# Мандаринка на Новый год

Дарья Волкова

Дар любви – это счастье для избранных. Всем остальным приходится путём проб и ошибок учиться этому магическому дару всю жизнь.
Главная героиня попадает в эпицентр вихря невероятных, ранее не испытанных чувств и принимает их за любовь: наконец дождалась! И оказывается в цепких объятиях страсти, ввергающей ее то в огнедышащий вулкан, то в зыбкую трясину аномальных отношений. Так любить – всё равно что открыть ящик Пандоры: последствия необратимы и пути назад нет, этот путь нужно пройти до конца.

© Д. Волкова, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

> Думать, что половой акт – самостоятельная функция, в такой же степени необходимая, как сон и еда, по-моему, есть величайшее невежество.

> Мохандас Карамчанд (Махатма) Ганди


## Пролог, в котором Николай Самойлов неосторожно проявляет ловкость

В банкетном зале шум, смех, сумятица.

Толпа гостей расступается, и в центре появляется широкоплечий рыжеволосый парень с короткой стрижкой и в тёмно-сером костюме. В его могучих руках изящный букет из бледно-розовых и палевых роз, который кажется совсем крошечным и каким-то даже игрушечным, зато выражение изумления на его лице – совершенно искреннее и настоящее.

– Николай! Ты зачем девчонкам праздник испортил? Какого ляда ты букет поймал? И как ты вообще среди них очутился?!

– Я не очутился! – оправдывается хмуро парень. – Я в туалет выходил. В зал захожу – а оно мне в голову летит! А у меня рефлекс, между прочим! Я восемь лет вольной борьбой занимался!

– Боюсь, что все эти восемь лет тебе не помогут, – засмеялся моложавый отец невесты, – когда девчонки за тебя возьмутся. Ты же у них букет невесты перехватил.

– Да нужен он мне! – Парень оглядывается. Всовывает букет в руки оказавшейся рядом девушке. – На, Соня, держи! Раз он тебе так нужен.

– Я не Соня, я Люба!

– Да какая разница! Букет держи.


## Глава первая, в которой Любовь Соловьёва начинает совершать совершенно неожиданные и удивительные поступки

– Я вам точно не нужен?

– Николай, исчезни с глаз моих, пока я тебя отпускаю! Смотреть на тебя тошно – того и гляди на месте отключишься.

– Да я еще ничего, нормально…

– Вижу я, как ты «нормально». Весёлая у тебя выдалась ночка.

– Ну, по вашим меркам ничего особенного.

– Молод ты еще свои дежурства моими мерками мерить! Всё, марш домой – отдыхать и к Новому году готовиться.

– Владимир Алексеевич, не надо со мной нянчиться и скидки мне делать только потому, что вы с моим отцом дружите. Я справлюсь. Я в порядке.

– А уж указывать мне, что делать и с кем нянчиться – так это ты два раза молод, ясно? Всё, иди домой. Это приказ заведующего, понял меня?

– Так точно, – со вздохом кивнул молодой ординатор.

– Отцу мои поздравления с Новым годом, Юлии Юрьевне – сердечный привет.

– Передам.

– Давай! С наступающим, Николай Глебович! Увидимся в следующем году.

– И вам всего хорошего, Владимир Алексеевич.

Привычно насупившись, Николай Самойлов вышел из кабинета заведующего детским хирургическим отделением.

* * *

– Марк, ты меня обманул!

– Ну что ты, Люба, нет, совсем нет!

– Ты сказал, что мы будем встречать Новый год с твоими друзьями!

– Я сказал, что мы будем встречать Новый год в квартире моих друзей, – оправдывается стройный блондин с тонкими чертами лица. Он обводит рукой пустую гостиную. – Это и есть их квартира. Я не обманул, дорогая моя… – Он попытался погладить девушку по щеке.

– Не передёргивай! – Она отступает на шаг, негодующая и от того еще более красивая. – Я же тебя спрашивала, что за люди, что за компания! И ты мне сказал, что они милые, весёлые и интересные люди!

– Так оно и есть. Они превосходные и занятные люди, – подтверждает Марк. В его тоне откровенно слышится плохо скрываемое довольство собой.

– Ну и где эти твои во всех отношениях замечательные люди? Они невидимки?

– Встречают Новый год в Финляндии.

– Марк!

– Но что ты так злишься, радость моя? – Он привлёк девушку к себе, несмотря на то что она противилась. – Люба… Люба… Любушка моя… – Марк обнял ее, прошептал на ухо: – Разве это не здо́рово – встретить Новый год вдвоём? Только я и ты. Я подготовился. В холодильнике шампанское и куча всяких вкусностей. Твой любимый фруктовый салат и взбитые сливки. Я надеюсь, что ты позволишь не только заправить сливками салат, но и слизать их откуда-нибудь… с тебя. – Тут его рука накрывает небольшую, но идеальную грудь под тонким черным трикотажем.

– Прекрати! – Она резко убирает его руку. Слова Марка кажутся ей ужасно пошлыми и вульгарными, но вырваться из крепких объятий у нее не получается.

– Ну, прости, прости… – примиряюще шепчет он. – Но ты же знаешь – я схожу по тебе с ума. Я не торопил тебя – понимаю, что такая девушка, как ты, заслуживает всего: подарков, долгих ухаживаний. Ты должна узнать меня получше, доверять мне. Но, солнышко… – Марк жарко дышит ей в маленькое изящное ушко, – мы уже столько вместе. Мне кажется, пора… Это очень красиво и символично: начать новый этап наших отношений в новогоднюю ночь. Встретить Новый год в постели. Знаешь, говорят, что как встретишь год, так его и проведёшь.

– Ты отлично сказал о доверии, Марк! – Ей все-таки удаётся высвободиться из его рук. – Скажи мне, как я могу доверять человеку, который обманул меня?

– Зая, но это же ради нас…

– А меня спросить?

– Неужели ты совсем меня не хочешь, солнышко?

Такой прямой вопрос в лоб, что не отвертишься.

– Я хочу, чтобы мой друг не обманывал меня! – наконец нашлась она. – А ты мне заведомо солгал! Это нечестно, Марк!

– Заинька…

– Я ухожу!

– Любочка, ну куда ты пойдёшь? – Он попытался ее перехватить, но она ловко увернулась. – Без пяти одиннадцать, ты понимаешь? Останешься без звона курантов.

– Перебьюсь как-нибудь! – бросила она, торопливо натягивая короткую тёмно-коричневую норковую шубку.

– Люба, не дури! До Нового года – час!

– Мои проблемы. – Она застегнула молнию на сапожках.

