезжающего грузовика. Так споро у нас пошло дело. Матушка сгребала вместе с дорожной пылью зерно, складывала в решето, а я его просеивал и ссыпал в мешок. Пыль была мягкая, знойная и она вся пролетала через решето, оставалось зерно и маленькие земляные камешки, которые мы решили выбрать дома.

Мы увлеклись и не сразу увидели, что мимо нас проезжает нарядная двуколка и на ней председатель райисполкома. Председателя я знал. Он был большой, лобастый, с головой круглой и лысой.

Когда мы приходили пацанами в клуб, там всегда был шум, гам, но вот наступал торжественный момент: в зал входило руководство района, наши районные руководители – с домочадцами, степенно шествуя гуськом. Их всегда было человек десять во главе с первым секретарем райкома партии и председателем райисполкома. Они снимали шапки на входе, в фойе, и обычно садились в первом ряду. Зал на двести человек замолкал, ни шума, ни шороха. Перед начальством робели все.

Оробели и мы с матушкой, разогнувшись над кучкой с зерном. Председатель райисполкома не обратил на нас внимания, глядя поверх наших голов. А я был заворожен его спутницей. В коляске была женщина. Молодая и красивая. По моим понятиям, женщина была одета, как в сказке, в белое платье с какими-то украшениями. Она выглядела так ярко и красиво, что ей в ее одеянии надо было быть на сцене театра, на сцене клубного зала, но не в поле. Она была либо его женой, либо дочерью, приехавшей из города. Когда они уже проехали мимо нас, женщина повернулась и посмотрела на меня. Затем она, наклонившись, что-то сказала своему спутнику, который так красиво держал вожжи в руках, что это напомнило фильм «Кубанские казаки». Председатель повернул породистую лошадь, подъехал к нам и как будто впервые увидев, спросил:

– Вы что тут делаете?

Мы молчали, все было видно и так.

– Прекратите, это зерно не ваше, это зерно государства. Вы поступаете скверно.

Все-таки председатель понимал, что зерно пропащее уже, что надо наводить порядок на транспортировке. И, говоря с нами (мы видели), он выбирал мягкие выражения и грубо с нами не поступил. Но собирать зерно запретил.

Он не стал ждать, прекратим мы или нет, развернулся и уехал. Но мы не могли осмелиться продолжать собирать зерно. То, что мы собрали, мы не высыпали на дорогу, а просто свернули свои вещи и пошли. А невдалеке уже ехал очередной грузовик, хозяин которого – государство – был где-то непонятно далеко. Машину как-то особенно сильно встряхнуло и из нее высыпалась солидная порция пшеницы, полуторка же, не останавливаясь, помчалась дальше. Мама не сказала ни слова, но я заметил на ее щеках слезы.

В конце года два раза обращался к врачу по поводу болей в области сердца. И, наверное, каким-то образом информация прошла по заводу. Меня стали останавливать, желать здоровья, напрямую говорили, что надо себя поберечь, но с завода не уходить. Нельзя, чтобы сейчас менялось руководство. Стали задавать подобные вопросы и начальники цехов. Секретарь, Ирина, пришла ко мне с просьбой дать разъяснение что делать: очень много звонков в приемную, все встревожены тем, что я ухожу.

Это, наверное, льстило бы моему самолюбию, будь другое время, но сейчас не до этого. Слухи вносят дисгармонию в психологический климат. На одном из последних заводских совещаний, где присутствовало около шестидесяти человек руководящего состава, я вынужден был заявить, что никуда в ближайшее время не уйду. Прошел одобрительный гул. Подтвердили, что стало сразу легче думать о будущем.

Да, сегодня все прижимаются плечом к плечу, и потеря одного из тех, кто с тобой в круговой обороне, совершенно нежелательна.

В последнее время на пути в заводскую столовую в обеденный перерыв мне часто стал встречаться заводской наш поэт, балагур Владимир Вершинин. Замечательный слесарь-инструментальщик. Но немножко баламут. Мы с ним давно на «ты».

Сегодня он остановил меня вопросом: – Гендир, можно внести предложение?

– Кто?..

– Ну как: генсек, гендир.

– Ясно, давай предложение.

Смотрит озорно, я знаю, у него заготовлено про запас экспромтов, – хоть отбавляй. И они его тяготят, нужен собеседник. И не простой собеседник, нужен «уровень».

Подписывает он свои басни псевдонимом «Скорпион». Городская и заводская газеты с недавних пор ему уже тесны. Я знаю, он послал подборку своих басен Михалкову, а на прошлой неделе – самому Ельцину.

– Мое предложение не рационализаторское, оно тянет на изобретение!

– Не тяни.

– Я не тяну, оно тянет: как бы сделать так, чтобы у власти в стране оказались интеллектуалы, а не политики. Чтобы издать закон, по которому власть бы имели люди, которые ее не любят, и как только они начнут проявлять к ней вкус – их в сторону. Может быть, тогда бы построили что-то стоящее, а?

– Может быть.

– Вот, видишь, и ты стал в моем направлении думать. Хорошо. Не вязни в рутине. Послушай, можно я тебе, когда меня посетят умные мысли, буду послания через канцелярию в твою папку с почтой класть? Не перегружу.

– Можно, – согласился я, а про себя подумал: «Вот еще один, которому нужна отдушина, черный ящик».

Был партком на заводе, и вдруг его не стало. Все заботы и хлопоты легли на плечи директора. Мне тогда пришла счастливая мысль: необходимо общее дело, общая идеология, чтобы связывать и устремлять коллектив в одном направлении. Поэтому 1992 год мы провозгласили годом подготовки к тридцатипятилетию нашего завода. Составили программы помесячно, подекадно. Культурную программу, программу наведения порядка на территории завода, спортивно-массовые мероприятия, поиск бывших работников, оказание помощи пенсионерам. Серьезные меры были намечены по экологии, сокращению выбросов в атмосферу.

Взглянули на себя как бы со стороны. И была большая активность по цехам, по производствам. Народ откликнулся, все встрепенулись. Многие поняли, что конкретная цель сближает. Создали самодеятельный ансамбль. Если раньше нужно было упрашивать, то теперь всколыхнулись сами. Женский хор покорял русскими песнями. И такое было оживление в заводском коллективе, что многие даже искали повода, чтобы собраться вместе. Апофеозом всего этого оказалось 30 декабря, когда состоялся торжественный вечер. Зал Дома культуры на восемьсот мест был переполнен. Гости с родственных заводов, представители городской общественности, предприятий области пришли к нам на праздник. Борьба за трезвый образ жизни отучила людей от открытого праздничного общения. Все были благодарны за возрождение традиций нормального праздничного застолья.

В моей записной книжке есть слова Ильи Эренбурга из статьи «Полюсы», опубликованной в Киеве в 1919 году: «Какая странная, роковая страна Россия, будто на палитре господней для нее не осталось ничего кроме угля и белил».

Вот такими красками оценивается судьба России. Но этого же не может быть! Я думаю, что все-таки впереди у России больше красок, и россияне увидят и другое: отразится в их глазах и голубое, и розовое, и все многоцветие, которое есть в нашей жизни. Этого хотят все, только понимают, что это не может наступить сразу. Но посмотрите, какие лица были у наших соотечественников в прошлом веке! Вглядитесь в фотографии, которые часто показывают по телевидению, в журналах и газетах. Это совершенно другие лица, другие взгляды. Таких глаз не может быть, когда смотришь на черное и белое.

Сегодня тяжелый день. Я подписал приказ о закрытии производства полиэтилена. Дело усугубляется тем, что рентабельность полиэтилена практически нулевая при нормальных нагрузках. Сейчас же, из-за отсутствия сбыта, мы можем быть загружены менее, чем наполовину, поэтому держать в работе это производство, даже ради сохранения рабочих мест, невозможно. Мы продержались месяц. Это, по сути, скрытая безработица. Скопилось достаточно большое количество продукции на складе. При нынешнем росте инфляции, скорости роста цен, для нас это – беда.

Начали останавливать и производство фенола. Причина – нет сырья.

Вернее, сырье так дорого, что мы не можем оплачивать его, причем все предприятия требуют предоплаты. К тому же остановились два самых главных наших потребителя фенола. Осталась заграница, но там такие низкие для нас цены…

Одиннадцатого января в десять часов приступило к работе Российское Федеральное собрание, избранное сроком на два года, которое дает отсчет новому периоду нашей Российской парламентской практике.

Странно быстро, как в калейдоскопе, мелькают события. Еще только избраны председатель Совета Федерации и Государственной Думы, как тут же идет перестановка в Правительстве. Сегодня Егор Гайдар объявил о своей отставке. Причину отставки объяснил тем, что принимаются решения в Правительстве Черномырдиным без согласования, без уведомления вице-премьера. В частности, он назвал решение по Белому дому, объединение общерублевой зоны – российской и белорусской.

Сегодня по телевидению Геннадий Зюганов бросил реплику, что Гайдар все свое уже сделал: развалил промышленность, фундаментальную науку. Я не сторонник Зюганова, но в данном случае, так оно и есть. От большой науки, от промышленности могут остаться одни руины.

Двадцать четыре года как я женат. Помню, через месяц после нашей свадьбы мы купили с женой новый симпатичный шифоньер, собрали его и установили у торцовой стены комнаты. И вдруг мне показалось, что ближе к углу он будет стоять более рационально. Передвижку я затеял один, когда жена была в институте. Непростое дело для одного: передвинуть трехстворчатый внушительный шкаф. Но я был молод, изобретателен и, главное, хотел сделать сюрприз жене.

Тогда шифоньеры выпускались с ножками, ввинчивающимися снизу в днище шкафа. Это я успешно использовал. Просто так двигать было нельзя, ножки кособочились и грозили сломаться, тогда я решил подкладывать под каждый угол поочередно стопку книг и выворачивать ножку. На стопке книг, как на шарнире, разворачивал шкаф, передвигая его ближе к углу. Все шло хорошо, шкаф был уже почти на месте, когда вдруг дверцы во время очередного поворота раскрылись, крепеж не выдержал и… огромное зеркало, со звоном упав на пол, разлетелось на куски. Я был потрясен. Но не потерей зеркала, а тем, что по примете должно было следовать за этим. Разбил зеркало – значит, ждать большого несчастья. Я сразу почему-то соотнес это с нашим браком, с моей женой. Я не мог допустить разрыва. Я любил свою молодую жену.

Что это, чистая случайность? Я ведь мог не разбить зеркала, и все было бы нормально, а тут, пустячное неверное движение – и оно дает начало действию уже других событий. Вступают в силу законы этой мрачной приметы.

Я решил идти наперекор и вопреки всему. В этот же день, пока не было жены, раздобыл в комиссионке (мне повезло) почти такое же зеркало. Вставив его, разумеется, ничего жене не рассказал, а себе дал слово: сделаю все, чтобы брак наш был вечен. Наперекор и вопреки всему! И я, особенно первые годы, постоянно помнил о своей установке. Это было моей постоянной заботой и тайной.

Кажется, я сделал то, что обещал себе. Об этой истории говорю вслух впервые. Конечно же, о ней не знает и жена.

Много позже этот случай мне неожиданно помог.

В 1984 году я получил предложение стать директором завода. Предложение не было для меня внезапным. Анализируя ситуацию с возможным моим назначением, вспомнил фразу, оброненную писателем Солоухиным. Он сказал (цитирую по памяти): «Я не смог бы быть директором – я слишком люблю справедливость». И еще мне не давала покоя фраза, сказанная моим приятелем: «Чем выше по ступенькам карьеры, тем меньше остается порядочных человеческих качеств».

После неспешных раздумий решил: если мне предложат быть директором, – соглашусь. Но поставлю перед собой, как тогда – в начале семейной жизни, – зеркало. И пусть оно будет беспощадным. И пусть про него никто не знает. Но оно будет. И это будет моей заботой и тайной.

«Вопреки и наперекор» – этот девиз, который родился у меня, держащего осколки зеркала в руках, остался во мне и со мной навсегда.

Если наше общество катится к катастрофе, то катастрофа будет обусловлена тремя причинами. Первая: отсутствие концепции в построении демократии. Нет четкой идеи демократии, все абстрактно, и прояснением того, что такое демократия, никто у нас не занимается. Ответственными за все это считаются верхи: Парламент, Правительство. Их критикуют. Но демократия тем и отличается от недемократии, что порядок наводится снизу. И надо это понять, а потом действовать. Демократия устанавливается снизу.

Вторая причина: полное непонимание обществом целей и задач средств массовой информации. Почитайте газеты: одни вопросы, кто допустил то-то, почему получилось то-то и то-то. Вопросы и вопросы. Спрашивают тех, кто по другую сторону. А спрашивать надо тех, кто мог, должен был, но не сделал необходимого.

И третья, которая тяготит меня каждый день как директора: отсутствие четко разработанной политики государственной поддержки на местах, в отраслях, на предприятиях, в производственных структурах.

Мы задолжали три миллиарда рублей, нас заставляют брать кредит под 213 процентов, что является откровенным грабежом.

У нас два дня был представитель одной из германских фирм. Когда я назвал эту грабительскую цифру, то он несколько раз переспросил, боясь, что ослышался. Мы ему с трудом могли объяснить столь глупейшую ситуацию. И это еще льготные (!) проценты! (Он схватился за голову.) Но это еще ничего. Кредиты даются сейчас только под залог оборудования, помещений, под основные фонды. Мы намерены были взять 1,5 миллиарда рублей, чтобы заплатить долги. Но нам поставили условие: дайте в залог детские садики, туристическую базу на Волге, профилакторий. Берут в залог только то, что можно превратить в офисы, в доходные объекты. Если учесть, что стоимость профилактория и садика намного меньше ежемесячного долга энергетикам, то практически два, три, четыре месяца – и промышленное предприятие останется без них.

Все отдано коммерческим банкам. Сначала коммерческие банки задержали оплату за нашу продукцию, средства крутили по три-пять месяцев, зарабатывая на этих деньгах большие прибыли, затем из этих же средств дают нам кредиты, беря от нас под залог наши объекты. Они вконец нас разорят! Мне кажется, что беда еще в том, что в первую очередь Правительство допустило коммерциализацию банков, а надо было сначала коммерциализировать предприятия.

Я невольно вспомнил последний пуск завода после капитального ремонта в сентябре прошлого года. Мне в это время потребовалось срочно уехать в Москву. Из гостиницы «Ленинградская» звоню через день главному инженеру узнать, как идут дела, а тот в смятении докладывает, что начали пускаться и на середине остановились.

Что значит оставить без энергетики завод в момент пуска? Это только специалистам понятно. Энергетики требуют оплатить 1,5 миллиарда рублей долга. Такая ситуация. Если я лет семь назад, когда были проблемы с пуском завода, обеспечением материалами, мог приехать в Министерство и с замминистра или министром обсудить ситуацию и надеяться, что будет принято объективное решение, то сейчас все совершеннейшим образом изменилось. Будучи в Москве, я ни к кому не мог пойти и обсудить проблему. Нет таких структур. А если завод не пустим, мы ничего не оплатим вообще, ибо не будет продажи продукции. Наши десять миллиардов рублей, которые должны потребители нам, где-то крутятся. Просить помощи в наведении порядка с оплатой продукции не у кого.

В конце концов завод пустили, но только тогда, когда я дал добро, чтобы главный инженер от моего имени дал письменное указание управляющему банка – все средства, которые в ближайший месяц придут на счет завода в необходимом количестве, в первую очередь направлять энергетикам.

У нас в российском самосознании укоренилась бравада, что очень многое мы можем сделать враз, экспромтом, на эмоциональном подъеме. Мы не педантичны, как Запад, зачем нам анализ? Даже классики, интеллигенция, Федор Иванович Тютчев, которого я люблю как поэта, даже он, невольно, способствовал тому, чтобы мы жили чувством больше, чем рассудком. Мы бравируем теперь даже тем, что «умом Россию не понять, аршином общим не измерить…» Умом Россию не понять… Как же не понять? Я думаю, что Федор Иванович с болью говорил об этом. И в подтексте этой фразы звучит, наоборот, призыв к потомкам, чтобы они попытались Россию понять именно умом. Мы же сначала делаем, а потом думаем.

На прошлой неделе был на презентации книги самарского писателя Ивана Ефимовича Никульшина. Он выпустил пятый или шестой поэтический сборник «Лесной колодец». У него есть несколько прозаических книг, выпущенных местным издательством. Издавался он и в московском «Современнике». Проза очень хорошая, я бы сказал, насквозь пропитана русским духом, русским бытом. Я давно его знаю. Он начинал как поэт. Его первая книга «Семь цветов песни» вышла в 1967 году. Редактировал ее Владимир Шостко – поэт, живший в нашем городе, поэт совершенно урбанистического плана, парадоксального мышления. Он был в восторге от книги.

В свое время я был влюблен в прозу Василия Макаровича Шукшина. Мне, родившемуся в селе, очень близко его творчество. И я полагал, пока не появился прозаик Никульшин, что так и надо писать о селе. Но с самых первых книг и рассказов Ивана Ефимовича во мне появилась какая-то раздвоенность. Я очень любил Шукшина, но не мог не любить и Никульшина. Мне кажется, что я знаю Заволжье, его быт. Конечно, мне трудно говорить, об укладе сел близ Барнаула, я не был в Сростках – родном селе Шукшина, но мне много слышится общего даже в звучании фамилий: Шукшин… Никульшин… Василий Макарович писал свои рассказы, как бы находясь в городской жизни и вглядываясь из нее в деревенскую. Никульшин – весь в российской деревне, посреди нее, и взгляд его – изнутри деревни на деревню. А оттуда – взгляд на себя, на всех и на весь мир. Ему пятьдесят восемь лет, но он до сих пор весь в деревенском быте. Это его позиция. Жизнь.

И еще. Многие из рассказов Василия Макаровича как бы основаны на анекдоте. Часто повествование идет о человеке-чудике. Я по своей деревне знаю: на каждой улице был свой блаженный, свой чудик. Без этого деревня как бы и не деревня. На каждой улице есть такой острослов, сев с которым за стол, обязательно поперхнешься от веселья и от горчинки.

Это все есть, но не на чудиках держится деревня. Деревня держалась и держится на людях степенных, немногословных, точных в своем поведении, в своем повседневном труде. Для них главное: создать семью, иметь детей, обеспечить нормальную жизнь, быть справедливыми и праведными в своем немногословии. Неистребимо желание в сельском укладе к упорядоченности, к порядку, к ясности отношений. А уж чудинка, скоморошество потом, в праздник, в потеху.

