Марина Бурик
Виртуализированный мир капитализма

Рецензенты:

Е. Н. Ведута – доктор экономических наук, профессор, заведующий кафедрой стратегического планирования и экономической политики Факультета государственного управления ФГБОУ ВО «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова» (МГУ);

Г. В. Лобастов – доктор философских наук, профессор кафедры философии ФГБОУ ВО «Московский авиационный институт (национальный исследовательский университет)» (МАИ)

© Бурик М. Л., 2022

© Издательство «Знание-М», 2022

Введение
Виртуализация как предмет исследования

О некапиталистической капиталистичности

Об отдельных явлениях, которые можно отнести к тому, что мы называем словосочетанием «некапиталистическая капиталистичность», писали многие исследователи на протяжении всего XX и пишут в XXI веке. Маркс об этом писал еще в XIX веке: «Но как только народы, у которых производство совершается еще в сравнительно низких формах рабского, барщинного труда и т. д., вовлекаются в мировой рынок, на котором господствует капиталистический способ производства и который преобладающим интересом делает продажу продуктов этого производства за границу, так к варварским ужасам рабства, крепостничества и т. д. присоединяется цивилизованный ужас чрезмерного труда. Поэтому труд негров в южных штатах Американского союза носил умеренно-патриархальный характер до тех пор, пока целью производства было главным образом непосредственное удовлетворение собственных потребностей. Но по мере того как экспорт хлопка становился жизненным интересом для этих штатов, чрезмерный труд негра, доходящий в отдельных случаях до потребления его жизни в течение семи лет труда, становился фактором рассчитанной и рассчитывающей системы. Тут дело шло уже не о том, чтобы выколотить из него известное количество полезных продуктов. Дело заключалось в производстве самой прибавочной стоимости. То же самое происходило с барщинным трудом, например, в Дунайских княжествах» [8]. Под некапиталистической капиталистичностью мы имеем в виду все то, что встроено в логику капитала – самовозрастающей стоимости – как сущностного и существенного общественного отношения и, тем не менее, выходит за пределы капиталистического товарного производства.

Можно условно выделить три разновидности некапиталистической капиталистичности.

К первой относится все то, что, базируясь на старых докапиталистических экономических укладах и способах эксплуатации, встраиваясь в логику самовозрастания стоимости, осуществляется как элемент воспроизводства капитала. Сюда относятся, главным образом, разнообразные возвратные формы, существующие на стадии империализма, а также приспособленные под себя капиталом разлагающиеся хозяйственные уклады и способы эксплуатации на всех этапах существования капитализма. В эпоху империализма докапиталистические формы эксплуатации человека человеком то вызываются к жизни, то опять разрушаются, а то и консервируются на целые десятилетия, в зависимости от изменения общего состояния экономики.

В частности, с этой точки зрения рассматривалось рабство в США и длительное существование крепостного права в России как важнейшие моменты развития капитализма в Европе. Основные подходы к этим явлениям обозначились в начале XX века. Они, так или иначе, идут от линий В. И. Ленина и Р. Люксембург. Отметим, что Ленин много писал о докапиталистических укладах как моменте существования капитализма в России. В частности, в своей полемике с народниками он, анализируя кустарные промыслы и сельское хозяйство, убедительно показывал, каким образом капитал подчиняет себе докапиталистические способы эксплуатации [2].

Роза Люксембург, в свою очередь, говорила о некапиталистической периферии с докапиталистическим укладом как об обязательном условии расширенного воспроизводства при капитализме, то есть существования капитала как господствующего общественного отношения и капитализма как такового [3]. В этом она, как и многие современные теоретики, усматривает всеобщую тенденцию к исключительному мировому господству капитала. Предел развития капиталистического способа производства ими видится, таким образом, в полном захвате периферии и превращении местных форм труда в форму капиталистического наемного труда, полной пролетаризации населения. «Если это состояние достигнуто, то вступает в силу марксова схема: накопление, т. е. дальнейшая экспансия капитала, становится невозможным, капитализм попадает в тупик, он не может больше функционировать в качестве исторического двигателя развития производительных сил, он достигает своей объективной экономической границы» [3], – утверждает Роза Люксембург. Ленин же, напротив, подчеркивал, что в эпоху империализма говорить о некапиталистической периферии не приходится, так как вся ее жизнь подчинена капиталу. И дело тут вовсе не в словах, а в том, как понимать движение капитализма, движение капитала и дальнейшие перспективы социализма как движения по уничтожению существующего положения вещей.