– Будешь встречать Новый год на улице?

– Захвачу с собой главный символ праздника! – Она выпрямилась и посмотрела Марку в глаза.

– Ёлку?

– Мандарин! – Она взяла из вазы мандаринку, показала ее Марку и быстро сунула в карман. – Пока! Увидимся, когда ты подумаешь над своим поведением и осознаешь, что обманывать дорогую тебе девушку, даже из лучших побуждений, – нехорошо!

– Люба!..

Но входная дверь прощально хлопнула, и он остался один. Марк разозлился. Вот же стерва! Он привалился к стене. Динамит его который месяц. Но как же хороша! Личико, фигурка, но характер… Темперамент в постели, наверное, бешеный, только ломается долго. Надо придумать что-нибудь другое, чтобы ее в постель затащить. Честно говоря, устал уже ждать, но она определенно стоила потраченных усилий. Марк отталкивается от стены. Надо пойти открыть шампанское. Проводить старый год и заодно пораскинуть мозгами, как же ему все-таки затащить в кроватку неуступчивую красотку Любашу.

* * *

Всё в жизни когда-то случается в первый раз. Например, ты в первый раз оказываешься в последний час уходящего года на улице, в малознакомом районе, без малейших идей, куда идти. А и в самом деле – куда? Дома никого, родители отмечают праздник с друзьями в ресторане. Сестра встречает Новый год у себя дома, с мужем и маленьким сынишкой, да и в любом случае к Наде с Виком Люба до двенадцати не успеет – это на другой конец города. Домой, в пустую квартиру, торопиться и вовсе не хочется. И что делать? Встретить Новый год на улице, как предсказал ей Марк? А всё он виноват! Интриган чёртов! Если бы предупредил хотя бы…

Если рассуждать хладнокровно, то Марк прав. Их отношения давно пора переводить в горизонтальную плоскость. Хорошо воспитанный, в меру интеллигентный молодой человек из хорошей семьи, симпатичный, умеет красиво ухаживать. Собственно, стоит уже осчастливить парня тем, чего он так хочет. Заслужил, как минимум, своим долготерпением. И она себя настраивала на это. Просто вот так, с бухты-барахты, – нет, так она не может. Для этого нужно же собраться с духом и признаться Марку, что она… она… она в свои двадцать пять лет девственница! Идиотка, другими словами.

Люба шла по улицам, мерцающим всевозможными новогодними огоньками. Светло как днём, празднично. Удивительно многолюдно. Она даже не представляла, что за несколько минут до Нового года на улицах столько людей. Почему они не дома, не сидят за праздничным столом? Вот почему она оказалась в это время на улице, Люба совершенно точно знала. Из-за Марка! Шагая по незнакомой улице в совершенно неизвестном, случайно выбранном направлении, она размышляла. Как, пропади всё пропадом, она попала в это нелепое положение? Которое, между прочим, с каждым годом всё усугублялось. Если сейчас, в двадцать пять, ей неловко признаться парню, что у нее отсутствует сексуальный опыт, то что будет в тридцать? Нет, мысль странная, так далеко загадывать не стоит. И вообще, будет день – будет и пища. Надо жить настоящим.

А может быть, решить эту проблему радикально? Люба как-то в приступе ничем не обоснованного мазохизма произвела поиск в Интернете. Угу, нет ничего невозможного в наше время. Но… «искусственная дефлорация» – это звучало ужасно! Еще ужаснее, чем признаться в том, что ты совсем новичок в делах постельных. Нет уж, лучше все-таки как-то… как-то собраться с духом и решиться. Пока не поздно.

Самое обидное, что виновата в этой абсурдной ситуации оказалась Люба сама. Не было никакой возможности обвинить во всем чрезмерно строгих родителей, пуританское воспитание или психологическую травму детства и юности, как это было модно. Фиг вам, что называется. Нет, и родители у нее вполне нормальные, не ханжи, и на тему сексуального воспитания с ней и сёстрами мама говорила. И не только мама, к слову сказать, но и друг их семьи, хороший женский доктор тётя Даша Тихомирова. Уж после ее лекций вопросов точно не оставалось. Только вот теория у Любы кардинально разошлась с практикой. Причём из трех сестёр – только у нее одной. Собственно, если уж говорить совсем откровенно, именно тот факт, что их трое, и лежал, наверное, в основе ее теперешнего дурацкого положения.

Люба хмурится, прячет лицо в широкий ворот пушистой шубки. Попа и бедра начинают подмерзать в узких кожаных штанишках со щегольским золотистым напылением, но она упрямо продолжает идти, сама не зная куда, думая о своём.

Она обожала сестёр. Представить не могла, что можно жить как-то иначе – когда твоё правое и левое плечо не прикрывает по личному ангелу-хранителю. Ну, или по бесу-пакостнику – это по версии папы. В любом случае, то, что их трое – это было одной из основ ее личной вселенной. Это с одной стороны. А с другой… Ужасно хотелось быть единственной. Хоть для кого-то. Не было ни малейших сомнений в том, что она бесконечно любима родителями. Но она одна из трёх обожаемых дочурок. Одна из трёх.

Она для всех была одной из трёх сестёр-близняшек Соловьёвых.

Сестрёнок Надю и Соню это, похоже, совсем не беспокоило. А вот у самой Любы вызывало неконтролируемое желание чем-то отличаться от сестричек. Быть непохожей. Другой, не такой. Хоть в чем-то, а лучше – во всём. В том числе и… В общем, сейчас она пожинала плоды этого детского желания быть оригинальной, ни на кого не похожей.

Пока Надя и Софья постигали премудрости науки любви плотской, Люба гордо задирала нос и утверждала, что достойных кандидатур нет. Потом вошла в роль. А потом стало просто стыдно признаваться. По современным вольным меркам она была уже старой девой, иначе не скажешь. Когда она представляла себе диалог с потенциальным… избранником, то даже не могла вообразить, как она это ему объяснит, какими словами. Зато отчётливо представляла, что увидит на лице того, кому выпадет «честь». Жалость, недоумение. Смех, может быть.

Люба поморщилась, представив это воочию.

Именно из-за страха увидеть всё это, в первую очередь – насмешку над собой, она изображала пресыщенность и отсутствие интереса. А на самом деле она просто лузер. Секс-лохушка. Смешно, если кому рассказать. Но она с кем попало этим секретом делиться не собирается, а вот ей самой на эту тему смеяться давно уже не хочется. Ведь не рассосётся само собой. Надо что-то с этим делать. Надо… Но сегодня она в очередной раз струсила.

