А. Н. Толкачев
Падший ангел. Явление Асмодея

… Ловцы рыб выйдут на берег. Опустят сети, богатые уловом. И сети рассыпятся прахом. И рыбы, обратившись в змей, расползутся по норам.

…И придут ветры. И нем будет тот, кто возропщет. Ибо земля та отравлена Бесом.

(Из рукописей Средневековья)

Пролог

Ночной лес неистово шумел. Порывы северного ветра тревожили его сон. И лес – старый вепрь, веками сидящий в капкане, ворчал и до одури отмахивался листвой – отвисшей шкурой, страшась быть разорванным в клочья.

Ветер трепал его шкуру, и казалось, неуемный небесный хищник вот-вот доберется до невинной луны, поволочет ее по небу, и, бросит на растерзание в стаю туч. Но сорвавшись с веток, ураган свалился на поляну, покрытую длинным ковылем – безропотные травы волнами покатились в сторону дальнего леса на подступах к горам Гундеборду, где веками властвовала темная сила. Волны смывали с притаившихся птах остатки сна, над полем беснуясь кружили потревоженные птичьи стаи, блуждало в травах зверье.

Но как не стлалась высокая гибкая трава, ее стебли-воины, играючи поднимались при малейшем успокоении стихии, и в серебряных отливах стекающей с трав влаги, луна высвечивала высокий силуэт монаха, застывшего как изваяние над белеющим пятном, в котором угадывалось недвижное тело, накрытое белоснежным саваном…

Тень монаха росла и казалось, она отделилась от своего хозяина, уже принадлежала кому-то другому, невидимо нависшему над лунной поляной. Тень угнетающе прижимала к земле траву, придавая ей серый, местами переходящий в смоляной, цвет. Тень принялась дрожать и разрываться на куски, которые оживали под лунным свечением и медленно двигались по кругу, – двигались, образуя корявые фигуры, исполняющие древний ритуальный танец.

– Господи! – раздался вдруг громогласный неистовый голос, голос, вызвавший шевеление всех тварей, что прижались к земле и замерли в округе.

Человек, взыскующий Господа, высоко на дереве держался за ствол старой сосны, и сразу был обнаружен зверьем, навострившим уши, странниками, которые приняли свой ночлег в землянке, и кем-то еще, никому не известным, но незримо присутствующим…

– Господи! Закрой мне глаза! Закрой! – робкий соглядатай, прилипший к сосне, роптал безостановочно. – …За что испытание Твое? За что кара Твоя? Боже! Смертоубийство! Боже!.. – его пугал мерцающий свет будто из Преисподней, льющийся на то место, где нависали бродившие тени. Он тер глаза рукавом плаща, тер до кровяных царапин на веках, как он наваждения, будто хотел стереть явленный ему ужас. Он будоражил тишину, и его охрипший голос затихал аж за отрогами непроходимого старого бурелома. Иногда его подхватывали гудение сосен и гул ветра, несущий весть о неведомой угрозе… Зло затаилось там, на севере, в отрогах гор Гундеборду.

– Господи! Господи! – кричал до хрипоты этот несчастный, предчувствуя трагический исход, скорый и неизбежный.

В небе, будто из прорезей глубокой раны, открылись кровяные отблески зари. Небо-соучастник происходящего, никому неведомого действа, мрачно повисло над макушками столетних сосен. Знак беды явился тем странникам, что пробудились как один, разинули беззубые рты на небо и не знали, как им быть…

* * *

– Матерь божья… – голос его срывался на хрип. – Нелюди… Нелюди пришли…

Неистово осеняя себя крестным знамением, он шептал молитвы, упорно тянул ногу к нижнему сучку, и не мог дотянуться – не видел, что с северной стороны ствола на поверхности дерева не было ни сучка, ни нароста.

А поле роняло свои краски в черновато-зеленую масть травы, высвечивая черноту огнища, с пепельной пылью по краям. Тело в саване еще блуждало в междутравье, и вдруг его стало бросать от невидимой силы между тенями, и столь же неожиданно оно повисло на отрогах камней, гнездящихся с краю; тело зашлось в конвульсиях, цепляясь за траву кончиками низко свисающих волос и пальцев. Покрывало сжималось и разжималось в складках. Вдруг трепетало на недвижном теле, будто живое. Распущенные, роскошные волосы… они переплелись с травой так, что напоминали паутину в заброшенных скотных дворах. И колыхание травы, уподоблялось морскому брожению, и качало на своей поверхности те заблудшие души людей, что не нашли себе покоя на земле. Монах вновь появился и застывшей статуей стоял посреди бесновавшейся стихии, его вытянутые длани, как ветки вяза, повисли по бокам.

Захлебываясь слюной, крикун сползал по стволу старой сосны, он все пытался вглядеться, до мути в глазах, в черноту остатков ночи, и вновь сползал как червь все ниже и ниже, храня надежду, что призраки исчезнут.

– Ведьма их призвала! – бормотал он, и страшился своего слова.

Краски дьявольского поля теперь стали сочнее, как на представлении бродячего театра, с пилигримами в красных одеяниях, актерами с головами зверей, это подсказывали тени, карнавально шествующие по кругу.

Есть ли спасение, когда молитва срывается с губ, когда обращаешься к Богу с мольбой о пощаде, а страх пронизывает насквозь, бросает, то в жар – то в холод, и немеют руки, и дрожишь как высохший лист?

Сухой ствол дерева стал скользким под стертыми в кровь ладонями – непослушное тело сползало вниз. Как вор, пойманный на нечаянной краже, он шептал себе: «Не смотри, не смотри!», но его глаза уже закрыла пелена, а в голове вспыхивали жуткие сцены дьявольского ритуала. Так новоявленному слепцу суждено стать жертвой зверя, что еще бродит под соснами, вблизи, обнюхивая капли крови с небес…

Раздался клекот который может издать крупная птица. За ним стал нарастать лесной шум. То двигались напролом люди-звери, через кустарники, бугры, овраги, подминая под себя густую траву, не замечая никаких препятствий. Хищники, убивающие на своем пути встревоженных зверей, сдирающие с них, еще стонущих, шкуру.

Громко хрустнула ветка. Черные пришельцы замерли, как манекены, оставив дрожание лишь своим теням. Луна высвечивала волчьи головы и хищный оскал пришельцев, покрывая их шерсть серебряным налетом. Сатанинский инстинкт гнал их, как плетью, за скорой добычей, к потокам крови – движения их были, как в гипнотическом сне.

– Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй, – древолаз обреченно разжал сцепленные вокруг дерева пальцы, и мешком рухнул на землю…

Ничтожный вскрик в падении с высоты – он упал на мох, он успел увидеть проблески зари, и застыл без сознания… Волчьи спины кружили над своей жертвой. Но не голод их привел, они сошлись на зов той неведомой стихии, что управляет черными мирами Гундеборду.

Несчастному суждено будет очнуться от резкой, как молния, боли, от воздействия чудовищной силы, что потянет его по болоту. В мутном кровяном облаке, повисшем на его глазах, он не различит ни зверя, что вцепился в него мертвой хваткой, ни монаха, в широком плаще идущего перед зверем. Боль пронзит его тело тысячами иголок, сломанные кости врежутся в легкие, и вызовут нестерпимые муки от волочения, и не останется сил ни увернуться, ни подняться, ни закричать. ….Некогда сильное молодое тело перестанет ему подчиняться, а глаза и горло затекут кровью. Так смиряется человек со своей участью: и его голова, из которой сыпалось столько шуток на деревенских вечеринках, теперь ничем не отличается от кочки, на которой подпрыгнула, а глаза, что подмигивали девушкам, нужны лишь для того, чтобы в последний раз, перед смертью различить тень высокой спины, заслонившей лес, тень того, кто тащит его как бревно, не разбирая дороги…

Глава 1

Брызнул дождь. Скоро прекратился. Путник, вышедший из лесного мрака, ощутил резкий запах полыни, и оглянулся назад, будто лес не выпускал его из своих ночных объятий. Голова его закружилась от ударивших запахов и других трав, он заставил себя идти вперед, где был простор нижних долин. Глядя на бескрайние дали трудно совладать с дыханием, и без того учащенным. Ты вынужден как рыба выброшенная на берег, безостановочно глотать этот воздух, опьяненный пиршеством мокрой зелени, воздух, как бродяга разгуливающий на просторах земли…

С той стороны, где лес выходил к Северным воротам Хаарма, замерцали огни городских факелов. Как пробились они сквозь глубокую чащу леса, когда путник уже преодолел немалый путь? Огни заставы ночью не нужны – ворота города заперты до утра. Но для тех, кто стремится найти свой кров или ночлег, а еще для него – ищущего свою жену, а может быть, разгадку своей дурацкой судьбы, это помогает обрести уверенность, чтобы не заблудился. Теперь он не ошибется с обратной дорогой – там, в низине, где развеется непроглядная тьма. Но возвращения быть не может пока не достигнута цель. Путник пошел по кромке леса, туда, где редели деревья, а на небе появлялись просветы, туда, где раскрывались зрелища открытых лунных полян, где говорят, ночью видели пляски призрачных ведьм и потому редко кто осмелится ночью ступить на землю, подверженную колдовским ритуалам. Важно попытаться приблизиться к этим полянам.

Его встретил шум высокого разнотравья, и шипение мелкого комарья. Он был насторожен, чутко улавливал довольно редкие, испуганные шорохи, вздрагивание листьев, и напряженные завывания, которые успел и позабыть после давних дружеских блужданий по ночной округе с цеховиками. Бывало, в эти края забредали и волчьи стаи – глашатаи трубили зов, собирая в отряды добровольцев. Он бывал в тех засадах, и умело всаживал кол в раненого загнанного зверя. Последние облавы прошли позапрошлой зимой, и волки с той поры не появлялись. На ведьм никто не решится открывать охоту… – и он заскрежетал зубами.

Теперь он шел, обуреваемый то страхом, то нетерпением добраться до лесных домов. В небе открылось красное зарево, бросающее вокруг себя кровавые отсветы. Когда-то, в далеком детстве, он подслушал рыбаков, наблюдавших такое зарево. В свои отходящие лодки они укладывали снасти, и все ворчали обреченно, что в небесах недобрый знак. Два дня и две ночи бушевал шторм. Утихла непогода, но никто из них не вернулся с морского похода. И в пустые могилы клали их убогий скарб, чтобы хоть как-то обозначить прощание живых с мертвыми, чтобы показать, что их вещи не имеют права жить, если погибли хозяева.

Зарево – верная примета беды – на кровавую охоту вышли хищники, темная сила подняла зов их инстинктам. Знак той силы проявился на далеком небесном своде. Он угадывался в ветре, приносящем пыль вместе с вонью волчьей шерсти.

Лес, встревоженный, как никогда, зашумел от будоражащих предчувствий. Где-то близко рыщут волки…

Согнувшись, путник свернул к открытой тропе, которая вывела его на поляну. В примятой траве угадывалось место для привала. Тесные сапоги, а следом и ноги, он разбросал в разные стороны, лег на спину, и замер под сиянием луны и стремительным движением ночных туч.

Затаиться! Разжать ладони! К черту поиски пропавшей жены!

Дурные мысли, мерцающая луна, порывы ветра и тревожные предчувствия прижали его к земле. И онемевший, он лежал, как сбитая птица.

Из тьмы донесся покрик совы.

– Ну-ну! Напряги слух. – скомандовал он себе. – Кто-то чужой бродит по лесу. Не лежи, как остолоп! Ларс! Давай! Поднимайся! В заросли! Нет! Скорее добраться до домов. Где они укрылись?

Бодрячком он прошагал в темноту.

– В глубине. Ищи в глубине… леса…эти проклятые дома! До них не больше мили.

Шум нарастал, в нем угадывались хруст, скрежет и будто завывания псов. В десяти шагах от своего укрытия путник увидел волчий оскал. Усыпленная, завороженная луной, звериная морда застыла в проеме кустарников, заблестела, и нырнула в ночную темень также незаметно, как появилась. Волк не учуял запаха человека? Нет-нет… морда появилась на высоте не меньше человеческого роста. Что-то было не так. Путник застыл, как вкопанный, от своей догадки. Это был не волк. Существо не имело звериного чутья.

– У страха глаза велики! Господи, помилуй!

Раздался вопль – нет, не поддаваться страху! Сжимая рот от непроизвольного крика, путник думал лишь о том, как остаться незамеченным. Прислониться спиной к чему-то – предупредить нападение сзади, но не к чему… Несколько тварей с неестественно вывернутыми шеями, на задних лапах, вынырнули из тьмы и ринулись в одну сторону. Раздались звериный хрип и отдаленные стоны – и все затихло. Нет! Он не мог ошибиться. В лесу рыскают существа, о которых он знал по-наслышке. Только успокоиться и добраться до людского крова.

…Он шел по старой тропе. В лесу все мерещится, особенно когда ищешь человека, когда в суматохе можешь переломать ноги, а того хуже, шею; когда спешишь, опасаясь не успеть до полуночи, когда городские стражники проведут последнюю перекличку нового дозора, и потушат факелы. За затворенными воротами наступит кромешная тьма, и поди-разбери, где спасительный лаз в стене. За стенами кишат разные твари, и стражники часто слышат ужасающие звуки стенаний, скрежета и стонов, привыкли – утром не останется ни одного из признаков беспокойной ночи.

Куда деваются те, кто не поспевает к сроку? Чаще укрываются в ближнем перелеске, подкапывают старые корни – влазят в их тесные проемы. Сожрет голодный зверь – собирай к утру кости. Но благо, если запоздавшие ехали на телеге, да еще везли сено или солому; хуже пешим – для них покрывало – рубаха и плащ, а подстилки – молодые ветки придорожных кустарников.

В своих нехитрых раздумьях путник миновал заросли боярышника, хватанул горсть ягод и на ходу пережевывая, пересек косогор. Он замедлил шаги под стенами старого заброшенного особняка. Шла молва о какой-то истории с домом: когда-то там жила семья, муж, жена, дети. Но жена обернулась ведьмой погубила мужа, утопила детей – всех сгубила и сама пропала. Ларс мало верил таким россказням, он слышал их еще в отрочестве, да никто тех людей и не видел.

Тишина. Свет полнолуния выхватывает лишь часть фасада, где зияют пустые глазницы окон. Под лестницей – гипсовая голова одного из львов, гордых стражей центрального входа в дом, который стоит севернее в троице схожих архитектурных сооружений, воздвигнутых более ста лет назад в этих прилегающих к городу лесах. Два других подобных дома неподалеку растворились в черных пятнах ночи, там, за кладбищем. В одном из них живет приходской пастырь, а в третьем – выжившая из ума старуха. Говорили, если провести на карте линию между домами – получится треугольник, замкнувший в себе городское кладбище, поле и озеро.

Путник подошел ближе – белеющая гипсовая голова льва лежала на постаменте как отрубленная, и от того зловещим казался ее оскал.

Несмотря на внешнее сиротство, заброшенный дом давно жил своей жизнью, и сплетни о шабашах, устраиваемых ведьмой, немало волновали суеверных жителей Кодена и окрестных селений.

Вдруг где-то под самой крышей раздался треск, шуршание, и стая черных существ отлетела от дома, они резко, зигзагами, разрушали ночную тьму. Когда из под ног медлительная жаба прыгнула в кусты, он догадался о летучих мышах, которых в народе давно кличут ночными ведьмами. Ларсу было за пятьдесят, он многого навидался, но привыкнуть к этим мерзким тварям, снующим ночами под крышами и взрывающими небо своими шерстяными плащами, не мог.

Да что там, на каждом сборище горожан он убеждался, что высоченные дворцы правителей, неприступные замки и монастыри, пылающий огонь факелов, вооружение всадника и даже молитва не вытеснили из людей первобытного страха перед ночью, в которую появляется зарево.

На земле есть то, что неведомо человеку, но вершит его судьбу. Может оно за отрогами Гундеборду – может еще где.

Путник выдохнул воздух, сжал голову в плечи и взобрался на ступени этого дома. Он понял, ясно как никогда, что если ему суждено было бы умереть в когтях зверя, то это бы уже случилось…

А может зверь ведет его куда-то или к кому-то, притаился и выжидает? Под сапогами заскрипела штукатурка – теперь каждый шаг путника на площадке дома разрезал тишину хрустом обсыпавшейся со стен штукатурки.

Донесся человеческий голос – кого-то осторожно позвали.

– Ларс! – он явственно услышал свое имя, не успел сообразить ничего, весь напрягся, подобрал живот, и ждал, затаив дыхание, пока снова тонкий голос, будто из глубины дома, не прозвучал с новой силой. Как он не хотел его слышать вновь и вновь.

Так повторялось неоднократно. Голос настойчиво звал его, умолял, потом раздались плач и крики. Он надавил на двери, но они были накрепко заперты изнутри, а между тем крики то приближались, то удалялись. В какой-то миг ему даже показалось, что голос был немного заискивающим и жалостливым. Как будто голос Марты…

Но когда шум удалялся, то можно было расслышать детское многоголосье.

– Ведьма! – Ларс застыл на месте, уже не сомневаясь, что слухи о ведьмовстве старухи оправданы. Тяжелели ноги, на руки будто повесили мешки с солью, каждый по десятку фунтов. Он опустился на колени – голова уперлась в грудь, потом всем телом распластался на широкой каменной ступени.

– Ларс, дурачина, подойди… – вдруг он обнаружил, что обратился к самому себе чужим голосом, и его стало крутить в разные стороны, как чумного, и швырнуло на плиты.