Или я чего-то пока не понял? Я дал себе обещание обязательно побывать в Сростках, а до этого прочесть всего Шукшина. У меня такое чувство, что я встретился с айсбергом…

Литература бедствует. За книгу стихов в 3,5 печатных листа издательство платит десять тысяч гонорара. Что такое десять тысяч рублей на нынешние деньги, если универсальный эквивалент наш – колбаса – стоит четыре тысячи? Сразу все становится понятным. Не скрашивают быта и те полставки, на которые можно устроиться в большой серьезной областной газете.

Я знаю многих писателей, которые, имея рукописи романов, сборников стихов, рассказов, не могут их издать. Чтобы выпустить поэтический сборник в тысячу экземпляров, надо иметь полмиллиона рублей.

Если сейчас не будем спасать наше искусство, какие книги мы будем читать лет через пятнадцать-двадцать, каких писателей будем иметь? И будем ли мы их иметь? Ведь, соблазненная когда-то отечественной государственностью и брошенная теперь, наша интеллигенция пребывает в растерянности. Социальная катастрофа ускорила физическое исчезновение ее.

– Виктор Сергеевич, установку по очистке спирта, которую мы сейчас строим, нам удастся эксплуатировать не более года.

– Почему? – спрашиваю почти машинально главного экономиста завода, хотя ответ давно ясен самому.

– Первые месяцы продукция этой установки даст чистой прибыли на каждой тонне до семидесяти долларов. Это замечательно. Но до конца года цены на пар так вырастут, что она может стать убыточной.

– Считали сами?

– Сам. Даст около десяти миллиардов прибыли, а там – в металлолом.

– А если возобладает разум и цены на энергетику заморозят?

В ответ – горестный вздох.

– Каков же выход?

– Найти более экономичную установку, чем эта, без затрат пара.

Только так.

– Так-то оно так, да только есть ли такая технология вообще в мире?

– Надо искать!

Да, надо искать, повторил я про себя. В энергосбережении – выход.

Частенько заглядываю в цеховые курилки. Нравится окунаться в атмосферу здорового юмора, попав под прицел крепкого вопроса, дать хлесткий ответ.

Я долго работал в цехах, меня не стесняются.

Вот и сегодня заглянул, и не зря. Попал в самый кон, а может чуть опоздал: Виктор Шарапов, его в этом цехе зовут «Шурупов», а чаще – «Шуруп», кажется подводил черту под серьезным разговором. Увидев меня, он на секунду запнулся, дружелюбно поприветствовал, закивали головами и остальные.

Упругая пружина разговора еще подпирала, и Шуруп продолжил:

– …что тут непонятного-то? Отчего народ на выборах прокатил демократов? Опыт у него есть. Народ за последние семьдесят лет до конца понял вранье существующей власти. Преданный своим государством, равнодушно взирал на развал бывшей империи. Повернулся к ней многомиллионной задницей. Вот вам. Нечто похожее случилось и теперь на выборах. Веры не стало. Устали.

– Что верно, то верно. Но подожди, Витек, маленько, дай мне сказануть о вещах попроще, раз директор у нас.

Я смотрю на бойкого мужичка – вроде не наш, не заводской. Либо из подрядчиков, либо новенький из сварщиков.

А тот бросил от азарта, не докурив, папиросу. Весь в себе, глаза раскосые, движения рысьи. Коготки спрятаны, но о них догадываешься сразу. Кажется, появился новый местный вожачок.

Я заметил: в углу сидит Скорпион, ухмыляется, довольный, мотает на ус. Кивнул мне одобрительно головой.

Между тем ниточка разговора уже потянулась:

– Товарищ директор, хочу заметить, что руководство не торопится проявить себя, облегчить жисть народу.

– То есть?

– Сегодня дефицит налички, так?

– Так, – отвечаю.

– А вот соседний нефтеперерабатывающий завод второй раз дает зарплату бензином, а трикотажная фабрика – майками и трусами. Доколе ждать нам? Коль на нас денег не напечатали?

– Чего ждать? – подыгрываю я. – Мы расплачиваемся одеждой, сахаром, маслом.

– Не то это, скучновато. Убедите городскую администрацию, пусть скоординирует директоров.

– Хотите новый почин выдвинуть?

По взгляду понял: он оценил мою догадку, почувствовал во мне партнера в своей игре и ему надо довести ее до конца:

– Надо, чтобы колбасный цех выдавал получку колбасой, тепличное хозяйство совхоза – огурцами, а наш завод – естественно, спиртом. Два раза в месяц – по баклажечке! После борьбы за трезвость хорошее покаяние перед народом. Вот вам и долгожданный коммунизм. В отдельно взятом городе. Мечта! Правда? Выпить и закусить! Что еще надо?

– Любите выпить?

– И закусить тоже. В меру нельзя, что ли?

Смотрит из глубины своих щелочек-глаз смело и пытливо. Он расположен к разговору, идет на диалог, ему это надо.

Продолжаю помогать ему:

– Ну в меру и я не против.

Чуть переиграв, ударил рукавицей по брезентовой штанине:

– Во! Люблю таких. Без резьбы.

«Сам-то ты какой? Посмотрим», – подумалось мне.

– Хотите я вам за хороший разговор подарок сделаю?

«Черт, куда ведет меня этот то ли местный Теркин, то ли маленький Бонапарт?» – соображаю, глядя на окружающих. Все ждут продолжения. «А, была-не была», – думаю. И вслух:

– Ну, раз есть такое желание, куда деваться?

– Коль не против выпить, значит и тосты любите?

Я согласно киваю головой.

– А знаете ли требование к тосту, так сказать, ГОСТ на него?

– Научите.

– Слушайте меня, пока жив, и учитесь, – он выдвинулся на самую середину курилки, несколько зависнув над корытцем с окурками, и вдруг голосом, ставшим звонким и молодым, отчеканил:

– Тост должен быть простым по конструкции и емким по содержанию, как бюстгалтер! Вот.

Курилка в миг превратилась в театр – все разом зааплодировали.

Мой собеседник был явно доволен. Его оценили так, как он этого хотел.

Когда аплодисменты смолкли, Скорпион подкинул реплику:

– Часть аплодисментов и Ваша, гендир!

– За что?

– Вы же вытянули из нашего новичка такую красоту! Он до вас отмалчивался. Все думал о чем-то.

– Наверное, формулировал критерии, – подсказываю я, направляясь к выходу.

– Заходите чаще.

– Непременно, – обещаю я.

В пятницу состоялось совещание у заместителя главы администрации города. Оно было посвящено криминогенной ситуации. Совещание началось на ноте, которая характерна для тех лет, когда проводили партийно-хозяйственные активы. Докладывал начальник городского отдела внутренних дел. Жаловался на жизнь. Преступность не снижается. В нашем стотысячном городе каждый месяц происходит два убийства. Сильно увеличилось количество квартирных краж. Не хватает около 30 милиционеров, а 15 человек надо бы уже увольнять за нарушения, да никто не идет на эту работу. Жаловался на то, что не успевает оперативно действовать, принимает только сведения и информацию о случившемся. Оснащения, автотехники нет. При поступлении сигнала о преступлении в другом районе не на чем выехать, ждут, когда приедет ранее выехавшая бригада. Прокурор города, выступая, пенял на несовершенство законов, на то, что законы не направлены на защиту личности, а поэтому часто приходится преступников выпускать, не хватает доказательств, и прочее, и прочее.

Судья жаловался на нехватку материального обеспечения, столов, стульев. Не хватает судей так же, как и не хватает следователей, потому что низка зарплата, а работа сложная.

Началось обсуждение. Я высказался в том плане, что пора бы уйти от такого характера проведения совещаний. Надо иметь конкретную программу. Да, законы несовершенны, техники мало. Раз многие вопросы решаются наверху, надо выходить наверх. Надо все смотреть детально. Когда я заявил, что нет конкретной программы, то получил отповедь со стороны заместителя главы администрации города. Оказывается, программа есть. И непозволительно говорить о ее отсутствии. Это было сказано категорично, повышенным тоном, неуважительно. Я не стал спорить, поскольку понял, что человек сорвался, как сорвался и я сам недавно на одном из заводских совещаний. Обстановка настолько серьезно накалена, так много всего изменяющегося и нестабильного, что порой нервы не выдерживают. Я решил не реагировать на случившееся. Совещание кончилось. Кстати, обнаружилось, что действительно подобие программы было, но она безнадежно отстала от жизни.

…Уехал я с совещания с тяжелым сердцем. Со мной за последние два-три года вообще так никто не разговаривал, тем более, что при разговоре присутствовало много руководящих работников города. Когда меня грубо оборвали, была гробовая тишина, все сидели понурясь, понимая, что происходит. Переживали.

Рабочий день в понедельник начался с того, что в половине девятого позвонил заместитель главы администрации и очень вежливо и тактично, выверенными фразами извинился передо мной за то, что произошло, что тон его разговора был недопустим и вести себя так он не должен. Затем заявил о намерении извиниться передо мной в присутствии тех, кто был на совещании. Очевидно он два дня переживал. По-моему, у него как у руководителя есть неплохое будущее. Надо отдать ему должное, он снял тяжесть с меня и с себя. Раньше начальство вело себя иначе, извиняться не торопилось.

Начинают сдавать нервы у многих. Тяжелая атмосфера на работе, в обществе, в быту. Подспудно идет накопление раздражительности, нервозности, связанное с неудачами в нашем реформировании. Повальным было заболевание сахарным диабетом воинов Наполеона, когда он бежал из Москвы. Удрученные безысходностью своего положения, они заболевали от гнетущей обстановки, от беспросветности будущего. Я не знаю, врачи, специалисты делают ли сейчас такие анализы, и вообще кто-то интересуется состоянием человека в такой стрессовой ситуации. Думаю, что в подобной обстановке нужны какие-то меры. Конечно, в психологическом плане, социальном требуется общенациональная идея, идея возрождения России. Она должна быть сформулирована достаточно четко, служить материальному строительству общества, но, как воздух, необходима и для созидания духовного стержня нашего народа. Нельзя, чтобы все были в угнетенном состоянии.

В пятницу получил телекс, которым был поставлен в известность, что энергетическая комиссия подготовила предложения по повышению цены на электрическую и тепловую энергию на 40 процентов выше прежних. Это – удавка для нашего завода. Я говорю: «для нашего». Потому что практически вся нефтехимия области уже подвержена развалу. Я как-то еще надеялся на здравый смысл. Сейчас нас спасет только резкое повышение курса доллара к рублю.

Что такое прыжок с парашютом?
Это пальцы разжавший Господь
Отпустил по неясным маршрутам
Наши души, а также и плоть.

О чем это у Константина Ваншенкина: о нашем будущем или о настоящем? Или – о нас вообще?

На заводе много говорят о статье в «Комсомольской правде» за 22 января, в которой обнародованы аттестат Виктора Степановича Черномырдина и ведомость вступительных экзаменов в институт. Оказывается, мы учились в одном институте – Куйбышевском индустриальном. И поступали одновременно – в 1962 году. Интересно, что решением Ученого совета Самарского государственного технического университета нам одновременно присвоено звание почетных профессоров.

Все напирают на то, что мало у Премьера блестящих оценок. Да, аттестат мог быть лучше. Но ведь не один аттестат зрелости определяет судьбу человека. Для того, чтобы быть хорошим специалистом в последующем, требуются и другие качества. Зачастую проявляются они значительно позже. Много посредственных оценок на вступительных экзаменах. Первый – первоначально сдан на «неуд», повторно получено «удовлетворительно». Все это любопытно, но не более. У меня в памяти очень много людей, которые заканчивали институты (я над этим давно задумывался) с красными дипломами и терпели фиаско на производстве. И давно для себя отметил такой феномен: люди, которые учились в институте достаточно средне, позже проявляли себя весьма успешно. Те, кто учился неважно, просто порой вынуждены были учиться посредственно: кто-то материально был не обеспечен – подрабатывал, кто-то относился к учебе слегка вальяжно, понимая и ценя в себе резервы, которые можно всегда включить, если необходимо будет усердие, трудолюбие и обнаружится цель.

…Невольно вспомнилось, как я сдавал вступительные экзамены.

Никита Сергеевич Хрущев объявил всеобщую химизацию народного хозяйства. Она должна была стать составной частью коммунизма: после советской власти плюс электрификации. Это был период всеобщего подъема. У меня созрела мысль поступить на химико-технологический факультет, хотя понятия не имел, что это такое.

Я учился в сельской школе неплохо. Все выпускные экзамены, кроме английского и астрономии, по которым были четверки, сдал на пять. Хотелось поступить в летное училище, но из-за слабости зрения пришлось отказаться. Подал заявление в Индустриальный институт.

Приемная комиссия химико-технологического факультета заседала в конце спортивного зала. До нее надо было пройти через огромный зал. С боков вдоль стен стояли столы других приемных комиссий. Я сдал документы и с легким сердцем повернулся и пошел назад. И тут увидел то, чего не видел раньше. Оказывается, на доске объявлений каждого факультета была вывешена справка о количестве претендентов на место.

Так вот, на химико-технологическом факультете на мое отделение претендовало восемь человек на место. Я тут же просмотрел остальные факультеты. На нефтяном было 1,7.

Я вернулся к своей приемной комиссии и потребовал назад документы с намерением передать их на нефтяной факультет, где был в четыре раза меньше конкурс. Члены комиссии начали шушукаться и затем заявили мне, что не отдадут мне мои документы, ибо им не понятно, почему я беру их назад. Я в лоб, не мудрствуя, заявил:

– На нефтяном факультете меньше двух человек на место, а здесь восемь. Я лучше туда пойду, там я наверняка поступлю.

Члены комиссии вновь пошушукались. В аттестате были почти одни пятерки. Мне твердо заявили, что документы я не получу. Я сделал еще несколько попыток забрать аттестат. Они настояли на своем, заверив меня, что зря волнуюсь, с такими оценками я уже почти студент. Я сдался. Но поступил я не так уж и легко. Сдал физику и математику на четыре, химию – на пять. Всего тринадцать баллов. Проходной балл – четырнадцать. Но по каким-то непонятным тогда мне законам меня и еще двух парней пригласили в деканат, посмотрели наши оценки, поговорили с нами и объявили, что нас берут.

Мы выпускались в 1967 году. У нас была группа так называемых совмещенников. Что это значило? Мы поступили на дневное отделение института, и после экзаменов всей группой поехали работать на завод – учениками аппаратчиков в цеха. Некоторое время спустя мы сдали экзамены на допуск. У меня было три или четыре допуска на разные рабочие места. Так длилось полтора года и все это время мы учились на вечернем отделении. Я работал на производстве полиэтилена. Конечно, было все вновь, все интересно. Производство новое, немецкое. Тут мы действительно узнали, что такое нефтехимия. Когда я сдал в 1963 году зимнюю сессию, была возможность остаться на вечернем факультете или просто уйти работать на завод. Но я продолжил учебу на дневном отделении, хотя и без особого рвения, порой даже думая уйти из института. И не из-за того, что трудно учился. Учеба давалась легко. Я даже удивляюсь, как можно в институте учиться тяжело. Хотелось какой-то необычной профессии. В этом был весь вопрос. Окончательно я перестал им мучиться только где-то на третьем курсе.

Уже два дня – субботу и воскресенье я провожу в лежачем положении, передвигаясь еле-еле. Случилась неожиданное. В субботу утром пошел вытряхивать половики и ковер. Прекрасная погода, снег. Нагнувшись, сметал снег с ковра. Вдруг будто стрельнуло в поясницу. Тут же инстинктивно попытался разогнуться и не смог. Я застрял в положении, похожем на букву «Г». По рассказам слышал, что бывают такие случаи. Не растерялся, нашел опору, прислонился. Подождал, может кто-то пройдет. Подошли. Я попросил сходить к жене, сказать о случившемся. Стал мерзнуть и чтобы не простудиться, в той же позе буквой «Г», метров сорок прошел до подъезда. Вышла жена. По лестнице я еле поднялся, пришли сын, невестка. Сделали растирание, грелку приспособили, напоили чаем. Все в полусогнутом состоянии. В понедельник вряд ли выйду на работу. От чего это могло быть? Последняя неделя была очень напряженной. Но ведь они все напряженные. На этой неделе мы встречали иностранцев, заключали с ними договора. Был контракт по реконструкции одного из производств. Были моменты, когда завод мог остановиться.

В пятницу днем – наскок нового поколения коммерсантов, желающих торговать продукцией предприятия. И все тоже нервно.

Неделя должна была начаться с калейдоскопа важнейших событий, а я сейчас лежу около своего черного ящика и думаю: смогу ли сесть утром в машину, да еще надо в заводоуправлении пройти по лестнице на второй этаж. Стоит ли рисковать? И насколько комично все это будет смотреться? Очевидно дня два придется проваляться в постели.

Четвертого числа должна быть конференция по итогам года по колдоговору, 20 февраля – мой день рождения – пятьдесят лет, 26 февраля – первое собрание акционеров с достаточно серьезной повесткой дня, одним из вопросов которой является избрание генерального директора акционерного общества. Предстоит поездка во второй декаде февраля в Москву на встречу с представителями одной из бельгийских фирм по поводу реконструкции установок, для окончательного подписания контракта. Если все будет удачно, мы сможем увеличить прибыль на тридцать процентов. Болеть некогда.

Было время, когда достаточно долго болел. Я работал начальником производства. И случилось так, что получил травму. Это произошло на Волге в летний солнечный день. Лодочная авария. В результате – рваная рана левой ноги. Меня доставили на катере в город. Сработали оперативно и на берегу уже ждала скорая помощь. Минут сорок пять шла операция. После этого достаточно долго пролежал в постели. Начал потихоньку ходить с костылем. И, не дожидаясь того, чтобы рана затянулась, сам добирался до поликлиники на перевязку. Вышел на работу без ведома врачей. Через день явился на перевязку к медсестре. Все было нормально. Но долго не зарастала рана. В нашем профкоме объявилась горящая путевка в Сочи в пансионат «Бургас». И поскольку отпуск был не использован, мы с женой поехали на юг в надежде, что быстрее зарубцуется рана, тем более, как многие говорили, соленая вода хорошо действует на заживляемость.