Нетрезвый голос вывел ее из задумчивости:

– Девушка, а пойдёмте с нами Новый год встречать!

Люба усмехнулась. Отшивать на раз, не теряя собственного достоинства и не оскорбляя, – этим навыком все сёстры Соловьёвы владели в совершенстве.

– Простите, спешу к любимому. – Она улыбнулась и действительно прибавила шаг.

– Эх, повезло кому-то! – крикнули ей вслед.

Угу, повезло. Знать бы еще кому.

Налетел порыв ветра, и она зябко поёжилась. Взгляд на часы – половина двенадцатого. Улицы опустели, все разбежались по домам, в тепло, к ёлкам, салату и шампанскому. А она тут, на промёрзшей улице. Внезапно защипало в глазах и носу. Жалко себя стало просто до слёз. Тут же всплыла в памяти андерсеновская «Девочка со спичками». Как так вышло, что она, Люба, дочь любящих родителей, обладательница двух сестёр, души в ней не чаявших, и кучи друзей и знакомых самых разных мастей, умница-красавица и прочее, оказалась в самый канун Нового года на улице, черт знает где? А где она, кстати? Люба оглянулась по сторонам. Странно знакомый перекрёсток… Напрягла память и зрение, выискивая еще детали в окружающих домах. Точно! Где-то здесь недалеко живут Самойловы!

Милая и интеллигентная тётя Юля, уютный и невозмутимый дядя Глеб, «рыжий орк» Варька, с которой всегда можно посмеяться, и «звероящер» Колька, с которым просто спокойно и надёжно. И тут же ей смертельно захотелось в тепло и уют квартиры Самойловых. Вспомнить бы еще, куда идти!

Еще двадцать минут стремительно уходящего года были потрачены на поиски нужного дома. Попытки дозвониться до Вари или Ника и уточнить адрес не увенчались успехом. Сеть занята, новогодняя ночь вступила в свои права. В конце концов, она нашла нужный дом. Но у подъезда ее поставил в тупик домофон. Помнит этаж. Помнит расположение квартиры, но какой номер? Тут, видимо, судьба решила ее пожалеть, и дверь сама распахнулась перед уже порядком подмёрзшей Любой. Из подъезда вывалился гражданин, явно успевший давно начать празднование.

– Ой, какая снегурка-а-а…

– И вас с наступающим! – пискнула Люба и проскользнула в подъезд. Лифт ждать не стала, что там, четвёртый этаж, делов-то. И по лестнице дробно застучали ее каблуки.

У двери квартиры Самойловых она перевела дух, посмотрела на часы. Без десяти. Отлично, она укладывается. Давя на кнопку звонка, Люба ощущала практически спортивный азарт. Она успела. Успела!

Спустя полминуты от этой уверенности не осталось и следа. Никто не торопился открывать ей дверь. А с чего она, собственно, решила, что Самойловы встречают Новый год дома? Вот в квартире Соловьёвых, например, сейчас темно и пусто. И у Самойловых, похоже, та же самая ситуация.

Люба устало привалилась к стене рядом с дверью. Перспективу встретить Новый год на улице сменил вполне реальный шанс сделать то же самое в подъезде. Здесь, конечно, теплее, но в целом… И вдруг загремел замок, Люба обернулась к двери. Та распахнулась. В дверях стоял звероящер Колька собственной персоной. Звероящер хмуро и недоуменно разглядывал ее, потирая ладонью грудь. На нём были изрядно помятые пижамные штаны в красно-белую клетку. На лице рыжая щетина и тёмно-розовое пятно на плече.

Люба улыбнулась.

– Привет.

– Привет, – невнятно промычал Ник, маскируя своей здоровенной лапищей богатырский зевок.

– Войти можно?

– Угу. – Еще один зевок на грани риска вывиха челюсти. Он отступил на шаг. Пригласил: – Заходи, Люб.

Она вошла в прихожую, захлопнула за собой дверь.

– А с чего ты решил, что я Люба? – Фраза, в общем-то, дежурная для их троицы.

– Методом дедукции вычислил.

– А ну-ка? – Коля у сестёр Соловьёвых всегда вызывал желание его подколоть, и сейчас она тоже не смогла удержаться.

– Ну Соня, кажется, в Париже, а поскольку рядом нет Витьки, то ты и не Надя. Значит, ты Люба.

– Просто Шерлок Холмс и доктор Ватсон в одном лице! – фыркнула Люба. Странный разговор у них начался все-таки. А время идёт, она бросила взгляд на настенные часы у Ника за спиной. Семь минут до Нового года. – А что, Витя с Надей, например, поссориться не могут?

– Могут. Они это и делают, по-моему, с завидной регулярностью. Но как бы они ни ругались, Витька свою ненаглядную на ночь глядя из дому не выпустит. Слушай, – Николай, похоже, окончательно собрался с мыслями, – а ты чего пришла-то?

Прямой вопрос. Ответа нет. Лучший способ защиты – это нападение.

– А ты что, спал, что ли?

– Угу. – Словно в подтверждение своих слов он разводит руками, а потом поднимает их вверх и сладко, совершенно по-кошачьи, потягивается. – Спал. Хорошо так спал. Пока меня не разбудили.

Она его почти не слышит. Гадает – свалятся или нет сползшие совсем до границы приличия от потягивания клетчатые штаны. И почему-то вдруг вылезают на первый план детали. На которые ей раньше бы и в голову не пришло обращать внимание. Например, что у него абсолютно гладко выбритые подмышки. И грудь у него тоже гладкая, но это всё же, наверное, от природы, а не от бритвы. А еще – фигура у него просто отличная. На ее вкус, его, конечно, многовато, но многовато соразмерно. Всё, как надо – плечи, руки и даже пресс. На котором, кстати, как раз растительность есть – в виде тонкой полоски тёмно-рыжих волос. Нет, это всё-таки неприлично – так разглядывать парня, тем более что ты его знаешь как облупленного. Или всё же не знаешь?..

– Люб, ты мне так и не ответила: ты зачем пришла? Ты к Варьке? Так ее дома нет, гулеванит где-то, родители тоже в гостях. Я один. Мои завтра, в лучшем случае, к обеду дома появятся.

– Нет, я не к Варе. К тебе. – Люба сама удивилась своим словам. Само вырвалось как-то…

– Да? – Рыжие брови взлетают вверх. – А… зачем?

– Считай меня предвестницей праздника и внучкой Деда Мороза! – Она горделиво вздёргивает подбородок. – А то ты, как я вижу, собрался Новый год проспать.

– Чего я там не видел? – усмехается Ник. – А я устал как собака. С дежурства.