Ларса объял ужас:

– Боже! Кто это? Кто? Марта?! Ты? – он вопил чужим голосом, вытаращивая глаза.

– Ларс, дурачина, подойди – снова вырвалось из него.

И тогда он увидел ее глаза – глаза Марты. В них был чистый порок.

Но когда все исчезло. Он нчиго не видел кроме лунного свечения на ночных предметах.

И тогда, в лунном сиянии он явственно увидел силуэт высокого человека в рыбацком плаще, отполз к стене – шаги приближались, кто это? – не разобрать – не поднять глаз – веки стали свинцовыми. Ларс поднялся и бревном рухнул со ступеней.

Сколько времени длилось наваждение? Он не знал. Но враз его отпустило – и он стоял уже на четвереньках, выл по собачьи, а над ступенями повисло монашеское одеяние, раздуваемое ветром. И никакой опоры. Никого!

Глава 2

Он бежал, как раненый зверь, обливаясь потом и задыхаясь от безудержного бега, пока не засеменил до дальней поляны, где упал, сраженный колющей болью в груди… Через какое-то время, он, преодолевая страх и боль, стал подниматься, хватаясь за трухлявый пень, как хватается тонущий в море за плавающие ошметки корабля. Руки вязли в гниющей массе, и на плечи Ларса тучами взбирались мелкие жуки, растревоженные столь вероломным нападением.

– Я задыхаюсь… Сколько вас налипло! С кладбища набежали?

Он немного успокоился, когда стряхнул всю нечисть, восстановил дыхание:

– Кто там был? Кто стоял надо мной? А? Голос… голос был не мой, не Марты… Кто издевается надо мной, старым человеком? Упасть на колени и молиться… упасть и молиться. Упасть и молиться.

Он бился головой о землю: –Марта! Марта! Куда же тебя понесло? Уйти с поляны… от греха подальше… от греха… Как ноги зудят! Крапива! Нет! Это чертовы жуки! У-у – у! Черт! Рука!

Он смахнул набежавшее скопище насекомых, облепивших его, они ерзали как бешеные, заставляя Ларса сбрасывать рубаху и кататься чурбаном… Наконец он нашел другое место для привала, раскинул руки в разные стороны, потряс ими, пока звездное небо над головой не стало таким спокойным и сочувствующим, пока не исчезло под небом все, что придумала земля. Он почувствовал полет, среди туч и не испугался, что такое может быть только после смерти.

– Чертов лес! И понесла меня нелегкая! Кто звал меня? Кто в развалинах дома…? Э-э-э! Нельзя одному тут лазить.

В горле заперчило, ухватившись двумя руками за горло он все пытался откашляться…

– Чертово место!

Медленно, как перепивший пива, он плелся, пытаясь совладать со своей тяжелой одышкой, к дому викария городской церкви, чей особняк был окружен могучими кедрами, садом и цветником.

«Где этот любитель цветов и чужих баб? Поселился за кладбищем, подальше от глаз людских. Скоро переселю его на кладбище. Закопаю, живьем закопаю… Мне его священство по боку. Пусть бабы ходят на литургию, а я ему не верю! Он еще меня не знает. Черт его возьми, сморчка… Пусть подойдет к моей жене хоть раз, исповедник хренов. Обрадую рогатиной».

В туманной дымке, поежившись и вздохнув, он вошел в высокие заросли ковыля, сырого от росы, и вышел весь в промокшей рубахе.

Спустя какое-то время тишину разорвал отрывистый крик. Это Ларс выкрикивал имя своей жены:

– Ма-а – рта! – а потом еще настойчивей и громче: –Ма-а – рта!

Вокруг потемнело из-за набежавших туч, в горле опять заперчило.

– Вот еще напасть-то, тьфу, черт. Ори – не ори, толку мало….

Он вдруг вспомнил, прошедшей весной, где-то в этих местах Марта увидела аистов, они свели гнездо на одном из лесных домов. Да! На доме священника. Так она не могла оторвать взгляда, смотрела на птиц и вдруг сказала: «Мы все умрем!»

– Скажет же, чертовка!

…Устав биться в массивную дверь, обитую медью, он застонал, скорее от бессилия, чем от потери сил. Сжимая грудь, опустился на ступени. Кулаки опухлидверь крепостью своей не отличалась от каменных стен.

Чего стоят его намерения, когда он так слаб и никчемен? Разве мог он подумать, что его Марта станет уходить по ночам? Да еще не тайком, не скрывая этого от него, от мужа. Да никогда! Ничего нет оскорбительнее жизни с потаскушкой. Весь город судачит, будто она бегает к священнику, и каждый с издевкой тычет в тебя пальцем, насмехаясь беззубым ртом.

Изгнать! Предать проклятию! Наказать! – да сколько ж мыслей уже его прожгло. Но где-то, в далеких уголках его порушенных чувств гнездились сомнения и надежды. Может все пройдет и будет как раньше как в те года, когда они поженились. Он так к ней привык; так привык верить в лучшее. И уговаривал себя, в который раз махнув рукой. А вот как разогнать насмешников? На ступенях заблестел железный диск, размером с монету. Он скребанул пальцами раз-другой.

– Тонкий! Не подденешь.

Наконец отковырнул, как оказалось, вместе с тонкой кожаной веревкой. Амулет он определил по характерному вензелю с первыми буквами имени, вещь скорее принадлежала какому-то лесорубу.

…Пробравшись между веток сирени, разгребая руками листву, будто воду за бортом лодки, Ларс заглянул в крайнее окно и тут же отпрянул. Ему почудилась там… змеиная свадьба, где сплетался и перевивался большой клубок змей, они будто нежились на солнце. Все как одна – под лунным сиянием желтовато-серые, крупные, толстые, с маленькой угловатой головой, черным зигзагообразным рисунком на спине и коротким хвостом. Клубок гибких лоснящихся тел шелестел, как сухие листья, осенью, под ветром.

…Он не помнил, как оказался в садовой куче срезанных цветов, много длинных свежесрезанных стеблей он снял с себя.

Сколько просидел под дверью священника. От неподвижности конечности онемели, и осмелели крысы: сновали по лестнице, и одна уже сидела на его плече, другая – рыскала по ногам.

Тучи рассеялись, ветер утих, и луна, как одинокая монета в ладони нищего, равнодушно выливала холодный свет на уставшего человека, похожего в ту минуту на один из камней, окружавших его.

Глава 3

Он нашел в себе силы выйти из оцепенения, подняться и направиться к последнему дому-близнецу, принадлежавшему выжившей из ума старухе. Низко, едва не задев его голову, прохлопала крыльями стая ночных птиц. Ежась от прохлады, он протирал сквозь одежду онемевшие чресла и озирался по сторонам… Все замерло. Лес притих в предутренней истоме.

Между тем путь становился все легче. Извилистая тропа, соединявшая, по всей видимости, три дома, привела Ларса к жилью старухи Агнессы. Утомленный бесплодными поисками, он сплюнул и пробормотал:

– Чертов треугольник. Не дома, а склепы. Пока пройдешь – в штаны наложишь. Может, священник спит, а Марта топает домой? И меня встретит дома, как дурака. «Где ж ты блукал, дурак, всю ночь? Где штаны обмочил? В лесу? Ага! Вот понесло тебя, старого козла!» Встретит как заблудшую скотину!

Ларс достал курительную трубку, подсыпал табаку, тщательно утрамбовал его и запалил. После пары затяжек из трубки повалил дым. Полегчало. Ларс одобрительно покряхтел, покашлял и стал попыхивать. Как не любить трубку? Вон как на душе отлегло. Одна радость на старости лет – потешиться горьким пряным табачком, а там, будь что будет. Даже рубаха сразу просохла. И его уже не волновало, откуда взялась тощая собака, что затрусила мелким шагом в направлении дома старухи, хотя Ларс находился в трех шагах от звериной тропы.

Вдоволь накурившись, он привалился на локоть, и собака снова пробежала тем же путем.

– Куда ж ты бежишь? А?! Еще черти тут не проходили, да стадо свиней не прогоняли…, – он пошел вслед за собакой, вслух разговаривая сам с бой, это придавало спокойствия и уверенности: –Вот скажи, Ларс, куда тебя понесло? А нечего здесь лазить. Люди не зря обходят этот край стороной. Нечисть – она и есть нечисть. Обведет вокруг пальца и кукиш покажет… Зря люди не скажут.

Ларс перекрестился, пробормотал «Отче наш», а потом и дальше молился без умолку.

– А-а! У старухи огонь зажегся. Собака стало быть добежала… А может чудится мне, дураку? – и он продолжил путь, ведомый своим любопытством.

Вот он ловко подкрался к окнам – под сапогами громко захрустели вьюны – шаг осторожнее – но растения, наполненные летними соками, хрустнули еще громче.

– Ползучие корни, – прошипел Ларс на заросли и раздвинул крупные, ярко-фиолетовые цветки клематиса.

Шум за окном не вызвал беспокойства в доме. В свечном багрянце, вдоль стены, что была напротив окон, за длинным дубовым столом, занимавшим половину комнаты, в черном хитоне восседала старуха, а напротив ее – высокий человек со строгими чертами лица, в котором Ларс не сразу признал приходского священника – отца Марка. В черных монашеских одеяниях, они замерли, как восковые куклы бродячей труппы, где лица, раскрашиваются толстым слоем краски – привлекая внимание своей чудаковатостью. Чему посвящено ночное бдение за столом – Ларсу было невдомек. Ночные заседатели будто спали, сидя, с открытыми глазами.

Убранство комнаты, за исключением зеркала, стоящего как алтарь, в центре, и комода из красного дерева в углу, напоминало монашескую келью. Зеркало, вытянутое до потолка, обрамленное тяжелым, чернеющим орнаментом, отражало огоньки свечей и напоминало сверкающий столб, какие на праздник заставляют свечами на Ратушной площади. На комоде, за объемной шкатулкой, выстроились статуэтки и флакончики.

Ларс вновь окинул взглядом сидящих за столом священника и старуху, будто они тоже, как те миниатюрные статуэтки, выпрыгнули из шкатулки. Их лица выглядели устрашающе. Вот священник сделал скупой жест, едва пошевелив кистью руки, пламя свечей пошатнулось как волна и снова воцарилось полное умиротворение двух живых статуй, а вместе с ними и множества глиняных, а особенно той, что вывалилась из рук викария на стол и покатилась. Ларс не разглядел тот предмет.

Когда они заговорили, Ларс тщетно пытался разгадать хотя бы одно слово. Вот старуха плавно, как сонная, поднялась со своего высокого кресла, где на спинке выделялся знак, начертанный или вырезанный. Она пошла, будто ведомая невидимой силой. Голова старухи завалилась вперед и болталась сама по себе под горой опущенного капюшона. Черный хитон, пряча в себе эту старую рухлядь, медленно плыл по залу в направлении окон. Ларсу показалось, что и скрывать там нечего – личина ведьмы наверняка была безглазой.

– Вот бестия, – и Ларс нырнул в близлежащие заросли, зачем-то прикрывая голову рукой, он в который раз за эту ночь полз по кустам, сдирая в кровь ладони.

* * *

Уже проблески солнца достигли мостовой, уже первые копыта лошадей всколыхнули уснувшую пыль, уже давно прозвучал рожок, традиционно извещавший об открытии стражей главных городских ворот Кодена, когда бедняга Ларс вошел в город. Потянуло дымком с ближайших тупиков, переулков и улиц, и ноги быстрее понесли своего пузатого обладателя по такому бодрому утрецу. Он не сразу заметил и молочника Стена, следившего за ним, и успевшего разрядить на бедолагу Ларса всю обойму своих утренних приветствий:

– Ларс, дружище! Не думал – не гадал. Вот где в такую рань напоришься на доброго человека. Может соберемся вечерком, потолкуем «о том – о сем»? А?! Несговорчив ты спозаранку… Эй! Ларс!

Ларс прошел мимо, не проронив ни слова. Будто и не попадался ему на дороге словоохотливый молочник. Стен недовольно крякнул, оборотясь к своей лошади, грызущей постромки, заругался на нее, и, пыхтя от избыточного веса, стал взбираться на телегу.

– Будешь еще насмехаться надо мной. Толстомордый. На себя посмотри… Рыло свинячье, – бурчал Стен вдогонку. – Да каждая собака знает о твоем позоре. Да любая рожа…, высунись она – обсмеет тебя, и будет тыкать в тебя пальцем!

Глава 4

Ларс добрался до своего дома, остановился в двух шагах от ворот, дверь в дом приоткрыта – было видно из-за изгороди. Он немного замешкался и осторожно стал отворять ворота. Смелость возвращалась к нему с каждым шагом, страхи прошедшей ночи остались позади. Собака залилась лаем – не узнав хозяина, поцарапанного, с измазанными глиной и кровью руками. Соседка фру Эмилия, что возилась в соседнем дворе, выкрикнула: «Эй! Кто это?!»

Но потом выдавила из себя: «Ларс! Сосед! Не признала я со слепу. Боже мой! Да тебя и собака не признала?» – перекрестилась и уставилась на Ларса, пока тот курил, поднимался по ступеням, на ходу огрызаясь на оглушительный лай своего пса.

– Вот взбесился! Пошел в будку!

Его жена, Марта, спала глубоким сном.

«Когда ж она вернулась, что дверь не затворила? Разбуди-спроси! Поставит на меня свои бесстыжие глаза – с ума сошел? Я из дома не выходила. А булочки под полотенцем на столе, они теплые… Когда она успела спечь? Фартук в муке».

Он вдохнул аромат свежеиспеченного хлеба и корицы.

«Все привиделось! – Ларс переступил с ноги на ногу. – Все вчера привиделось! Падал, бежал по лесу сломя голову… Кто? Не я?»

Из головы не выходила чертова старуха со священником, а особенно крысы: «А крысы? Не могли же крысы по мне бегать? – наверное, в лесу вздремнул и привиделась чертовщина».

Под сапогами Ларса заскрипели половицы, они подражали певучим дверным петлям, но звук их был резче и живее. Все давно пора смазать салом. Ларс почувствовал сильный зуд в носу, сжал кулак, сдерживая приступы чихания – «Не разбудить бы Марту!» Он стал нашаривать в кармане платок, выпали кусок земли, амулет, клок шерсти…, еще оставалось твердое что-то…, вынул – уголек.

Чертыхаясь, он сбросил жилет, пнул его в угол, схватился за больной бок, где был ушиб после ночного падения в лесу, жадно опорожнил горшок кислого молока (вспомнив недобрым словом молочника), с наслаждением пуская по лицу два молочных ручейка. Тут он выдохнул свои обиды, облизал на засохших губах холодное густое месиво, и немного отдышался.

* * *

Разговоры о ночных похождениях Марты к священнику стали притчей во языцех и не давали покоя ревнивому мужу. Эти разговоры пришли на смену тем, прежним, когда народ глумился над внешностью и возрастом Ларса, превознося красоту Марты. Но Ларс любил Марту. Хотя Всевышний не наделил его умом и прытью, да и наружностью не наделил (живот вон при ходьбе, на локоть опережал самого Ларса), а ведь так хотелось маленького счастья, чтобы и Марта его полюбила. Ларс с Мартой были из поморцев. Община всячески поддерживала такие браки. Поморские обычаи должны были их сблизить. Но все произошло иначе. Ларс долго и настойчиво добивался руки и сердца красавицы Марты, каждый божий день захаживая к ее отцу, которого терпеть не мог, пока старик Рисмус к нему не привык как к шкафу в углу, или как к бочке в другом углу. Так, по воле родителей, и стали мужем и женой Ларс и Марта. Ларс стойко переносил всякие насмешки, подстрекательства и самозабвенно оберегал очаг свой от любых посягательств. Круглая приплюснутая голова, короткие руки, ноги колесом и выпуклый, как тыква, живот – это еще не причина для того, чтобы отчаиваться. И Ларс медленно, но верно, посапывая упорным широченным носом, добивался своего. На этот раз он тоже надеялся на самого себя, он верил, что справится с бедой.

Ларс подтянул горшок из-под молока и сосредоточенно разглядывал в нем днище, словно проверяя соответствие своих догадок устройству этой посуды. Ларс ссутулился как-то, обмяк, виновато потоптался на месте – нет-нет, спать он не пойдет. Лучше в сарай – там его ждет недоплетенная корзина для хвороста.

Марту разбудил шум в доме. Трудно было разобрать слипшимися глазами – отчего такой вой и грохот. Под накатившим страхом, она распахнула глаза, осмотрелась, и взгляд ее столкнулся со спиной низкого животного – вытянутая, облезшая спина. Позвать кого-нибудь! Но язык как отшибло, под пристальным хищным взглядом, который приковывал к себе внимание. Животное выгнув спину на куче сырого белья, в упор смотрело на Марту, и вдруг сорвалось с места, скрывшись в затемненных углах комнаты. Марта быстро поднялась, отбросив жаркое одеяло, вышла на веранду, огляделась – вернулась в дом и стала возиться с бельем. Она передумала звать мужа – ждала, что учудит непрошенный незнакомец. Но тревога уже поселилась в ее сердце. И нельзя понять, что так выводило ее из спокойного состояния. Странное поведение животного или еще что-то? Но животное было не похоже на животное. Не те повадки. Дверь отворена – наверное, уже убежало.