Тотальное господство капитала над трудом, на наш взгляд, заключается вовсе не в полной пролетаризации населения. Капитал как самовозрастающая стоимость является господствующим общественным отношением везде, где труд подчинен цели производства прибавочной стоимости, вне зависимости от характера этого труда.

У сторонников подхода Ленина и у сторонников подхода Розы Люксембург были диаметрально противоположные точки зрения на вопрос о месте и роли докапиталистических укладов в эпоху монопольного капитализма. Они не просто фиксировали момент сращения некапиталистических и капиталистических форм хозяйствования, но и ставили вопрос о значении этих форм для существования капитализма как такового. Таким образом, вопрос о докапиталистической капиталистичности поднимался и как теоретическая проблема, и как практический вопрос развития коммунистического движения. Под этим углом зрения интересны взгляды Фиделя Кастро, Эрнесто Че Гевары, Мао Цзэдуна и других лидеров, которые опирались в своей борьбе на пролетаризирующееся крестьянство. Ряд экономистов и социологов, так или иначе близких к марксизму, касаются в своих работах разнообразных аспектов докапиталистической некапиталистической капиталистичности (И. Валлерстайн, например).

Явления докапиталистической капиталистичности рассматривались также О. Шпенглером и многими другими теоретиками, однако не всегда в связи с пониманием тотальности капитализма как развитого товарного производства и логики капитала как самовозрастающей стоимости. В их работах можно найти ценные замечания на этот счет.

О докапиталистических укладах при капитализме многие экономисты и социологи писали также в том духе, что это еще недокапитализм. В частности, в кругу этих идей сформировано представление о «развитых» и «развивающихся» странах. Но работы подобных авторов мы можем брать во внимание только как источники данных разной степени надежности, а не как теоретический разбор вопроса. Момент вписывания докапиталистических отношений в логику капитала авторами не рассматривается. Наоборот, всячески подчеркивается недоразвитость капиталистических отношений как таковая, без надлежащего анализа ее взаимосвязи с мировой системой товарного производства. Это – чистой воды идеология.

Важно отметить, что докапиталистическая некапиталистическая капиталистичность (разнообразные возвратные формы) постоянно воспроизводится в зависимости от колебаний рынка и, в частности, колебаний на рынке рабочей силы. Наряду с развитием современной индустрии (которую некоторым удобнее называть постиндустрией, от чего суть дела не меняется) постоянно воспроизводится низведение живых человеческих индивидов до примитивного ручного доиндустриального труда. Воспроизводятся докапиталистические формы эксплуатации, предусматривающие натуральное или, в лучшем случае, простое товарное хозяйство. Люди в своем общественном бытии (во всех его аспектах) скатываются назад в докапитализм. На данном этапе развития общества это отчетливо видно на эмпирическом уровне. Мы наблюдаем и отношения рабства, и феодальные, и полуфеодальные отношения с их личной, а не вещной (собственно капиталистической) зависимостью людей, которые постоянно воспроизводятся именно в системе господства капитала. Так что эти явления должны быть поняты исходя из понимания современного общества как определенной исторической целостности, выведены из логики капитализма как целого. В конечном счете, они не могут быть действительно поняты вне этой логики целостности.

Вторая разновидность некапиталистической капиталистичности – это все то, что порождает функционирование и развитие логики капитала при социализме. Эта некапиталистическая капиталистичность, конечно же, совсем другого рода. Казалось бы, она имеет мало общего с докапиталистической некапиталистической капиталистичностью. Однако их объединяет одна важнейшая черта: и та и другая воспроизводятся по логике капитала как сущностного и существенного, если выражаться языком Гегеля, «действительного», необходимого общественного отношения.