– Непорядок, Коля! Так нельзя. Смотри… – Люба пальчиком указывает ему за спину. – Через пять минут придёт Новый год, а ты небрит и в одних штанах.

Он поворачивается к часам. Какая же у него шея мощная! И неожиданно красивый профиль.

– И правда. – Николай потирает рукой шею. Бицепс внушительный, однако. – Скоро уже. И чего делать будем?

– Встречать! – безапелляционно отвечает Люба.

Она наконец-то сбрасывает капюшон и снимает перчатки. Засовывает перчатки в карманы шубки. И тут пальцы нащупывают что-то гладкое и круглое. Трофейная мандаринка.

– Ого… – подаёт голос Ник. – А это что?

– Ты о чём?

– Ну-у… – Он делает какой-то неопределённый жест вокруг своей головы. – Что у тебя… с причёской?

– Не нравится? – Она добавляет во взгляд и интонацию надменности. – А говорили, что мне идёт эта стрижка.

– Ну так-то да. – Колька нисколько не обескуражен ее недовольством. – Симпатично. Но всё равно стрижка какая-то… как у мальчишки. Совсем коротко.

Ну да. Очередная попытка быть «не как сёстры». Отца чуть инфаркт не хватил, когда она явилась домой с этой ультракороткой хулиганской стрижкой. «Необычно и стильно» – вынесла вердикт мама. А папа еще целый месяц ворчал и дулся на нее. «Как можно было такую красоту состричь!» Да элементарно. Зато теперь ее с сёстрами не спутаешь.

– Кто бы говорил, – парирует Люба. – По сравнению с твоими двумя сантиметрами у меня локоны!

– Это точно, – усмехается он, проводя рукой ото лба к затылку по рыжему «ёжику».

Странная у него улыбка. Мягкая и какая-то… словно за ней прячется что-то, какой-то второй смысл. Вот же чушь в голову лезет.

– С наступающим, Самойлов. – Она протягивает ему на раскрытой ладошке ярко-оранжевый мандаринчик.

Ник какое-то время смотрит, наклонив голову, сначала на плод, потом на нее.

– Спасибо. – Он забирает цитрус. – Ну и это… Раз уж пришла. Раздевайся, что ли.

Виной всему Марк и то, какое направление приняли ее мысли благодаря ему в течение последнего часа. Но на слово «раздевайся» в исполнении Коли Самойлова у нее мелькнула совершенно неприличная ассоциация. Никак не связанная с прихожей, шубой и не до конца проснувшимся другом детства. И такая ассоциация ее просто взбесила. Люба тут же решила сорвать злость на отвратительно невозмутимом Звероящере.

– Между прочим, воспитанный человек помог бы даме разоблачиться!

Ни дать ни взять – выпускница пансиона благородных девиц в ней заговорила. И откуда взялась, спрашивается? Вот и Ник удивился.

– А где ты тут воспитанных увидела? – Колька огляделся по сторонам с намерением пристроить мандаринку, а потом, недолго думая, сунул ее себе в рот, зажал зубами. Выглядел при этом… Ну, а какой спрос со звероящера? Изобразил рукой круговое движение, Люба поняла его пантомиму и повернулась спиной. Он помог ей снять шубку, а от нечаянного прикосновения тёплых пальцев к шее волна дрожи вдруг прокатилась от затылка до самого… до попы, если честно.

– Разуваться воспитанные человеки тоже должны дамам помогать? – Судя по чёткости речи, Самойлов вытащил мандаринку изо рта.

– Дама сама справится, – буркнула Люба, нагибаясь. А когда снова приняла вертикальное положение…

Всё когда-то случается в первый раз в жизни. Например, ты в первый раз в жизни стоишь и смотришь… нет, даже не смотришь – любуешься, как парень, которого ты в детстве лупила совком по голове, чистит мандарин. Оранжевый шарик, который занимал всю ее ладонь, в его руках кажется совсем крошечным. Пальцы у него длинные, и он очень ловко ими раздевает мандаринку. Раздевает? Раздевает?! Да что она на этом «раздевайся» зациклилась? Ник между тем пристроил кожуру на тумбочку, развалил очищенный фрукт напополам и одну половинку целиком засунул себе в рот, после чего сразу стал похож на здоровенного хомяка. Или на страдающего флюсом звероящера.

Еще один тревожный взгляд ему за спину. Три минуты до Нового года!

– Хочешь?

Нет, на самом деле он издал совершенно нераспознаваемую последовательность звуков, но она догадалась о смысле по протянутой ей второй половинке.

– Самойлов, тебя в детстве не учили, что нельзя разговаривать с набитым ртом?

Он отрицательно помотал головой и принялся энергично жевать. Дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Все-таки шея у него мощная, наверное, с ее бедро толщиной. Из уголка рта выбежало немного оранжевого сока, он его совершенно по-детски слизнул, параллельно разделывая оставшуюся часть мандаринки на дольки. Люба резко отвернулась, расправляя складки на висящей шубе. Что за хрень с ней происходит, кто ей объяснит?

Она обернулась. Ник методично добивал цитрус и смотрел на нее… как-то странно? Или ей уже всё мерещится? Она снова взглянула на часы за его спиной. Тонкая стрелка отсчитывала последние секунды уходящего года. Двадцать… девятнадцать… восемнадцать…

Она перевела взгляд на Ника. Он смотрел на нее. У него ярко-голубые глаза, особенно яркие на фоне рыжих ресниц. Губы блестят от мандаринового сока. Оголённые плечи, наверное, гладкие и тёплые, а волосы на голове, наоборот, кажутся жёсткими. Десять… девять… восемь… На последних секундах уходящего года она сделала шажок, потом еще один. Закинула руки ему на шею, притянула к себе. Приподнялась на мысочки и поцеловала в мягкие, пахнущие мандарином губы.


## Глава вторая, в которой неожиданные и удивительные поступки герои совершают уже вдвоём

Поначалу он, конечно, офигел. Но, к чести Коли Самойлова надо отметить, что пребывал он в состоянии растерянности недолго – инстинкты звероящера дали себя знать. Еще до того, как Люба успела опомниться, спохватиться или хотя бы задать себе вопрос «какого черта она делает?», его руки пришли в движение. Одна легла на ее поясницу, другая на затылок. Он прижал ее к себе, и незаданный вопрос так и остался в глубине ее сознания, там же, где пребывали сейчас и здравый смысл, и прочие рациональные составляющие личности.