Марта потянулась, зевнула и прошлась на цыпочках по широким доскам пола. Как ей захотелось посмотреться в большое зеркало, во весь рост! Но такого зеркала никогда не было в ее доме. Она встряхнула волосы – волны волос расплескались на плечи густым золотистым потоком, приложила к телу свое старое платье в ромашках, бывшее у нее со времен девичества, как же оно красиво облегало фигуру благодаря тонкой нежной ткани! Боже, как давно это было. Ведь она замужем четыре года. Четыре долгих года, четыре весны и четыре лета – ей хочется ребенка, и все ждут рождения ее ребенка. Ребенка от мужа, которого она ненавидит. Сколько мучений, разочарований, угрызений совести пережито за время брака. Чего греха таить, Марту навещали мысли об избавлении от этого гнета… Она представляла себе картины смерти мужа, смерти мучительной – в лесу, в болоте и не могла избавиться от чудовищного образа. Сколько уж исповедовалась – не помогает – нельзя же жить с таким грехом!

Она неистово молилась, но исповедалась не до конца – не рассказала священнику, что желает смерти мужу, ведь тогда… тогда, что подумает исповедник о ней. Мысли навязчивые, мысли греховные не оставляли ее в покое, все назойливее и с новой силой они возвращались вновь и вновь. Воронье грязных мыслей гнездились в ее сознании, оставляя след на каждом из ее помыслов и поступков. Марта вполне осознавала, что муж невиновен, не заслуживает такого презрения. Но кто властен над собой? Вот напекла же по утру плюшек – значит, ждала.

Из задумчивости ее вывел шум со двора. Она подошла к свинарнику. Ларс кормил свиней и ругался, сжимая руку – животные, как водится, не могли поделить корыто и грызли друг друга до визга.

– Где ж тебя носило?! – вдруг выкрикнул Ларс, стоя к ней спиной. Тут показалось: на плече у мужа кто-то сидит. Ближе, ближе – разглядеть? Вдруг Ларс обернулся и с разворота ударил Марту рукой наотмашь. Она схватилась за щеку и опустилась на колени; тут же попыталась встать, и снова удар по лицу вернул ее на землю.

– Ты посмотри на следы! Твои черные следы по дому! Где ходила?

Он потащил ее в дом и бросил на пол с отпечатками ее босых ног. Она увидела след, будто она босиком прошлась по огнищу и потом наследила в доме. Откуда? Она утром пекла хлеб, потом прилегла под одеяло и ничего не замечала.

– Нет! Нет! – она услышала свой беспомощный крик. Но кто мог прийти ей на помощь? Глуховатая соседка-гадалка никогда не вмешивалась в ее беду.

– Да от тебя несет воском как от священника! – Ты с ним была ночью?! Признавайся, потаскуха! Я все узнаю! Я не остановлюсь! Я убью и тебя и его вместе с тобой! Я закопаю вас живьем!

Он истошно кричал, потянул на себя и разорвал на ней сорочку – она отползала от него – но он за волосы потащил ее к воротам, и бил, пока на стал задыхаться. Она лежала и сжимала губы, чтобы сдержать стоны от боли, и когда потеряла сознание – он бил ее молча и скрежетали его зубы.

Глава 5

Ближе к вечеру пришла нежданная весть. Накануне ночью умерла старуха Агнесса. Ранним утром священник первым обнаружил ее мертвой. Вечерняя месса была отменена. В поздних сумерках казалось, над Коденом стоит шепот о смерти, хотя старуха вела затворнический образ жизни и жила загородом в одном из домов-призраков, как их называли. На улицах только шумная детвора, стайками пробегала за кем-то или за чем-то, детям наплевать на то, что иногда наступает смерть.

И вот осторожный пугающий шепот, пролетающий пылью по ушам, страждущим новостей, перешел в громкие восклицания уличных бродяг:

– Ведьма ночью пройдет по городу! Ведьма ночью пройдет по городу!

Неуемные дети подхватили новость добровольных глашатаев и понеслись с криками по ручейкам хмурых вечерних улиц. Каждый норовил из-за угла состроить страшную гримасу, или согнуться крюком, изображая ведьму.

И старые вороны, знавшие старуху, разгоняли рой молодых воробьишек, от чего им самим становилось еще более жутко, они ворчали, одергивали этих безмозглых, маленьких шалунишек, и собирались на собрание. Зачем? Подхватить хоть малейшую весточку, посмотреть, что происходит вокруг, поделиться своим скудным мнением, обнаружить небывало мрачные краски неба и начать ждать прихода ведьмы с того света. Вороны не могут без ведьм.

Она, несомненно, сегодня ночью пройдет по улицам, выбьет палкой странную дробь, постучится в двери грешников, навестит тех ротозеев, кто забыл закрыть двери на засов. Еще несдобровать тому, кто встретится на пути умершей ведьмы. Месса отменена не случайно.

Но что-то еще висело у всех на языке и не срывалось. Трудно произнести вслух, хотя много раз уже повторено про себя: Ведьма не могла умереть. Слепой не видит явился знак дьявола и его апостолов. Приход состоялся. Как быть простым смертным? Как защититься перед дьяволом?

– Человек для нее – комар бескрылый… пищит, пищит, пока живой – просит пощады, но у кого? – сказал один, тот, что философ.

– Она была в гробу – вот те крест! Сам видел… – засомневался тот, что был свидетелем.

– Смерть ведьмы? Не поверю – я не дурак, – вставил и свое слово Ларс и состроил страшную гримасу на лице, да такую, что глухая Эмилия, принесшая весть о ведьме, заговорила изменившимся голосом, вроде остерегаясь кого-то.

Обычно Ларс при виде этой суховатой бабки, похожей на свою клюку, сразу уходил в сарай. Взгляд у нее недобрый и разговор как ворожба. И пока не застучат за бабкой ворота, Ларс из сарая носа и не показывал. Теперь ему пришлось стоять как вкопанному, прислушиваясь к отстраненному бабкиному говору.

– …Трава кладется под левую пятку…идешь в полночь на кладбище, где уже не хоронят людей. Никого там не должны хоронить… А она крест снизу чертила. Крест чертила перевернутый. И шла спиной к кладбищу…, шла…, будто вел ее кто, – бабка остановила глаза на башмаках Ларса и вдруг замолкла.

– Опять чертовню несешь? – выдавил из себя Ларс.

– …Беда придет.

– Сама ты беда ходячая! Ты в Бога веришь? Или в Мамону? Не слышишь?! – Ларс запирал двери и уже обращался к жене: –Марта! Выпроводи ее.

Но бабка продолжала монотонно бубнить:

…-Нужно обойти кладбище вдоль и поперек (крестом), время от времени говоря: «Вы внизу, я вверху, вы прах и земля, на мне терлич – корона моя. Слово мое крепко, дело мое цепко. Ключ, замок, язык. Аминь. Аминь. Аминь.

Около глухой останавливались люди – знали – не слышит, но спрашивали:

– Ты где слов таких набралась? Старая бестия!

Бабка отвечала:

– Покойница научила. Но не Агнесса – Агнесса не покойница. Запомнила я заговор, слово в слово. Агнесса так не говорила. Не говорила. Все переворачивала наизнанку и крест переворачивала. Не Богу она молилась.

– А кому? Кому? Кому? – вопрошали запуганные люди.

И бабка будто слышала или по губам распознавала вопрос:

– Не назову имя того короля. Не пришло имя. В гримуарах оно вписано.

– Откуда ты можешь знать?

Ларс, увидев толпу, снова вышел за ворота.

А глухая Эмилия все вещала:

– Нельзя на кладбище к другому обращаться. Нельзя завязывать цикуту. Ядовитая трава завязывается с заклинанием кусточками у самого кладбища. На вред, на порчу. Ходит за домом твоим… ходит уже кто-то.

Ларс оглянулся назад:

– Замолчи ты, каркаешь. Никого там нет.

– Хо-дит, хо-дит, тот, кто ночью принял исповедь ведьмы… Смотри…

– Да что ты несешь! – завизжал на всю улицу Ларс. – Не буду я никуда смотреть!

Люди, перекрестившись, начали расходиться. Видно, правда, Эмилия из ума выжила. Ларс будто громом пораженный, стоял, боясь шелохнуться и вздохнуть. Бабка еще верещала о ведьме, непонятными словами, да так, как может рассказывать лишь свидетель немой сцены прошедшей ночью.

«Как она может знать? – думал Ларс, – Кто еще там был, кроме меня?»

– Ты когда у ведьмы была в последний раз? – решился он спросить Эмилию.

Но соседка все шептала уставившись в одну точку, не замечая никого вокруг себя.

«Сегодня, под утро, я видел ее живой. Со священником они разговор вели. Может он ее исповедовал? А не ровен час, может он ее и лишил жизни-то…»

Ларс перекрестился – неспокойно было на его душе. Растерянно бормотал какие-то несвязные фразы, не слушая этой спятившей из ума бабки. Еще он проследит, как та медленно удалится за ворота, но не зайдет в свой дом. Он выбежит следом, и будет следить, пока перекособоченная бабка не дойдет до края улицы, и не скроется за углом последнего строения. Ларс вернется, и обнаружит, что Эмилия сидит на лавке в их саду – он не поленится и снова выйдет из своих ворот… А там, на улице, в сорока-пятидесяти шагах, стоит та же Эмилия, но без лица – она тянет к нему руки с повисшими костлявыми кистями…

О черт! Где призрак? На дороге или в саду? Нет! Не узнать истину, когда дьявол издевается над тобой.

Марту он нашел за домом – она безучастно сидела, прикрывая платком синяки, и вдруг произнесла: «Он идет за мной…». Но произнесла, едва шевеля губами, Ларс не расслышал слов, и никто этого не мог слышать.

…Вот и сидели они поздней ночью как неживые, как восковые… ждали рассвет. Никто и не думал возвращаться в дом. Еще увидели они, как по улице, берущей начало от костела, пробежали двое человек, по виду будто недоростки…, да еще свинья прошла по улице – тихо, без хрюканья, только рычание какое-то было, привидится же.

Глава 6

По листьям деревьев пронесся ветряной ураган. Неистово каркая, над костелом поднялась стая ворон. К задним воротам костела Непорочного зачатия подъехал экипаж – люди в черном открыли дверцы – вытянули гроб – сняли крышку – медленно внесли гроб в церковь, и выделялись под белом саваном руки ведьмы, сложенные на животе. Ткань доставала до худого носа ведьмы, и черные волосы растрепались под ветром в разные стороны. Похоронщики шли к боковому входу, и перед самой дверью крышку гроба закрыли, и внесли гроб, не перекрестившись.

Несколько любопытных наблюдателей смотрели эту сцену – одному из них показалось, что ведьма повела в его сторону указательным пальцем, другому, что она приподнялась в гробу. Оба поняли, что стали свидетелями чего-то неестественного, что им не следовало видеть… Теперь каждый куст и каждый шорох в кустах вокруг них таили в себе угрозу. И сидеть в кромешной тьме, рядом с костелом, им стало страшно. Они, как зайцы, бросились наутек, позабыв свои плетки для скота и одну из котомок.

На другой день в церкви Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии началась заупокойная месса. Совершал ее приходской священник отец Марк. При жизни старуха Агнесса не посещала церковного прихода. Была ли усердна она в своих молитвах – этого никто не мог сказать – знали только, что занималась она знахарством, лечила кого от падучей, кого от проказы, но не гнушалась и наводить порчу. Люди не ожидали, что гроб поставят в храме, под алтарем. Осторожный шепот проходил между колоннад, под барельефами со сценами распятия Христа, над опущенными глазами прихожан. И шепот нес тревожные новости – на отпевании много чужих. Они присутствуют, скрывая себя под покровами капюшонов. И прихожане поэтому разглядывали лишь тени, бросаемые чужеземцами. Между тем, цветы в просторных садовых вазах, вдруг потяжелели от обильной росы, и бутоны стали срываться с хрупких стеблей и катиться под ноги впереди стоящих. И все неистовее были трепетные метания теней горевших свеч на высоких стенах.

Всех тревожили давние слухи о причастности старухи к колдовству. Те, кто не верил этому – молчали, не пытаясь однако оспаривать подобные домыслы. Треск свечей был явственно слышен в настороженной тишине. От алтаря будто веяло холодом. Угрюмость сводов, отстраненность лиц сгущали царивший в костеле дух тревожных ожиданий. Разговоры стаями ходили по залу и незнакомец, незаметно проникший с толпой, прислушался к разговору прихожанок.

– Ведьму отпевают в церкви. Глаза б мои не видели.

– Пришла же…

– Кто? Она?

– Да ты, прости Господи.

– Пришла, потому как люди не верят, что померла она. Ведьмы тяжело отходят. Вон сколько народу ждали ночью, что она пройдет… Слышала, фру Анна? Мой-то старичок тоже поплелся…

– Слышала другое – ведьмы передают колдовство свое перед смертью, иначе долго мучаются. Вот и ищут кого за руку схватить тогда и испустят дух. Кто был с ней, когда она помирала?

– Страсти какие рассказываешь, фру Анна. Хватит об этом. Смотри-ка, Кристина приехала…, – и пожилая прихожанка одернула другую, сидящую рядом, указывая на молодую девушку у гроба старухи. – Выросла и не узнать ее…Только волосы такие же, так и вьются.

– Ах, Кристинка, – задумчиво вздохнула Анна, – худенькая большеглазка. Ну ты знаешь, я не узнала сразу ее. Она вытянулась вся… расцвела, как цветок.

– Худая трава быстро растет.

– Видела бы ее мамка, да пропала, наверное, и косточки в земле уже погнили. Хоть схоронена или нет, вот что важно.

– А Агнессу то клянут, по чем свет стоит. Ведьма – не ведьма, а подобрала сироту, вырастила, отправила в девичий пансион.

– Слушай, фру Хельга, говорят, покойница имела сына?

– О сыне давно идут пересуды, да никто его не видел. Агнесса одна поселилась в наших краях, потом, на старости лет, Кристину приютила.

Зазвучал орган, мгновенно заполнив пространство протяжными звуками, и едва смолкли трубы, как разговор старух возобновился.

– Фру Анна, ты помнишь дом за Туманным озером? – Хельга не могла никак успокоиться.

– Зачем вспоминать – в нем живет отец Марк.

– Нет, фру Анна. Другой дом… Заброшенный дом, по левую руку от кладбища. В нем когда-то проживало одно семейство. Давно это было. Мы еще девчонками бегали в тех местах собирать землянику, костянику. Помнишь? Около дома ягоды росли, одним словом, ковры красные, а не ягоды. Столько их высыпало на опушке. Но к дому подходить мы боялись.

– Да-а… Хозяйка там была, – Анна вздохнула.

– Не говори, злая, как собака. Мы боялись. У нее прозвище было «ягодная собака».

– Вот ты сказала, а меня аж всю передернуло.

– А потом мы узнали, что похоронила она мужа, горевала по нему, а может сама и замышляла сжить его со света.

– Господь с тобой, – Анна перекрестилась.

– Так вот тронулась она, сказывают, умом, после этого. Мальчик, сын ее, когда его привезли в город, был как скелет, ага, такой худющий. Он оказался в приюте святого Петра, потом поступил в семинарию. Теперь может и священствует где… Покойная Флорина хорошо знала эту историю. Она тебе не рассказывала? Вот по ее словам, вроде Агнесса и была той самой хозяйкой.

– Да ты что!

– Ведь Агнесса поселилась в наших краях лет семь-восемь назад, не больше. А истории той семьи десятка четыре минуло. Еще подозрительно, старуха жила в доме, один в один похожем на тот пустующий.

– Попробуй, дознайся до правды…

– Какая она красивая в гробу…

– Повзрослела, ничего не скажешь…

– Да я про покойницу… Говорю, красивая она в гробу, помолодела…

– Сатана таких и призывает.

– Ой не говори таких слов в храме-то, – попросила Хельга. – Исповедалась она? Как ты думаешь?

– Почем мне знать? Может, отец Марк упросит Господа позаботиться о ее погубленной душе.

– Ой, побойся Бога, не дразни душу ее. Не касайся. И хватит об этом.

– И то правда! Прости меня, Господи, – перекрестилась Анна и оглянулась на исповедальню, что темнела в углу храма. Ей показалось какое-то шевеление в исповедальне, но тревожить свою подругу подозрениями она не стала, ее отвлекло другое. Одной из женщин стало плохо – теряя сознание, она опустилась на пол, и толпа взяла ее в круг.

Ларс находился у паперти, он не смог подняться в храм. Поеживаясь от холода, он прятал руку с отпечатками зубов на кисти – и снова в своей голове он не находил никакого объяснения этому. Марта его не кусала, никто его не кусал – откуда этот чертов отпечаток. Что это все значит? Оправдывая свое поведение – он переминался с ноги на ногу, бормотал себе под нос несвязные слова, когда перед ним вырос священник.

– О! Святой отец!

Отец Марк вытаращил на него глаза – и вместо слов утешения, лишь прошипел в ответ то, что нельзя было расслышать.

До Ларса донеслось: «Марта… Марта…. Amen”. Он отвернулся как от скверны, а когда убрал свою ладонь с глаз – никого перед ним не было.

Глава 7

…На кладбище, после опускания гроба и траурной речи священника, когда захрустела земля под лопатами могильщиков, народ стал расходиться.

Кристина очнулась у самого края могилы – в ушах хруст потревоженных корней, шепот, косые взгляды украдкой и вдруг прорвался голос двух могильщиков:

– Вспомнил! Ведьма укусила Пануса!

– Стой, о чем ты?