Дело в том, что историческая роль капитала как существенного общественного отношения для развития производительных сил не может быть исчерпана при капитализме. Потому что прибавочный труд при капитализме не только создает свободное время для постоянно появляющихся новых отраслей производства, не только ведет «к большему разделению общественного труда, совокупного труда общества», но и создает предпосылки для передачи раздробленных производственных функций вещам. При безраздельном господстве капитал сам становится препятствием доведения развития производительных сил до предела, за которым преодолевается вещный характер живого человеческого труда. Капитал как самовозрастающая стоимость постоянно воспроизводит вещный характер труда там, где он уже достиг своего предела развития и может быть передан вещам. Развитие производительных сил отбрасывается назад там, где наметилась тенденция к преодолению капитала как общественного отношения. Это относится главным образом к характеру и способу использования технологий при капитализме, когда использование по-капиталистически новых технологий воспроизводит все тот же машиноподобный человеческий труд. Поэтому наука при капитализме не может окончательно превратиться в непосредственную производительную силу, а при воспроизводстве вещного характера труда воспроизводятся в том числе и самые отсталые его формы, о которых упоминалось выше. Потому последовательное проведение логики капитала как определяющей неуклонное развитие производительных сил является важнейшей задачей именно социалистического общества. То есть социализм должен завершить развитие капитала как общественного отношения для того, чтобы преодолеть его.

И здесь важно также всегда иметь в виду, что социализм собственной природы не имеет, а, будучи переходом от капитализма к коммунизму, является борьбой капиталистических тенденций и новых коммунистических. Капиталистические тенденции – социалистическая капиталистичность, – развиваясь стихийно, ведут назад в капитализм, в то время как коммунистические, к которым можно отнести также доведение социалистической капиталистичности до своего собственного исчерпания, а следовательно, и отмирания, могут быть развиты только сознательно, тем более что эти тенденции не просто переплетены, но и превращаются друг в друга. Без наработанной всей предшествующей историей теории здесь не обойтись. Более того, соотношение теория/практика меняется, так как речь идет о сознательном управлении обществом своим собственным развитием.

В связи с этим, а также в связи с вопросом понимания специфики социалистической некапиталистической капиталистичности стоит сказать несколько слов о теории. На наш взгляд, в Советском Союзе, где марксизм признавался официальной государственной теорией, после смерти Ленина не осталось теоретиков-марксистов достаточного масштаба. В этом вопросе мы спокойно можем сослаться на авторитет Ленина. В любом случае как его сторонники, так и противники не могут не признавать его верным последователем Маркса. В 1922 году Ленин в своем «Письме к съезду» говорил о личных качествах лидеров партии, уделяя особое внимание Сталину и Троцкому. Он писал: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела». Ленин, который всегда подчеркивал важность теории, вообще не говорит о Сталине и Троцком как о теоретиках. В том же письме он отмечает: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским (курсив наш – М. Б.), ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектику)» [7, с. 345]. Как известно, именно по Бухарину учились диалектике целые поколения советских людей. Таким образом, уже в 1922 году Ленин констатирует кризис в марксистской теории.

Спустя почти полвека, в 1966 г., один из лидеров Кубинской Революции Эрнесто Че Гевара, говоря об экономике Советского Союза, указывает на очень важное обстоятельство: «Я хочу сказать лишь, что мы являемся свидетелями некоторых феноменов, происхождение которых связано с кризисом теории, а теоретический кризис возник потому, что было забыто о существовании Маркса, и потому, что основываются только на части (курсив наш – М. Б.) трудов Ленина, ведь Ленин 20-х годов – это только малая часть Ленина» [6, с. 513]. В 70-х и 80-х годах, как известно, партийные лидеры и деятели СССР были очень далеки от теории и в основном бессознательно руководили процессом уничтожения социализма в СССР.