Несмотря на отсутствие реального сексуального опыта, в части поцелуев Люба считала себя вполне подготовленной. Более того, она полагала, что умеет это делать весьма неплохо. Оказалось, что и Ник в этом вопросе далеко не лох. Правда, подходы у них были разные. Она любила целоваться медленно и нежно, он же был напорист и настойчив. Но ей это даже понравилось. Понравились тяжёлое дыхание и жадные губы, твёрдая рука на спине и пальцы, гладящие шею. И мандариновый вкус губ. И…

Оглушительно бабахнул первый уличный фейерверк. Они отпрянули друг от друга.

– Господи, почему так громко? – растерянно прошептала она.

– Балкон открыт. – У него хриплый голос и тоже совершенно растерянный вид. И губы припухшие. И он снова тянется к ней, но ей хватило времени, чтобы прийти в себя. Люба слегка отстранилась.

– С Новым годом, Ник! – Голос ее преувеличенно бодр. – В вашем доме есть шампанское? Надо же отметить!

– Есть, наверное… – после небольшого раздумья кивает он. – Я посмотрю. Ты проходи в гостиную. Я сейчас.

В гостиной она устроилась на диване, вцепилась в пульт от телевизора, как утопающий цепляется за спасательный круг. Плазма на противоположной стене зашумела новогодней мишурой и фальшивыми поздравлениями под аккомпанемент фейерверков за окном.

Так, возвращаемся в реальный мир, Любовь Станиславовна, возвращаемся. Что натворила?! Чем думала? У неё чёткое ощущение, что это всё было не с ней. Не она же только что взасос целовалось с Колькой Самойловым в прихожей. Нет, это не она. Она же не могла? Вот так, сама, первая? Да еще и с ним! Зачем, почему? Будто последняя минута уже ушедшего года была не ее, а чужая. Будто не жила в реальной жизни, а играла в Sims. Персонажем по имени Люба Соловьёва. Бред. Бред. Бред!

А вот и ее товарищ по бреду появился. В одной руке Ник держал бутылку шампанского, между пальцами другой ловко умещались два бокала. А еще он оделся, и это ее непоследовательно немного расстроило. Однако, увидев надпись на футболке, Люба махом забыла, что хотела сказать до этого.

– Чего ты так на меня смотришь? – Ник поставил бутылку и бокалы на журнальный столик перед диваном.

– Восхищаюсь надписью на майке и твоей скромностью, – усмехнулась Люба.

– А? Что? – Он опустил голову и скосил взгляд. Чертыхнулся. – Да схватил первое, что у кровати валялось. Это мне Рыжий Варвар на Новый год подарила. А ты ж в курсе, какое у нее чувство юмора… специфическое.

На голубой футболке красовалось: «Секс-инструктор. Первые три занятия – бесплатно!»

– Маечка скорее в стиле Виктора. Он же любит футболки со всякими идиотскими надписями.

– Это да, – согласно кивает Ник. – Только, боюсь, сейчас ему за такую майку что-нибудь оторвут.

– Наверное, – с улыбкой соглашается Люба.

– Ладно, я сейчас еще еды какой-нибудь принесу. И будем отмечать.

– Узнаю брата Колю! Как же ты мог о еде забыть?

– О еде забыть невозможно.

В итоге, тарелками с разнообразными закусками он заполонил весь столик в два этажа. Уверенно и ловко открыл бутылку, как положено, с хлопком и дымком, но без преждевременного излияния.

– Ну, с Новым годом?

– С Новым!

Звякнул хрусталь высоких узких бокалов. Люба едва пригубила, но качество напитка оценила. Ник выпил залпом, поморщившись так, будто это водка.

– Коля, кто так пьёт шампанское?

– Как лекарство. Не люблю его.

– А что любишь?

– Пиво, – слегка недоуменно пожал он плечами.

– И почему я не удивлена?

– Слушай, Люб. А скажи мне…

– Ой, а с чем эти тарталетки? – Она мгновенно поняла, о чём он собирается говорить. Нет, это табу, об этом нельзя! Она просто не знает, что ему сказать в ответ.

– Не знаю. С рыбой, кажется, – ответил он слегка раздражённо. – Я так и не понял, что…

– М-м-м, как вкусно! – Она впивается зубами в тарталетку. Действительно с рыбой, и действительно вкусно. Но главное – отвлечь Ника от вопросов. Ну же, Коля, соображай шустрее! Пойми, что эта тема не обсуждается.

– Кто бы говорил. – Николай насупился. – У тебя отец готовит – пальчики оближешь. Мать у него постоянно рецепты выспрашивает.

– У тёти Юли тоже вкусно получается! Попробуй!

– Попробую. А все-таки, что…

– Смотри, какой Киркоров смешной!

– Он всегда такой. Я спросить хочу…

– Коль, налей мне шампанского!

Он тяжело вздохнул, но, кажется, смирился. Налил ей полный бокал шампанского, плеснув себе чисто символически, и принялся за закуски.

Так прошло примерно полчаса. Люба методично уничтожала шампанское, Ник – закуски. Они перебрасывались какими-то репликами, комментируя происходящее на экране телевизора и обмениваясь новостями. Шампанское притупило ее бдительность. И подлый и коварный Звероящер этим не преминул воспользоваться!

– Люб, так что это было, там, в прихожей?

Вот же упрямое животное! Настырный как незнамо кто! Три бокала игристого заставили ее забыть об осторожности и дипломатии. Она не собирается оправдываться!

– Что-что… А так непонятно?

– Да так-то вроде понятно. – Ник смотрел на нее, склонив голову к плечу. Пристально так смотрел. – Но что-то я до конца не уверен, что правильно оцениваю ситуацию.

– Ну, ты и зануда! – Она демонстративно подняла взгляд к потолку. – Коля, это называется по-це-луй! Знаешь, что это такое? Я захотела тебя поцеловать – и поцеловала! Что тут непонятного?

– Нет, всё понятно вроде бы. – У него совершенно непроницаемое выражение лица. – Захотела поцеловать – поцеловала. Это даже я в состоянии понять. И, пожалуй… я сделаю так же.

– Эй! Погоди! Ты не так всё…

Это были последние слова, которые она успела произнести до того, как он вжал ее в спинку дивана и поцеловал.

Самообман, которым она себя недавно успокаивала – что это не она там с ним в прихожей целовалась, что это было помутнение, в прошлом году и, вообще, не считается – этот самообман мгновенно рассеялся. Стоило ему раздвинуть ее губы языком. Нет, это она была тогда. И сейчас она. Она, Люба Соловьёва, целуется с Колькой Самойловым. И ей это – да кто бы мог подумать! – нравится!

Пожарная сирена завыла в голове, когда он накрыл своей лапищей ее грудь и тут же легонько сжал. Это было ужасно приятно. И еще более ужасно неправильно.