Помню один из августовских дней 1978 года. Жара уже спала, стоял прекрасный бархатный сезон. Жили безмятежно. Я ходил, опираясь на палку. Прошла неделя. Мы отыскали уединенный закуток на пляже, лежали, немного отстранившись от всех. Набирали винограда, пива и читали книги. Я задался целью перечитать то, что любил в детстве. В библиотеке взял «Казаки», «Хаджи Мурат» Толстого, «Степь» Чехова, «Поединок» Куприна.

В начале второй недели, проходя мимо почты (там такие кармашки висят в коридоре пофамильные) и инстинктивно сунув руку в кармашек на букву «С», вынул три телеграммы. Все они были в мой адрес. Требовалось срочно явиться на работу в связи с аварией на заводе. Подпись главного инженера. В тот же вечер я созвонился с ним. Оказалось, что в одном из цехов моего производства произошел сильный взрыв, цех почти полностью выведен из строя. Идут восстановительные работы.

Я метнулся в аэропорт, в железнодорожную кассу. Билетов на ближайшее время не было. Пошел в Сочинский горком партии. Был выходной. Попросил дежурного помочь достать два билета. Он меня даже не стал слушать.

В конце концов нам с женой удалось купить билет на самолет в Горький. Из Горького добрались на автотранспорте. Я ехал на свое производство, я был его начальником. Неизвестно, какие жертвы, потери. Было желание скорее явиться на место.

Оказалось, что уже ведутся работы по разборке завалов. Подключено министерство, объединение. Приехал бывший директор нашего завода Занин Кирилл Васильевич. В первый же день меня назначили начальником цеха на весь период восстановления, не освобождая от должности начальника производства. Так я и был на весь период аварийных работ на двух должностях. Срок на восстановление был дан короткий. К счастью, при взрыве и пожаре серьезных жертв не было. Три человека обгорели, причем, двое получили легкие ожоги. Все сложилось относительно благополучно.

О восстановительных работах говорить сложно. Это работа на износ, круглые сутки. Но трудность была не в этом. У меня не закрылась рана, из нее постоянно сочилась жидкость, и я оказался в непростом положении. Я не мог отказаться от назначения, потому что это было бы похоже на признание своей неспособности в необходимый момент сделать то, что нужно. Знал и понимал, что я один из тех, кто может успешно возглавить восстановление; несколько лет работал начальником этого цеха, знал технологию, людей.

Никому не сказав о своей проблеме, взялся за работу. Надо было перевязываться. Не стал ходить так часто к медсестре, как раньше. Задача состояла в том, чтобы не падала повязка с ноги. Время было спрессовано, много решений, масса народа, сотни монтажников. А у меня на ходу временами спадала повязка на ботинок и я ее подхватывал. Неудобно было…

В один из дней я решил съездить к медсестре и основательно поговорить с ней и врачом. Почему рана не зарастает, ведь после операции прошло более месяца? Доктор завел меня в процедурную, снял повязку, и тут я услышал ругань и проклятия. Все это наполовину с нецензурной бранью. Успокоившись, пояснил, что в мою рану после операции были вставлены три резиновые трубки, чтобы дренировалось все то, что скапливается в ране. Сестра, которая должна была в свой срок вынуть эти дренажи, вынула только два, а третий забыла или не увидела. Все тридцать дней в ране была четырехсантиметровая трубка из красной резины, которая не давала зарастать тканям. Когда он вынул эту злосчастную трубку и показал мне, то было чему удивиться. Она была практически изжевана, вся в дырочках, организм ее переваривал. Наверное, еще бы месяц и эта трубка рассосалась. После того, как вынули дренаж, через неделю рана затянулась и сразу зажила. Так что у меня появилась возможность благополучно восстановить цех…

И мы его восстановили. Хотя в отпуск я так и не сходил. И после этого еще четыре года подряд не отдыхал. О том, что восстанавливал я цех с повязкой, с незаживающей раной, до сих пор знает только жена, ну и теперь мой черный ящик.

Вспомнилась картинка из далекого детства. Я сильно болел, простудился. Который уж день лежу в постели, на день перебираясь в прохладную, выложенную из самана погребицу. Она на меня производит чарующее впечатление. За ларем я нашел почти новенькую книжку «Казаки» Льва Толстого и, потрясенный красотой и яркостью открывшейся мне жизни, забываю и про болезнь, и про то, что с ней связано. Вообще эта мазанка колдовская. Осенью, забравшись на верх ее, под крышу, за сушеной густерой я обнаружил под разным деревянным хламом неопределенной формы предмет, завернутый в изъеденный мышами мешок. Потянул на себя – боевая винтовка! Потом с дедом я имел разговор и пообещал, что трогать винтовку не буду. Но я уверен: ее там уже нет. Дед – человек мудрый, он обязательно сделает все правильно. В этом я убеждался не раз…

Вот послышались шаги во дворе, это идет бабушка, я это чувствую всегда, не понимая, как объяснить. Она входит с небольшой корзинкой, накрытой белой в горошек косынкой.

– На вот, выздоравливай быстрее, гостинец тебе.

Открываю корзинку, она полна яблок.

– Откуда, бабушка?

– Ешь, разве не все равно?

Она с напускным равнодушнием глядит на меня. А я сразу догадываюсь, откуда яблоки. Они – краденые! Если бы они были куплены, то их было бы два, ну три, не больше. Яблоки из Самары редко привозили, не на что было покупать. А здесь – целая корзина! Яблоки в нашем селе растут только у одного Светика – сына давно умершего бывшего земского врача. Но он скряга, никого никогда не угостит. Мы давно с другом Мишкой сговорились тайком от родителей забраться к нему в сад. И не столько от желания поесть яблок, сколько от нелюбви к их хозяину.

– Бабушка, они же…

У меня не поворачивается язык сказать главное слово.

– Сейчас не в этом дело. Ешь и поправляйся. Бог простит.

Она тоже не говорит главное слово. Я, боясь обидеть бабушку, беру антоновку и крепко впиваюсь в нее зубами.

– Вот так-то, – тихо заключает бабушка.

Я хрумкаю яблоко и чувствую, что нас с бабушкой теперь связывает что-то тайное, о чем я никогда не скажу никому, и за которое никогда не смогу плохо подумать о бабушке.

– Когда мой первый сыночек Петенька заболел сахарным диабетом, я его чем только не лечила, но не получилось тогда. Не стало Петеньки.

Помолчала. Потом сама себе сказала:

– Бог простит.

Она придвинулась ко мне и погладила мою голову своей большой шершавой ладонью. Это для меня было неожиданностью. Я не помню, чтобы кто-то нас в детстве гладил по голове или целовал. Такого не было. Но зато нас никто никогда и не бил.

…Я лежал на старом, самодельном диване в окружении ларей с мукой, пшеницей, в домовитом запахе луковых плетениц и овчин.

Свет пробивался в мазанку через крохотное оконце, которое я свободно мог закрыть своей фуражкой, что я иногда и делал, погружаясь в блаженный волнующий прохладный мрак и тишину. Правда, тишину иногда нарушали осмелевшие мыши, но шугать мне их не хотелось. Залетевшая большая и противная зеленая муха сходу запуталась в изголовье в паучьих сетях, и я с нетерпением ждал развязки события. Я мог бы предотвратить кровавый исход, тем более мне не очень приглянулся шустрый изобретательный умелец-паук. Но мне нравилась роль стороннего созерцателя – в том была своя прелесть. Не хотелось нарушать спокойствия царства, паучье-мышиного благополучия. А может, был я так сильно слаб от болезни…

Через неделю я выздоровел. Всю эту неделю дух антоновских яблок витал в мазанке вперемежку с бабушкиными рассказами из ее жизни, дедом Ерошкой, моим дедом, пахнувшим всегда сеном, сетями, передающим приветы от Карего – старого мерина, моего друга, оставшегося на далеком лесном кордоне в Моховом.

В одно из воскресений я упросил деда и бабушку взять меня с собой на Утевский базар. Я любил этот многошумный, разноцветный праздник. Там всегда происходили всякие неожиданные события. Случилось одно и в этот раз. На обратном пути уже, когда мы отъехали в своем гремящем фургоне от базара метров сто, дедушка, что-то приметив на обочине в пыли, остановил лошадь, слез с фургона. Через минуту он вернулся к нам, держа в руках огромную пачку денег, кое-как завязанную в пропылившийся серый платок.

– Ванечка, это ж беда какая, потеряли…

– То, что потеряли – это точно, только вот: кто?

– Много? – бабушка протянула руку к свертку. – Батюшки, да тут их ужас сколько! Убьются теперь до смерти от горя. Надо что-то делать.

– Кто сегодня коров да быков продавал, а? – дед начал вспоминать: – Горюшины корову яловую продали, они еще на базаре, Захар Гурьянов – быка полуторника приводил, но он сидит у сапожника Митяя разговоры разговаривает, было несколько зуевских, но они по другой дороге должны ехать.

– Лукьян Янин, а? – Бабка, удивившись своей догадливости, обрадованно смотрит на нас.

– Ну, точно же, Лукьян с Андреем быка продали. Вот неумехи. Поехали к ним.

Когда мы подъехали к Яниным, они оба, отец и сын, выезжали со двора.

– Здорово, Лукьян, – дед приподнял над головой картуз. – Далеко собрался?

– Сам не знаю куда, деньги Андрей обронил, а где, не ведает.

– На, возьми твои деньги, – дед протянул серый сверток.

Лукьян как-то даже внешне и не удивился. Взял сверток, задумался, внимательно посмотрел на нас всех поочередно, хмыкнул и молча пошел вглубь двора. Вскоре появился с черным вертлявым ягненком.

– На, Иван, от души, у меня еще есть.

Но бабка моя опередила:

– Ваня, не бери, не надо. Лукьян, спасибо тебе – хороший ты мужик, но нам чужого не надо.

– Ну раз так, то хоть с поллитровкой-то приду вечером. Не прогонишь?

– Не прогонит, не бойся, я вступлюсь, так и быть.

И наш фургон загромыхал от Яниных ворот под заливистый лай соседской собачонки. Дорогой мне вспомнились яблоки из чужого сада и писклявый ягненок Яниных. А ночью, когда я спал уже не в мазанке, а в избе, мне приснилось, будто этот ягненок ест антоновские яблоки и озорно мне подмигивает. А потом мы будто бы поехали на Самарку. На любимой мной больше всего в лесу песчаной отмели, знойно пахнущей смесью запахов краснотала, речных лопухов и янтарного цвета песка, на отмели с загадочным названием «Платово» дед Ерошка, давший мне пострелять из найденной мной винтовки, смеялся шумно, добродушно и заразительно…

Я проснулся и мне стало весело и легко. Показалось, что весь мир наполнен моим выздоровлением.

Февраль

Уже неделя, как работаю, несмотря на то, что нахожусь на больничном. Два дня назад была конференция по итогам коллективного договора на год. Я просто не мог не быть. Кроме того, мы накануне проведения первого собрания акционеров нашего общества.

Что можно сказать об общезаводской конференции по подведению итогов? Год мы завершили неплохо. Сделали все, что могли, или почти все. Имели прибыль, несмотря на то, что наши потребители оплатили нам всего шестьдесят процентов продукции. Рентабельность составила восемнадцать с половиной процентов. Мы допустили незначительный процент падения объемов производства. Не распродали социально-культурные объекты. Все они работают.

Сама конференция прошла выдержанно, в рабочем ритме. Выступлений было много, но все были достаточно конкретны. Не было ни шумливости, ни сварливости, ни провокационных действий. Народ – как жесткая пружина. Все видят, что творится неладное в народном хозяйстве, и пытаются это понять. Коллектив стабильный, хороший, верящий руководству завода. Способствовало деловой обстановке на конференции и то, что я, по своему обыкновению, за неделю до нее в нашей заводской газете напечатал доклад не только по разделам колдоговора, а и вообще по ситуации, касающейся настоящего и будущего завода. Эта статья под заголовком «Испытание на прочность» привентивно дала ответы на многие вопросы. Удалось неспешно поговорить о нашем настоящем и будущем.

У нас традиция: раз в два месяца проводим «прямую линию». Собираю у себя всех главных специалистов, начальников отделов, и на весь завод по радио ведем разговор о заводских делах. Любой заводчанин может задать вопрос по телефону, и мы отвечаем. Все транслируется сразу, в каждый цех через радиоприемник. Обычно такая процедура длится два, два с половиной часа. А в этом году мероприятия такого не проводил. Слишком изменчива была во всем политика.

Очень трудно было говорить и обещать что-то конкретное на ближайшие недели. Жили, может быть, не одним днем, но многое в течение двух-трех недель менялось. Информация стала самой дорогой вещью. Она может здорово помочь в работе, но и сильно помешать. Сейчас у нас много намерений, контактов с фирмами, соглашений. Все это в преддверии акционирования, инвестиционных торгов, продажи акций. Настало время осторожного обращения с информацией. И мы пока перестали проводить «прямую линию».

Вопросов на конференции было много. Я отвечал, как думал. А думаю так: мы подошли практически к той черте, за которой зияет пропасть. И это в общем-то объясняется тем, что у нашего общества все-таки нет промышленной программы. Она должна быть в ближайшие полтора-два месяца обнародована, иначе народное хозяйство не выдержит хаоса. Она должна обязательно использовать элементы планового хозяйства. Я не думаю, что это звучит консервативно, как отступление назад, но элементы планового регулирования в народном хозяйстве должны быть. Я думаю, что естественным и необходимым должен быть комплекс мер государственного регулирования образования цен в переходный период. Надо определить приоритеты в государственной политике. Нужны отраслевые программы. И отраслевые программы должны работать через систему льгот. Каких льгот? По кредитованию, через систему прямых бюджетных ассигнований, освобождения от налогов. Должны создаваться условия для инвестирования, для реконструкции действующих производств. Необходимы стабильность и партнерство. В Правительстве должны работать не романтики, а сосредоточенные прагматики, я так бы сказал.

Коллектив понимает, что он ограничен в своих действиях. Забастовка? Нет смысла ее проводить, этим еще больше усугубишь свое положение. Это все прекрасно понимают и знают через каналы информации – из радио, телевидения.

Но свое отношение к происходящему мы должны были выразить обязательно. И мы выразили его в Обращении к местной администрации, к Правительству. Коллектив просил рассмотреть сложившуюся ситуацию в народном хозяйстве и разработать промышленную программу, определить уровень совокупного дохода налогоплательщика, ниже которого мы в своем реформировании не должны опускаться.

Когда кончилась конференция и я зашел в заводоуправление, попалась навстречу старая работница, с которой работал еще лет двадцать тому назад в одном из цехов. Я – начальник смены, она – аппаратчик. Лет десять уже на пенсии. С горечью, но бодрясь, сказала:

– Вот, приехала на завод что-нибудь купить. В городе я себе не могу позволить многого.

– Что, так уж плохо?

– А где ж хорошо? Пенсия – тридцать тысяч, муж не работает. Ударил инсульт, лежит, отнялась речь…

Отличная работница. Человек неунывающий. Но когда прощалась, обронила:

– Что же с нами будет? С детьми что будет? Кому они нужны, где будут брать жилье, куда пойдут работать?

Что мне было на это сказать? Раньше я мог ответить почти на все вопросы, умело и с достоинством. Сейчас ее вопросы повисли в воздухе.

Наши партнеры требуют моего приезда в Брюссель для подписания контракта. Я уже две недели отказываюсь. Приглашаю в Москву, они почему-то упрямствуют. Ситуация такова, что некогда ехать даже в Москву, настолько серьезно все то, что творится на заводе и с заводом.

Тот, кто критикует руководителей за то, что они часто ездят за границу, просто не знает ситуации. Директор, главный инженер не могут разъезжать часто. Им, стоящим у конкретных дел, всегда некогда. Да и нельзя надолго оставлять на автопилоте действующий завод. Поэтому, работая с многими фирмами (у нас большой перечень продукции и широкие связи с заграничными партнерами), постоянно приходится уклоняться от поездок за рубеж. Вот и ездят мои заместители чаще, чем я.

Смонтировали три мощных водяных насоса и несколько теплообменников. На теплообменники для нагрева воды подали свой заводской бросовый пар – получилась установка по отоплению завода. Все работы вели без проекта, торопились. Включили схему в работу вчера вечером. Превосходно. До сотни цеховых помещений и заводоуправление может теперь обходиться без услуг энергосистемы. Эффект экономический и, что очень важно, психологический виден всем.

Главный энергетик Вениамин Александрович Ковальский выглядел сегодня именинником.

Проблемы, проблемы, проблемы. Весь мир соткан из них.

У моего многоопытного водителя Алексея – своя. Его преследует женщина. Вечером, когда он ставит машину в гараж, она появляется, как по расписанию.

– Не могу больше, не знаю, что делать, – жалуется он.

– Чего ж она хочет?

– Ребенка, – как-то буднично и вяло отвечает Алексей.

– Не понял?

– Хочет, чтобы я сделал ей ребенка.

Я сбит с толку, но постепенно все проясняется.

– В начале думал, что просто погулять хочет, турнуть хотел – не до гуляний мне сейчас. Оказалось сложнее: с мужем не получается ребенок, семья разваливается. Чтобы спасти ячейку общества, меня определили в доноры. Так и сказала: «Будешь всего лишь донором». Оказалась порядочной, страшно боится огласки. Я все проверил: живет в соседнем квартале. Имя красивое – Лена.

– Ну, а ты? Испугался? – неудачно пошутил я.

– Я? Я не ханжа. Но так тоже не могу.

– Что же делать?

– Давайте оборудуем гараж в другом месте. Хотя бы временно, а?

Смотрит на меня с непривычной для него беспомощностью.

Сегодня, двадцатого февраля, день моего рождения. Мне пятьдесят лет. Съезжаются родственники, будет человек тридцать. Замечательно. В пятницу у нас был организован ужин. Я пригласил своих помощников, главных специалистов, тех, с кем начинал работать на заводе в 1962 году. Набралось сорок человек. Были московские гости. Из Тольятти приехали шесть человек из моей студенческой группы, во главе со старостой. Повеяло молодостью. Вечер прошел замечательно, красиво, празднично. Все стосковались по хорошему застолью, по встрече в непринужденной обстановке. Приехал один из бывших директоров завода. Поздравил меня с тем, что не сдаюсь, защитил докторскую, стал членом-корреспондентом Российской Академии. Оценил это так, что моя персона соответствует тому, что требуется сегодня от руководителя.

Конечно, это юбилейные речи, но приятно слышать.