Мы вынуждены констатировать факт, что развитие марксизма не поспевало за реальным движением, и поэтому теория не давала ответов на насущные вопросы революции, на те вопросы, не решив которые, революция была обречена на поражение. То, что теории не уделялось достаточного внимания, привело к потере ориентиров, утрате пролетарской линии партией диктатуры пролетариата. Задача этой партии в первую очередь заключается в том, чтобы руководить уничтожением пролетариата как класса, то есть – преодолением разделения труда, всех отчужденных классовых форм человеческого бытия. Эта основная задача, которой должны быть подчинены все остальные задачи партии, была полностью забыта партией.

Конечно, нельзя сказать, что для развития марксизма в СССР вообще ничего не было сделано. Не следует забывать о вкладе в разработку марксистской эстетики (Лифшиц, Канарский и др.), марксистской психологии (Выготский, Леонтьев, Давыдов, Лурия), теоретическую разработку и практическое применение марксистской педагогики (Макаренко, Мещеряков, Соколянский), вкладе в развитие марксистской философии и диалектической логики (Лукач, Ильенков, Босенко и другие), огромный труд, проделанный В. М. Глушковым и не только. Однако это – капля по сравнению с огромным морем потребностей революции в развитии марксистской теории.

На самом деле философов и экономистов, которые были бы последовательными марксистами, в Советском Союзе было не так уж и много. Например, Э. В. Ильенкову часто приходилось защищать марксизм от прочно укрепившихся к шестидесятым годам в Советском Союзе антимарксистских воззрений рядящихся в марксистские одежды позитивистов, в том числе и в вопросах экономической теории.

А что касается того, что мы назвали социалистической некапиталистической капиталистичностью, Ильенков в свое время высказал ценное замечание: «Я тоже привык представлять себе нынешнюю полосу с точки зрения примерно тех же категорий, как фазу на пути от формального «обобществления» – к реальному, до которого, увы, видимо, еще далековато. Печально, однако, то, что во всем этом движении мало ясного теоретического понимания и слишком много фразы, много демагогии, отчего процесс и протекает так мучительно и с такими издержками, которые едва ли превышают потенциальные выгоды от формального обобществления, едва ли не сводят их на нет». Эти слова были написаны Э. В. Ильенковым в начале 1968 года в письме к Ю. А. Жданову. В том же письме (как раз для приобретения теоретической ясности) он настаивает на том, чтобы четко разделить те тенденции, которые ведут к реальному обобществлению, и те, которые являются враждебными этому движению, «то есть совершенно четко определить права формализма, вытекающие из его реальных возможностей, и ясно очертить ту сферу, которая формализму реально не подвластна» [1].

Нам не раз приходилось встречаться с трактовкой этих слов в том духе, будто бы Ильенков выступал за мирное сосуществование сфер общественной жизни, управляющихся научно, и рынка и предлагал для этого мирного сосуществования разделить их, чтобы государство не вмешивалось в то, что по праву принадлежит рынку Между тем мысль Эвальда Васильевича гораздо глубже, чем это представляется авторам подобной трактовки. Да, он действительно предлагает разделить то, что находится в компетенции рынка, и то, что реально может быть обобществлено (то есть обратно присвоено человеком), но никак не для того, чтобы пустить процесс «на самотек», а для того, чтобы ясно видеть «линию фронта» в войне капиталистического с коммунистическим в социалистическом обществе. Тем самым он ставил вопрос о социалистической капиталистичности как практическую проблему, требующую как можно более быстрого разрешения, опираясь на теоретическую ясность. А такой ясности как раз и не хватало. На деле даже отказались от простого, но очень четкого марксова и ленинского определения социализма как переходного периода от капитализма к коммунизму и объявили социализм отдельной общественно-экономической формацией.

Проблема отсутствия теоретического понимания вопросов социализма и, в частности, социалистической капиталистичности, поднятая Э.В. Ильенковым в письме к Ю.А. Жданову, проблема отсутствия видения «линии фронта» в борьбе нового со старым действительно остро стояла на протяжении всего периода существования советского социализма.