– Ник… – Она упёрлась ладошкой ему в плечо.

– Да? – Он оторвался от исследования языком крайне чувствительного места на ее шее. – Что такое, Любаш?

Ой, а дышит-то он как тяжело… Давай, скажи ему, что ты не такая. И ждёшь тут трамвая, ага. В его квартире, на его диване, под ним практически. Включай задний ход, пока не поздно! Только вот отталкивать Ника не хотелось. Просто стало снова… страшно. С одной стороны. А с другой… Может быть, это и есть тот самый шанс? Колька надёжный, как стена, и ей с ним комфортно. Вот ему она доверяет. Марку – не доверяет, а Нику – да. Почему-то. Хотя, разумеется, никогда не думала о нём как о возможном сексуальном партнёре. Но всё когда-то случается в жизни в первый раз, не так ли?

– Ты торопишься, Коля.

– Тороплюсь? – Дыхание у него, по-прежнему, как у марафонца на финише.

– Совершенно определенно торопишься.

– Хорошо. Я понял. – Он помолчал немного, уровнял дыхание. – Не будем торопиться. – Рука его целомудренно легла на ее талию. – Будем делать это медленно… – Снова наклонился к ее шее. И хмыкнул ей туда совершенно не к месту: – И печально.

Люба в ответ хихикнула. А потом смеяться резко расхотелось. Потом расхотелось делать это «медленно и печально». А захотелось обратно его руку себе на грудь. И желательно сразу под джемпер. И вообще, хорошо бы, если бы он ее потрогал еще где-нибудь! Но Ник был методичен и верен своему слову. Он ее только целовал – «медленно и печально», мать его! Целовал так, что ей стало казаться, что на ней скоро начнёт плавиться одежда. В кожаных штанишках стало просто невозможно жарко. И она целовала его в ответ. И ужасно хотелось самой ласкать его огромные плечи. Но почему-то не решалась влезть к нему под майку. Ну, он же сам должен первый, в конце-то концов! Кто из них мужик?

Люба не выдержала и выгнулась, прижимаясь к нему. Его имя пополам со стоном вырвалось совершенно непроизвольно:

– Ник…

– Что такое? – Он лишь слегка отстранился, и вопрос прозвучал почти ей в губы. – Я снова тороплюсь?

На такое возмутительное заявление у нее не нашлось достойного ответа, и она просто цапнула его за припухшую нижнюю губу. Ник зашипел – от неожиданности и боли.

– Ты что творишь?

– Это ты что творишь?!

Так! Ей уже на всё плевать! Она схватила его ладонь и водворила туда, где ей и надлежало быть. Да мало ли, что она там говорила недавно! Это не считается!

– Ты этим своим «медленно и печально» решил до инфаркта меня довести?!

– Ну, и ничего страшного. Потому что…

Она чувствует, что он улыбается. А еще чувствует, как его пальцы наконец-то начинают гладить ее сквозь тонкий трикотаж, и неосознанно выгибается навстречу его руке. Он прерывисто выдыхает, но фразу упрямо заканчивает:

– У меня по реанимации пятёрка была.

– Да? – Даже удивительно, что она может еще разговаривать, двигать языком, когда все нервные окончания сосредоточены там, под его пальцами.

– Угу. Дыхание рот в рот, непрямой и прямой массаж сердца, прекардиальный удар…

– Сделай уже мне массаж сердца! – вцепившись ему в короткие волосы на затылке, прошептала она.

– Все показания к этому есть. – Он запускает вторую ладонь ей под джемпер.

Она выгибается еще сильнее.

– Заткнись и целуй!

Он хотел было еще повыпендриваться и поумничать, но тут уже она засунула руки ему под футболку, и он заткнулся на вдохе и поцеловал, как его и просили.

– Так, пора менять диспозицию.

Она не имела ни малейшего представления, сколько прошло времени. Оно не отсчитывалось секундами и минутами, оно измерялось жадными поцелуями, торопливыми руками под одеждой, выгнутыми в попытке прижаться плотнее друг к другу телами.

Ник отстранился от нее, пара быстрых движений, и вот она уже верхом на его коленях. Но этим он не ограничился, подхватил ее под попу и без малейших усилий встал. Она же совершенно неосознанно обхватила его ногами за талию. «Как мартышка на пальме», – мелькнула в голове идиотская мысль.

– Куда мы идём?

– Иду только я. В свою комнату. А ты держись крепче.

У него тяжёлое дыхание, но явно не от того, что ему трудно нести ее вот так. Нет, он двигается совершенно без какого-либо напряжения. Все-таки есть прок в том, что Колька такой здоровенный – идёт со взрослой девушкой без малейших усилий. А дышит он так, наверное, с самого начала года – благодаря Любе. Она усмехнулась своим мыслям. И это было последнее, о чем она успела подумать, прежде чем ее опустили на кровать и принялись за нее всерьёз.

Второй раз пожарная сирена завыла, когда на ней из одежды остались только золотые серёжки в ушах. Правда, скромняга Ник пока не удосужился снять с себя штаны, но за этим дело не станет, как только… Надо же сказать, пока еще не поздно! Ну, нельзя же промолчать?! Он должен знать. Наверное, должен знать заранее. До… Скажи ему, Люба, чёрт побери, скажи ему! Но как же трудно…

– Ник…

Они лежали тесно, близко, пальцы Ника что-то чертят на ее бедре, в опасной близости от того места, где его ждёт… хм… сюрприз. Надо сказать. Надо!

– Что?

Голос Ника прозвучал так, что ее и без того невеликая решимость едва не растаяла. Оказывается, как офигенно звучит голос мужчины в такие моменты – низко и волнующе. И сколько в одном коротком маленьком слове – чего? Желания? Страсти?

– Я хочу сказать тебе кое-что! – прошептала она на остатках смелости.

– Говори.

Пальцы Ника переместились Любе на попу, только вот ей это лучше соображать никак не помогло!

– Я… я…

Нет, она просто не в состоянии выговорить это! «Я девственница»? Ужасно звучит! «Я невинна»? Еще хуже. «Я девушка»? Ни хрена не информативно!

– Что случилось, Люб? Что ты хотела сказать?

И она хватается за мелькнувшую вдруг в голове формулировку:

– Ты будешь у меня первым! – выпаливает она на одном дыхании.

Пальцы Ника замерли.

– Что?

– Ты слышал! – Самое страшное сказано, но отчего-то не легче.

– То есть ты никогда не… Ни с кем не… И сейчас вот… в первый раз?..

– Да! – Она рявкнула громко, не сдержавшись. Стыдно ужасно.