Детство – самая прекрасная часть моей жизни. Оно до сих пор подпитывает меня и дает силы. В каких бы ситуациях я ни оказался, опора моя – в детстве. Это оттого, что меня окружали добрые интересные люди. Я считаю, что мне просто повезло, что родом я оттуда – из деревни. Надо родиться в сельской местности и лет до десяти жить там. Именно в этом возрасте формируется характер, мировоззрение, и человек начинает вполне осознанно понимать живую душу природы. В селе и смерть, и рождение – на виду. Так было раньше. Ничто не меняется и теперь.

Детство помнится мне и тем, как нас воспитывали. К детям относились, как к взрослым. И забот по хозяйству у нас было как у взрослых. Трудиться физически приходилось так много, что порою это изматывало. Но это был единственный способ добывания хлеба насущного: через мозоли и постоянную нехватку времени на книги, рыбалку, охоту. Но тем они (книги и рыбалка) и были привлекательны, что давались, как награда.

Всех, кого уже нет в живых из моего детства, я помню по имени.

Образы тех, кто окружал меня, видятся зримо до такой степени, что в памяти живут отдельные фразы, сказанные кем-то из моего окружения лет тридцать-сорок назад. И то, что я не успел сказать тем, кого любил, с кем дружил, копится во мне, ищет выхода. Возможно, поэтому я так привязан к селу, постоянно чувствую себя его должником. Хочется не только с каждым жителем села поздороваться за руку, но с каждым деревцем обняться, как с живым свидетелем нашей общей жизни.

Первая рабочая неделя после моего юбилея. День рождения пришелся на воскресенье. Не хочется верить, что тебе пятьдесят. Но тем не менее вся пятница прошла под флагом поздравлений.

Меня иногда спрашивают:

– Профессия директора, руководителя – творческая или нет?

Отвечаю:

– Творческая, и особенно сейчас, когда нет установившихся понятий, недостаточно нормативных документов, невнятная финансово-экономическая политика. Творческая в том смысле, что приходится очень много думать.

Я не раз в своей практике убеждался, что нерешаемые проблемы вдруг становятся разрешимы. И это зависит от того, как напряженно и неотвязно ты думал над поиском выхода. Иногда решение возникает в самый неподходящий, казалось бы, момент. Бывает и во сне, это уже хрестоматийно. Обидно только, что некоторым кажется, что найденное тобой решение тебе дается запросто, что это определено директорским креслом. Это очень наивно. Хотя, конечно, опыт – великое дело.

Зато как сладки моменты, когда сидишь в машине после вдруг осенившей тебя мысли и чуть ли не вслух готов воскликнуть с восторгом, как Пушкин:

– Ай да Виктор, ай да сукин сын!

Сегодня еду по нашей центральной городской улице. Шофер Алексей говорит:

– Вот в этом доме жил мой друг, вчера был на его похоронах.

– Болел?

– Нет, купил мебель и обмыл с друзьями.

– До смерти?

– Выходит…

И рассказал подробности. Весь день с друзьями Михаил собирал мебель, неделю назад до этого вселившись в новую квартиру. Вечером, изрядно уставшие, закончив сборку, сели на кухне поужинать. Как водится, выпили. Друзья стали добродушно подтрунивать: мало на четверых одной бутылки.

– Действительно мало, – поддержала жена. – Сейчас на углу старушки вовсю торгуют, возьми одну, так и быть, санкционирую.

Михаил побежал да что-то замешкался, вернулся, друзья уже ушли.

– Не очень, верно, хотелось, раз не дождались. Я не гнала. Жена Виктора позвонила, он засобирался, за ним остальные.

Михаил разделся, прошел на кухню, сел и то ли от расстройства, то ли желая заглушить усталость, налил почти полный стакан и выпил.

В бутылке оказался метиловый спирт.

Все же пришлось срочно лететь в Москву со своим заместителем по экономике на встречу с представителями бельгийской фирмы для подписания контракта. Мы нашли технологию очистки нашего основного продукта с затратой пара в десять раз меньше, чем на строящейся сейчас установке. Единственная такая установка в Европе работает по американской технологии в Италии.

Контракт подписан. До 1 сентября пятнадцатью грузовиками должно прийти оборудование. Поставит это оборудование сама фирма, мы же должны за осень его смонтировать. Очень много в этом году будет зависеть от нашей оперативности, поскольку новая технология позволяет на тридцать процентов поднять прибыль от продажи продукции за границу.

Был в одном из отделов соседнего завода и оказался свидетелем такой сцены. При мне попросили к телефону сотрудницу отдела, женщину миловидную, современную и очень энергичную. Звонила ее мать. Мы невольно слышали разговор. Мать жаловалась на сына этой женщины, то есть на своего внука. Внук, десятилетний пацан, послал ее, после каких-то замечаний, подальше. Мать тут же потребовала дать трубку сыну:

– Птичка, здравствуй. Что ты там набедокурил? Бабушка сказала, что послал ее. Ты почему молчишь? Ты меня слышишь?

В трубке молчание.

– Молчишь? Ты послал бабушку?

Сын молчит.

– Ты почему себя так ведешь?

Не дождавшись ответа, наша симпатичная мама очень наставительным тоном говорит буквально следующее:

– Ты понимаешь, пока я на работе, зарабатываю средства для того, чтобы тебя кормить, ты позволяешь себе такие вещи, ты бабушку посылаешь… Я тебя кормить за это не должна. Извинись перед бабушкой и скажи, что больше так делать не будешь. Ты понял? Я же тебя кормлю, я тружусь для того, чтобы тебя кормить, а ты так себя ведешь. Как же ты будешь относиться ко мне, когда я буду старенькой? Я тебя кормлю для того, чтобы ты вырос, и когда я буду старенькой, ты бу… Алло! Алло!

Но на том конце уже давно повесили трубку.

Стало страшно за судьбу этого мальчика. Никогда в нашем детстве окружающие, очевидно, повинуясь какому-то внутреннему такту, как бы ни было тяжело, не попрекали никого куском хлеба. Это было самое обидное и самое страшное, что можно было сказать ближнему. И никогда никто не говорил нам, что мы должны, став взрослыми, кормить своих родителей. Это было само собой разумеющееся. Если в каких-то разговорах эта тема и проскальзывала, то звучала она больше иронически: посмотрим, дескать, как ты будешь себя вести, когда мы состаримся…

Вчера состоялось первое собрание нашего акционерного общества «Нефтехимик». На нем избраны все рабочие органы. Я единогласно избран Председателем совета директоров и генеральным директором общества. Представители областного фонда имущества были явно удивлены этим обстоятельством и тем, что на выборы рабочих органов ушло чуть более часа, без всяких инцидентов и недоразумений. Такое ощущение, что многие понимают: смена собственности (была государственная, теперь коллективная, то есть акционерная) в ближайшее время ничего не изменит. Сейчас важно прорваться через неплатежи, разрывы традиционных связей. Прорваться через смуту. Мне верят, я это знаю и ценю. Многие меня помнят еще рабочим в начале шестидесятых. В памяти сложные моменты восстановления цехов после взрывов, начало восьмидесятых, когда мы стали одним из передовых заводов в министерстве. Нам тогда удалось соединить воедино качество продукции и гарантию поставок.

Не забыть нам всем трудный, но очень важный для завода шаг. С появлением Закона о госпредприятии мы первые в нашей подотрасли вышли из структуры объединения, расставшись со статусом производственной единицы и получив право самостоятельного предприятия. Это было рождение нового коллектива. Мы были горды этим. Прошло некоторое время. Мы создали новые на заводе структуры: финансовый отдел, свою бухгалтерию, отдел маркетинга, жилищно-коммунальный отдел и так далее. И вот теперь новые испытания.

Раньше, при советской власти, были дни политпросвещения по четвергам. Теперь – ежедневно. В курилках. Здесь каждый политолог.

На этот раз я немного опоздал. Когда шагнул в духоту курилки, речь держал Скорпион.

– Жаль, что мы живем не в литературную эпоху, а в политическую, – говорил он. – Мир отравлен политикой. А как было бы здорово наоборот: я выдвинул бы на пост Президента Антона Павловича Чехова.

– Утопист! Чехов бы в Президенты не пошел, – ввернул из дальнего угла Шуруп. – Определенно.

«Боже мой, они все это обсуждают так, как будто Антон Павлович где-то рядом, вышел и сейчас вернется», – подумалось мне.

– Оглянитесь вокруг, – продолжал Шуруп, – интеллигентные люди комплексуют. Пропускают вперед себя тех, у кого больше амбиций, и те неминуемо оказываются у власти. Думают, что политика не для них. Но ведь экономика не существует без политики. Так в чем же дело? Слабо? Тогда, господа, кушайте то, что заслужили.

Он замолчал и внезапно так ловко выстрелил окурком, что тот описал полукруг под низким потолком и влетел к своим собратьям в братскую могилу – стоящее на полу металлическое корыто с водой.

Белобрысый парень с невинным лицом, лениво растягивая слова, дал новый крен разговору:

– Говорят, французы изобрели оргазмометр – прибор для определения пылкости влюбленных. Если женщина пережила оргазм с партнером, на экранчике появляется синусоида, если, стерва, притворялась – линия остается прямой.

– Ну?..

– Вот тебе и ну. Такую бы штуку да для определения правдивости политиков.

– Диман, ты, может, и спец по оргазму, но чтобы экономикой заниматься, надо учебники читать.

Диман как будто только и ждал этого замечания. Сел прямее на лавке, встряхнул плечами, сказал очень уверенно и спокойно:

– Никто еще в мире не переходил от государственной собственности к частной. Есть ли такие учебники?

– Может, и не в учебниках дело, – вступил в разговор тот самый новичок, который в прошлый раз обучал произносить тосты.

– А в чем? – переспросил Скорпион.

– А вот, послушайте быль. Нанимал один хозяин работника и поставил условие: если выполнишь три задания, беру на работу. Первое задание: очистить от валежника и осушить гектар земли за две недели. Работник согласился. Не прошло и недели, а задание выполнено. Второе испытание: сделать плотину через речку, срок тот же. Неделя прошла – вот она плотина, пожалуйста. Третье задание дает хозяин: разобрать полмешка картошки в сарае на три кучки – крупную, семенную и на корм, срок два дня. Прошли два дня. Работника нет. Пошел хозяин смотреть, что с ним. Заходит в сарай: картошка наполовину в мешке, а работник в углу на соломе спит пьяный. Будит его. «В чем дело, почему картошка не разобрана?» – «Дак ведь ее ж каждую нужно вынимать, осматривать и решать, куда какую. Тяжело».

– Критерии не определены, как на тосты, верно? – подталкивает Скорпион.

– Конечно. И это беда для нас всех. Чего, казалось, бы проще: поставить во главу угла самую главную, ясную задачу – обогреть и накормить людей. Я прав? А раз так, то почему эту очевидную истину не сделать девизом нашего общества?..

Вот вам и курилка – уроки политпросвещения.

Когда уходил, Скорпион вызвался проводить меня. Конечно неспроста. По дороге рассказывает:

– Жорка – мой знакомый «новый русский» – купил две иномарки, квартиру, зашарашивает двухэтажный дом на даче и все равно спрашивает меня: «Что бы еще купить?» Не знает, что делать, во что верить. Я ему посоветовал картины покупать. Как ни крути, материальные потребности имеют свои границы, а духовные – безграничны. Третьяков понял это и покупал картины.

Атмосфера в курилке всегда напоминала мне о детстве. Мальчишкой я часто бывал среди артельного люда. Привык. Видел и слышал порой такое, что не каждому взрослому дано. Но дурное куда-то уходило. Радостного запомнилось больше.

Знаю, пока живу, буду помнить свое детство, как что-то пахучее, золотистое, гудящее, зовущее, поющее… То ли это влажная, лоснящаяся спина оседланного мной Карего, то ли ошалевший от ранней весны шмель. Или это грудной, призывный голос витютня в молодом осиннике на Бариновой горе.

Детство… А может, это поющее колесо дедова рыдвана, который, оставляя глубокую влажную колею в песке, съехал с крутого склона на гулкий мост через реку у поселка Красная Самарка и дробно, призывно манил за собой.

Или это – глубокий полуразрушенный колодец, вода в котором вдруг засверкала в полдень от зенитного солнца, и ты, заглянув в него, обнаружил самого себя, недоверчиво вглядываясь и недоумевая: то ли это серебро глубинной воды, то ли твоя седина вмиг сделали колодец светлым и радостным… Не знаю.

Март

Только что вернулся с заседания Совета директоров города, которое было созвано по инициативе главы администрации. Повестка дня: ЧП в акционерном обществе «Утес». Информацию по этому вопросу дал сам участник происшествия, генеральный директор. 28 февраля заседал Совет директоров, готовясь к годовому отчетному собранию, которое должно было состояться через три дня. Приехали представители со всех регионов России. Четырнадцать человек до девяти часов вечера, когда в комнате отдыха, соседствующей с кабинетом генерального и соединенной с ним дверью, послышался звон разбитого стекла и через несколько секунд произошел взрыв огромной силы. Сейф, находящийся в «темной» комнате, пробило в нескольких местах, холодильник опрокинуло и изуродовало. Стены побило осколками. Была брошена граната, но не в окно, которое вело в зал, где сидели члены Совета, а в комнату, отделенную от общего зала капитальной стеной. Прибывшие соответствующие органы обнаружили под окном чеку от гранаты. Но злоумышленников, как водится, и след простыл. Мы разошлись не в самом хорошем настроении, чувствуя свою неготовность навести порядок.

Он вошел в кабинет и, остановившись у порога, развел руками:

– Секретаря нет, так я прямо к тебе.

Я не узнал его сразу, но потом, когда он поманил из приемной симпатичного загорелого парня и начал объяснять причину своего появления, вспомнил: земляк из моего села.

– Вот дела-делишки, понимаешь, учить – учим, а теперь не нужен никому, возьми хоть ты, земляк, а?

Прошли, сели. Случай для наших дней уже обычный. Сын Роман закончил Самарский государственный университет, получил звание механика, а распределения на работу нет. Начинай жизнь трудовую, как хочешь.

Пригласил кадровика, нашлась возможность принять пока слесарем по третьему разряду. «А там видно будет». Так решили. А порешив, посидели, посмеялись над тем, как мы познакомились лет двадцать назад в Сухом овраге. И враз мой чинный кабинет будто бы раздвинулся, больше стало воздуха, больше запахов, самой жизни.

…Эта забавная история могла бы показаться мне самому неправдоподобной, если бы я не был ее участником. Вынырнув как-то из прохладного лесного оврага на широкую песчаную поляну, потеснившую во все стороны голенастые молодые осинки, я увидел необычную картину. Двое взрослых мужчин катались по траве, сопя и чертыхаясь, усердно мяли друг друга, оставляя за собой спутавшееся разнотравье.

Я сразу же узнал обоих и еще больше встревожился. В таволге возились два человека, которые вот уже несколько лет не признавали друг друга, хранили между собой что-то такое, чего даже самые испытанные поселковые остряки не решались затронуть. Так и жили…

Они расцепились, и я увидел потные, улыбающиеся лица. Оказалось, что присутствую при бурном примирении. Сухой и узкоплечий Сергей Сонюшкин в последний раз приложил с деланной свирепостью свою пятерню к спине Митяги и присел на корточки. Опережая противника, готового насесть на него, ловко извлек из кармана портсигар и протянул папироску. Оба расхохотались.

Из неторопливого разговора за куревом я узнал, что произошло.

Оказывается, накануне Митяга обнаружил в том самом овражке, по которому я прошел, в обрывистом склоне в кустах волчий выводок. Это редкий случай в то время, так как тогда во всей области сохранилось не более трех десятков волков.

На следующий день он захватил с собой нож и электрический фонарь. Улучив момент, когда волчица ушла за добычей, полез в нору. Свободно протиснулся по пояс, дальше пришлось пробираться, помогая себе ножом. Уже слабый луч фонарика высвечивал волчат, скуливших в дальнем углу расширяющейся вглубь норы, когда вдруг песчаная кромка обрыва обвалившись, полностью закрыла вход в нору. Снаружи у входа в логово зверя остались торчать только митяговские кирзовые сапоги. Напрасно он пытался выбраться на белый свет. Взбугрившаяся на спине куртка завернулась назад над головой, препятствуя обратному движению. Вперед через узкий лаз не проходили плечи. Надеяться на чью-то помощь здесь, в овраге, было бессмысленно. В лесу, в кустах, натолкнуться на торчащие из земли сапоги было делом невероятным. В кровь изодрав руки, начал задыхаться от нехватки воздуха, когда вдруг почувствовал, что кто-то тянет снаружи за ноги…

– Сначала думал, хозяйка вернулась. Ну, думаю, Митька, остался ты без задних ног… Потом чувствую, сразу за обе ноги тянут. Похоже на человека.

– Кабы знал, что ты там еще в состоянии рассуждать, пощекотал бы тебе пятки на манер волчицы, – Сергей развязывает мешок, показывает сбившихся в кучу волчат.

После того, как он откопал Митягу, добыть волчат с его комплекцией было уже делом не сложным. Путь до поселка они проделали вместе, несли мешок с добычей поочередно.

– Вот ведь курьез, а? Я совсем случайно шел этой дорогой. Словно кто толкнул меня в спину.

«Чему быть, того не миновать», – на этой формуле мы все трое сошлись и этим объяснили благополучный исход митяговской вылазки. А я, шагая с ними рядом, думал тогда о том, что вот нужен был для двух, шагающих бок о бок со мной, в общем-то добродушных людей случай, который бы сблизил их. Нужен был. И он нашелся. Но кто режиссер этого случая?

…– Ну что ж. Хоть твое логово и ничего, – Митяга, освоившись, прошелся по кабинету, зачем-то выглянув в окно, потрогал подоконник, – но нам надо торопиться к вечернему автобусу.

Однако его что-то все-таки задерживало.

– Я вот что хочу сказать, – заговорил он. – Вот ты думаешь, что руководишь заводом, да – руководишь, но все равно кто-то руководит всеми нами. И тогда в овраге кто-то вмешался и сделал по-своему. Не Бог, нет, я – безбожник, а вот кто-то есть, кто всем этим руководит. Он все видит. Но странно, когда хочет – вмешается, а то отпустит вожжи: делайте, как хотите, а я посмотрю и подумаю: кто вы есть, а когда надо подправлю. Не думаю, что потешается над нами. Он просто изучает нас.

– Митяга, ты стал к старости мистиком.

– Не знаю, но у меня десятки случаев из жизни, которые я не могу объяснить по-другому. Будто между нами людьми кто-то еще есть, но его не видно. Возьми Циолковского. Почему вдруг он поверил, что можно и нужно готовиться летать в космос? Его подтолкнули. Они.