Еще задолго до этого письма по вопросам социализма проводилось множество публичных дискуссий, в которых участвовали представители различных экономических школ, философы и не только. Вопрос о том, что мы назвали здесь социалистической капиталистичностью, был как раз основным. Он ставился не только как проблема план/рынок, но и как вопрос о том, что и как, собственно, нужно планировать.

В брошюрке «Экономические проблемы социализма в СССР» И.В. Сталин на вопрос, что нужно планировать, отвечает так: «Следовательно, обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества, – это цель социалистического производства» [4]. Далее он специально уточняет, что «непрерывный рост и совершенствование социалистического производства на базе высшей техники, – это средство (sic!!!) для достижения цели» [4]. Величайшая заслуга Сталина состояла в том, что он вовремя поставил этот вопрос. Однако, сталинский ответ на него как стратегическая линия социалистического правительства нес с собой много опасностей именно потому, что производство признавалось лишь средством для удовлетворения потребностей общества. Ту же ошибку мы находим у главного оппонента Сталина – Л. Троцкого. В «Преданной революции» он тоже поднимает вопрос об удовлетворении возрастающих потребностей: «Если считать, что задачей социализма является создание бесклассового общества, основанного на солидарности и гармоническом удовлетворении всех потребностей, то в этом основном смысле в СССР социализма еще нет и в помине». [5] И такое понимание у главнейших на тот момент теоретиков социализма было в то время, когда капитал стихийно начал уже заниматься непосредственным производством потребностей, а не просто их удовлетворением.

Эта идея об удовлетворении потребностей общества, в конце концов, не выходит за пределы круга идей, отвечающих именно капиталу как общественному отношению. Косыгин и Либерман тоже придерживались той же точки зрения, а косыгинская реформа имела своей целью не возврат к капитализму, а опять-таки удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества. Все мероприятия, проводившиеся в сфере производства, были лишь способами достижения этой цели.

Ответу Сталина можно и нужно противопоставить ответ Ленина, намеченный лишь в общих чертах в работе «Государство и революция» [14]. В разделе «Экономические основы отмирания государства» он указывает на тот минимальный уровень уничтожения общественного разделения труда, который смог бы коренным образом преобразовать отношения людей относительно управления обществом. Достижение этого, а затем и следующего уровня только и может быть целью социалистического производства. В таком случае основой плана (целью планирования) является не то, что должно получиться в результате процесса производства (удовлетворение потребностей или прибыль), а изменение самого этого процесса, роли и места человека. Только спланированное разотчуждение может быть альтернативой кризису плановой экономики.

Важнейшим вопросом социалистической капиталистичности является вопрос уничтожения товарного производства, который был одним из центральных в дискуссиях. В частности, Сталин, отвечая на замечания о товарном производстве, делал следующую, очевидную на сегодняшний день ошибку: «Следовательно, наше товарное производство представляет собой не обычное товарное производство, а товарное производство особого рода, товарное производство без капиталистов, которое имеет дело в основном с товарами объединенных социалистических производителей (государство, колхозы, кооперация), сфера действия которого ограничена предметами личного потребления, которое, очевидно, никак не может развиться в капиталистическое производство и которому суждено обслуживать совместно с его “денежным сектором” дело развития и укрепления социалистического производства» [4]. Упускалось из виду как раз то, что любое товарное производство, развиваясь, ведет к капитализму, так как воспроизводится отчужденный характер труда и связь производителей через рынок.

Определенную роль в разработке вопросов преодоления социалистической некапиталистической капиталистичности сыграли так называемые экономисты-нетоварники, которые, пусть и не всегда по-марксистски последовательно, рассматривали те или иные альтернативы товарному производству Однако, опять же, они составляли меньшинство среди экономистов.