– О том же. Ведьма ему передала злую силу – вот он с тех пор и мечется.

– Это ты про однорукого? Еще бы не метаться, когда руку оттяпали. Помню, он приходил ко мне, жаловался, – руку раздуло так, что ни одна трава или мазь не помогали. По знахаркам пошли, по травницам – без толку. Гной пошел. Из-за этого отняли. А все думали собаки бродячие покусали.

– Одно не возьму в толк, зачем старуха кусала его?

…Вдруг птица села на плечо девушки – она не испугалась, не поворачивая головы, сделал движение рукой и накрыла руку священника. Легкий холодок пробежал по ее коже. Он подошел незаметно и говорил тихие слова.

– Смиритесь, дитя мое. Примите мои искренние соболезнования… Поверьте, я скорблю вместе с Вами и молюсь за покой души усопшей. Пусть даст Господь Вам силы пережить эту утрату.

Все было сказано, чтобы успокоить, но почему она улавливала для себя какое-то предупреждение? И ослабели ее ноги. Она опустилась на колени, поцеловала руку священника, прижалась к ней щекой – запахло ладаном. Ее взгляд, затуманенный слезами, блуждал вокруг, будто выискивая нечто недостающее ей сейчас. Отец Марк помог ей подняться, и они еще долго стояли, переговариваясь о чем-то, пока не удалились могильщики, и не остался последний из пришедших на похороны, какой-то щуплый человек, он брел за остальными, оглядываясь на Кристину и священника. Казалось, он хочет что-то сказать.

На выходе из кладбищенских ворот Кристина вдруг пошла направо, на пустующее место, и упала как подкошенная.

– Да что с Вами? – священник склонился над ней.

– Не знаю, я просто упала, и мне так хорошо в этом месте. Я бы осталась здесь.

– Не говорите глупости, только Господу угодно знать наш последний час на земле.

Кристина посмотрела на деревья, нависшие над низкой каменной оградой кладбища. В тревожном шепоте ветра, она улавливала странные знаки. Будто послание свыше. И там, где роскошно цвела белая сирень, пошевелилась ветка. Девушка отвела глаза, но невольное любопытство вынудило ее вновь взглянуть на сирень. Белеющая человеческая рука показалась из листвы, проползла по цветкам, по-змеиному изогнулась и исчезла, оставив лишь смердящий запах. Кристина прищурилась, и прошептала: «По веткам ползет змея, а мне мерещится рука… По веткам ползет змея».

Священник угадал ее настроение. «Иногда случается подобное», – были его слова. Особенно в минуты глубоких переживаний нам видится что-то нелепое, неестественное. И в таких случаях помогает молитва.

Кристина вцепилась пальцами в сутану священника, представляя его волевое лицо, отрешенный взгляд, несущий какую-то глубокую, затаенную печаль. Сегодня она видела отца Марка впервые. Но казалось, что он ее давний добрый знакомый. В церкви он долго не отводил от нее взгляда, не стесняясь посторонних. Почему так пристален был тот взгляд? Что его угнетало? Ведь в какой-то момент мессы он повел себя суетливо и нервно, совершал неуклюжие движения, буквально спотыкался на ровном месте. Казалось, он на грани того, чтобы разорвать на груди сутану и вырваться из-под сводов храма на воздух. Поведение священника никак не соответствовало тому образу, который был знаком каждому прихожанину, образу верного и строгого служителя Господа со спокойным выражением лица, сдержанными манерами и медленной, словно вкрадчивой речью. Эти странности не ускользнули от прихожан. Они незаметно обсуждали священника.

Теперь он произносил много утешающих слов, и Кристине в какое-то мгновение показалось, что не священник так нежно обнял ее у могилы, а другой человек, чье лицо она не может разглядеть; и скользящие длинные пальцы на ее руке принадлежат не священнику. Может это кто-то другой, в маске?!

В смутном восприятии происходящего она не улавливала смысл его речи. Но вот на ее запястье сверкнул браслет, обжигая холодом металла. Она одернула руку и прошептала:

– Отец Марк….

– Талисман должен быть всегда с тобой. И молитвенник. Возьми его. Читай молитвы.

– Отец Марк, должна сказать Вам, один прихожанин кинул в могилу амулет… Зачем он это сделал?

– Много суеверных людей. Не бери в голову. Никогда не отходи от веры. Не забывай по утрам приходить причащаться. Ступай с Богом.

Священник осенил Кристину крестным знамением. Ее последующую благодарность никто не услышал… Она пролепетала что-то… Высокий его силуэт еще виднелся в отдалении между деревьями, и наконец слился с зеленью леса.

Поднялся ветер, прошелестел нападавшей листвой. За спиной Кристины послышалось жаркое дыхание, и страстный голос священника.

– Вы вернулись? – спросила она, не поворачивая головы, но только ветер прошелестел по одежде, никого рядом не оказалось.

Да нет же, нет! Он здесь. Что почудилось, а что окажется правдой? И рука, змеей взмывающая в кладбищенской листве, и уходящий викарий… Никто не уходил. Он не оставил ее здесь одну! Вот он, и она вновь нашла в нем опору. Она держится за его сильную руку, слушая тихую молитву. Ей хочется оторвать от земли глаза, но взгляд привязан к развороченным камням. И все сильнее разносится запах смерти. И тогда она увидела что-то жуткое… она рванулась в сторону, падая и снова вскакивая на ноги, и пытаясь, пытаясь отторгнуть от себя это страшное видение.

Глава 8

Кристина бежала долго, пока не истощились силы, пока не прислонилась к смолью хвойных истуканов. Отдирая налипшие на руки куски смолы, она перешла открывшуюся лощину и уже без сил рухнула в траву под вековыми дубами. Мягкий покров земли… от него исходила прохлада и запахи лесной сырости – девушка дышала ими и не могла надышаться.

Разбросанные руки, глаза распахнутые от вековой тишины, устоявшейся в этом закрытом пространстве. Ей стало легко. А взгляд улетал к высоким сомкнувшимся ветвям дубов. Дуб защитит от всех напастей. Под ним не могло быть зла, ведь зло там, где люди, со своими пороками, суетой и безверием. Она не была в этом лесу столько лет и чувствовала его покровительство, его защиту. Она равнодушно посмотрела на исцарапанные руки, пятна крови, разрывы материи на платье, и ссадины на ногах. Она не могла уже вспомнить, что привиделось ей на кладбище. Так защищалось ее сердце от скопища блуждающих привидений.

Смеркалось, когда она, через ополье, вернулась в город. Вспомнила, где укрывался пролаз в стене, через который раньше часто пробирались с подругами после лесных праздников и игр, и выныривать на улицы Кодена. Теперь она была похожа на пугало огородное – в таком виде можно только ворон пугать – думала она, прячась от каждого прохожего.

Перебежками между домами, ей удалось незамеченной в своем рванье добраться до сердечной подруги. Эльза встретила ее как заботливая сестра, помогла смыть всю грязь, подобрала пудру для замазывания ссадин и одежду на первое время. Когда они примеряли платье – двери распахнулись – в проеме стояли старухи, стояли, как немые. И зачем они пришли – было непонятно, пока одна из них не заговорила.

– Ты должна была явиться на поминальную обедню. Из родни Агнессы только ты осталась. Тебя все ищут… А ты все прихорашиваешься. Смотри! Твоя бабка все видит. Не простит…

Девушки засобирались.

– Слушай, как они узнали, что я у тебя?

Эльза пожала плечами.

Старухи повели девушек к одному дому, где были накрыты столы. Она узнала – это был дом фру Эмилии, той глухой странноватой горожанки, которую однажды упомянула покойная бабка Агнесса. Но почему одна из старух вцепилась в запястье руками как собака зубами? И нельзя вырвать руку – становится больнее.

Навстречу вышли какие-то незнакомые женщины и стали зазывать подошедших:

– Оголодали – покушайте!

– Озябли – погрейтесь!

…Над столом стоял затхлый воздух. И люди, люди, охмелевшие от рябинового вина и жары, вели себя как нелюди, чьи рыла лезут к тебе, распространяя зловоние и брызжа слюной. Она не могла никого узнать – чужие, очумелые лица. И крик! Крик, вырвавшийся из ее груди, вынес весь смрад и разом все затихло. Настороженные глаза вдруг уставились на Кристину, с осуждением и укоризной – они не были пьяны – все привиделось, и никто не приближался к ней – это тоже только почудилось. Вбежала Эльза – Кристина пробралась в угол стола, увлекая за собой Эльзу. Им налили киселя и прошептали:

– Она здесь с нами…

Люди распахнули окно, хором что-то прошептали и выкинули холст, на котором усопшая была опущена в могилу. И закричали невпопад:

– Иди домой! Агнесса!

Остальные подхватили и крикнули с еще большим остервенением:

– Иди домой! Агнесса!

И казалось со всех улиц раздавалось с укором:

– Иди домой! Агнесса! Иди домой! Агнесса!

Глава 9

– Ларс! Ла-а – арс? Вылезь на минутку, дело есть. А!? Да не прячься! Я и с закрытыми глазами тебя найду, – ушастый толстяк Юханнес стоял в проеме сарая, упершись руками в бока, и ласково уговаривал друга Ларса выбраться из погреба.

– Не ищи, а то сарай развалишь, – неохотно отвечал Ларс. В последнее время он стал стесняться своих друзей из-за этих проклятых слухов о его семье. Поэтому не проявил большого желания покидать свое укрытие, и продолжал возиться с бочками для разных солений.

– Ох, Юха, Юха, Юханнес… – рассуждал Ларс. – Нос твой длинный. Везде суешь… Кто тебя просил меня искать? Уговариваешь меня. Да? У? А я все равно не вылезу и работать не-е-е пойду. Ага… Ни за какие коврижки.

– Ларс. Ларс. Ларс?

– Таскайте селедку сами. Без меня она не протухнет. У меня спина болит. Вот тебе мой ответ! – и заворчал: – Сдалась мне ваша селедка. За пол гроша спину гнуть….

Юханнес лукаво ухмыльнулся, ожидая своего слова:

– Оно и понятно! Лучше ночами бегать вокруг кладбища, а днем спать в сарае!

– Где хочу, там и бегаю… Там святотатства по ночам. Тебе как живется-то?

– Ларс. Не тараторь. Погоди.

– Что вы понимаете? Грузите рыбу без меня. Все! Уходи!

– Ларс! Не ершись! С тобой не то происходит. Ты от всех отбиваешься, как от чумы. Молочника обидел Стена. Да ладно, я чего пришел-то… Тут у Иоахима беда случилась…

– У портного?

– У него.

– Ну выкладывай!

Юханнес открыл было рот, но Ларс доселе еще не показался. Он снова посмотрел на проход в сарай – когда ж он вылезет?

– Ларс. Ты, конечно? толстяк. Но я-то потолще. Вот и смекни, кому лучше лезть? Мне к тебе или тебе ко мне?

– Тебе ко мне. Я пожирнел.

– Да покажись ты! Вот упрямый.

– А эт зачем? Не скажешь?

– Ларс. Хватит…

Ларс выбрался из-за перегородок. Весь в соломе, куриных перьях, помете и опилках. Он щурил глаза на солнечный просвет и от этого казался очень потешным.

– Ага, узнаю – узнаю своего друга, – довольно сказал Юханнес, хлопнул этого друга по плечам и внимательно посмотрел на лицо Ларса.

– Ты чего?

– Это Марта?

– Не говори мне о Марте.

– Нет, я о царапинах на лице.

– А! Да по-хозяйству.

– По хозяйству, значит, так-так.

– Не такай. У самого глаза красные как у быка. Сказывай про портного! – Ларс притворно скорчил гримасу боли, поставив руку на поясницу. Юханнес одним увесистым хлопком по спине приятеля развеял всякое притворство, а заодно и пыль, которую Ларс на себя собрал.

Они уселись в тени раскидистого дуба – обсудить происшествие, пока Марта должна была вынести пару кружек ароматного вина.

– Ларс, послушай, не знаю как сказать, я пришел к тебе вот почему, – начал разговор Юханнес. – Поверни-ка уши сюда. Пропала дочка у Иоахима Меека, пропала с концами. Ага.

– Где пропала, ты скажешь наконец?

– Никто ничего не знает. Жалко его. Старый уже портняжка, да еще и хромой в придачу. Ходить-искать тяжко для него. Подсобить надо. Позавчера она пропала… Олина – зовут… звали… Подожди, не перебивай. Дай, доскажу. Мы смекнули. Пропала она в ночь, когда старуха умирала. А ты бродил как раз в том краю. Ну, не отпирайся. Я как узнал – сразу к тебе… Ага. Ты понимаешь…

– Да-к по-вашему, я упрятал дочку Иоахима?

– Да ты в своем уме?! Никто про тебя дурного слова не скажет. Все знают, ты ходил за Мартой…

Ларс побагровел как рак, вот бы щелкнуть этого болтливого Юханнеса по его горбатому носу. И Ларс, выпучив глаза, спросил пришельца:

– Как все знают? Ты разболтал?

– Нет, погоди.

Показалась Марта – на ее лице тоже виднелись ссадины.

Юханнес поблагодарил Марту за угощение, опустил глаза, дождался когда уйдет хозяйка и продолжал:

– Я неправильно выразился. Не все знают, что ты того…ночью…ну, как сказать? Что Марта ночью…

– Не пойму, о чем ты? – Ларс в таких случаях был не прочь прикинуться глуховатым.

– Ларс! Это ты у соседки научился…

– Чего?

– Чего, чего… Глухоте дурацкой! Скажи прямо, Ларс, ты видел или слышал чего? А? Той ночью…

Он стал расталкивать Ларса, будто проверял в пустой бочке остатки вина.

– Чего я видел? – недоуменно отозвался Ларс, но страх уже закрался в его сердце. Он вспомнил тот голос, что звал его под домом священника. Может это Олина и звала его?

Юханнес пристально посмотрел на него:

– Поэтому тебя ж спрашиваю. Лес, кладбище, поляна, озеро и дома – глянешь, и будто черт уже на шее сидит. Как понесло тебя ночью в те места? Меня туда вилами не загнать… – Юханнес сделал паузу, и продолжал: – Может люди тебе ночью попадались незнакомые? И дочка Иоахима с ними? А? В платье она была красном…

– Она ж такая набожная была… Говорят, и не гуляла ни с кем. Каждый день на службу в костел ходила. Она ни с кем никуда не могла пойти. Вот что! – Ларс твердо решил утаить историю с голосом, который ему послышался. Обвинят чего доброго, что не спас.

Юханнес принялся за рассуждения:

– И я так сужу. Не могла она сама в лес-то… Священник заходил к Иоахиму – справлялся, что с ней.

– Священник исповедовал старуху…

– Когда? Ночью?

– Да!

– А ты почем знаешь?

– Знаю, раз говорю… Старуху ведьму, ночью, в ее доме… он будто причащал, а может исповедовал… в ее доме… Еще помню, луна была полная, видимость хорошая… Собаку видел бродячую. В доме она старухи. Ну это потом, а раньше, на поляне… Я правда подивился тому, что…

– Ага, ага…Чему ты подивился на поляне?

Ларс засуетился. В глазах появилось оживление:

– Не поверишь, Юха. Из далека светилось на поляне пятно. Я отмахнулся, думаю, нечистый путает… Сам понимаешь. А потом видел на том месте след кострища и травы примятой. Будто люди там были.

– Где?

– На поляне.

– Та-ак?

– Все. Больше ничего не видел. Но погоди, погоди… Я вспомнил про собаку.

– Где?

– Я ж тебе говорил: перед домом ведьмы бегала собака… А меня-то моя не признала. Теперь понял почему – я принес запах другой собаки, из леса.

Конечно, Ларс еще готов был рассказать о крысах, что как ручные белки, сидели на его плечах перед домом священника. И после того похождения – одна из серых тварей завелась где-то за стеной в доме, и ночами неуемно скребется. Но насмешник Юханнес поднимет его на смех, не поверит в этот бред. А вот судачить о том, как Ларс испугался крыс, будут за каждым углом. И следы от ног Марты утром, на полу – их надо скрыть от всех. Никто ничего не должен знать – иначе заклюют.

Между тем Юханнес сделал большой глоток, от удовольствия крякнул, протер сосульками повисшие усы, и приступил к рассказу:

– Вот мы со Стеном облазили до зари всю округу. Иоахим тоже пошел, но отстал где-то… Вот мы со Стеном… Он теперь домой пошел, за съестным, а я прямиком к тебе… Ох, плечо еще не отошло – мы ж, два дурня, колья на себе таскали. Для защиты стало быть. Ага… Слушай, на поляне мы нашли это место – трава смята, следы вокруг. Сначала мы смекнули. Ага, сохатый забрел. Осмотрели – Стен нашел капли запекшегося воска, а рядом отпечатки каблуков от мужских ботинок – каблук потоньше, чем мы носим, только пастырь в таких службу ведет и еще копыта, ага… копыта, будто скотина чья-то забредала. Знаешь Ларс! Не совру, в воске торчали волосы, бабские волосы… Ну ни чертовщина? У? Ларс? И еще следы босых ног нашли, вроде женский и детский.

– Сдается мне, вы со Стеном крепко заложили глотки перед походом…

– Вот тебе крест, Ларс. Говорю, как на духу. – Юханнес почесал свою бычью шею и по-бычьи заводил глазами, будто готовился пободаться. Увиденное накануне крепко его озадачило.

Ларс задумался:

– Слыхал я о черной мессе….