– Кто они?

– Не знаю, но те, кто умнее нас с тобой и кто все видит. Может, даже Циолковский и не понимал, что его подталкивают, он делал дело, но я верю, если бы его сейчас спросить: есть кто там на небе умнее нас и грамотнее, кто влияет на нас, он бы, не задумываясь, ответил: «Есть!» Вы – люди грамотные, ученые, почему-то помалкиваете на этот счет, а мне с моими двумя классами молчать не резон. Знаешь, что сказал философ Метродор около ста лет до нашей эры?

– Не помню.

– Я бы тебе по записке прочитал, я выписал себе, но она дома, а если своими словами, то он сказал, что нелепо считать Землю единственным населенным пунктом в мировом пространстве. Это так же глупо, как говорить, что на огромном засеянном поле может расти один только пшеничный колос. Крепко сказал, ведь правда? Грамотных много, а не сразу всякий скажет, за что 17 февраля 1600 года в Риме сожгли на костре Джордано Бруно, а? – Он прицелился в меня своими хитроватыми глазами и продолжал: – А я скажу.

Он шагал по кабинету вдоль окон, горячась и широко жестикулируя руками, будто разговор шел о вчерашних либо даже сегодняшних событиях, связанных конкретно с ним либо его земляками.

– Мерзавцы сожгли его за утверждение, что вокруг Солнца кружится огромное количество земель и солнц. На них живут разумные существа похлеще нас с тобой. Вот ведь как, а?

Я смотрел на него, разгоряченного. Видно было, что он говорит искренне, не дурачась.

– Они и сейчас слушают нас с тобой и думают: вот Митяга умный мужик, а ты, Виктор, не вдумчивый. Некогда тебе думать.

– Слушай, ты пьешь?

Ответил Роман:

– Нет, он и курить бросил. Перечитал всю библиотеку.

Затем снова Митяга:

– Ладно, начальник. Нам надо ехать, а ты подумай…

И они уехали. А я вот теперь думаю, думаю…

Последняя неделя ознаменовалась двумя большими событиями. Мы посчитали, во что нам обходится в связи с новыми налогами на импорт и экспорт, налогом на добавленную стоимость строительство нового производства полиэтилена. К нашему кредиту, который мы берем для этой цели, необходимо еще добавить 47 миллионов немецких марок. На пятую часть враз возникло удорожание. Теперь надо решать: отказаться от строительства или искать дополнительно эти марки.

Энергетиков донимают за долги газовики, и они твердо заявили, что остановят соседний нефтехимический комбинат за систематические неплатежи. Комбинат не платит более двух месяцев. С полным остановом нефтехимкомбината возникнет проблема очистки городских стоков, потому что большая часть их чистится на этом предприятии и незначительная – на нашем заводе. Комбинат дает воду на ТЭЦ для котлов, вообще на всю хозяйственную деятельность. Если он будет остановлен, то будет парализована и эта сфера.

Сегодня воскресенье. Будет ли выполнен ультиматум или нет? Начало недели покажет. Надо как можно быстрее ликвидировать кризис неплатежей и выплатить долги государства трудящимся. Оплатить хотя бы больше чем наполовину долги государства аграрному сектору и ВПК. Вот тогда что-то сдвинется с мертвой точки. Опосредствовано, но дойдет волна до нефтехимии, до общих сфер народного хозяйства, до города. Ну, а если этого не будет, то…

Образовался круг, где несколько партнеров друг другу должны. Этот круг разорвать может только государство организационными и финансовыми движениями. Кстати говоря, и оппозиция в Государственной Думе этого требует. В то же время, судя по готовящемуся бюджету, усиление государственности может подмениться на деле линией на дорогое государство. Это приведет к увеличению налогового бремени, исчезновению стимулов в производственной деятельности, к финансовой нестабильности. Есть опасность прийти в этом случае к карточной системе и к авторитарному режиму в стране. Экономика может быть сильна только своей валютой и стабильностью, а не силовыми решениями в плане налогов, таможенных сборов и всего прочего. Это составляющая регулирования, но она должна быть не основной.

Я пришел к неожиданной для себя мысли, что высокое искусство всегда создавалось на крови. Многие сейчас говорят, что искусство у нас на глазах гибнет. Но, к сожалению, только переломные времена и рождают великие произведения.

Произведения великие, а жизнь мерзкая. Возьмем «Тихий Дон» Шолохова. Великое произведение! Но сама гражданская война, жизнь, быт во время нее? Вражда между русскими (брат на брата, сын на отца и наоборот). Это – ад. Это – трагедия. Это – мерзость. И в этом смысле расцвет искусства прямо противоположен расцвету самой жизни, действительности.

«Факт», – как говорил Давыдов из «Поднятой целины».

Кстати, первоначальное авторское название этого романа было «С потом и кровью», и в том смысле, о каком я говорил выше, это название ближе к жизни. Но у искусства свои законы.

Удачный день! Я только что приехал от руководства энергонадзора с важным подписанным договором. Но все по порядку.

Неделю назад ко мне подошла работница нашего финансового отдела и, сверкая своими цыганскими глазами, протянула в смуглой руке листочек.

– Что это?

– Виктор Сергеевич, вы уверены, что вовремя построите обе установки по очистке спирта, которые должны нас спасти от краха в этом году?

– Да, Регина Арсентьевна, построим. Иначе мне следует застрелиться. Заводу не на что будет жить.

– Но ведь несколько месяцев, пока не будет установок, тоже надо как-то прожить, верно?

– Разумеется. Над этим я и ломаю голову.

– Я немножко подумала и решила: вы такой у нас симпатичный мужчина, вас надо беречь!

– Хм, – неуверенно кашлянул я.

– Что нам нужно? Нам необходимы стабильные цены хотя бы на энергетику, хотя бы на год, верно?

Она стала ходить около меня кошачьими шажками.

– Верно, – согласился я и почувствовал себя во власти этой хрупкой женщины, как прохожий – в коготках цыганки-гадалки.

– И надежный сбыт на это время продукции, верно?

– Конечно.

– Сбыт, как я понимаю, есть. Остается заморозить цены на пар.

– Как это?

– Договориться на год с энергетиками, чтобы они давали его нам по ценам, установленным на начало этого года.

– Да они свои тарифы в течение года еще сколько раз повысят!

– Разницу между текущими тарифами по году и ценой на начало года оформите векселями с погашением в 1995 году, когда разбогатеем.

– А если не разбогатеем? Речь о десятках миллиардов. Придется расплачиваться акциями завода.

– Оставьте эти проблемы на следующий год. Не мне вас учить.

– Регина Арсентьевна, можно я вас поцелую, я все понял.

– Ну-ну, Виктор Сергеевич, нам надо держать дистанцию. Я ваша подчиненная. И потом, у нас много женщин на заводе, которые готовы вас поцеловать. Как быть с остальными?

– Столько вопросов сразу! – не нашелся я.

– Есть еще один. Надо еще уговорить энергетиков. Хотя они корпоративно должны быть заинтересованы, но ведь то, что я предлагаю, по сути кредит.

– Хотите сказать, что если и согласятся, то с начислением процентов по векселям?

– Конечно, но это же лучше, чем кредит в банке. Намного облегчится проблема с оборотными средствами.

– Несомненно, – согласился я.

– Ну, я пошла, записочку не оброните, там я на цифрах кое-что прикинула.

И она упорхнула – маленькая, красивая.

И вот у меня на столе лежит подписанный договор, основанный на ее предложениях. Это первое такого рода соглашение в нашей области. Отдушина на год найдена. Да какая!

Я держу в руках одиннадцатый мартовский номер газеты «Экономика и жизнь». Такая вот информация: в феврале более четырех тысяч предприятий России имели длительные остановки всех или отдельных производств. Потери рабочего времени составили 22 миллиона человеко-дней или 18 процентов табельного фонда эти предприятий. В дополнительный неоплачиваемый или частично оплачиваемый отпуск по инициативе администрации в феврале было отправлено 22 процента работников остановившихся предприятий. В истекшем месяце бастовало двадцать восемь предприятий топливной промышленности, в результате чего было потеряно шестьдесят тысяч человеко-дней рабочего времени. За январь и февраль промышленное производство упало на двадцать четыре процента в целом к соответствующему периоду прошлого года. На практике это означает закрытие около ста заводов.

– Представьте себе, сто директоров бродят по стране, а завтра их будет двести, – сказал Григорий Явлинский на заседании Государственной Думы. В этих условиях, по его мнению, важны не столько абсолютные цифры, как сам факт. Тысячи других директоров ведущих предприятий ждут своего банкротства, ждут, когда они присоединятся к вышеназванным.

Мы решились начать строить новое общество. По новым для нас законам, законам капитализма. Но у капитализма порой волчьи законы…

И уже нарождается новая порода людей. И волчата пробуют свои зубы.

В начале этой недели в подъезде собственного дома вечером при возвращении с работы был избит генеральный директор соседнего акционерного общества. До этого ему неоднократно угрожали.

Кроме того, что предприятие почти стоит, совершено нападение на первого руководителя. Я с ним встретился, разговаривал. Лицо все побито, в подтеках.

Такое же, в болезненных гримасах, и лицо нашей российской промышленности.

Фамилия у него Гуляев. Я делаю акцент на фамилии потому, что она для его владельца многое значит, да и в моем рассказе этот факт значительный. Он рассуждает примерно так:

– Фамилия очень много определяет в характере человека. Вот мой начальник – Лавров. Что у него самое главное в желаниях? Быть начальником, да так, чтобы кто-то потел, работал, а лавры – звания, успех, уважение – мимо него, Лаврова, не проскакивали. Он сидит себе в кабинете, во многое не вмешивается. Но лавры! Будьте добры, поделитесь! Знайте свое место! А мне, с моей фамилией – погулять, повеселиться, поездить, людей посмотреть, – сам Бог велел.

И я могу подтвердить – по крайней мере применительно к нему, Гуляеву Владимиру Григорьевичу, и его непосредственному руководителю, – слова эти справедливы. Причем в понятие «погулять» он вкладывает свой смысл: покрасоваться, похороводить с известной долей куража. Он очень живой, яркий, карие глаза, смуглое лицо – очевидно, наследство деда грека – постоянно освещено белозубой улыбкой. С ним всегда что-то происходит, чаще забавное и смешное, поэтому в его обществе интересно. Я заметил, что он не против, чтобы с ним случались всякие истории, сам немножечко их режиссер. Но от этого еще более заразительно его поведение и присутствие. Он часто рассказывает всякие истории о себе, порой рискуя показаться не в очень привлекательном свете, но этого не боится.

На мое пятидесятилетие один из моих друзей подарил мне картину с пожеланиями, написанными на тыльной стороне. Там есть такие строки: «Желаю тебе любить жизнь, как любит ее Гуляев».

Мы, русские, не очень любим жизнь и потому не очень-то умеем жить. Надо признаться в этом. Но это другая тема.

А вот один из рассказов Гуляева:

– Практически это была моя первая поездка за границу. Ну, был в составе партийно-хозяйственных, как тогда говорили, делегаций в двух поездках: в Румынии, в Польше. А тут: Италия! Фантастика. Расскажу только о посещении национального ресторана. Их – пять человек. Нас – двое. Я – главный инженер, представляющий наш институт, со мной начальник финансового отдела тихий наш Василий Васильевич, интеллектуал, внешне напоминающий артиста Вицина.

Самое интересное началось, когда подали спагетти. Я до того не ел их ни разу. А тут еще в окружении итальянцев. Очевидно, со стороны, мое верчение вилкой с наматыванием на нее макарон и попытки как-то все это направлять прилично в рот не выглядели уж очень несуразными, ибо какой-либо реакции на этот счет не было. И я успокоился. Вижу, Василь Васильевич тоже не центр всеобщего внимания. Слава Богу! Думаю: скорее бы это блюдо кончилось. Но не тут-то было. Возникает около меня импозантный, уверенный в движениях итальянец, очень похожий на Челентано, и спрашивает через переводчика: «Извините, сеньор, что это за блюдо у вас?» Черт те знает что, думаю. Подходит незнакомый итальянец, который не узнает собственное национальное блюдо. Что ему отвечать? «Это спагетти», – говорю я. «Вы это называете спагетти? Вы сами придумали или вам кто-то сказал?» «Меня угощают мои друзья». «И это вкусно?» Не подводить же моих друзей, и я утвердительно киваю головой. «Дайте попробовать». «Пожалуйста, они вкусные. Очень!» Я смотрю на своих итальянских партнеров, они спокойны и невозмутимы. «Челентано» берет мою вилку, искусно манипулирует ею у меня под носом, картинно поднимает чуть не все содержимое на вилке над столом, смотрит внимательно и говорит: «Нет, я пробовать не стану. Спагетти дурны!» Господи, думаю я, отвяжется он от нас или нет, и почему мои друзья молчат? Ведь вся ресторанная публика смотрит на нас и черт его знает, как себя вести! Откуда я знаю, дурны или хороши эти макароны! Но в следующий момент проявляется какой-то намек на логичность поведения «Челентано». «Господин, не волнуйтесь, – галантно обращается он ко мне, – я – директор этого ресторана, сейчас распоряжусь поменять вам блюдо, а повара накажу». Переводчик не успевает переводить, но я и так все понимаю. Он зычным голосом требует явиться повару, который готовил эти «гнусные» спагетти. Прибегает перепуганный, втянувший голову в плечи, огромный, слонообразный человек. Между ними происходит диалог, который слышен на весь ресторан. Смысл лаконично передает переводчик: «Он его, говоря по-русски, как это, «стирает с землей» или, вернее, «стирает в порошок». Ничего себе, думаю, манеры, угловым зрением видя, как мой Василь Васильевич готов спрятаться под стол. «Вон отсюда, – кричит разгневанный директор. – Вон, и чтоб через две минуты здесь были настоящие спагетти!» Повар неуклюже пятится, очевидно не столь оперативно, как требовалось. Разъяренный директор хватает со стола большой нож и широко замахивается на бедного повара. Секунда – и повара нет. И в тот момент, когда дверь захлопывается за его спиной, директор ставит точку: ловко пущенный нож, вибрируя, вонзается в дверь. Я не верю своим глазам. Где я нахожусь? В джунглях? И не дурной ли это сон? «Господа, я приношу вам извинения. Вас сейчас обслужат по высшему разряду. Вы получите компенсацию», – директор, откланявшись, удаляется. «Вот сервис, куда уж нам», – говорит Василь Васильевич, доставая свою тарелку со спагетти из-под стола.

Только перед нашим уходом итальянцы признались: все, что произошло в ресторане, отрепетированная, дежурная шутка оригинального директора. Действительно сервис!

Ничего неожиданного нет в появлении в Москве слухов о готовящемся государственном перевороте. «Комсомолка», «Известия» пестрят статьями о вариантах заговора. Но ни политики, ни население, по-моему, серьезно эту возню не воспринимают.

Кружится в воздухе мысль, что ждать нам осталось недолго, и момент истины может проявиться где-то в конце мая-начале июня этого года, что неконтролируемый распад экономики может начаться летом. Думаю, что это не так. Как бы я вообще хотел уйти от разговора на эту тему, но большинство аналитиков в печати так или иначе называет эти сроки. Правительство отказалось ввести чрезвычайное положение в экономике, разговоры о крушении национальной экономики, гиперинфляционных коллизиях отвергаются, и отвергаются достаточно бодро и активно.

Из газет: «22 марта 1994 года в 20.58.01 по московскому времени в районе Междуреченска потерпел катастрофу пассажирский самолет-аэробус А-310-300 «Глинка» авиакомпании «Российские авиалинии», выполнявший рейс по маршруту Москва-Гонконг. Все находившиеся на борту 75 человек погибли».

Не исключается, по мнению сотрудников по чрезвычайным ситуациям министерства транспорта России, что во время полета был совершен террористический акт. Но правду расскажет только «черный ящик».

Около столовой случайно встретился с бывшим работником нашего завода – заместителем начальника одного из цехов Скорняковым Александром Ивановичем. Два года назад он крепко заболел и был вынужден уйти на пенсию. У него стенокардия. На вопрос: как жизнь? – ответил:

– Туговато с деньгами, пенсия всего 56 тысяч рублей.

Средний заработок по городу – 180 тысяч рублей. Против той, которая была у нефтехимиков пять лет назад, это меньше половины. Не густо.

– Но мне много не надо. На еду хватает. Зато я узнал жизнь. Я узнал, что у жизни есть и другая сторона. Хожу с внуком на рыбалку, в театр. Моей мечтой было прочесть свою библиотеку, которую собрал. Все откладывал до пенсии. Сейчас читаю запоем.

Оказывается, есть другая, не менее интересная жизнь, когда ты предоставлен в значительной степени себе. Библиотека моя тоже еще не прочитана. В сущности я и не принадлежал себе. Не было времени сосредоточиться на своей персоне, на семье. Дети выросли как-то сами. Жена управляется со своими делами без меня. Постоянное отсутствие свободного времени. Может быть, не умеем организовывать себя? Нет, я думаю, общее состояние таково, что невозможно уложиться в определенные рамки. Мне не хватает рабочего дня, чтобы я все, что нужно, охватил, сделал так, как хотелось бы. В таком ритме живут большинство руководителей, которых я знаю.

Интересная штука – пенсия. Посмотрим.

Посидим еще на лавочке у дома. Если доживем…

На сегодня в бюджете города пусто. Наш завод переплатил по итогам прошлого года один миллиард рублей. Я пытался через налоговую инспекцию эти деньги вернуть, но ее начальник не может решить это сам, потому что нет денег для возврата. Это было бы не так грустно, если бы не было ясно, что во втором квартале у нас вообще не будет прибыли. Не будет прибыли и у соседей. Пополнения городской казны ждать неоткуда. Мелкие предприятия, товарищества, кооперативы лопаются, как мыльные пузыри, в основном из-за налогов и того ералаша, который воцарился из-за разрывов связей, из-за нестабильности. Много рэкета, угроз. Кооперативы сворачиваются. Откуда же ждать пополнения бюджета?

Мне рассказали знакомые: преподаватели вузов запросто прекращают лекции, вслух мотивируя это тем, что надо идти на рынок продавать товар. И многие так и делают. Доценты занимаются челночным бизнесом. На зарплату доцента прожить невозможно. Она в два раза меньше стоимости потребительской корзины. Поэтому трудно работать в академической науке, невозможно нормально учить детей. Критерии, приоритеты у многих студентов теперь другие. Они видят, что можно не учиться, а зарабатывать больше, чем дипломированный специалист. Печально, но это нельзя ставить в вину молодежи. Виноваты мы, старшее поколение.