Марксизм постепенно утрачивал свои позиции в среде советских политэкономов. В дискуссии 1962-64 годов в борьбе между учеными и хозяйственниками, отстаивающими ту точку зрения, что развивать товарное производство ни в коем случае нельзя, предлагавшими альтернативные товарному способы организации народного хозяйства, и рыночниками, выступающими за «экономические» механизмы регулирования производства, победили, как известно, рыночники. Многими теоретиками, в том числе ак. В. С. Немчиновым, ак. С. Г. Струмилиным, экспертами Госплана СССР, а главное, партией были поддержаны идеи уже упомянутого Е. Г. Либермана, изложенные в статье с кричащим названием «План, прибыль, премия». Его идеями руководствовались при проведении косыгинской реформы 1965–1971 гг., в результате которой все больше и больше применялись «экономические рычаги управления экономикой»: материальное стимулирование работников как способ повышения заинтересованности трудящихся в результатах своего труда (само по себе материальное стимулирование отдельных работников отнюдь не было спецификой реформы, оно применялось и до нее, специфика реформы состояла в том, что предприятия получали право оставлять у себя часть прибыли для коллективного “стимулирования”, что вело к противопоставлению коллективного интереса общественному, то есть создавало основу для анархо-синдикализма); самофинансирование предприятий; прибыль как главный критерий эффективности и цель деятельности предприятий, которые стали основной хозяйственной единицей. И это оценивалось не как отступление или поражение, а как развитие социализма. Развитие товарного производства понимали как шаг вперед. Аргументировалось это тем, что товарное производство развивается в социалистической стране, а это значит, что оно тоже социалистическое. А ведь от этого развитие товарного производства не переставало быть движением назад к капитализму, который есть не что иное, как общество развитого товарного производства.

Косыгинская реформа была всего-навсего закономерным результатом и моментом развития хозяйственной системы, которая начала складываться еще во времена НЭПа, вынужденного отступления, для того, чтобы обеспечить стране ресурс для дальнейшего развития социализма. Конечно, НЭП – развивающийся по собственным законам капитализм в государстве диктатуры пролетариата – был свернут, но от него осталась разрозненность предприятий, связанных между собой не только государственным планом, но и хозяйственным расчетом, то есть денежно-товарными отношениями. Родимые пятна старой капиталистической системы сохранились и в отношениях работников с предприятиями – имеется в виду сдельная оплата труда и вообще вся система материального стимулирования работников, которая воспитывает в трудящихся стремление к обогащению. При такой системе труд каждого отдельного работника осуществляется не как необходимость участвовать в важном деле всего общества, а как средство приобретения материальных благ.

Именно поэтому так важно было видеть «ясную картину – картину борьбы взаимоисключающих принципов, а не их «диффузии», что хуже открытой и честной борьбы, ибо диффузия превращает всю эмпирию в одну серую кашу» [1]. И, поскольку теоретической ясности было очень мало, Ильенков как марксист предлагал для начала открыто признать права денежно-товарных отношений там, где эти отношения реально господствуют, чтобы не было иллюзий, будто эта стихия управляется сознательно. «Видимо, иного противовеса формализму, возомнившему себя раньше времени «реальностью», кроме открытого признания прав товарно-денежных отношений, нет. Так что существующую ситуацию и надо, наверное, познать методом «раздвоения единого», – богу богово, кесарю – кесарево, то есть совершенно четко определить права формализма, вытекающие из его реальных возможностей, и ясно очертить ту сферу, которая формализму реально не подвластна. И пусть она конституируется сама, как знает, ибо стихия тоже содержит в себе свой «разум» – и иногда более разумный, чем формальный. Тогда и формальный разум сделается, может быть, несколько более самокритичным и поворотливым – каковым он сам по себе, боюсь, не сделается никогда.

Формально обобществить можно ведь с пользой только то, что уже реально для этого созрело. Иначе из этого выйдет только вред и издевательство, застой. Особенно при нынешнем состоянии теоретического разума. Не надо заглатывать больше, чем способен переварить желудок. Эту истину мы слишком часто забывали, оставшись без Ленина. Слишком часто принимали свой относительный разум за Абсолютный, за всемогущий, за всеведущий» [1].

Эрнесто Че Гевара, размышляя о развитии системы хозяйственного расчета в СССР, писал: «происходит возвращение к капитализму» [6, с. 511]. «Все проистекает из ошибочной концепции – желания построить социализм из элементов капитализма, не меняя последнего по существу» [6, с. 511]. Системе хозяйственного расчета Че Гевара противопоставляет систему бюджетного финансирования, рассуждая, в сущности, о социалистической некапиталистической капиталистичности.