– А может, выведаем чего у викария? – предложил Юханнес.

– Не надо.

– Чего так?

– Не надо. – Ларс заметно занервничал.

А Юханнес пытался рассуждать:

– Он много знает священных книг…

– Не знаю.

– Ларс! Скажи начистоту! Не доверяешь ему?

– А вдруг он не священник. А?

– Как?! Ты в своем уме? Его прислал епископ… Как его? Вылетело из головы имя епископа.

– Сердцем чую, замешан священник. Скоро он себя выдаст. Мы не должны подавать виду…

– Да у него полный костел на службах. Он и хворобу лечит. Вот приходил недавно узнавать, что да как.

– К кому?

– Что?

– К кому приходил?

– К Катарине моей. Не ко мне же…

– Запутано все. Чего он ночью у ведьмы сидел, за столом, как статуя? У меня голова ходуном ходит. Вот бабки говорят о каком-то наговоре, который ведьма перед смертью через руку передает…

– Слушай поменьше этих бабок. Бедный Иоахим, жалко мужика, плачет денно и нощно. Хромой ведь, а лазил по лесу, верил, что найдет.

– Да замолчи ты! – крикнул Ларс на пса, зарвавшегося лаем. – Да и от нас проку мало. Вон кобель мой надрывается – жена твоя вроде подошла…

– Уже прибежала! Вот принесла нелегкая…

– Здравствуй Катарина! – заговорил Ларс заискивающе.

– Марту позови! – потребовала Катарина.

– Болеет она…

– Чем заболела?

– Упала… вон во дворе… на голову жалуется. Просила не трогать ее…

Катарина давно поняла, что происходит в доме Ларса – не стала она теперь говорить о наболевшем, чтобы не принести Марте большего вреда.

– Ладно, скажи завтра зайду.

– Скажу-скажу. Ты вон забирай своего муженька, только не ругайся… не ругайся в моем дворе… И ты Юха, не горюй. Одного Иоахима в горе не оставим. Вот напасть то, а?!

Катарина развернулась и ушла.

– Вино у тебя славное. Получше, чем в погребах Ратуши. Ты пил их вино?

– Нет.

– Ну и правильно. Пусть ратманы пьют. Лучшие сорта винмейстеры всегда оставляют для себя. Ларс, ты это… Марту не бей, не виновата она и наследила она в доме может потому что выскакивала во двор когда пекла для тебя пумпушки всякие. Во двор выскакивала. Понимаешь? Во двор. Вот!

– А ты почем знаешь? – завелся Ларс.

– Да ну тебя!

Юханнес встал и поплелся со двора.

Глава 10

На третий день после похорон старухи Агнессы Кристина перебралась в ее дом на правах бывшей воспитанницы усопшей. С раннего утра и до раннего вечера она помогала стряпухам готовить для поминок еду и встречать людей, которые пешком преодолели длинный путь от города. Расстояние никого не смущало и не останавливало. Люди тихо приходили и тихо уходили.

Незаметно все стихло – закрылись двери зала и дома, за последними старухами. Кристина оказалась одна в двухэтажном старом доме. Здесь прошло ее детство, и с каждым предметом были связаны воспоминания. Мансардная комната, в углу как поднимаешься по лестнице, здесь все как прежде, кровать, сундук и миниатюрные окна выходят в лес, и за краешком леса виднеется поляна. Там она научилась однажды играть на сопилке. Это случилось в те времена, когда бродячие театры останавливались на поляне на ночевку. И старый музыкант подарил Кристине маленькую дудку, и сказал на прощание: «Жди рыцаря, девочка».

И чудилось ей, большеглазому созданию в ту пору: спешит, спешит к ней, по дремучим лесам, по заснеженным сопкам, он – ее отважный рыцарь. Его одежды покрылись снежным инеем. Но он слышит волшебный звук сопилки…

Вот-вот вынесет его ретивый конь на поляну, промчится навстречу ветру, чтобы забрать Принцессу из дома, увезти ее в далекий замок. И всегда в ее детских представлениях, на туманную или заснеженную поляну являлся черный рыцарь – и никогда она не видела его лица. Уличные скоморохи, ночами греющиеся у костров, языки пламени которых были похожи на шутовские колпаки, они тоже не могли ничего о нем сказать, но и не отрицали его существования, а некоторые даже видели его силуэт на фоне ночного неба.

Если поскакать к той пологой горе, чьи очертания видны за лесом, там рукой подать до сверкающих в снегах гор, до замков, где живут рыцари и их невесты. Но почему людская молва доносит вести, что в отрогах Гундеборду не рыцари – а нечисть, которую следует опасаться. Кристине не хотелось об этом вспоминать, но были сны, когда рыцарь наклонялся к ней с лошади и у него не было лица. Жуткие сны – она отгоняла их, но не могла выбросить из головы.

Она стянула верхнее платье, и поменяла свою нижнюю женскую рубашку, на ту, что ждала ее в сундуке. Рубашка немного не доставала щиколотки, закрывая икры и не доходила до запястья, хотя была широкой в рукавах. Такие рукава специально вышивались длинными для долгих девичьих сновидений, но детство позади и руки Кристины теперь смешно торчали тонкими запястьями.

Когда настала ночь, воспоминания детства растаяли как сон. На смену им пришли другие ощущения. Ночная прохлада, шелест деревьев, пение ночного соловья. Когда в окно стали биться мотыльки, слетевшиеся на свет комнатной свечи – перед ней предстали угрюмые лица людей, бывших в церкви и оглядывавшихся на улице, любопытные взгляды тех, кто приходил сегодня в дом. Голоса и шепот, шепот, шепот… Она долго не могла уснуть. На душе было тревожно. Пришлось сидеть на кровати, свесив ноги и упершись руками в подбородок. Она подкрадывалась к окну. Вдали стелилась поляна под низкими облаками туманов. Поляна притаилась в серой дымке, как завороженная. Может пришли снега, может болотом затянуло – картина, наблюдаемая Кристиной из окна, несла в себе какой-то жуткий смысл.

Кристина поежилась, в комнате было прохладно и сыро.

Источенные червями панели, потрескавшиеся бревна перекрытий. Истрепанные драпировки. Бледная грибообразная поросль. Это то, что она разглядела при свете пылающих свечей.

Она укуталась в плед, но напрасно надеялась уснуть, вздрагивая вместе с пламенем свечи, при каждом шорохе и неистово крестясь. Звуки за окнами становились все разнообразнее. За окном бушевала стихия. Слышался стук дождя, к нему добавлялись скопища других звуков. Проделки ветра. Кто еще умудрится так беззастенчиво хлестать ветками деревьев о крышу и завывать, точно гиена, внедрившись в каждую дыру дома? Она улыбнулась своей догадке. Ветер изловчился и вот уже черпаком разбрызгивал воду по окнам, и куда-то проникал так, что жалобно постанывал. Ночь превращалась в кошмар. Вот донеслось протяжное прерывистое дыхание и скрежет когтей о дерево. Это опять был ветер, заигравшийся в щелях крыши.

Внезапно ветер утих, и тогда в повисшей тишине послышались шаги, неторопливые, тяжелые шаги. Кристина узнала их. Звук этих шагов она помнила всю жизнь. Их нельзя было ни с чем спутать. Они звучали то отчетливо, то приглушенно. Так хромала старуха. А вдруг разговоры о ее смерти были не случайны?

Кристина опрометью соскочила с кровати, подбежала к двери. Протянула руку к дверному кольцу, но даже не сделала попытки приоткрыть дверь, и отдернула руку. Страшась пошевелиться, она прижалась спиной к двери, на которой крючек болтался на одном гвозде и не смог бы выдержать сильного толчка снаружи. Из коридора раздавались шарканья и шорохи, писк и плач, словно адово племя поднялось из преисподней и расползалось по старому дому. Слышался стук в какие-то двери. Вдруг за спиной Кристины ее дверь вздрогнула, будто по ней ударили чем-то с другой стороны, потом еще раз, и еще, но у Кристины хватило сил сдержать напор. Это были глухие, несильные удары.

Вдруг все затихло, и где-то отдаленно как будто опять послышались шаги покойницы, та еще долго бродила по комнатам, проверяла давно установленный порядок вещей или искала что-то позабытое.

Глава 11

Щель, в которой таят огоньки и мелькают тени, щель, из которой струится холод, приносимый вездесущим ветром, она уплывает и уносит за собой дверь. Дверь все дальше и пальцы, что тянутся к ней – уже не достают… Дверь уплывает вместе с полом все дальше, а от щели лишь далекий свет маяка. И если ты не справишься со страхом после крушения морского судна, не успеваешь ухватиться за спасительные обломки от твоей шхуны, разбитой штормом – ты пропадешь.

Взмокшую от пота – ее выбросило из полузабытья – она обнаружила себя на полу, ей пол показался спасительной шлюпкой в штурмующем море, она отпустила предметы, за которые держалась, сохранив зажатым в руке лишь браслет священника.

Когда остаешься лежать на полу, лучше сразу не вставать, чтобы не потерять равновесие и главное, можно перевернуться туда, к стене, когда он растворит двери и будет стоять в проходе, чтобы не шелохнувшись подождать, когда дверь закроется и шаги станут удаляться.

Кто в доме? Зачем она твердит себе: «ОН придет. ОН растворит двери».

«ОН – это кто?» Но ответ в голову не приходил. Кристина сидела на полу, обняв колени, у приоткрытой двери, под которой сквозило по ногам. Она потянулась захлопнуть эту проклятую дверь, браслет слетел и укатился в коридор. Встав на четвереньки, она выбралась следом. Ни браслета, ни других предметов – кругом темень. Свечи, что горели с вечера – погасли. Но их всегда было полно в сундуках.

Держась за перила, можно даже в кромешной темноте спуститься по высоким деревянным ступеням вниз, в просторный зал. Но крутая, дико скрипящая лестница своими звуками могла и мертвого поднять с могилы. И кто спрятался за колоннами – неизвестно, но лучше отогнать от себя дурные мысли и умолять ступени замолчать, она вспомнила: когда раздавались из коридора шаги, не было скрипа ступеней…

Она проверила содержимое комода – свечи нашлись, нашлось и распятие, все находилось в ее комнате наверху. На коленях она нашептывала молитвы Богородице, хватаясь за напольный подсвечник, стоящий рядом… пока не наткнулась на следы крови, их происхождение определить было не трудно – когда на ноге рана.

Пламя тревожно забилось по сторонам и мгновенно погасло. С ним нельзя было совладать – и она отказалась от затеи со светом свечей. Вновь повеяло холодом.

Двойные двери нижнего зала были закрыты, но за ними входная дверь на улицу была распахнута. В воздухе угадывался ночной аромат сирени, и угадывалось наступающее утро. Она задвинула засовы, понимая, их явно открыл кто-то изнутри. Возникло ощущение, что дом за ночь превратился в склеп и она заперта внутри, причем по своей воле.

Теперь она сумела зажечь свечи вновь и удерживая канделябр перед собой, бродила по гостиной, уже давала о себе знать рана на ноге, но любопытство преодолевало боль. С вечера под лестницей оставались стоять деревянные колодки, которые носила старуха со давних времен. Теперь их не было. Кому они понадобились? Зачем? Затем, чтобы… Кристина запуталась в догадках. Воспаленное воображение листало самые невероятные картины, страница за страницей. Но одно не вызывало сомнений – с вечера двери были заперты, значит, открыть их можно было лишь изнутри. Скорее, старуха днем пряталась в доме и теперь его покинула. Смутно, очень смутно Кристина припоминала из тех далеких лет, как ночами старуха любила бродить по дому и по округе – не случайно в эту ночь она опознала признаки ее хождения. Память вновь и вновь переносила ее впечатления к ночному окну, и тем видениям, что приходили тогда. А тогда ей казалось по силуэту, высвеченному луной, что старуха идет к полю, что обратно она не возвращается – но бежит какое-то существо, то ли пес, то ли свинья, и все исчезают во тьме.

Глава 12

Длинный стол оставался неубранным после поминок. Несколько женщин, взявшихся помочь – не пришли, а тетушка Паулина, с которой Кристина накрывала стол, обещала прийти утром. В комнате стоял крепкий запах яств и пролитого красного вина. Никаких изменений от ночного нашествия Кристина не обнаружила.

У выхода темнел комод; бессонный верный страж гостиной, он, не шелохнувшись, стерег свое пространство. И сиреневые гладиолусы, приютившиеся на нем, находились в сладкой дреме.

Кристина сняла горевшую свечу и поднесла ее к вазе из черной керамики, дно которой поблескивало, и она извлекла оттуда гиацинтовое ожерелье. Рядом, в беспорядке, лежали гадальные карты, потускневшие серебряные браслеты, колье, утратившее несколько звеньев, щипчики, миниатюрные зеркала и всякая всячина, о предназначении которой знала только старуха.

Но вот на глаза попали деревянные осколки с частицами краски. Они были разбросаны везде, даже на облегающей крышку комода салфетке. Вот она – старая сопилка! Рассыпалась, не дождалась своей обладательницы. Только зачем Агнесса хранила ее в украшениях? Еще какие-то угольки – она потерла один из них пальцами – и показались очертания миниатюрной головы, другой осколок – превратился в обломок креста с выпуклостью, напоминающей скрещенные ноги. Сомнений не оставалось – перед ней лежали части сожженного креста.

Они даже попали в крохотную черепаховую шкатулку, где находились птичьи перышки, натопленный воск и зеркальце, круглое с бархатной каймой. Кристина поднесла огонь к браслетам. Шесть браслетов, абсолютно схожих между собой, покрылись румянцем. Ей бросилось в глаза их поразительное сходство с тем браслетом, что подарил священник накануне. Куда же он укатился? А еще она вдруг вспомнила о молитвеннике, попавшем к ней вместе с браслетом и потерянном в лесу.

Она разложила браслеты, ровно в один ряд. Массивные, тяжелые, украшенные выбитыми на металле узорами, браслеты-близнецы сиротливо выглядывали друг из-за друга. Зачем старухе одинаковые браслеты? В чем их предназначение? Она ближе поднесла их к глазам – сравнила чеканку и гравировку изображений солнца, растений и животных. Поразительное сходство.

Но «седьмое чувство» подсказывало – что-то здесь не так. Как только она обнаружила букву на одном из серебряных близнецов – блеснула догадка – на всех были разные буквы, уже следующий браслет не дал ей в этом усомниться. Она стала их менять местами, надеясь в сложении букв получить хоть какое-то слово, но ничего не получилось. Может, и не было такого слова. Но связь между ними была еще и в знаках, называемых старухой пантаклями. Число знаков в каждом браслете увеличивалось и доходило от одного до шести. Недоставало потерянного браслета, седьмого по счету, с семью знаками. Скорее именно того, что подарил священник. А еще было странным, откуда взялся у священника браслет из коллекции старухи? И почему он так легко с ним расстался на кладбище? Старуха не могла раздаривать браслеты из коллекции, да еще и браслеты для ношения женщиной. Странно, но священник был как-то причастен к истории со старухой – и браслетом посылал какой-то знак. Иначе зачем?

В нос ударил едкий запах – вызвавший у нее безостановочное чихание. Она все равно не покинет место у комода – любопытству нет предела, даже когда дом посетила нечистая сила. Перекреститься и за дело.

Что за судьба была у этих браслетов? В конце концов, старуха могла подарить браслет священнику. Днем найдется потеря и все встанет на свои места. И опять засвербило в носу, чихнула, схватила графин, но графин был пуст. Пить хотелось сильнее – она вспомнила о кубке «нога косули», наполненном вином. Его так и не убрали с поминального стола. Кто-то днем внушал ей старую примету – не трогать кубок, пока не испарится вино. И откуда он взялся у старухи? С клоками шерсти вокруг широкого копыта… Кристина взяла кинжал, торчавший из-под салфеток, прочертила им по воздуху дугу. Словно разрезая обнаженным лезвием нарыв на обнаженном теле ночи. Она провела мягкими подушками пальцев по лезвию, но осторожно, чтобы не пораниться. Ей вновь вспомнилось лицо священника, подробно, с каждой впадинкой и морщинкой.

Кристина улыбнулась своим впечатлениям, и скомканная на столе бордовая скатерть, доселе подбитой птицей свисавшая со стола, показалась теперь сказочно мягким и теплым котенком. Кристина сняла ожерелье со статуэтки грозного языческого бога и оглянулась в поисках напольного зеркала. Стены и зеркала были завешены просторными покрывалами, надувавшимися от сквозняков и свисавших как купола снегов на далеких сопках. Приоткрывая завесы она наткнулась на галерею портретов суровых предков. В нее уперся пристальный взгляд старого графа, а рядом сверлили тебя насквозь еще более жуткие глаза графини… Материя соскользнула с рамы, и подняв облако пыли, устелила пол. Кристина отпрянула назад, едва не потеряв равновесие… с портрета на нее в упор смотрел священник отец Марк.

Глава 13

Оглушительный стук вывел ее из оцепенения. Без сомнений, кто-то яростно ломился в наружную дверь этого склепа. Удары в дверь были все громче и настойчивее. Засов на петлях застрял на месте и не поддавался. На кухне она отыскала, что потяжелее, и обухом топора стала наносить удары по толстому железному языку. Засов сдвинулся с места, но Кристина продолжала бить по нему, пока топор не выскочил из рук.

– Ого! – раздался голос с улицы.

…В проходе стоял высокий человек, которому принадлежал этот голос, и первое, что она различила на его лице – гримасу широкой во весь рот улыбки. Может клоун отбился от бродячего театра?