Интересно, кто будет работать в XXI веке? Кто будет руководить нами? Где сидит (учится) сейчас министр образования, министр экономики? Что делает сейчас наш будущий Премьер? О чем они думают?

В середине прошлой недели звонил один из чиновников Комитета по нефтехимии, который курировал нашу отрасль еще в том, советском министерстве. Спросил:

– Ну, как дела на полиэтилене?

– Нормально. Стоим.

– Как стоите?

– Так стоим. Четвертый месяц уже. Полиэтилен убыточен.

– А как фенольное производство?

– Стоит.

– Как стоит?

– Как и полиэтилен.

– А что еще стоит?!

– Ничего. Остальное работает.

– Как работает?

– Процентов на восемьдесят от нормальной нагрузки.

Раньше, лет восемь назад, этот разговор показался бы дикостью. Министерский чиновник мог позвонить в час ночи, в субботу, в воскресенье не только на работу, но и домой. Мог шуметь, кричать, требовать одну-две цистерны продукции сверх плана. Контролировалось все и вся. И попробуй не выполнить! Тогда была одна крайность, которая не давала свободы, душила. Сейчас – другая. Теперь никто никем не руководит. Никто ничего не координирует. Нет источника, в котором можно было бы почерпнуть информацию, сделать прогноз на ближайшие два-три месяца по выпуску продукции в целом по России. Никто не занимается народным хозяйством системно.

Деньги становятся не те. Если раньше деньги перевозили инкассаторы, в основном пенсионеры, то теперь – парни, как на подбор, молодые, здоровые, все спортсмены. Каждый из них проходит курсы повышения квалификации. Здесь и отработка приемов рукопашного боя, и стрельба из пистолета, автомата, и общая физическая подготовка. В апреле лучшим инкассатором в нашем городе признан Юрий Тюнин – мастер спорта. В составе делегации областного управления он поедет во Францию изучать, как перевозят тамошние местные инкассаторы франки.

Апрель

Оборотных средств не хватает. Предоплата задушила. Это новое явление времени, суть которого в том, что железной дороге, например, необходимо оплатить более половины за то, чтобы она приняла груз к перевозке; поставщикам сырья авансом покрыть половину его стоимости. Душат неплатежи, ультимативные установки партнеров. При существующей системе налогов нет возможности ни развиваться, ни пополнять свои оборотные средства. Налоги поглощают до 70 процентов прибыли. Что получается? Десятилетия железная дорога, энергетика не получали требуемых средств. Нужны были капитальные затраты. И теперь, когда враз все рухнуло, необходимы срочные меры. Повышаются налоги на фоне общего спада объема производства. Работающих промышленных предприятий становится все меньше. Прошла информация, что подготовлен документ о банкротстве на тридцать предприятий области. То есть, они уже в черновом варианте числятся как банкроты.

Не могу верить.

Два дня назад Скорпиона положили в травматологию. Возвращался вечером домой. На остановке набросились подростки, человек пять. Ударили сзади по голове, сшибли с ног, раздели и разбежались.

Волчата. Зубы режутся.

В недавней поездке в Москву попутчиком оказался крепкий семидесятилетний старик. Хотя язык не поворачивается назвать его стариком. Выбрит, постоянно в галстуке, активен в разговоре и определенен в суждениях. До недавнего времени работал в строительном Главке. Был заместителем директора по капитальному строительству при возведении ГЭС имени Ленина на Волге, КАМАЗа, АвтоВАЗа в Тольятти. Работал, как он говорит, с темна до темна, включая выходные. Не заметил, как дети выросли, как сам оказался в пенсионном возрасте. Очень много забавных подробностей рассказывал из быта строителей «своего» времени, но каждый раз возвращался к одному: «Почему нас всех огульно охаяли при перестройке? Да, мы – коммунисты, но разве не мы возвели индустрию страны, разве не мы положили все свои силы в работе?»

– Мой генеральный часто не ездил домой ночевать. Жил в кабинете.

Мы ему, чтобы сшить новый костюм, мерку снимали в тот момент, когда он спал на диване, иначе поймать не могли, а теперь говорят – «номенклатура», «коммунисты», клеймят по-всякому. Кто-то гнул ложную политику, а кто-то спину в работе. Обидно. Сейчас пенсия – тьфу, говорить стыдно, на два билета от Москвы до Самары не хватит. Куда дальше? Вот сел писать книгу о таких, как я, нас ведь обокрали и оболгали.

– Кто, – спрашиваю, – те, кто при перестройке, или после?

– И до перестройки, и при ней, и после нее. Человека труда всегда обирают.

Пожелал ему успеха в его писаниях. Хотя… Об этом уже столько сказано и написано. Разве что все, пропущенное через личное восприятие, личный опыт и потери, зазвучит как-то по-новому? Нужен художник большого масштаба. Но ведь это так редко сочетается: молодой талант и крепкий жизненный опыт. Но кто знает, может уже сейчас где-то в тиши зреет неожиданный талант, который через несколько лет скажет свое слово, как молодой Шолохов, о своем времени. И мы сами себя узнаем и многому удивимся и ужаснемся.

Прошедшую ночь все мои домашние не спали. Вчера вечером мы отвезли нашу сноху Лену в роддом. И ночь пребывали в тревожном ожидании. Но все прошло нормально. В восемь утра у меня родился внук. Первый внук. И уже в этот день я узнал, что его решено назвать Виктором, в честь деда, то есть меня. Смешанное чувство испытываю. Дед со стороны матери, мой сват, плакал. Я как-то принял все не так сентиментально. Не успел еще постареть в свои пятьдесят лет и два месяца.

Помню, как было строго, когда рождались мои детишки. Теперь в первый же день рождения и бабушек, и дедушек, даже тетку, и в первую очередь отца допустили к новорожденному. Отец помыл руки, одел белый халат и подержал его на руках. Сын быстро успокоился, перестал плакать, схватил отцовский палец, поднес ко рту и начал сосать.

До мельчайших подробностей помню обстоятельства, при которых родилась моя дочь Соня в 1975 году, 2 июля. Я, работая в одном из цехов нашего завода в должности заместителя начальника, был в отпуске, – у матушки в деревне. И не рассчитал. В мое отсутствие у жены начались роды. Мне позвонили и сказали об этом. На другой день примчался на перекладных. Перед посещением роддома заскочил домой переодеться. Только снял рубашку, стук в дверь. Открываю – посыльные с завода. Оказалось, что ровно в восемь часов 2 июля наш цех взорвался полностью. Пострадали три человека. Один из них, Николай Буянов, погиб. Старший аппаратчик, мой коллега.

Через двадцать минут я был в цехе. Завод стоит. Прибыли три заместителя министра. Комиссия занимается расследованием. Кипит работа по разбору завалов. Я попал к жене в роддом только на пятые сутки. Передавал ей записки прямо из цеха. О взрыве молчал. Врал, что начальник цеха заболел, обострилась язва желудка, лежит в больнице, поэтому никак не могу вырваться с завода. Трое суток разборка завалов велась днем и ночью. Было около двухсот человек из армейских частей. Искали погибшего. Нашли на четвертый день. Тогда я первый раз уехал домой поспать. Где-то на пятый день появился у роддома перед окном палаты, где лежала жена. Запиской вызвал к окошку. Подошел и увидел ее, грозившую мне кулаком. Оказывается, накануне был парень с соседнего завода, у которого жена лежит в той же палате, и объявил громогласно, стоя под окном:

– Мы уже почти неделю разбираем на заводе у соседей взорвавшийся цех, – и назвал номер цеха и мою фамилию.

…В самый последний момент, когда жена позвонила из роддома и сказала, что можно забирать их домой, комиссия, которая сидела в соседней комнате, потребовала объяснить одну из особенностей пуска реактора. Им показался подозрительным режим пуска. Недоразумение оказалось простым, минут через тридцать-сорок я все комиссии объяснил и оказался свободным. Но время было потеряно, час пик прошел, автобусы ходили редко. Когда прибыл в роддом, моих там уже не было. Жену с дочерью обнаружил дома, спрятавшимися за холодильником. Услышали мои шаги по лестнице и, шутя, спрятались от меня. Радость, конечно, была большая, но и огорчение от того, что не успел. А жена объяснила так:

– Вышла, никого нет. Около получаса посидела с ребенком внизу в роддоме. Тебя не видно.

Ждать показалось глупым. Да и окружающие смотрели на нее, как на человека, к которому некому прийти.

…Как технолог я был невиновен. Комиссия сделала предварительные выводы, что за двенадцать дней, предшествовавших взрыву, каких-либо технологических осложнений и причин, способных повлечь за собой аварию и взрыв, не было. Действительно, как потом показали окончательные выводы, авария произошла по механической причине. Труба, работавшая под давлением в 80 атмосфер, имела некачественный сварной шов. Когда разыскали сварщика, который варил этот злосчастный шов (он был уже на пенсии, совершенно преклонного возраста), тот безапелляционно заявил, что шов варил не он, ибо на трубе стоит не личное его клеймо, а выполненный сваркой самодельный знак.

Цех мы восстановили в рекордный срок – за три месяца. Досталось всем крепко. Это было и громадной школой. Недели две я вплотную работал в проектном институте, в проектно-монтажных отделах. Вся документация на восстановление прошла через мой контроль. Чуть позже руководство завода предложило мне возглавить соседний цех.

В той системе, которая была до перестройки, много было такого, что стоит критиковать, но оперативности, четкости, отлаженности можно позавидовать. Задействованы были все необходимые силы и средства области. Кроме трех замминистров, заместителя начальника Главка, несколько раз был на заводе и тогдашний первый секретарь обкома партии Виктор Павлович Кочетов. Я видел и слышал, как он разговаривает, как ведет себя. На меня он производил впечатление человека очень сильного и жесткого, по уровню интеллекта явно выделяющегося среди своих подчиненных. Одно его появление приводило в движение силы и механизмы, которые нашему заводу здорово помогали. Сейчас, не дай Бог, случится подобная ситуация на заводе, ни средств, ни сил, ни воли, кроме как на уровне заводского руководства, не будет нигде, ни в каких инстанциях. Все придется делать самим, на свои деньги, своими нервами, потому что нет структур ни в области, ни в России, которые бы занимались этим. Требовательность к технике безопасности, грамотности, уровню технологии сейчас должны быть намного выше. Мы это давно поняли. Только за счет этого уже несколько не допускаем в работе лет каких-либо нарушений, носящих чрезвычайный характер.

Май

В этом году бывший День солидарности трудящихся совпал с празднованием Пасхи Христовой. И, может быть, поэтому все как-то настроены на то, что праздники этого года будут более спокойными, более миролюбивыми, хотя и планируются массовые манифестации и демонстрации в Москве. У нас в городе не будет демонстраций политического характера. Это ясно. Очевидно, все-таки мы вступаем в цивилизованное русло развития политических событий. Хотелось бы в это верить.

У меня в руках открыточка: «Христос Воскресе, Уважаемый Виктор Сергеевич! Примите сердечные поздравления с праздником святой Пасхи. Воистину Воскресе! С молитвенными пожеланиями, епископ Самарский, Сызранский – отец Сергий».

Нельзя было представить года два-три тому назад такого проникновения Церкви в повседневный быт российского гражданина. И это уже знаменательно. Я не верующий, но я приветствую такой образ мышления и образ жизни.

С отцом Сергием мы познакомились в доме отдыха в прошлом году. Интеллигентный, спокойный, воспитанный человек. Мы сыграли несколько партий в бильярд. Он мне подарил две духовные книги. А недавно обратился с просьбой изготовить два десятка подсвечников для церквей области. На прошлой неделе мы просьбу выполнили.

Областные газеты пестрят заголовками статей о приезде Гайдара. Сам Егор Тимурович говорил, что цель – встреча с избирателями. Но, конечно, – и организационная работа по созданию партии «Выбор России». Меня прежде всего интересует его высказывание в газетах и по телевидению о финансово-экономическом состоянии нашего общества.

В газете «Дело» за 22 апреля 1994 года читаю: «Погашение взаимозадолженности и вообще любые меры по урегулированию проблемы за счет ослабления кредитно-денежной политики, как показывает богатый опыт, приводит прежде всего к результату строго обратному ожидаемому. Если финансовая ответственность низкая, то неплатежи всегда высоки. В общем-то если можно не платить, то зачем платить? Ведь можно деньги пустить в дело и получить прибыль. Там, где жесткое законодательство о банкротстве, там, где жесткая финансовая ответственность, там нет неплатежей. Есть одна проблема, в которой вина Правительства огромная, это неплатежи самого Правительства. Правительство берет на себя крупные обязательства, а потом не выполняет, что, к сожалению, активно делалось в начале 1993 года. Это сильно мешает нормальной экономической работе и дискредитирует государственную власть… Оживление наступит примерно через год, после того, как инфляция упадет ниже 3 процентов в месяц. А вообще проблема большинства заводов, которые сейчас на грани остановки или уже остановлены, в их руководстве. Единственное, что может помочь большинству предприятий – смена руководства».

Что же получается? Самый большой неплательщик – государство. Оно не выполняет свои функции. В то же время обвинение с ходу бросается руководителям, которые не могут, якобы, руководить предприятиями, ибо они неплатежеспособны. У нас порочный круг неплатежеспособности. Вину валят то на Правительство, то на предпринимателей. Я не верю, что смена руководителей предприятий выведет страну из кризиса. Сам Гайдар утверждает, что кризис будет снижаться тогда, когда инфляция будет ниже трех процентов. Тогда при чем здесь руководители? Если пойдет смена руководителей, то это даст кредит времени нашим политикам от экономики. И больше ничего. Но ведь для предприятий смена руководителей будет носить явно нежелательный характер. Как у идеологов наших реформ, за которые, кстати говоря, и я голосовал, поднимается голос против всех руководителей огульно? Ведь это – громадная армия русских людей, которых скопом подводят под ранг недееспособных. Это их семьи, их родственники, их судьбы. И все одним росчерком, одним жестом. Начиная с ветеранов, участников войны, производственников, рабочих. Все становятся заложниками каких-то мистических ожидаемых результатов реформ, суть которых в общем плане понятна всем, но нет ни механизма, ни программ, согласованных с народом. Ошибок нет только у того, кто ничего не делает, у того, кто не работает. Кто занимается практической деятельностью, несомненно, может ошибаться. Но это же промахи, которые не определяют состояние нашей экономики в целом. Генеральный директор акционерного общества Авто-ВАЗ В. В. Каданников, очевидно в сердцах заявил со страниц областной газеты, что у него назрело желание выйти из этого государства. Интересно, куда?

Творится несуразное не только в нефтехимии и нефтепереработке, но и на многих промышленных гигантах. АЗЛК – второй крупный производитель автомобилей в России – работает по графику, установленному в январе: три дня в неделю, собирая по пятьсот машин в сутки. Последняя остановка главного конвейера АЗЛК в первой половине марта была связана с нехваткой финских двигателей на складах предприятия. Сейчас количество двигателей достаточно для нормального ритма производства в течение ближайших двух недель, но только сокращенными неделями.

На крупнейшем предприятии «Нижнекамскшина», где трудится 16 тысяч человек, средняя зарплата рабочего составляет 150 тысяч рублей. Путевка в Сочи стоит 550 тысяч рублей. Пожалуйста, бери отпуск, езжай в Сочи, отдыхай и потом три месяца сиди без денег, занимайся поиском подножного корма.

Земля всегда хоть как-то выручала. И сейчас может выручить. Поэтому резко возросла потребность в огородах, дачах, земельных участках. Выходные, праздники большинство работников нашего завода да и соседних предприятий проводят на дачных участках. Хорошо, что мы обеспечили землей всех желающих.

Двадцать дней, как родился мой внук. И все эти дни заполнены хлопотами вокруг нового человека, маленького, но такого могущественного, который сплотил вокруг себя всех нас. Много волнений, много хлопот. Сегодня у его матери температура. Моя жена, вернувшись с работы, побежала разбираться, в чем там дело.

Когда его привезли домой, такого трогательного, беспомощного, я, наивный, вдруг подумал, что люди, которые наблюдали, как рождается ребенок, которые были с ним с первых часов появления на свет и ощутили это трогательное, щемящее чувство к крохотному ростку незащищенной человеческой жизни, неповторимости ее, не могут в последующей своей жизни поднять руку вообще на человека, причинить физическую боль. У меня никак теперь не укладывается в сознании психология полководцев-завоевателей.

Его отец – студент пятого курса московского института – поехал в Москву продолжать учиться. Через день по приезде туда он позвонил мне и на вопрос, «как доехал?», ответил:

– Нормально, но с маленьким ЧП.

Оказывается, поезд был остановлен на станции «Жигули». Поступил звонок из ведомственной железнодорожной милиции о том, что в поезде заложена мина. Прибыли саперы. Подогнали запасной состав, перегрузили всех пассажиров. Четыре часа ушло на эту операцию. Как потом сообщило телевидение и местные газеты, мину не обнаружили. Какой-то умник вздумал позабавиться. Шутка, разумеется, дорого обошлась и железной дороге, и пассажирам. Курьезный случай: в одном из вагонов в сумке нашли деньги – около десяти миллионов рублей. А хозяин так и не объявился.

Идет резкое падение выпуска большинства видов продукции промышленного назначения и потребительских товаров. Ни экономисты, ни практики, никто не смог предугадать, какое будет снижение темпов общепромышленного производства. Увеличилось число простоев и полной остановки предприятий. Отпуск цен на энергоносители стал практически первым толчком к деградации нефтехимии в целом. Она была поставлена на грань катастрофы. Из наукоемкой, приоритетной нефтехимия превращается, пожалуй, в одну из самых бедствующих отраслей. В прошлом году нефтехимия в целом и наше акционерное общество еще как-то успевали реагировать на рост цен, но трехкратное их повышение на электроэнергию с начала нынешнего года привели к тому, что отрасль на внутреннем рынке потеряла платежеспособных потребителей из-за высокой цены своей продукции.