– Угу…

После этого многозначительного замечания он замолчал. Молчал так долго, что Люба поняла: всё, надо вставать, одеваться и уходить. И устраивать свою жизнь так, чтобы никогда больше не видеть Ника Самойлова! И тут он снова заговорил:

– Ты хочешь, чтобы я… остановился?

Отлично! Ему нужен повод сбежать! Оказывается, бывает еще стыднее и унизительнее. Ну уж дудки, она пойдёт до конца, раз уж так влипла!

– Нет. Я хочу, чтобы ты знал.

Он еще раз угукнул. А потом пальцы его снова пришли в движение, да так неожиданно, что она вздрогнула.

– Слушай… – Ник вздохнул. – Раз уж у нас сегодня ночь откровений, то я тоже кое в чем признаюсь.

Она ужасно перенервничала. Именно это, а также, наверное, три бокала шампанского стали причиной того, что ее понесло. И остановиться она смогла далеко не сразу.

– В чем признаться? Ты что, тоже… девственник?

От неожиданности Ник натурально хрюкнул, а потом и вовсе рассмеялся. Правда, быстро справился с собой.

– Это было бы… хм… сильное переживание, думаю. Незабываемое. Для нас… обоих. Нет. – Он еще раз коротко хохотнул. – Жаль тебя разочаровывать, но это не так.

– Что тогда? Что? О господи, не может быть! Ты… ты гей?

– Очень смешно. – Ник обиженно засопел.

– Что еще может быть? Коля, прекрати меня пугать! Ты импотент?

– Ага, – хмыкнул он. – Протяни руку и убедись в степени моей импотенции.

Люба, однако, не рискнула воспользоваться этим щедрым предложением.

– Ну, у тебя еще есть версии?

– Миллион. Но давай ты уже сам скажешь.

– Хорошо. – Ник вздохнул. – Дело в том, что я… слегка негабаритен… в области… хм… гениталий.

– Что? В какой области? – До нее дошло не сразу. – Господи, Самойлов, ты всегда так вычурно выражаешься в постели?

– Я стараюсь быть воспитанным человеком в присутствии дамы!

– Перестарался! Так, погоди. Что это значит? Что значит – негабаритен? Квадратный, что ли?

– Нет, блин! Треугольный! – Похоже, она его все-таки достала. – Я о размере говорил!

– Подожди, дай сообразить. Это что же получается… У тебя маленький… член? Ой, Коль, да не переживай ты так! Для меня это скорее плюс, чем минус.

– Люба… – Он еще раз вздохнул. – Я в обратном смысле негабаритен. Крупно… габаритен.

– О-о-о… – Это у нее вырвалось совершенно непроизвольно. Она помолчала немного, осмысливая услышанное. – Слушай, может быть, ты себе льстишь, а?

– Нет, – спокойно ответил он, – не льщу. И не горжусь. Просто это… вот так. Я… – Он выдал еще один вздох. – Я, наверное, не самый комфортный партнёр… для первого раза.

Ну почему же всё так сложно! Еще сложнее, чем она себе представляла!

– Ты хочешь, чтобы я отказалась?

– Нет. Я хочу, чтобы ты поняла.

Люба не знает, что сказать. Острое и абсолютно детское желание просто обидеться. На всех. Ей стыдно, неловко, и собственная нагота сейчас становится такой унизительной. А Ник вдруг придвигается чуть ближе, пальцы его сжимаются.

– Похоже, ты не собираешься отказываться, – сказал он негромко ей на ухо. – И я этому только рад…

А потом он ее снова поцеловал. Она думала, что после этого их во многих отношениях странного и непростого диалога ей будет уже не до продолжения. Она просто не сможет, каким бы непоследовательным это ни казалось. Но оказалось достаточным всего лишь поцелуя, его тёплого дыхания, твёрдых пальцев, сжавших попку, и то, что тлело, загорелось вновь – ярко, горячо. Она вжалась в него, закинула ногу на его бедро. Какого черта он еще одет?

– Самойлов, снимай штаны!

– Ну и кто из нас торопится?

– Снимай, я кому сказала! А то я решу, что ты врал и хвастался!

Он усмехнулся, но приказание выполнил. И они перешли к основному действу.

– Ох… – Только так можно было отреагировать на первое проникновение. На это новое ощущение чего-то внутри тебя. Тёплого, живого и чужеродного. Слова ей всегда давались легко, но сейчас она не сразу смогла достойно отреагировать. – Не такой уж ты и большой, зря пугал. Вполне терпимо.

– Молодец, – немного сдавленно прокомментировал Ник. – Хорошо держишься. А вот так?

– Ох… – Всё-таки непросто быть оригинальной в такой ситуации.

– Нет, это пока не «ох». Настоящий «ох» будет позже. Это пока два пальца. Как ты?

Дышать почему-то трудно. И очень… очень непривычно там. Не больно, но тянет. Растягивает. Но она была бы не она, если бы не пыталась держать марку до конца.

– Коля, прекрати вести себя как на работе!

– Я детский хирург, – хмыкает он. – Чудные у тебя представления о работе детских хирургов. Не соответствующие действительности, я бы сказал.

– Ты понял, о чём я! – Довольно странно пререкаться с человеком, чьи два пальца находятся внутри твоего тела. И тебе это и приятно, и неприятно одновременно. – Перестань интересоваться моим самочувствием и просто… Ох!..

– Это три пальца.

Ее вдруг охватывает непонятное нетерпение, под которым прячется страх. И хочется, чтобы уже скорее это всё случилось и закончилось!

– Ник, может быть, хватит уже упражняться в искусстве устного счета на пальцах?

– Ты думаешь, мне легко? – хрипит он.

– Просто трахни меня!

Его пальцы замирают, перестав двигаться там, внутри. Он шумно выдыхает.

– Воспитанный человек не может отказать даме в такой просьбе.

И вот он уже сверху. Сейчас всё и случится.


## Глава третья, в которой наступают последствия поступков героев – неотвратимо и неизбежно, как последствиям и положено

Сначала стало больно. Потом – очень больно. Потом пресеклось дыхание, и она смогла только упереться ему ладонью в грудь. И лишь после выдохнуть – мучительно, через силу:

– Стой!

Он остановился. В тишине комнаты его дыхание было оглушающим. Словно в такт пульсирующей внутри боли. Чёрт подери, почему так больно?! Вспомнились слова тёти Даши о том, что неприятные ощущения во время дефлорации, как правило, связаны с тем, что партнёрша не готова и нет достаточной смазки. Не ее случай – явно. Как бы Люба ни была неопытна, она понимала: физиологически она более чем готова к тому, что должно произойти, она это просто чувствовала. Так какого же ей так хреново?