Это был совсем молодой парень, огромного роста, с огромными, как две лопаты, руками. Он протяжно промычал нечто бессвязное, будто дал команду своим рукам-лопатам – те зашевелились в ответ, и тогда он пробубнил ее имя. Судя по всему, во рту ему тоже что-то мешало – смачным плевком он избавился от препятствия и заговорил с паузами:

– Не узнала…? Меня не узнала…? Как же? А? А чего напужалась? А? Кристинка? Эт! Меня-то не узнала? Правда, когда я выпью маленько – меня все боятся в округе. И я тоже боюсь! А знаешь кого? Тебя! Ага! Я тебя боюсь. Видишь! Дрожу весь. Честное слово. А старуха не подслушивает? – Кристина оглянулась, а парень приложил ручищу ребром к уху и залился веселым смехом.

Только теперь она узнала в верзиле, загородившем дверной проем, резвого белокурого Янека, напряжение в ее теле немного спало, она обессиленно припала к дверному косяку, выдыхая накопившийся страх. Янек сразу замолк, заволновался еще больше, огляделся по сторонам, соображая, что ему делать. Наконец, он решил сбегать домой и принести Кристине маленького щенка, появившегося на свет на минувшей неделе.

Если бы Янеку встретился на дороге случайный прохожий и спросил его: «А зачем дарить щенка среди ночи?» То Янек, в ответ, только бы улыбнулся смущенно и махнул рукой.

Он протиснулся, царапая спину, в укрытый лаз городской стены. Ночной городок еще прозябал в предутренней дреме, и раздирал на части тишину один неуемный голос. Голос веселого Янека. Он пел старинную песню, зная из нее лишь припев:

Мы пьём все вместе, выкатывай ещё бочку.

Мы пьём все вместе, и никто в одиночку.

По припеву люди привыкли узнавать молодого гуляку. Ему было весело! От энергичной ходьбы он пыхтел еще больше, и вносил в пение паузы, чтобы немного отдышаться. Худенькие домики с острыми черепичными крышами проплывали перед ним, как прибрежные деревца перед набравшим ход кораблем. Проплывали и тени, бросаемые каждым деревом, каждым столбом и каждым животным.

Неожиданно для себя он произнес:

– Отец Марк…

Оглянувшись, он проводил глазами скоро удаляющуюся фигуру священника, и отмахнулся от нее как от наваждения.

У дома Янека злобно рычала собака. Он приблизился. Не узнавая хозяина, собака рванулась из своего укрытия и когда цепь натянулась до предела – залилась лаем, вот-вот цепь должна была лопнуть от сильных рывков.

– О! Не узнаешь? – Янек ошалело смотрел на собаку, не зная, как ее унять. На глаза попалась забившаяся в угол овечка. Сонное животное не блеяло и не смотрело в его сторону.

– Заблудилась? – он стал двигаться к ней, расставив руки, но вдруг рычание раздалось у самого его уха. Все вспыхнуло в глазах и потемнело.

…Когда Янек пришел в себя – он сидел, опустив голову и прислонившись спиной к забору. Вокруг стояла тишина, как будто с ним ничего и не происходило до этого, а все просто почудилось.

– Домой! Домой! Не пойму, откуда овца? Тьфу, напасть.

Заскрипела калитка. Собака залилась диким лаем, не признавая хозяина. Ему пришлось пробираться, прижимаясь к стене спиной и отпуская ругательства на собаку, овцу и заодно на священника…

Не чувствуя ног своих, он торопился к Кристине. Вместо щенка, к которому бешеная собака так и не подпустила, он нес спелые персики, слизывая с пальцев растекавшийся сок. Он оступился на ровном месте, рассыпал персики и в нетерпении собирал их, обшаривая траву и колючих ежей.

Глава 14

После ухода Янека Кристина побоялась возвращаться в дом – может губу прикусить от досады, что не удержала удалого защитника? Но разве его удержишь? Ветер пробежал по листве, по распущенным волосам, ласково и нежно – звезды собрались в игривые созвездия и светились так, словно зазывали к себе… в даль бесконечную. С сада повеяло прохладой и ароматом сирени – хотелось войти в садовое королевство, схватиться за подол платья и закружиться под сияющей луной. Сад благоухал ароматами. Она спустилась по тропинке, и по-птичьи поднимая руки-крылья, прошла по цветочным галереям, держась за платье, осторожно обходя покрытые росой, высокие стебли гладиолусов, орхидей и роз, а дальше… дальше под сводом старых яблонь, укрывались кусты смородины и малины. А впереди, за каменной аркой, уже начинался старый сад. Здесь блуждали другие запахи и звуки – все было нарочито степенным.

Как здорово ночью идти по галереям сада, когда сквозь ветки проглядывают мириады звезд! Когда каждый стебель склоняется перед тобой, как поданные перед своей принцессой. И можно выбрать трон, где хочешь и восседать, допустим, под цветущим, дурманящим жасмином, вдыхая его аромат…

Кристине послышался скрип входной двери. Она подкралась к ней – старая массивная дверь то приотворялась, то закрывалась, как будто была из бумаги…

– Пусть скрипит! Там блуждают призраки. И призрак старухи среди них.

Кристина подняла глаза к звездам, выглядывавшим из-за причудливых веточных сплетений, и крошечные огоньки зажглись в ее зрачках. Звезды созданы для красивых глаз. Иначе, какой прок от их далекого сияния?

Вдали, за домом собрались тучи, и лес под ними чернел сильнее, чем в другой стороне. А за лесом была поляна, где прошли все детские игры и куда почему-то ночами уходила старуха.

– Поляна! Ты все еще гостеприимна…, – зашептала Кристина, и вспомнила скороговорку: «Полярное пугало поляны пугает Полярной звездой».

Ее кто-то взял за руку. Они вошли в лес. Встали под высокие листы трав. И трава укрыла их. Она стала многослойной, слои отделялись, тянулись к солнцу и закрывали под собой всю землю.

– Ты кто? – пыталась она спросить, но губы не слушались слова не произносились.

– Ты меня видишь?

– Нет!

…Свет, не дневной и не лунный, свет слепил глаза. Но ноги не слушались свет, Они шли сами, и кто-то был рядом.

Они вошли в лабиринты старых улочек, вьющихся тонкими струйками по городу и пропахшими сыростью. Двери стояли под ржавыми замками, а иные забытые заброшенные – заросли высокими сорняками, вылезшими из-под камней.

Воротами, обросли покрывалами забвения, где даже старые кошки боятся охотиться, да что там, даже не метят свою территорию. И за некоторыми дверями и воротами торчали углы обвалившихся домов, а за ними виднелись сохранившиеся задние постройки.

Она давно слышала: зло таится в одиноких переулках, но боялась туда зайти – зачем он ее повел?

И тогда он заговорил:

– Ко мне приходил один странный прихожанин. Он указал на дом, который давно обвалился, да так уверенно, что сам себе даже улыбнулся из-под шляпы.

Вот этот дом! Перед ними стояли развалины. И лишь одна стена заросла плющем, густым и будто не знающем о разрушении.

И тогда они услышали кликанье…

– Святой отец, ко мне кто-то приходил в дом…

Но рядом никого не было. Это был призрак. Что ему надо? Он давно мог расправиться со мной?

Глава 15

– Эй! Ты долго будешь тарабанить? Разбудил среди ночи…

Янек прислушался и огрызнулся на голос:

– Я в гости пришел!

– Да, ждут тебя тут, – усомнился «голос».

– Ждут, – подтвердил Янек. – Вот я и иду… К ней… Вот… С яблоками.

– А груш не захватил? – ехидничал «голос».

– Да не уродились груши… нынче деревянные – все зубы в них оставишь, – оправдывался Янек.

– Оставишь, оставишь…

– Не прогрызешь, говорю!

И вдруг садовод Янек смекнул, что дом, ближайший к ведьминому, где он нашел Кристину, находится аж за лесом и кладбищем, и в нем живет священник, и больше никого в округе. Но раз он разговаривает не со священником, куда ж он причалил тогда? Янек подивился своей догадке и спросил:

– А ты чего тут делаешь?

– Я? Живу, – смущенно ответил голос.

– Э-э-э! Меня не надуришь. Там нет домов рядом. Отец Марк живет…

Но голос перебил его:

– Ты парень заблудился. Никакой Кристины тут отродясь не было, а священник живет в лесу. Ты стучишься куда? Знаешь? К глухой бабке Терезе…

Из темноты раздался ехидный смешок.

…Уже светало, когда Янек в густой синеве леса бежал, тревожа утреннюю росу. На зов его в доме никто не откликнулся. Он отдышался, заорал громче и увереннее. Но тишину приближающегося рассвета пробивали лишь тонкие голоса птиц. Он бил кулаками в дверь, звал заснувшую Кристину, заглядывал в занавешенные окна – все тщетно. Двери были заперты изнутри и никакого шевеления в доме…

– Беда! – смекнул догадливый Янек, на всякий случай прислушался в который раз, и стал убеждать самого себя: –И в дом не влезешь – закупорено все. – он оглянулся вокруг, казалось, кто-то здесь скрывается, и сейчас за ним наблюдает. – Стой! Ее там нет! Зачем ей от меня прятаться?! Она бы отозвалась… – Ушла… Ночью? Куда?

Он смекнул, что девушка недалеко и не в городе – иначе встретилась бы на пути…

Он обшарил все кусты вокруг, но тщетно. Никаких следов, кроме нескольких отпечатков копыт…, напоминавших две половинки морской раковины, явно принадлежавших свинье. У кабана заметнее след от когтей, а здесь такого следа не было.

– Свинья чья-то заблудилась, – сказал он со знанием дела.

Он пробрался в сад, где обнаружил пятна крови. По ним проследовал в чащобу, на кустах и деревьях были развешаны как товар в мясной лавке, растерзанные внутренности животного. Кровь уводила еще дальше, к ельнику, что виднелся за косогором. Он бросился туда и не останавливаясь, шел и шел по мягкому покрову иголок под хвойными деревьями. Теперь и небо ему казалось с кровавым заревом, и на каждой ветке чудилась кровь, а за каждым просветом – отдаленные голоса.

– Наверное, волки или дикие собаки задрали скотину, а я рыскаю, как шакал. По ложному следу. Но я найду ее!

Его словам вторила отсыревшая обувь. Штанины давно промокли до пояса, но распаленный Янек продолжал свой путь. Из головы давно выветрился хмель… И теперь, когда он делал короткие передышки – становилось зябко. Изнуренный поисками исчезнувшей девушки, которой и след простыл, он шел, уже не выбирая направления. И вот у ближайших кустарников он увидел сгорбленную фигуру человека. Худой, высокий, он застыл, как изваяние, на месте. Видимо, надеясь остаться необнаруженным. Янек подкрался – это оказалась коряга, торчавшая так, будто ее сюда воткнули нарочно. Обернулся – никого. Только ветка качнулась.

– Бес меня водит за нос… – прошептал Янек.

На дороге, петлявшей за косогором, ему повезло – он наткнулся на телегу, управляемую плешивым крестьянином и запряженную старенькой худосочной лошаденкой. Телега медленно тряслась по дороге. Янек перевел дух, и решил заговорить с возницей, но тот молчал, как воды в рот набрал. Когда спустились в лощину, что шла вдоль ржаного поля, то попали в сизый туман, окутавший все вокруг. Лошадь, шедшая поначалу, будто кляча, медленно и натужно, незаметно набрала ход и понеслась, затарахтев повозкой. Янек перекатился с края на дно телеги, устланное соломой, попытался добраться до глухонемого возницы, но смердящий запах ударил в нос – под соломой алели куски материи, в которых угадывалась чья-то одежда. Преодолевая тряску, Янек вытянул окровавленное женское платье и закричал вознице остановить лошадь. Но тот даже не обернулся.

Еще один ухаб и Янек опять свалился на дно, решил проползти по телеге к вознице и дернул его на себя за плечо. Безжизненное тело рухнуло в телегу. И пустые глазницы на обезображенном лицо уставились на Янека. Лошадь по-прежнему неслась как бешеная, а постромки были привязаны к посиневшим рукам трупа. Янек стал их тянуть на себя – лошадь рванула в сторону, и телега перевернулась…

– Бес меня водит за нос… Бес меня водит… – нашептывал он сам себе. – Мертвые управляют лошадьми. А платье? На Кристине было что-то белое, а это не белое, какое-то другое. Значит не ее. Значит, она жива.

Держась за раненное плечо, Янек плелся обратно в лес.

Глава 16

“И лес и город в тумане. Но лес утратил запахи дерев и трав. Веет мертвечиной. На улицы не выходят люди приветствовать как всегда, когда идешь на службу. Перед храмом никого. После последних похорон народ перестал приходить в церковь. Нужно обойти семьи».

Внутри зал был пуст и мрачен. Как будто через витражи стало проникать меньше света. Священник не увидел и монашки, которая всегда в таких случаях помогала готовить службу, заглянул за дверь санктуария, где хранились предметы литургии и его одеяние:

– Доброе утро, сестра Анна! Все готово?

Ему никто не ответил. Сестры Анны не было в храме.

Он прошел по залу, минуя высокие колонны и массивные скамейки, вплоть до выхода. У стены, под витражом, молился кто-то на коленях. Он стоял спиной к залу, и к алтарю, и как видно, глубоко погружен был в молитву. Отец Марк вернулся к алтарю, и по пути заметил – с противоположной стены в аналогичной позе стоял еще один молящийся. Все они были одинаково в черном.

На амвон, с которого он читал Святое Писание и проповедовал, была накинута красная материя. При ближайшем рассмотрении он увидел платье под ворохом садовых цветов. Девичье платье, испачканное в земле.

– Добрый человек! – обратился он к молящемуся у стены, – не знаете кто здесь был?

Человек начал медленно подниматься, он оказался облачен в сутану. Священник напрасно демонстрировал ему платье, снятое с амвона – странный гость, закрыв капюшоном свои глаза, лишь улыбался.

– Вы слышите меня? – спросил он на полтона выше.

Ответа не последовало. Тот, кто был наряжен в костюм священника, оставался недвижимым.

Припрятав платье, он вернулся в зал, проверить за алтарем Святые Дары. Дверца в нише под большим распятием оказалась приоткрытой – кто-то явно побывал и в ней. Ни маленьких плоских лепешек, ни вина, ни освященной воды.

– Что здесь произошло? – обратился он к тому молельцу. – Может Вы знаете? – и он пошел к двойнику молельца у другой стены.

Того он нашел в прежней позе.

– За тысячи лет до Авраама и его потомков люди молились самым разным богам и приносили им жертвы – пищу, цветы, животных и даже людей, смотря по обстоятельствам. Жертва приносилась в святилище, на жертвеннике. Конечно, современный христианский алтарь – это прямой потомок языческих жертвенников по своему смыслу, устройству и предназначению. Есть единственная разница: на этом алтаре не люди приносят жертвы Богу, а Бог приносит себя в жертву, да, однажды вечером в четверг, за ужином, он поднес себя людям в виде хлеба и вина. Зачем вы выбросили Святые Дары – Тело и Кровь Христовы? Зачем принесли в жертву вещи пропавшей Олины? Я понимаю, Вы ее ищете. Куда Вы пошли? Дождемся прихожан!

Молелец уходил из храма, так и не повернувшись к священнику. Высокая худая фигура, длинные руки, длинный шаг, он делал странные движения, будто пытался встать на четвереньки.

Священник обернулся в темноту сводов помещения. Звуки стихли. Храм будто затаился вместе с тайной прихода странного пришельца.

Глава 17

Викарий набрел на ручей – прильнул к спасительному эликсиру – холодная вода больно кольнула в животе, будто сосульку проглотил. Он жадно умывался, не в силах остановиться, промыл плечевую рану и заметил, что к плечу добавилось еще и колено, которое было ободрано, там тоже сочилась кровь, достигнув пяток. Но эти первые ранения в схватке с неведомым врагом, еще больше придавали ему решимости и упорства. Он почувствовал прилив новых сил. Стал прислушиваться к шорохам леса, журчанию воды, голосам птиц. Они были чем-то встревожены – прокрался повыше, обогнул старый вяз, откуда хорошо просматривалась местность. В шагах тридцати, за деревьями, померещился человеческий силуэт. Янек насторожился, схватился за крестик на шее и протер ладонью глаза:

– Нет же… нет… Нет! Сгинь! Сгинь дьявольское отродье. Меня не проведешь. …Отче наш, сущий на небесах…да святится имя твое…да придет…

Когда он снова посмотрел в ту сторону – увидел: оскалина зияла на том месте, но мимо шагал старик, укутанный в бабий шерстяной платок.

– Сгинь!

«Как тяжко он дышит!»

Старик не исчезал с поля зрения, а напротив, упираясь короткими ногами, по-паучьи волочил увесистый мешок.

Подобрав на ходу толстую корягу, Янек подкрался на расстояние локтя и сшиб старика с ног.

По-птичьи вскрикнув, тот рухнул на землю, пустив изо рта пену. Перед Янеком, с разбитой головой, оказался старик, а в мешке его хворост. По седым прядям волос Янек узнал в своей жертве дядюшку Томаса. Старик истекал кровью. Янек камнем свалился рядом на колени. И все полетело в его глазах – он был безутешен.