На внешнем рынке себестоимость стала выше мировых цен. В чем причина? Нефтехимия оказалась почти что самой уязвимой отраслью в нынешних условиях. Она всегда была энергозатратной, сегодня же практически становится энергорастратной. У нас в себестоимости продукции от 30 до 40 процентов составляют расходы на энергетику. Все заложено в технологии. Если не будут созданы новые технологии, не будут установлены временно льготные тарифы, отрасль сильно захромает. В Америке химическая отрасль составляет 14 процентов от общего промышленного производства, а потребности энергоресурсов на эти объемы не превышают 7 процентов. В России наоборот: 6 процентов объема производства и 13 процентов всех вырабатываемых энергоресурсов идут на эти объемы затрат. А ведь наша нефтехимия занимала когда-то второе место по выпуску продукции после США.

На этой неделе Борис Ельцин был в Германии с визитом. Основная цель: условия вывода российских войск из Германии. Визит сам по себе, как и предполагалось прессой, социологами и политологами, оказался бесконфликтным, все необходимые документы подписаны, оценка встречи обеими сторонами положительная. Внесены определенные изменения в условия вывода российских войск. Основные события будут развиваться в Берлине. Вчера Борис Николаевич и сопровождающие его лица вернулись в Россию.

Визит этот мог бы быть примечательным и для нашего завода. Я напряженно следил за посвященными ему телепередачами. Дело в том, что месяца за полтора до него мы послали Ельцину письмо с просьбой рассмотреть проблемы реконструкции, в частности, вопросы, связанные со строительством на заводе установки по производству полиэтилена. Я уже говорил об этом. Мы были готовы начать строительство. Ведется проектирование, уже затрачено два миллиона немецких марок. Но изменена система таможенных пошлин. Введен спецналог, НДС на ввозимое оборудование. В связи с этим выросла стоимость контракта на 47 миллионов немецких марок. Это усложнило нашу экономическую ситуацию, ибо денег мы не имеем. Мы попросили Бориса Николаевича оставить нам условия налогообложения и таможенных пошлин на период реконструкции – строительства нового завода те, которые действовали на момент заключения наших контрактов.

Наше письмо из администрации Президента пошло в Правительство, конкретно им занимались работники Минэкономики. Как нам заявили высокопоставленные чиновники, все эти документы министр экономики Шохин должен был взять с собой в Германию. Дело в том, что наши германские партнеры просили свое Правительство каким-то образом коснуться этого вопроса. Кроме того, немцы обратились к Шохину с письмом, в котором просили найти время встретиться с ними в Германии.

Делегация вернулась, и в последующие дни должно появиться какое-то отношение к нашему письму. Во всяком случае, готовлюсь к тому, чтобы докладывать в Правительстве, как в свое время это делал тогдашнему премьер-министру Лобову.

Кажется, Декарту принадлежат слова: «Пока живу – надеюсь, пока надеюсь – живу». Мой коллега, директор, который уже смирился с тем, что его предприятие банкрот, сказал мне:

– Смотри на это дело философски. Все пройдет!

Конечно, все пройдет, все перемелется. Но обидно работать непрофессионально, не на полную катушку. Досадно работать, не имея тех результатов, которые могли бы получать. Ему, может быть, так говорить и можно. От всех передряг он заболел сахарным диабетом, и это здорово повлияло на него; он смирился.

Кстати говоря, мне тоже пришлось в свое время пережить нечто подобное. Лет пять назад я перенес на ногах воспаление легких. Началось с легкой простуды, потом возник бронхит. Дело дошло до того, что на третий этаж до своей квартиры я не мог подниматься без отдыха. Обратился к врачам. Оказалось воспаление легких, попал в больницу. Пролежал там три недели. С заводом, конечно, связь держал, но было и интенсивное лечение. В этой ситуации, когда появилась возможность прислушаться к себе, я пожаловался врачам, сказав, что у меня какие-то странные боли в ногах. Инна Ивановна, терапевт, заставила сделать полный анализ крови и мочи на сахар и обнаружила у меня сахарный диабет.

Представление о диабете у меня сложилось из рассказов моей бабушки. Ее сын, мой дядька, в возрасте четырнадцати лет, пошел с ребятами весной за реку Самарку ловить сусликов. Было такое занятие раньше. Сусликов в деревнях многие ели. Мясо нежное, похожее на куриное, только несколько мягче… Увидев суслика на той стороне реки, они заскользили по тонкому весеннему льду, и Петя попал в полынью. Его еле вытащили. После этого, очевидно от испуга, у него открылся диабет в тяжелой, страшной форме… Когда мне поставили диагноз, я порылся в литературе и нашел: да, действительно диабет может открыться от сильного внутреннего потрясения, испуга или депрессии… Прожил Петя недолго.

Если уж я заговорил о болячках, то мне вспомнился один случай со мной, о котором я никому, кроме жены, не рассказывал. Года через полтора после воспаления легких я вновь оказался в больнице, но уже в хирургическом отделении. Насмотрелся всякого. Было и такое, когда люди умирали. Я лежал в палате, в которой, кроме меня, было пять человек. Кто после операции, кто до нее. Недели две с половиной – уже после операции – я пролежал более-менее спокойно, но однажды не спал всю ночь. Я был ходячий. Встал, перевязался в процедурной, и вдруг мне неудержимо захотелось уйти домой. Позвонил шоферу, он приехал, и я, будто подчиняясь какому-то зову, собрал вещи и тайком от врачей сбежал.

Я сам себе не мог объяснить, почему не спал. Стало не по себе. Приехал домой. Четко помню, хотя прошло уже четыре года, как вошел в подъезд. Поднимаясь на третий этаж, шел и озирался по сторонам. Я чего-то боялся, ждал или хотел скорее узнать. Шел вперед, но оглядывался назад. Открыл дверь мой сын. Я, совершенно не задумываясь, не понимая до конца, что я делаю, повинуясь чему-то, вдруг неожиданно для себя спросил:

– Кто у нас умер?

Сын ответил, что умер мой отчим. Он был у нас любимым человеком, мы его отчимом не звали, называли отцом, дедушкой. Сын держал в руках телеграмму. Отчим умер в ту ночь, которую я провел без сна в больнице. Это меня очень поразило. И заставило задуматься. И о том, кто мы есть на земле, и о том, какими нитями соединены, видимыми и невидимыми. О том, как мы связаны со всеми, кто ушел из этого мира и чьи души уже давно далеко. Мне и раньше часто казалось, что была какая-то необычная, не очень понятная, но устойчивая связь между мной и моим отчимом. Он меня сильно уважал. Мне кажется, он часто думал обо мне. Каким-то образом это все трансформировалось и в наши отношения.

Незадолго до смерти моего отчима я однажды, проснувшись утром, обнаружил у себя во рту нечто странное. Шарик, примерно одного сантиметра в диаметре. Надутый, красный, на щеке внутри рта. Мы с женой забеспокоились. Больно не было, но он мешал. Жена тут же настояла, чтобы я сходил к врачу. Зубной врач усадил меня в кресло и вяло обронил:

– Это пустяки, обычная киста.

И как-то очень ловко ее срезал. Она держалась на небольшом соединении. Я ушел на работу. Это было в среду.

В субботу поехал к родителям. Вечером отец отказался от ужина:

– У меня во рту какая-то несуразность. Настроение пасмурное.

Я попросил его показать. Открыв рот, он показал на левой щеке… круглый шарик.

– Опять рак вылез, теперь уж во рту. Надоел он мне.

Посмотрел на его лицо, оно было беспокойным. Тут же я с удовольствием широко разинул свой рот и показал свою левую щеку, пояснив, что и у меня такое же, но это не страшно. Надо сходить к зубному врачу. Обычная киста. Затем спросил:

– Пап, а когда у тебя это появилось?

– Да три дня назад, кажется…

Я не могу сказать, что это было, просто привожу факт: у нас одновременно, в один и тот же день, появилась киста во рту на левой стороне щеки. И у обоих было подозрение, что это рак.

Я вижу как многие писатели страдают от раннего профессионализма. Есть способность писать, но писать не о чем. Жизнь изнутри неощущаема. У меня сложилось впечатление, может быть, и спорное, но мне кажется, что человек сначала должен уметь делать конкретное дело, уметь делать жизнь. Для меня ценен тот человек, который что-то сделал, в чем-то участвовал, что-то изобрел, построил, решил, а потом еще и написал об этом. Это замечательно. Хотя я вижу и другую сторону медали. Когда человек занимается конкретным делом, которое его только и кормит, тогда места творчеству остается мало. Женщина чуть ли не все свое время занимается стиркой белья, стоянием в очередях, мытьем полов. От нее трудно ждать творчества. Рутинная работа губит творческие начала. Кроме того, ежедневное добывание куска хлеба – незавидная судьба. Скучная доля. Но это уже претензии к обществу. Мы не создали такие условия, чтобы самый нижний уровень жизни был приличным. Когда есть общий уровень достатка, то и низшая планка будет такая, что она обеспечит достойное человеческое существование. Общество потеряет свои агрессивные черты. Но сам я себя ловлю на мысли: ожиревшее сердце ничего настоящего в искусстве не создаст.

Когда 26 апреля у меня родился внук Виктор, мы на нашей даче, два деда и отец Вячеслав, упаковали, завернули в пленку пару бутылок: коньяк и болгарское сухое вино, написали на листке из записной книжки пожелание, заложили все в нержавеющую трубу и закопали. Договорились – через пятнадцать лет, на его день рождения, показать ему это место. И пусть сам достает и читает наше послание.

Когда я закапывал послание и вино, вдруг вспомнив о своем «черном ящике», в который сейчас говорю, подумал: было бы здорово, если бы и мои записи лет через пятнадцать оказались интересными хотя бы моему внуку. Когда он вскроет наше послание, мне будет шестьдесят пять лет. Конечно, если доживу. Пусть внук через пятнадцать лет услышит мой голос. И пусть вино не потеряет своей крепости, а, наоборот приобретет новые качества. Может быть, мой голос, мои суждения не утратят терпкости, донесут запах и дух нашего времени, его приметы. Ведь когда-нибудь к нам из будущего, издалека прислушаются и задумаются: кто мы были такие, почему мы такое наломали? Отчего не могли делать очевидные вещи, в силу каких причин? И наступит ли в России такое время, когда возможно станет побороть то, что мешает нам сейчас? Наверное, цивилизация будет на другом уровне. Сначала мы ходили пешком, потом начали ездить на машинах, летать на самолетах, ракетах. Это и есть цивилизация! Вполне возможно, люди будут жить по-другому. Не на таких, как сейчас, самолетах будут летать, а на каких-нибудь шарообразных, яйцеобразных. Передвижение будет с иной скоростью. А культура? А ум? Хотелось, чтобы культура, опережая цивилизацию, поднималась быстрее. Вперед, все выше, выше и выше. Вспомним, Лев Толстой ходил пешком, верхом на лошади в валенках ездил по Москве…

Пришла правительственная телеграмма за подписью руководителя департамента нашей отрасли с поздравлениями по поводу избрания меня членом-корреспондентом Российской инженерной Академии. Приятно, что помнят в общем хаосе… Но большой радости нет. Радость, возможно, и была бы, если б я не так часто сталкивался с жутко суровой нашей действительностью. А она такова: на сегодня нет и не могут быть изобретены и разработаны нашими учеными технологии в нефтехимии, которые могли бы вывести предприятие из экономического провала. Почему? Ответ ясен, он лежит не в сфере науки и технологии, а в сфере ценовой политики и вообще политики. Цены на сырье и энергоресурсы так высоки, что они самую эффективную технологию делают убыточной. Наука в этой ситуации не спасает производство. Науку саму спасать надо. Сегодня профессор в институте получает меньше, чем уборщица на нашем заводе.

Работа с первых дней в секции Академии подтвердила мою оценку ситуации: забота Академии на сегодняшнем этапе – найти возможность выжить науке. Впрочем, одна ли наука в таком положении? Прекрасные артисты областного академического театра оперы и балета (я это увидел собственными глазами) по-настоящему бедствуют, но переносят это достойно и с большой долей артистизма. Куда деваться?

Газеты пестрят заголовками типа «Правительство Черномырдина подготовило небольшую экономическую революцию». Как прежде в лексиконе и в сознании россиян: революции, революции… Неужели хотя бы журналисты не понимают всю вредность этого слова, пусть даже в соединении со словом экономическая? Вот текст из журнала «Слово» № 1–2 за 1993 год, показывающий, что же было у нас до всех наших революций:

«Интересно взглянуть на державу 1913 года сквозь призму цифр и фактов. Вот, пожалуй, основная цифра, отражающая суть экономики: за последние десять лет до первой мировой войны превышение государственных доходов над расходами выражалось в сумме 2400 миллионов рублей. Налоги в России до первой мировой войны были самыми низкими во всем мире: в четыре раза меньше, чем во Франции, более чем в четыре раза меньше, чем в Германии, и в 8,5 раз меньше, чем в Англии.

За период с 1890 по 1913 год русская промышленность увеличила свою производительность в четыре раза. Обращает на себя внимание феноменальный объем экспорта зерна и муки. Например, в Англию в 1913 году вывезено 4 миллиарда пудов. Вот уж воистину: «откуда мы пришли, куда свой путь вершим»?

Если охватить взглядом весь путь, пройденный Россией в этом веке, пытаясь оценить его, начинаешь верить французскому политическому мыслителю Токвилю: «Нет хуже врагов прогресса, чем те, кого я бы назвал «профессиональными прогрессистами» – люди, которые думают, что миру ничего больше не требуется, как радикальное проведение их специальных программ».

До 1913 года и после него часть русской интеллигенции, состоящая из таких вот «профессиональных прогрессистов», очень многое сделала, чтобы нынешнее Правительство да и все наше общество оказались на краю экономической пропасти.

Найдут ли в страшных уроках прошлого наша интеллигенция да и все мы опору для созидания? Научимся ли мы каждый отдельно и все вместе эволюционному пути развития? Если нет, то средства разрушения в современном мире таковы, что мы рискуем всем человечеством сразу».

Итак, Солженицын возвращается на родину. Его приезд в Россию многими сопоставляется с уходом Толстого из Ясной Поляны, указывает на то, что два эти события, в начале века и в конце, не случайны для нас. Несомненно, и жизненные поступки, и само творчество Солженицына – это цепь подвигов. Обращенный ко всей России призыв его «жить не по лжи» так же, как и проповедь Льва Толстого, многое сделали для нашего Отечества. Но ведь он едет в страну со своими надеждами на здоровые силы общества, с верой в особую земскую демократию, в новое добровольное объединение государств, а реальность совсем не такова – огромная часть общества проголосовала за иные принципы…

Как все сложится? В своем отечестве пророков нет. А по достоинству мы ценим только ушедших, пример тому – Сахаров. Чем же станет для Солженицына его возврат? Его оружие – перо, а оно у него было отточено либо за колючей проволокой в своей стране, либо в далеком Вермонте. Ни опыта политической деятельности, ни опыта литературного общения в России последнего времени у него, к сожалению, нет. У него есть талант, но это другая категория. Порой поразительно беззащитная.

Боюсь, все, что скопилось в моем «черном ящике», представляет из себя длинный и скучный ряд рассуждений. Может, я перемудрил? Но любил же мой сельский дед разговаривать со своим четвероногим другом, добродушным дворнягой, подолгу выстраивая фразу и вслушиваясь в нее.

Зачем-то ему это было надо. Каких только собак у него не было! И имена он им придумывал неожиданные и забавные. Последнюю свою собаку он звал «Никак».

– Дяденька, как зовут вашу собаку?

– Никак!

Сижу в раздевалке бассейна. Сосед – рыжеватый улыбчивый парень лет двадцати пяти, сняв тренировочный костюм, вдруг очень легким и быстрым движением рук отстегивает протез и остается стоять на одной ноге, вторая, обрубленная чуть ниже колена, неестественно болтается в воздухе. Стараюсь не смотреть в его сторону. Привык в детстве. Тогда, после войны, безруких и безногих было много, и каждый раз это была трагедия. У меня отец тоже был инвалид войны, и мне часто приходилось вместо него работать в артелях на сенокосе, на заготовке дров. Насмотрелся, как косили и пилили безногие и безрукие…

Пацан лет десяти, раздевающийся рядом, в упор глядит на безногого и совершенно будничным голосом спрашивает:

– В Карабахе?

– Нет, не там.

– У Белого дома?

– Не угадал.

– В Приднестровье?

– Опять перелет. В детстве в Омске под машину попал, – ответил запросто с улыбкой.

– На гражданке, – разочарованно тянет пацан и лицо его тускнеет.

– Это с каждым может случиться.

Я глядел на пацана со смешанным чувством страха, тревоги, досады и думал: неужели в наше время рождаются ребятишки, которые растут с ожиданием места своего подвига в борьбе со своими же соотечественниками? Новые чапаевцы?

Моего друга еще в школьные годы забавляла в известной песне фраза: «Наш паровоз вперед лети. В коммуне – остановка». Он восклицал:

– Остановка? А дальше что?

Не сразу находил ответ и я.

Но нас обоих совершенно не заставляла тогда задуматься и ужаснуться другая фраза: «В руках у нас винтовка!» А ведь речь шла о винтовке, с помощью которой наши деды истребляли друг друга.

Таково было поколение. Мы на себя взглянули по-иному много позже, во время несуразной нашей перестройки и… ужаснулись.

Вспомнились слова Иосифа Бродского: «Одно стихотворение пишет другое».

Что-то похожее происходит и со мной. Предыдущий разговор толкает вернуться и говорить снова. Я как будто не могу выговориться, спешу это сделать. Видимо, понимая, что не могу добраться до истины, пытаюсь из раза в раз, вновь возвращаясь к своим мыслям, идти дальше и иногда вдруг спотыкаюсь о понимание того, что не могу ясно выразить, что же такое со мной и со всеми нами происходит. А кто сейчас может точно сказать, что творится с нами? Думаю, по большому счету это сможет определить кто-то лишь много лет спустя.

Я полагаю, что разуму человеческому дано некое ограничение. Некоторые вещи даже гениальные люди не способны сразу до конца понять. Так заложено природой. Иначе была бы сломлена воля к жизни. Ведь поиск смысла и истины – уже жизнь.

Июнь

В нашем селе, где я родился и жил до восемнадцати лет, двое крепких парней решили сделать доброе дело. За селом в реку Самарку впадает небольшой безымянный приток. Тихая в летнюю пору, речушка в половодье, собирая с окрестных полей воду, несет огромный поток, – ревущий, многоголосый и разъяренный. Парни решили перегородить дорогу потоку плотиной, прорыть небольшой перешеек и пустить поток по старице в ту же Самарку, но километром выше по течению от старого места. Смысл был в том, что на этом пути поток по своему ходу заполнял бы несколько обмелевших озер и они, по замыслу, должны были ожить и пополниться рыбой. Благое дело. Осенью два бульдозера с одобрения начальства и односельчан, усиленно рыча, выполнили свое дело, подчиняясь воле азартных ребят.