Ник шевельнулся.

– Нет, пожалуйста! Не двигайся!

Он даже сквозь туман вожделения услышал панику в ее голосе.

– Подожди. Дай мне… привыкнуть.

Ник вздохнул. Очень тяжело вздохнул. Но замер на какое-то время, нависая над ней. Боль не утихала. Да и какого черта ей утихнуть, если ее источник находился по-прежнему внутри Любы! Она начала дрожать. Господи, лучше уж операция, чем вот так вот!

– Люб, легче не будет. – Голос его звучал сдавленно. – Мы еще… не закончили. Ты еще…

– Нет, погоди, пожалуйста!

– Не вижу смысла ждать. Тебе всё равно больно.

– Нет! Стой! Остановись! Я передумала! – Паника заставила ее почти кричать, упираясь руками в его плечи.

– Поздно.

Он резко двинул бёдрами вперёд, и её ослепила вспышка горячей боли. Настоящей боли. Слезы вскипели на глазах, и она инстинктивно зажала себе рот ладонью, понимая, что сейчас не то что закричит – заорёт благим матом. Несколько секунд она захлёбывалась собственным криком и слезами, а потом Ник так же резко вышел из нее.

Ей стало на какое-то время совсем параллельно на всё – на него, на ситуацию. Важной была только потребность тела свернуться калачиком, прижать колени к животу и дышать, дышать. Упиваясь самой возможностью дышать без боли. И чувствовать, что тебя больше ничего не разрывает изнутри. Что ты снова принадлежишь только себе.

Боль уходила странно быстро, оставляя после себя лишь тянущее ощущение – как при месячных. И еще – чувство стыда. Мама дорогая, что же она натворила? Пришла к парню, залезла к нему в постель, осчастливила его «высокой честью», а потом устроила форменную истерику. Щеки начали гореть, но она всё же заставила себя отвернуться от стены, к которой прижималась лбом и коленками. Где ее несчастная жертва?

Ник сидел на краю постели, спиной к ней, его широкоплечий силуэт смутно угадывался в полумраке комнаты. Никогда она не бегала от трудных разговоров, и сейчас не будет!

– Ник…

– Да? – Он даже не повернул головы.

– Извини меня.

Он не ответил, и это было ужасно обидно. Но она упрямо продолжила:

– Я понимаю, что вела себя как идиотка. Я сама предложила, и ответственность целиком на мне. Просто… я не думала, что будет так… Извини.

– Перестань. – Он шевельнул рукой и вдруг накрыл ее ладонь своей. – Это ты меня прости. Я должен был остановиться… наверное. Ты же просила. Но уже… не смог. Чёрт! Я знал, что для первого раза я не…

Он резко замолчал. Она тоже не знала, что сказать. Молчание затягивалось, а Люба стала замерзать. И снова вернулась противная дрожь.

– Очень… больно? – Ник первым нарушил затянувшуюся паузу.

Не собирается она с ним это обсуждать! Слишком стыдно за свою истерику. Не шестнадцать ей лет, в конце концов, чтобы так себя вести!

– Ник, полежи со мной. Мне холодно.

– Конечно.

Он лег рядом, натянул на них одеяло. Но почему-то не оставляло ощущение, что он теперь далеко, очень далеко. А ей хотелось… Толку себе врать! Хотелось тепла, нежности. Чтобы обняли, утешили, пожалели, приласкали. Наверное, нормальное желание для женщины после первой близости с мужчиной. Только вот мужчина, похоже, на эти условия заранее не подписывался. И поэтому он молча лежал рядом, лишь слегка касаясь ее плечом.

Накатывала обида и жалость к себе. Вот же год начался!

– Коль, я, наверное, домой поеду…

– Не глупи, – сказал Ник спокойно. Обидно спокойно для нее! – Смысл сейчас куда-то ехать? Давай завтра утром, а? У меня дома раньше двенадцати никого не будет. Завтра утром спокойно уедешь, чего сейчас ночью метаться?

Обида уже просто комком в горле. И ведь сама виновата! Пока она упивалась жалостью к себе, дыхание Ника стало совсем тихим. Прекрасно! Как и положено бесчувственному животному – после секса тут же заснул. Правда, то, что между ними произошло, сексом назвать сложно, но ей от этого не легче. И тем не менее, несмотря на всю ее обиду, возможно несправедливую, на парня, лежащего рядом, желание простого человеческого тепла пересилило гордыню. Он спит, и не убудет с него! А ей ужасно хотелось обнять и прижаться, что она и сделала. Аккуратно, стараясь не разбудить.

Ник неожиданно вздохнул, и она отпрянула. А он вдруг повернулся на бок и притянул ее к себе.

– Прости. Я думала, ты спишь, – сказала она невнятно ему в грудь.

– Это ты меня прости. – Тёплые губы коснулись ее лба, и он притиснул Любу к себе еще крепче. – Просто я не знаю, как…

Вот тут ей захотелось зареветь, прямо-таки смертельно. От его жеста и какой-то странной, грубоватой, неуверенной нежности, что почудилась ей в его словах. Она закусила губу, пытаясь справиться с противоречивым букетом эмоций. Это помогло, и слёзы сдержать всё же удалось. В итоге она устроила голову у Ника на плече. Он по-прежнему обнимал ее, и Любе вдруг подумалось, что все вышло не так уж и плохо. Уже ничего не болит, а лежать с ним в обнимку оказалось неожиданно приятным. Чувство неловкости испарилось, хотя, возможно, только на время. И последнее, о чём она подумала, засыпая, как же все-таки хорошо, что это у нее случилось с Колькой. Он свой парень, и с ним не так стыдно. А теперь еще тепло и уютно. На этой мысли она уснула. А Ник еще минут десять лежал, боясь шевельнуть правой рукой, но потом и его сморил сон.


– Ящер, ты охренел!

Именно под эти слова он и проснулся. Лениво открыл глаза и первое, что увидел – рыжая голова любимой сестрицы, торчащая в полуоткрытой двери. Выглядела Варька непростительно жизнерадостно для утра первого января. И была очень громогласна – тоже совершенно непростительно.

Ник попытался встать с кровати и понял, что правую руку не чувствует. И тут же вспомнил, почему именно. Повернул голову. Нет, это ему не приснилось. Ее наследное высочество Любаша Соловьёва мирно спала на его плече. Странно, что не проснулась от Варькиного конспиративного ора.

– Варвар, выйди. – Он старался говорить негромко. – Я сейчас.