Зыбко просачивалось утро сквозь тяжелые хвойные лапы. Осторожно пробирался луч света по выпавшей росе. Бледная рука легла на плечо несчастного Янека. До него долетел смех, отдаленный и мерзкий. Смех беса, водившего его всю ночь по закоулкам спящего города, по лесным тропам, подсунувшего труп возницы, а поутру заставившего убить старика.

Птичья стая взвилась в поднебесье и закружилась над лесом, а там, на земле, лежал старик Томас, над ним горевал Янек, а за его спиной стоял священник и поправлял на широкой спине Янека девичье красное платье.

Глава 18

– Эх, Янек, дурень ты, дурень… Дубиной по башке…, – причитал старик Томас, тщетно пытаясь раскурить трубку.

– Да…м-м…а – а, не дубиной, а…, – бормотал захмелевший Янек.

– Думаешь, если у тебя голова деревянная, то у старины Томаса тоже?

Хозяин дома и поднятых клубов дыма сидел с перевязанной головой, заводил в очередной раз разговор о происшествии в лесу и при случае охал. Прошла уже неделя, старик зашевелился, оклимался и старуха разрешила ему угостить Янека и выпить самому.

Янек смущенно отвечал:

– Да не дубиной, а корягой, – и продолжал уминать буженину с хлебом.

– Ах ты, семя ядреное, – Томас, осоловевший от вина, запалил наконец свою трубку и задумался.

Янек оказался подходящим собеседником для старика, готовым поддержать любой разговор, а когда старик впадал в угрюмость, Янек тихо жевал, напевая себе что-то под нос.

– А где телегу-то взял?

– Так я это…, – и спаситель старика вспомнил телегу и лошадь, управляемую безжизненным седоком. Но когда Янек вернулся за телегой – мертвеца не было, и кровавой одежды тоже не было. Лошадь послушно пощипывала траву.

«Может мертвяк померещился?» – успокаивал себя Янек.

Опрокинутую телегу он поставил на колеса – и отвез старика.

Время от времени старик Томас вскакивал, куда-то выбегал и на столе прибавлялись соленые огурцы, капуста, липовый мед, лепешки с сыром, бутыль ягодной настойки. И все вкуснее были яства. Приливы дружелюбия наполняли давно пустующие рытвины души старика, и он поведал немногословному Янеку историю своей бедолажной жизни и много других историй, которые еще припоминал, а которые забыл начисто, он с видимым мучением восстанавливал.

– Я когда-то был молодцом… Да – а – а, у – у! – Томас начинал новую байку. – Меня не то, что дубиной…, – тут он придержал Янека, в который раз попытавшегося вставиться с оправданиями, – …камнем саданут. Да – а – а! Заживало…, как на собаке. – Он отхлебнул из кружки и поинтересовался: –А за каким чертом ты священника притащил? На исповедь?

Усы старика, торчавшие в разные стороны, при этом вопросе задвигались и устремились вверх, а рачьи глаза сошлись в одной точке.

«И правду говорят, старик косоват на оба глаза», – убедился Янек.

– Да я… это…

– Молчи, мои грехи не замолить… Да-а. Уже черт ладанку на вороту пришил. – Томас недвусмысленно показал на ворот своей рубахи. Янек наклонился, чтобы увидеть.

– Дурень, – не удержался Томас и прыснул от смеха: – Это ж так люди говорят, присказка такая…Ох, живот болит от тебя. Ей Богу! Но знай…, – и глаза старика опять сошлись к носу, а Янек прекратил жевать, ожидая, что старик опять изречет что-то важное, – Шучу я, шучу… Не пристало мне с чертом водится. Не по нраву я ему, может быть. А придет время помирать, мне что Бог, что черт – все одно.

– А я не пойму, откуда священник взялся? Это же мы с ним тебя уложили на телегу.

– Додумался ты звать священника…

– Не-не… Не звал. Правда, его дом ближе всех. Вот, это…мы…того. А справился он с тобой лучше любого лекаря. Вот перемотал тебя.

– Помню он меня отпаивал чем-то, перекрестил и…

– Верно тебе это приснилось. Он не поехал с нами на телеге – остался в лесу. А напоследок сказал, чтобы я в лесу был осторожен, ведь там ходят…

– А такие олухи как ты и ходят, – старик довольно рассмеялся.

– Да я… до сих пор не пойму как телега ехала с мертвым возницей…

– Тебе тоже гляжу сны снятся затейливые. Ага… Я по лесу хожу с тех времен, как из люльки вылез. Нет там нечисти и не было. Это старухи выдумали, чтобы их кто-нибудь слушал. А вот ты, стервец, чего сбежал. Не дождался старика…

– Погоди, никуда я не сбегал.

– Ты привел священника, одел бабье платье и убежал – потом вернулся и скакал меж кустов в нем, а он играл на свирели. Не помнишь? – тут Томас в который раз неестественно свел глаза вместе и поднял усы. – Священник…

– Э-э! Ты бредишь никак. Говорю тебе – погрузили тебя, он остался, а я тебя довез.

– Священник… О-о – о! Знаешь кто он?

– …?

– Ведьмак твой священник, вот кто! – выпалил Томас и на его лице расплылась блаженная улыбка, означавшая, что теперь Янек посвящен в какую-то тайну.

– А чего так решил?

– Глаз у него недобрый. Марту вон как охомутал. Будет от него еще приплод… Вот тогда забегают бабы к нему, особенно те, кому родить не получается. Священников нарожают. Ха-га-га!

Они хлебнули вина и старик спросил:

– А ты, дорогой мой, чего в такую рань в лесу делал? Мешка у тебя не было, значит хворост ты не собирал.

– Да я… пошел к Кристине – внучке покойницы. Ох, нет, она не внучка, раньше воспитанницей была у нее.

У Янека основательно заплетался язык, но старик был внимателен и Янек продолжал: –А теперь приехала хоронить бабку. Ну я вечером, это, собрался. Повидаюсь, думаю с Кристиной. Я ж по похоронам не хожу. Повидался. Она стала ничего…

– Понимаю, – Томас оценивающе посмотрел на Янека, и зачем-то стал хлопать его по плечу.

– Погоди хлопать – болит тут, как с телеги упал. Вот. А когда я второй раз пошел, это, повидаться, спутал дома.

Старику было невдомек, зачем Янека угораздило ходить два раза за вечер к Кристине. Он с пониманием выслушал Янека и опять спросил:

– А в лес чего ходил?

– Чего?

– В лес, говорю…

– Так, Кристины-то в доме не было.

– А ты ж его не нашел… Дом-то.

– Потом нашел, а ее не было.

– Да-а – а, – старик было собрался опять свести глаза в одну кучку, но Янек перебил это его действие:

– Вижу. Ты ее тащишь в мешке.

– Ты в своем уме?

– То есть не ты…то есть не ее. Я это…

– А куда она в ту ночь подевалась?

– Так не нашел ее.

– Однако ей страшновато у старухи жить, у покойной? – прикинул Томас.

– У покойной?

– То есть в доме покойной, – поправился Томас, – Она объявилась или нет?

– К дому подходил – ни одной живой души.

– У кого-то живет, поверь моему слову.

Глава 19

Друзья вышли на улицу. Янек взял широкий шаг – старик, вызвавшийся проводить гостя, едва поспевал за ним.

– Янек. Слушай. А туману черт напустил, а? Ты это… не спеши. Мне не угнаться, – старик замедлил шаг, позвал еще раз, но никто не откликался.

– Пропал парень с глаз долой… Янек, дорогой мой, куда ты пропал?

Вдруг старик увидел перед собой широкую, темнеющую спину.

– Ух, Янек. Здоров же ты! Вот потеха. Хе-хе. Ты уже в рясу нарядился?

Но никто старику не ответил и снова он в тумане остался один:

– Фу ты черт!

Янек, болтая сам с собой, прошел немалое расстояние, пока вспомнил о старике:

– Томас? Томас! – Янек звал, но никого рядом не было. – Отстал совсем, – и он присел на лежащий ствол дерева – оставалась пара затяжек от самокрутки Томаса.

– Ай, Томас! Ты здесь? Да не лапай ты меня! Щекотно говорю! Отпусти, Томас. Га-га! – Янек скатился от щекотки в траву, оглянулся, опять никого. Он быстро поднялся и опять почувствовал щекотку на спине. Но в этот раз ему было не до смеха.

– Не ори, ошалелый. Чего ты орешь? – услышал Янек голос старика.

Тот вышел из тумана и смотрел на Янека так, будто не узнавал.

– Томас! Как ты подлазишь со спины? Извел меня щекоткой. От щекотки лошади дохнут.

– Договоришься… Убежал от меня. Переоделся.

– А ты сзади подлез лихо.

– Не трогал я тебя… не дури.

– Ладно, не отпирайся.

– А где ты сутану раздобыл? – этот вопрос сейчас больше всего беспокоил старика.

– Какую сутану?

– Вот передо мной в сутане бегал – думал я причащаться начну? Накось-выкуси!

Янек не понял, о чем говорит старик и стал уговаривать его возвращаться домой.

Старик не унимался и все бормотал:

– В лесу – в платье, здесь в сутане – ну парень, ловок ты.

– Не мели языком.

– Выйдешь из дому и чертовня сплошная. То священник, то эта прошла, на эту похожая…Ну как ее? Дочку Иоахима Меека…

– Померещилось.

– Клянусь крестом своим. Сначала священник показался, а потом слепая вроде, шла. И тянул ее кто-то за уздечку. Если бы ты не заорал – я остановил бы.

– Угомонись…Уздечку… Скажешь тоже. Городишь ерунду! Хотя не мудрено, чего в тумане не померещится!

– Пойду я, а то печь потухнет. Да и тебе пора – невесты заждались.

– Да уж!

– Давай. Давай. Сними вон с себя клок шерсти, да позови на свадьбу.

– Да ты ж и так первым прибежишь. А? – Янек оглянулся, – Где старик?

Глава 20

Последние дни июня, после костров и факелов на улицах в честь Рождества святого Иоанна Крестителя, и совершенно незаметно прошедшего Дня святых Петра и Павла, оказались сырыми и промозглыми, с нависающими серыми туманами, мокрыми ветрами. Церковные праздники не принесли успокоение в души людей, в которых гнездились самые тревожные ожидания. Не нашлась дочь Иоахима, пропал какой-то лесоруб, да еще ходили слухи о нападениях людей-волков на стада коров. Зрело, зрело понимание, что все не случайно – эти события наверняка были взаимосвязаны.

Весть о том, что ночью перед смертью старая Агнесса исповедовалась священнику, не сходила с уст верных сторонников церковного прихода, ибо знали все – Агнесса в церковь не ходила никогда и поговаривали, была богоотступницей. Как знать, может и унесла старая с собой в могилу и молодого дровосека из пришлых (имя его никто не знал), и дочь бедняги Иоахима. Как знать, передала ли она священнику свой страшный дар, перед тем, как испустить дух.

Если ты верующий, добропорядочный христианин – ты не можешь смириться с происходящим. На поиски пропавших вышли все мужчины города. Еще никогда так не искали, но никто и не пропадал так бесследно. Лес прочесывали днем на лошадях, а ночью с факелами, охотничьими собаками. Никаких концов! И тогда кто-то вспомнил о факельном обряде. И все, кто был в том дозоре, подхватили эту идею.

Зачем им факельный поход? Прогнать людей-волков, если они существуют. И обнаружить правду, если существует правда.

Каждый год, в первое воскресенье Великого поста люди шли на пологую гору, которая даже не имела названия, так и звали ее «Пологая», собирали хворост и солому, складывали на горе свою рукодельную гору, а в довершение сооружения, на самую его макушку добавлялась соломенная фигура… Огонь пылал страстно и языки его страстно облизывали ночное небо. Зрелище было видно со всех окраин города, хотя почти все население собиралось на этот случай на горе. Молодёжь с зажжёнными факелами в руках ходила важно и чинно вокруг. Многие произносили слова молитв и просьб о будущем урожае и о еще о том, что у каждого всегда есть на душе – его собственные надежды и чаяния. Народ усердно следил за направлением дыма, угадывая летний урожай.

Теперь решили провести факельный обряд во спасение как пропавших, так и тех, кто может попасть в беду. И пусть костер не осветит все темные места этой местности, пусть людей – раз-два и обчелся, но все же.

Чаще и невольно ко многим, особенно старым, многое повидавшим на своем веку, в их разные головы, приходила одна и та же мысль: не забрала ли Олину с собой сумасшедшая Агнесса? За ведьмами это водится, хотя мало кто мог признаться себе, что когда-нибудь видел живую ведьму. Да и была ли старуха ведьмой? Была, была – никто не спорил, а вот ночью-то перед отпеванием не прошла, как говорили по городу.

Как все случилось, допытывались те, кто шел на поиски впервые? Есть ли роковая связь между ночным приходом священника к Агнессе и ее смертью той же ночью? От них отмахивались – священник к каждому приходит на предсмертную исповедь, прощает грехи перед Богом и причащает. Его нельзя подозревать. Господь ему судья. Но те и другие сходились во мнении, что у священника существует странная связь с некоторыми женщинами-прихожанками. А если он – тайный соблазнитель девственницы Олины, слишком часто она ходила к нему на исповедь? Люди подозревали, но опасались это высказывать вслух.

После последних поисков не вернулся Суло. Вот уж новость – Суло мухи не обидит – ни в одну переделку не влезет – даже в стражники не приняли – недавно женился. Куда мог подеваться?

Парень собирался с толстяком Юханнесом и его зятем Стеном, потом передумал, ссылался на заболевшую козу. Но все же его удалось уговорить на участие в ночном прочесывании леса. Поначалу он отзывался, как договорились, на перекличку, и даже видели его, идущим в факелом, потом как будто кто-то слышал, что Суло направился домой. Когда зашли к нему днем – увидели, коза здорова, а его так и нет. И печь не топлена, и воздух чем-то смердит, и ни одного распятия – перекреститься негде. Жена его хворала и жила у своей матери. Может он отправился к людям погостить, да задержался? Но шли дни и люди все больше верили в недоброе.

Глава 21

Однажды вечером на улицу, где жил Суло вернулись лесорубы. По их тяжелой поступи, не иначе как у рыцарей, облаченных в железные доспехи, женщины сразу почувствовали: несут они страшную весть.

Они принесли одежду. Рваную и слипшуюся, будто опустили одеяние в реку крови. Жена Суло стояла белее снега, да еще побелели ее волосы, а из рук ее так и торчала метла. Молодая женщина на глазах превратилась в старуху. Остаться без мужа – это не слезы, не рыдания, не царапание ногтями земли – это просто высохшие глаза и душа; она быстро-быстро шевелила губами, посылая проклятья. Вокруг собрались женщины и дети – обнимали ее, дергали за подол, выли в один голос.

Среди лесорубов был сын Юханнеса-обдирщик коры, он – то потом и выдал людям тайну их находки.

На лесоповале еще в середине лета пропал один парень, он нанимался из какого-то села, а в ту ночь должен был поддерживать огонь. Рано утром все проснулись от холода – кострище погасло – кинулись – а ночного сторожа нигде нет. Думали, в город ушел… Прождали пару дней. Потом начали искать после факельного похода, искали – наткнулись в глубине леса со стороны Гундеборду на волчий след, который по размерам был заметно крупнее обычного. Пройдя по следу шагов сорок-сорок пять, у волчьего логова они обнаружили свою страшную находку. Но смутило их то, что волчий запах из ямы давно выветрился, лишь шерсть свидетельствовала о звере.

Они уже были готовы к этому, ведь смердящий дымок преследовал их с самого начала пути… Их встретил рой мух на кишках, развешанных по кругу, для устрашения. Это уже был не волчий знак. Они собрали обрывки одежды, нашли старый гвоздь, каким сбивают толстые сваи, и небольшой сверток, что скрывал в себе человеческое ухо с куском волосяного покрова кожи, и разбросанные кости какого-то зверя…

Вернувшись на свою стоянку, они решили все это утаить, чтобы никто не подумал на них. Человеческие останки закопали, установили могильный камень. Но узнав, что поиски Олины и Суло не прекращаются – решили предъявить свидетельства своей страшной находки. Вот и принесли все это на опознание родственникам Суло.

Потом родня погибшего парня перезахоронит его останки на кладбище, священник отслужит в костеле панихиду. Случатся первые похороны в гробовом молчании – как под запретом. Это не волки – поймут люди и замолчат. На кладбище никто не проронит ни слова, они обернутся, когда старуха, что следит за кладбищем, вернется с могилы ведьмы. На могиле лежат белые кости, – поведает она. Несколько смельчаков пойдут к той могиле. И по тонким костям, и черепу, скатившемуся с могильного бугра, хотя и с клоками шерсти, они опознают останки собаки. Толпа людей сожмется в кучку и будет стоять над ней устрашающий всех шепот. И развеется этот боязливый шум только от высокого голоса священника:

– …Вечный покой даруй усопшим, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь.

Никто не сможет поверить в покой души Суло, пока не будет искоренено зло, блуждающее как голодный пес вслед за каждым христианином…

Страх заставит людей в тот день быстрее покинуть кладбище – страх заставит людей прийти вновь, на третий день с похорон Суло. И обнаружат несчастные заложники дьявольских проделок два черепа на ведьмовской могиле – раскрошенные как от ударов молотом человеческий и лошадиный. В последующие дни еще не раз люди будут замечать кости животных. Такого раньше не было. Мщение ведьме? Черный ритуал? Запугивание благочестивых христиан? Вопросы стали сыпаться на головы людей и они позвали священника – требовали освятить все могилы, объяснить: кто может совершать богохульства и есть ли защита Бога.