А весной случилось следующее. Как и замышлялось, все озера заполнились водой, но так сильно, что затопило на все лето песчаные, сотни лет служившие людям дороги, некоторые уголки леса стали недосягаемы, развелись мошкара, гниль. Мало того, поток, разъяренный в азарте освоения новых путей, с такой силой вырвался к Самарке, что на целом гектаре повалил вековые осокори, они своими телами вкривь и вкось накрыли новое русло и получились чудовищные завалы, – гигантские и фантастические. Чуть ниже выхода потока на левом берегу реки выдавался огромный скалистый мыс, поросший старинными дубами. Мыс был олицетворением, казалось, вечного и постоянного. Этот мыс со всем, что на нем росло, снесло в одночасье, река раздвоилась, и чуть ниже образовался, не весть по каким законам, остров. Изменилось все окрест. Старое русло превратилось в заболоченную неприглядную низину, зарастающую кугой. Люди не сразу смогли привыкнуть к новому. Некоторые поговаривали о том, чтобы разрушить плотину и вернуться к старому руслу реки. Когда я рассказал эту историю своему приятелю, назвав в шутку тех ребят прорабами перестройки, он усмехнулся:

– Действительно, наша перестройка. Но с одной разницей.

– С какой?

– Ребята действовали от души, простодушно, а перестройка с самого начала была лживой и лукавой.

Как тут возражать?

На заводе несчастье. Двое работников при ремонте насоса попали под струю серной кислоты. Насос оказался некачественно подготовлен к ремонту. На месте происшествия был опытный начальник отделения, проработавший на заводе более двадцати пяти лет. Очевидно, нельзя долго работать на одном и том же месте, люди свыкаются с опасностью.

Пострадали парни крепко. Я ездил сегодня в областной ожоговый центр, куда они были перевезены. Печально. Ребята держались стойко, я был даже поражен. В наше время, когда, кажется, уже раскритиковано все и вся, эти ребята ни одного слова, ни одного жеста оскорбительного не допустили в адрес завода, людей, по вине которых попали в такое положение. Утром выяснилось, что угроза жизни миновала. Осталась угроза потери зрения. Но к вечеру появилась надежда, что зрение сохранится. Придется делать пластическую операцию, поскольку на лице живого места нет. Есть полоски губ, да темно-розовая корка, покрывающая лицо. В коридоре – матери, жены. Сергею Ярцеву – сорок три года. Александру Осинкину – тридцать. У обоих дети. Тяжело. На заводе я попадал в разные ситуации, приходилось хоронить коллег. То ли по молодости, то ли по другой причине, но раньше как-то было легче такое переносить.

Вернувшись, дал команду выдать каждой семье по миллиону рублей, что в наше время не такие уж и большие деньги. Некоторые мои помощники запротестовали: много, мол. Что это вдруг, по миллиону?

Но какими деньгами можно оценить, покрыть ту вину, которую мы несем за свои действия?

Главный врач ожогового центра, замордованный бытовыми делами, отсутствием денег на ремонт, поводил меня по центру, показал развалившуюся поликлинику, которую построили еще царь-батюшка и земская управа. Советовался со мной, что делать? Бюджетных средств нет, коммерсанты предлагают сдать им часть территории, они на ней построят многоэтажные офисы. «Дайте нам площадку, а мы будем финансировать последующие десять лет все ваши крупные стройки». И главврач думает, что же ему делать? Поддаться ли сиюминутной выгоде и отдать под застройку территорию и решить кое-какие финансовые дела или все-таки сохранить территорию бывшей земской больницы, чтобы самим когда-нибудь строить и расширять пространство для больных? Устоять, но прослыть нехватким человеком? Посидели, поговорили, решили пока не отдавать территории. Пообещал подписать ему к оплате его валютные счета для приобретения аппарата искусственной почки и на пополнение автотранспорта больницы. За последние восемь месяцев при огромном желании оперировать он сам не сделал ни одной операции. Не до этого, другие заботы, другие хлопоты. Это – приметы нашего времени.

На прощание он, интеллигент в четвертом поколении, показал мне фотографии своего отца, который в свое время заведовал отделением в поликлинике. Они висят на стене у всех на виду. Показал фотографию деда, тоже возглавлявшего отделение. Познакомил меня с заведующим другого отделения, у которого дед и отец тоже работали в этой поликлинике. Я невольно позавидовал тому, что они знают, чем занимались их предки. И пожалел о том, что я этим похвастаться не могу.

…Отец мой пропал на войне без вести до моего рождения. Матушка – крестьянка, окончившая один класс сельской школы. Конечно, никаких записей, ничего не сохранилось. Я уже с год как начал поиски и составление своего генеалогического древа и столкнулся с большими сложностями. Тем не менее уже побывал в областном архиве, много просмотрел материала, касающегося своего села. Интереснейшие вещи. Это тема для особого разговора. Я нашел очень много родственников по линии деда, много – по линии отчима. Жизнь моих односельчан сквозь архивную пыль пробивается зримо и гулко. События села до 1917 года описывались очень тщательно, красивым каллиграфическим почерком. После семнадцатого года документы, как правило, имеют отрывочные сведения, оформлены часто химическим карандашом, очень плохим почерком, неграмотно, непоследовательно.

Много страшных курьезов. Например, в 1933 году был партийный пленум в моем селе. Одного крестьянина за то, что он допустил выпечку некачественного хлеба для участников пленума, сняли с работы и чуть ли не как врага народа подвергли наказанию.

Я, если будет время, постараюсь посидеть в областном архиве. Это очень полезно и для осмысления сегодняшних событий.

Галина Ивановна, заместитель начальника конструкторского отдела завода, рассказала мне:

– На нашего Анатолия Столяра одна дамочка – Леночка из технического сектора – глаз положила. Он зачастил к нам в отдел с уточнениями схем реконструкции одного из цехов, и она его несколько раз видела. Вчера подходит ко мне и как бы между прочим, а я чувствую, как она волнуется, спрашивает: «Галина Ивановна, а этот, загорелый такой, к вам все приходит, ну в курточке легонькой, он кто?» – «А-а, да это Столяр». «Столяр?! – не то разочарованно, не то удивленно повторила Леночка. – Надо же, а такой с виду интеллигентный человек, такие руки музыкальные, и вообще…»

Когда я пересказал этот маленький курьез Анатолию Столяру, моему знакомому, инженеру одного из НИИ в Москве, он так отреагировал:

– Это что! У нас был классный такой мужик, Марк Борисович. Так вот он только что к нам устроился на работу, никто его особенно не знал. И из первой же командировки прислал телеграмму прямо директору института: «ВЫЛЕТАЮ САМОЛЕТОМ ЧЕТВЕРГ УТРОМ ПОЕЗД». Полинститута ломало голову над этой абракадаброй. Начальник отдела, который его принимал на работу, тоже оказался в отъезде, и никто не мог сразу сообразить, какая связь в телеграмме между этими двумя средствами передвижения. Но с этой командировки Марка Борисовича Поезда сразу весь институт узнал. Такая популярная фамилия стала.

Странное чувство я испытываю в последнее время. Оно сродни тому, которое у меня было, когда я восемнадцатилетним приехал учиться в город. Конечно, много я не знал из обыденной жизни, из городского уклада. Но в некоторых вещах, особенно в литературе, как ни странно, не был отстающим. Прекрасное чувство тогда было… Я воспринимал себя представителем своего села в городе, как будто все село поручило мне представлять его и защищать. Я так в себе это и нес, так и поступал. Любые пренебрежительные слова в адрес села, не только моего, а вообще села, встречал очень болезненно. И при своем спокойном, достаточно уравновешенном характере, лез драться и постоянно был готов защищать с кулаками все то, что связано с деревней, с селом. Был я парень крепкий, сильный, хотя никто обычно не ожидал во мне большой физической силы. Но я боролся и защищал не себя, а всех нас, всех сельчан, облыжно оболганных, затюканное сельское мое население. Село мое давало мне силы. Мне всегда было до боли обидно за него, и я много переживал. Теперь кажется странным, как мне все-таки не свернули шею.

Сейчас, когда мне уже пятьдесят, чувствую себя частицей, но уже не села, а той части россиян, которая должна вынести или которая будет способствовать своим трудом выводу России из того удручающего состояния, в котором она оказалась. И у меня, как в мои восемнадцать лет, когда кто-то ругает Россию, смотрит свысока, пренебрежительно относится ко всему русскому, чешутся руки. Мне горько, что россияне походя, где ни попадя, бьют и ругают самих себя. Невыносимо, когда иностранцы смотрят на нас свысока. Но чаще всего они нам сочувствуют, часто говорят: вы умные, грамотные ребята, такие симпатичные, как же так получилось, что многое у вас не клеится?

Давно заметил: поэты, певцы, композиторы ушли или уходят от общественных тем. Горький опыт получен творческими людьми. Творчество на «заданную» тему, когда государственная идеология изменилась, утеряло былую значимость. Теперь авторы идут в лирику. Лирика – как стабильная инвалюта. Она общечеловечна и не упадет в цене, не подведет. Это так. Но чувство Родины, боль за нас всех сразу… Куда это девать? Наши отцы и деды жили во имя величия и процветания России, во многом отказывая себе. Для наших предков было характерно стремление к высшей правде, пренебрежение к сиюминутным интересам.

Мы те, в ком течет кровь красных и белых, мы заряжены генами отцов и дедов. Еще многие поколения будут нести это в себе. Изменить наш российский менталитет в одночасье невозможно.

Я понимал, что повышение тарифов на энергетику будет продолжаться. Но не такими же темпами! Сегодня с утра получил телетайпограмму о повышении цен на 35 процентов по сравнению с действующими. Мы за пять месяцев имеем минусовую прибыль по заводу. Как и чем расплачиваться дальше? Региональная комиссия, принявшая вчера такое решение, спасает энергетику области. Но что делать с нефтехимией? Договорились, что будем платить по старым тарифам, а разницу перенесем на первое полугодие 1995 года, погашая векселями. То есть мы доработаем этот год, но что делать в следующем? Не кабалы боюсь. Если даже нас «проглотят» по неоплаченным векселям, то кому мы нужны с такой дорогой продукцией? Нефтехимия будет не нужна. Перепрофилирование? Это возможно. Но это уже будет другой завод.

В организме моем какая-то болтанка. Очевидно подскочило содержание сахара в крови. Можно вывести такую зависимость: чем горше действительность, тем слаще моя кровь. Идет зуд по коже ног, быстрая утомляемость… надо сходить к врачам. Ими меня уже не напугаешь.

Из сегодняшнего номера газеты «Известия»: «В пятидесятые годы в России ежегодно рождалось 2,5–2,8 миллионов детей. В 1991 году в стране родилось 1,8 миллиона. В 1992 – 1,6 миллиона, в 1993 – всего 1,4 миллиона детей. В 1992 году в России было официально зарегистрировано 3,5 миллиона абортов. По последним данным, средняя продолжительность жизни в 1992–1993 годах у мужчин – 59 лет, у женщин – 72,7 года. Материнская смертность в 15–20 раз превышает показатели многих развитых стран. Если в России на 100 тысяч новорожденных приходится 50,8 материнских смертей, то в Скандинавии – 2,8, в Великобритании – 7, США – 9. По отдельным видам несчастных случаев смертность в России намного выше, чем в европейских странах. Особенно велико превышение среднеевропейского уровня смертности от убийств (в 20,5 раза у мужчин и в 12,2 раза у женщин)».

Такой ли ценой нам надо перестраивать нашу российскую жизнь, менять государственное устройство? К кому вопрос? И к самому себе в известной степени.

Начальник производства, мой земляк, Анатолий Рябцев, вчера, по дороге на завод, рассказывал:

– Когда мне было двадцать лет, я учился в политехе. Отец приезжал ко мне из деревни зимой в овчинном полушубке и валенках. Это сейчас дубленки и полушубки – мода, тогда же было по-другому. В один из приездов мы пошли с ним в кино, а в ту пору в кинотеатрах обычно играл небольшой оркестр перед началом фильма. Оркестр играл танго. Отец очень зорко наблюдал за музыкантами. Солировал трубач. И вот на самой, что ни на есть ответственной ноте, отец встал в своем живописной потертом полушубке и очень уверенно зычным, но спокойным голосом обратился к музыканту: «Товарищ, затычку-то ты забыл вынуть из инструмента или кто нарочно впихнул? Вынь. Дуть-то, чай, тяжело так?» Он, мастеровой человек, уважал чужой труд и был отзывчив в помощи. Солист не растерялся, он все понял. На миг запнулся, вполне уважительно посмотрел на моего отца, согласно кивнул и… вынул сурдинку из трубы. Отец с чувством исполненного долга, не спеша опустился на стул: «Вот дела, все видят, что человек мается, но молчат».

Июль

Сегодня пятница. Уехал с завода, получив предупреждение от железнодорожников о прекращении вывоза продукции до полного погашения задолженности, а она составляет более 3 миллиардов рублей. Вот так, под выходные. Как специально.

Энергетики прислали телекс с требованием дать немедленно график выплаты задолженности с фиксированной суммой по неделям, в противном случае приступают немедленно к снижению подачи пара.

Вслед за этим главный инженер ТЭЦ предупредил, что возможна полная остановка станции, а значит, и нашего завода из-за прекращения подачи мазута с соседнего нефтеперерабатывающего завода. А мазута нет оттого, что нефтяники прекратили закачку на НПЗ нефти. Диспетчер вбежал в кабинет еще с одной «мелочью»: на нашей туристической базе, на Волге группа хулиганов устроила дебош, гоняет персонал, директор вопит по рации: «Не пришлете милицию – разнесут все в щепки!»

Сделав, что можно, уехал домой ужинать. Такое ощущение, что какие-то бесы правят бал, – затянувшийся и изнурительный.

В нашем подъезде, в подвале, в радиоузле с зимы образовался притон. Вначале я не обращал внимания на пробивавшийся наружу электрический свет. Все открылось, когда однажды спустился туда. Самодельные лежаки, матрацы. Девицы с желторотыми пацанами. По утрам, выходя на работу, сталкивался с заспанными, опухшими, с потухшими лицами дарительницами «райского наслаждения». Несколько раз подключал работников домоуправления и милицию. Бесполезно. Кончилось тем, что случился пожар, дым по подвальному помещению проник в два соседних подъезда, им заволокло первые три этажа. Пожарные поработали усердно. Залили все и вся. Жильцы квартир сначала запаниковали, потом разъярились. Полуживых виновников кого разогнали, кого отправили куда следует.

С недоумением и горечью узнал про указ о ликвидации лечебно-трудовых профилакториев. Из сообщения Интерфакса: «…в ЛТП принудительно направлялись алкоголики и наркоманы, которые уже не осознавали своей болезни и на этой почве совершали противоправные действия». На учете в системе наркомдиспансеров в России находятся 2 миллиона 300 тысяч алкоголиков. Чтобы получить их реальное число, нужно эту цифру увеличить в 3–3,5 раза. Наркоманов же в стране официально зарегистрировано 70 тысяч. Во всем мире, чтобы получить реальную картину, официальную цифру умножают на десять.

Это целая армия (если это слово здесь уместно) больных людей, которые еще меньше сознают преступность своего поведения, чем подростки из нашего подъезда. Что с ними делать? И кто ими будет заниматься? Как в нашем подъезде – пока дело не дойдет до пожара – никто пальцем не пошевелит?

Гуляю в парке с внуком, положив у него в ногах в колясочке газовый пистолет, прикрыв его краем одеяла. Чувствует ли себя от этого спокойнее мой внук, не знаю, но когда я наклоняюсь к нему, мне кажется, что какая-то недетская усмешка появляется на его пухлых губах, он усмехается надо мной, или сразу над всем нашим поколением, заранее уже зная о нас такое, чего не дано знать нам.

Первая половина года позади. Родственные предприятия либо стоят, либо их сильно лихорадит. Мы работаем, но прибыль нулевая. Правда, мы пока не продали, как это делают многие, ни одного объекта социально-бытового назначения. У нас работают пять детских садиков, детский лагерь отдыха, туристическая база на Волге, профилакторий. Работает и созданное три года назад жилищно-коммунальное управление, на нашем балансе шестьдесят многоэтажных жилых домов. За последний год мы в виде дотаций затратили на содержание жилья миллиард рублей. Это тогда, когда оно должно быть передано администрации города – в муниципальную собственность. Но передавать нельзя, так как средств у городских властей нет. Отдать, значит, развалить все хозяйство и обречь значительную часть города на разруху.

В «Волжской коммуне» от 8 июля попался на глаза рассказ «Красное и белое». Прочел. И все последующие дни был в разбитом состоянии. Какие силы и таланты творческая интеллигенция потратила на то, чтобы сделать красных символами добра и чести, а белых исчадием ада. Делалось это неосознанно, в творческом порыве? Но ведь были же «Доктор Живаго», «Конармия», «Белая гвардия»! Трудно быть искренним и объективным. Смертельно опасно. Но сейчас-то проще, надо быть только совестливым и не лениться душой добираться до истины.

В любой среде: литературной, научной, чиновничьей есть всякие люди – плохие, хорошие, злые и не очень, совестливые и совсем наоборот. Но зачем охаивать целые слои населения? Таких руководителей и тем более директоров, какие показаны в рассказе, я в жизни не видел. Не может по своей природе директор быть разрушителем и хулиганом. Не может открыто, нагло, по-барски относиться к рядовому работнику.

Жизнь директора – созидание по крохам своего хозяйства. Это уже не должность, а образ жизни и вся жизнь. Об этом знают только близкие знакомые, родственники да жена. Директор не принадлежит себе.

Никто никогда не изучал жизнь директора. Ни медики, ни социологи. Перегрузки, стрессы, которые приходится преодолевать руководителю, тем более первому, очень велики. Многие просто физически не могут жить директорской жизнью, не имеют должной психики. Иные, которые могут объективно оценивать свои возможности, сторонятся этих должностей. Оба директора из рассказа «Красное и белое» – это пасквиль на хозяйственников. Если писание таких пасквилей в литературе, создание таких образов на радио, телевидении не прекратится, мы угробим самих себя.

Достаточно быть просто объективным. Стыдно за литературу, она ведь не служанка. Она – Литература.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Комитет по охране памятников культуры Республики Босния и Герцеговина.

Вернуться