Глава 22

В Ратушу к бургомистру привели Каяра, молодого парня. Оказывается это Каяр, с виду щуплый и невысокий, шел в ту ночь рядом с Суло – они дружили. Каяр вновь повторил свою историю.

– Мы несколько раз расходились в разные стороны. Но… но всегда мы видели факелы друг друга и окликами обменивались. По его факелу я видел где он.

– Как ты его потерял? – спросил бургомистр.

– Я не терял. Вот Вам крест! – Каяр перекрестился. – Я услышал его слова: «Отец Марк».

– Отец Марк? Его же там не было?

– Вот и я говорю, его там не было, но Каяр его позвал, значит увидел. Это последние слова, что я услышал от Суло.

– А ты видел священника?

– Говорю же нет…

– Что было дальше?

– Все!

– Как все? Ты его потерял или факел его погас?

– Нет! Не знаю. Но факел я видел всегда, только когда я подошел – с факелом шел Техво. Да это был Техво.

– Ты искал Суло?

– Да, я спросил Техво, но он его не видел.

– А чего трясешься? Ладно! Проваливай!

Посты стражи на въездах в город увеличили численностью. На площади городской Ратуши стали жечь ночные костры (первый признак ожидания беды); ежедневно звучали одни и те же слова.

Город полнился слухами.

– По лесу бродят мертвецы!

– Из Гундеборду явился дьявол!

– Черепа и скелеты на могиле старухи Агнессы требуют жертв!

– Священник заражен ведьмовским заклинанием!

– Ведьма ходит по кладбищу!

– Олина ходит по болоту!

– Вместо священника в исповедальне сидит дьявол!

Глава 23

Лесные тропы и даже дорога на кладбище стали зарастать сорняками… Поредела и толпа прихожан в местной церкви, и не тянулась тонкой струйкой с вытянутыми шеями очередь в исповедальню и на святое причастие.

…Но были дом и сад, укрытые в густых зарослях леса, где молитва никогда не прекращалась, вслух или про себя читал молитвы приходской священник…

Бывает в жизни время, когда наслаждаешься обычным летним вечером, теплым закатом солнца, бормотанием спящей листвы, и не знаешь почему. Таким выдался один из вечеров у отца Марка. Священник совершал омовения в саду, молился, и прислушивался к своему тихому голосу:

– Милосердный Боже! Всем сердцем благодарю Тебя за все благодеяния сегодняшнего дня и дарованную мне благодать. Приди, о Дух Святой, освети ум мой, дабы мне открылись все соделанные сегодня мною грехи, а особенно – мой главный порок. Сокруши моё сердце, чтобы я искренне скорбел о грехах моих.

Верую, Господи, что Ты – Бог и Отец милосердия. Потому со смиренным упованием я приношу Тебе мои грехи, дабы Ты воззрел на моё сокрушение и даровал мне прощение. Ибо Ты Бог Всемогущий, убеляющий души паче снега и света солнца. Аминь.

И повторялась молитва многократно, ведь нескончаем вечер, где потоки воздуха тебя уносят к потокам духовных исканий. Многим желанным радостям он предпочел радость беспредельного служения Господу.

И казалось, бочка с дождевой водой, куда голышом он окунался, раздувается, как тыква на грядке. На поверхности воды дрожало и переливалось отражение звезд. Ледяная вода мгновенно снимала усталость, а вместе с ней и суету, и страх, и все, что за день накопилось и томило. Окуная голову, он, дитя Господа, возбужденно фыркал и плескался, потом долго обтирался льняным полотенцем, до легкого жжения кожи.

Тело полегчало, и стремительно наполнялось новыми силами. Волосы превратились в непослушную львиную гриву, и окружающий мир лесов, полей манил его куда-то бежать, раскинув руки. В такие моменты приходило ощущение силы, таящейся в нем, о которой он не подозревает и не знает ее происхождение. Что-то подсказывало: с ним и в окружающем бренном мире происходит то, о чем он не догадывается, когда наступает такое состояние, которое потом невозможно осознать. Иначе чем объяснить настежь распахнутые двери с раннего утра, сутану, испачканную грязью, ноги, облепленные земельным сором и травинками? И странный запах женщины в постели – откуда он мог появиться?

Он набрал полную грудь воздуха, насыщенного ночной свежестью трав, закрыл глаза, запрокинул голову назад, потом опустил ее. Схватившись за ближайшую яблоню, подтянулся, и с высокой ветки сорвал свою рубаху – он часто отправлял ее на ветки, когда купался в саду. Поболтав повисшими ногами, по-обезьяньи спрыгнул, пробежал к цветнику. Перед ним стояла Марта.

– Ой! Отец… Марк, – Марта запыхалась и не могла совладать со своим дыханием, – я не смотрю на Вас – сказала она без привычного кокетства, – Одевайтесь! Я пришла предупредить… Они идут!

– Отвернитесь!

Он смущенно дернул с ветки смородины зацепившиеся штаны. Попутно заметил, что испачкал спелой ягодой.

– Они убьют Вас.

– Зачем? – спросил он, и видно было, что испачканные штаны его заботят куда больше, чем угроза расправы. – Кто меня убьет? Мои прихожане?

– Да! Они озлоблены. Они ругались на Вас. Я боюсь, они могут… могут убить Вас.

– Да отвернитесь же! Вы опять сбежали от мужа?

– Отец Марк, быстрее! Надо уходить отсюда! Я же сказала. Послушайте! Сюда идут люди. Они хотят Вас убить.

– Что за вздор! Марта! За что меня убивать?

– Быстрее! Они окружат дом!

– Да что случилось? Марта!

– А то случилось! Олина, убитый Суло, этот пропавший лесоруб.

– Что им надо?

– Вон! Посмотрите туда! Смотрите! – она резко повернулась и показала в сторону дальнего леса, где в темноте ничего не просматривалось, кроме пары далеких блуждающих огней. – Там люди…, они с факелами и собаками. Скоро они будут здесь.

Он посмотрел в том направлении, закрыл глаза и начал читать про себя молитву. Он не слышал уговоры Марты, и когда слух вернулся к нему, то мелькавшие огоньки в той стороне уже просматривались отчетливее, то рассыпаясь вширь, то собираясь в созвездия. Вскоре их свет стал похож на огонь факелов. И уже явно послышался собачий лай.

– Они с собаками, с вилами, с колами. Идут требовать у Вас Олину.

– Что за бред! Причем здесь я?? – он повел Марту в дом.

– Я же сказала. Они ищут Иоахимову дочку, Олинку. Подозревают Вас…

– Я…

– Ради Бога, ничего не подумайте, но если Олинка у Вас…

– Прекратите, Марта, – перебил ее священник.

– Нет, умоляю Вас, помолчите, я не думаю ничего дурного. Но эти люди сейчас способны на все. Они могут ворваться в Ваш дом и все здесь перевернуть.

Отец Марк жестко посмотрел на Марту, и решительно закрутил головой:

– Марта, мне неизвестна судьба этого ребенка. Но надежда…. Если Суло не вернуть, то надежда на ее спасение… Вчера на утренней службе мы всем приходом молились за нее. Я хочу помочь им своим усердным молением. Как прихожане могут обо мне так подумать? В чем их подозрения? Я все объясню им…

Поднялись по ступеням. Марта немного отстала:

– Нам нельзя в дом. Надо немедленно бежать отсюда, скрыться где-нибудь.

– Опомнись, Марта, мы ни в чем не виновны.

– Согласна с Вами, Отец Марк. Но о нашем грехе люди тоже судачат. От людей ничего нельзя скрыть, – и Марта схватила священника за рукав и потащила его, пока он не освободил руку.

– Марта! Ты клевещешь перед Богом! Не говори ничего.

– А-а, перед Богом, говорите? А мне так нравилось проводить ночи с Вами…

– Ты обезумела, Марта.

– Вот как!

– О чем ты говоришь?

– Мне казалось – Вы меня любили. Разве это не так?

– О чем ты говоришь? Марта!

– О том, как Вы меня любили… Как страстно… Что Вы со мной делали! Я ожидала, – Марта густо покраснела, – что растерзаете на части. Нет-нет, не подумайте! Мне это нравилось.

Марта откровенничала – благодаря густой темноте комнат – он не разглядел ее лица, иначе бы понял – она не могла лгать.

– Нет, Марта. Ты не в себе! Зачем на себя наговаривать?

– На поляне не было? В заброшенном склепе не было? В лесу Гундеборду не было? И в Вашем доме не было?

– Просто не было никогда! Зачем выдумывать небылицы? Это грех. Я встречу…

– Тише, – перебила его Марта.

Они прислушались к голосам, раздавшимся за домом.

– Не бойся ничего! Я встречу их, – зашептал священник.

– Нет!

– Я их наставлю на путь истинный.

– Нет! Что ж Вы упрямы как баран? Ой! Извините. Извините. Извините.

– Оставайся здесь!

– Нет! Вы их не знаете, – Марта схватила его.

Он попытался вырваться, потянул ее за собой – так, сцепившись руками, они закружились по коридору, как тараканы на столе наблюдающего алхимика. В это время произошел стук на лестнице перед входом.

Марта толкнула священника спиной к дверям и успела задвинуть щеколду. В двери стучали чем-то железным, и казалось, трясется весь дом…

Он вырвался из ее объятий, она упала на колени, обхватив его ноги. Они еще боролись на полу, когда зазвенели в окнах стекла, и несколько разъяренных мужчин ворвались в дом. Гремя сапогами, они рыскали по комнатам, выкрикивая ругательства, и размахивая как флагом, платком Марты, оставленном в саду. Толпа успела проскочить мимо двери, за которой укрылись священник и Марта. Но дверь открылась и высокий факелоносец, заняв весь проход, поднял огонь над собой, пытаясь их обнаружить. Этого ему оказалось недостаточно и он медленно зашагал по комнате, будто ловец тетеревов. Два прилипших к стене силуэта он не заметил.

– Мы должны бежать через потайную дверь, – снова призывала Марта. – Если кто-то встанет на пути – ты должен его сбить.

– Откуда ты знаешь про дверь?

– Отец Марк! У Вас память отшибло, да?

Шаги нападавших раздавались со второго этажа, и вот они стихли в дальних комнатах. Священник выскочил в коридор и первый человек, вставший на пути, отлетел в сторону и затих. Они затоптали огонь его факела, выбежали в сад, и скрылись за плетнем. Видно было, как одна из теней отделилась из лесного мрака, и стала к ним приближаться. Этот человек был без факела, глаза его привыкли к темноте. Он обнаружил беглецов – пробежав немного, стал зазывать остальных из дома.

Марта вырвала руку из крепких ладоней священника и остановилась. Послышался топот сапог, но еще громче сердечный стук, с которым справиться уже было невозможно.

– Я все. Я останусь здесь. – Она прислонилась спиной к дереву и медленно сползала по его стволу.

– Нет, мы уйдем вместе, только вместе. Нам…

Но его перебил чей-то громкий голос:

– Эй! Кого я слышу?! Не тебя ли, Отец мой? Вот где баб наших прячешь!? Покажись! Деревья-то прозрачные – не спрячешься. Я тебя научу, как отвечать перед Богом!

Он вышел навстречу голосу. Марта услышала смачный удар и возню. Выглянула. Барахтались на земле люди. Под лунным сиянием было не разобрать: кто есть кто. Через некоторое время у дальних кустов она заметила знакомый силуэт священника, от которого нападавшие люди как щепы под топором отлетали в разные стороны. Она перебегала от дерева к дереву. Священник скоро скрылся в зарослях можжевельника, а рядом, на опушке леса она увидела напуганных людей, склонившихся над чьим-то телом, распластанным перед ними. Марту они не заметили.

– Ты убил его!

– Нет! Нет! Я…

– Он же не дышит. Вон белый весь стал.

– А ты видишь?!

– Дураку понятно.

– Нет. Я не убивал… Это он схватил меня и толкнул. Вот смотри, на руку. Да не его – мою.

– Тебя укусил кто-то. Вон след клыков. Рви рубаху – надо остановить кровь.

– Потом! Скажи мне, может, он не помер?

– Помер.

– Эх! Дурак! Пошли отсюда… пока не набежали остальные.

– Давай его спрячем. Пока нас трое – никто не узнает.

– Держи язык за зубами!

Этот уверенный голос человека, просившего другого помалкивать, был Марте знаком. Она узнала в нем голос своего мужа.

Нападавшие быстро ретировались. Марта снова посмотрела в сторону кустов, за которыми скрылся священник, и тихо позвала. Затем она поднялась на ноги, оглянулась и бросилась к зарослям, обогнула эти непролазные растения, выкрикивая его имя. Но тщетно – никто не отзывался. Она вернулась к лежащему парню. Стащила грязную тряпку с головы – перед ней лежал священник – без сознания, на лице сгустки крови. Она была уверена, что видела, как он скрылся. Еще раз глянула в сторону, куда он убегал… Какое-то наваждение. Била его по щекам, и шептала молитвы. Он очнулся, молча смотрел в небо. Потом не мог вспомнить, что с ним произошло.

– Ты же вырвался от них. Я видела – как ты пошел туда. Как ты здесь оказался? Ты вернулся?

– Марта! – это были первые его слова.

– Я ничего не понимаю…, – приложила тряпку к ссадинам на его лице. – Пошли они все к черту!

– Не проклинай никого! Мы в плену волков.

– Здесь люди хуже волков!

Он попытался подняться – Марта ворчала и озиралась на кусты, где он по ее мнению недавно скрылся.

Глава 24

…Держась за руки они пробирались к заброшенному лесному особняку. За спиной возобновилось факельное шествие безумцев из Кодена. Спасение беглецов ожидало совсем рядом, когда Марта, случайно оступившись, съехала в яму, какие часто оставляют охотники. Ее спутник, не раздумывая, последовал за ней.

Сверху яма была укрыта настилом из густых еловых веток, уложенных на струганных бревнах. Оставалось закрыть чем-то образовавшуюся дыру. Священник сдвинул бревна ближе к середине и закидал проход ветками. Все это должно было напоминать кучу хвороста, сохнувшего для растопки или для заваривания хвои в лечебных целях. Щель не просматривалась, но среди факелоносцев могли оказаться охотники.

Они спрыгнул в яму и опустил туда свою спутницу. Там бережно поднял ее на руки и перенес на кучу сена в углу. Марта легла на живот. Ее спину обжигали царапины, еще ныла рана на колене. Он выбрался наружу по корням деревьев, проделал в ветках лаз, и принес подорожник. Оставалось осторожно стянуть с Марты платье, и приложить траву к кровоточащим ранам. Немного плеснул талой воды из выдолбленного деревянного корыта, смахнул ошметки древесной коры. Вода стала лечебной, когда под шепотом молитв полилась на раны Марты. Боль затихала, приходило тепло и спокойствие.

«Благоразумие вернется к людям. Бог не оставит никого» – она услышала эти слова, хотя он молчал…

– Еще скажи!

– Христос – наш Господь по земле ходил, получил раны, пролил кровь, кровь его к Небесам вознеслась. Не разболелось, не гноилось, стерпелось, да будет и тебе также, как Ему. Веруй в Господа нашего…

– Ты так нежен со мной. Я тебя еще не видела таким, когда мы оставались одни.

Он ничего не ответил, и только в молитве двигались его губы.

– Иди ко мне, – она потянула его за полы сутаны.

Он остановил ее порыв.

– Ты меня любишь, скажи?

– Марта! Давай помолчим.

– Скажи? Тебе было плохо со мной?

– Мы никогда одни не были. С нами всегда Христос. Наши беседы…

– Свидания ты называешь беседами?

– Марта!

– Ты не хочешь говорить о наших свиданиях?

– У нас не было свиданий, Марта. Что за бред? Ты выдаешь свои фантазии за действительность. Я тебя понимаю, с мужем тяжело. Ты начинаешь придумывать наши отношения. У тебя разыгралась фантазия. Я буду убеждать его…

– Он убьет тебя.

Он оглянулся на нее. Она села и поджала колени, снова и снова натягивая помятое платье, видно было, как дрожало ее тело. Ей уже давно хотелось спрятаться от свирепого мужа, от дурной молвы, от ненавистников, несущих злобу, а теперь она столкнулась с непониманием человека, с которым впервые в жизни получила капельку счастья. Почему он отказывается от нее? Куда спрятаться от своей дурной судьбы? «Почему он отказывается?» – спрашивала она себя, не в силах найти объяснение этому. И еще ее тревожила мысль. Кто же скрылся за деревьями, когда священник лежал уже избитый, без памяти, за деревом? Она не могла его спросить – он выбрался из их укрытия и смотрел на звезды, под которыми происходила ночная жизнь: слышались крики сов, сопение ежей, да возня барсуков. Он молился. Но слышалось ему, как зловещий хохот раздирал жалкие остатки ночи, раздирал, удаляясь в лесные коридоры. И Марта не спрашивала больше ни о чем – она слушала крики сов.

* * *

Утром в доме священника веяло хвойным ароматом. Они прошли на кухню, где весело, с шипением, потрескивали еловые дрова. В комнатах было прибрано и тепло. Даже новое стекло успели вставить в коридоре. Это сделал муж здешней домработницы Клары.

На противне жарились кофейные зерна, которые деревянной лопаткой перемешивала статная Клара. Рядом с ней трещала кофейная мельница на коленях девочки, похожей на Клару, возможно ее дочери.

Казалось, будто с погромом и преследованиями просто приснился сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.