Но здесь не место подробно разбирать весь этот опыт теоретической и практической борьбы. Социалистическая капиталистичность, а также теоретические и практические подходы к ней – это отдельная тема, которая нуждается в специальном обстоятельном исследовании. Здесь же хотелось бы просто отметить моменты, характеризующие ее специфику по сравнению с другими видами некапиталистической капиталистичности.

Третий вид некапиталистической капиталистичности – это собственно капиталистическая некапиталистическая капиталистичность. То есть та некапиталистичность, которая порождается дальнейшим развитием капитала по его собственной логике в пределах капитализма и выходит за пределы вещной логики товарного производства, являясь при этом условием его существования. Ее появление связано с определенным характером существования и развития современного капитализма.

Она заключается в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарной логики, и этот выход остается в этой логике, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Вот эта некапиталистическая капиталистичность, этот отрыв, который начинает определять и воспроизводить свою основу, нуждается в данный момент в особо тщательном исследовании. Это и есть то, что мы называем виртуализацией социально-экономических процессов в широком понимании. Она основана всегда на использовании передовых, не капиталистических уже по сути, технологий по-капиталистически. Это – перезревшие капиталистические отношения, осуществляющиеся в некоторых важнейших моментах.

Мы здесь лишь в общих чертах укажем на них. Некоторые из особенностей виртуализации социально-экономической жизни достаточно хорошо исследованы теоретиками начала XX века. Однако сами эти особенности в то время были еще недостаточно развиты. Другие же вообще еще не получили тогда своего развития. Однако на протяжении XX века они развивались и были так или иначе осмыслены.

1. Первый момент заключается в появлении финансового капитала и отрыве финансов от непосредственного производства товаров. Финансы начинают играть относительно самостоятельную и во многом определяющую роль с помощью различных механизмов перераспределения произведенной стоимости – через инвестирование в капитал. О новой роли банков при империализме и о появлении финансовой олигархии как важнейшей черте современной стадии развития капитализма (империализма) писали много, важнейшие выводы для научного коммунизма из этого сделал Ленин [11].

Дальнейшее развитие финансовой системы привело к привязке мировой экономики к одной мировой валюте, отмене золотого стандарта в обеспечении этой валюты, в конечном итоге, созданию современной системы финансов со своими институтами, в которой существуют современные инвестиционные и платежные системы. Эта система сейчас трансформируется с выходом на мировую арену новых крупных капиталистических государств. Как момент нового перекраивания мира осуществляется попытка выведения части мировой экономики из-под доллара, а также создаются новые финансовые институты. Но это не меняет сущности финансовой системы.

В свое время словосочетание “виртуальный капитал” использовалось еще Марксом. Рассматривая кругооборот производительного капитала, а именно накопление и воспроизводство в расширенном масштабе, Маркс пишет следующее: “Так как пропорции, в которых может расширяться процесс производства, определяются не по произволу, а предписываются техникой, то реализованная прибавочная стоимость, хотя бы она и предназначалась для капитализации, нередко лишь посредством повторения нескольких кругооборотов достигает такого размера (следовательно, должна быть накоплена до такого размера), при котором она действительно может функционировать как дополнительный капитал или войти в кругооборот капитальной стоимости, совершающей свой процесс. Следовательно, прибавочная стоимость затвердевает в сокровище и составляет в этой форме скрытый денежный капитал. Скрытый (latent), – потому что он не может действовать как капитал, пока остается в денежной форме. Следовательно, образование сокровища является здесь моментом, входящим в процесс капиталистического накопления, сопровождающим его, но в то же время и существенно отличным от него. Отличным, – потому что образование скрытого денежного капитала не расширяет самого процесса воспроизводства. Наоборот, скрытый денежный капитал образуется здесь потому, что капиталистический производитель не в состоянии непосредственно расширить размеры своего производства” [9].

Ф. Энгельс делает к этому следующее примечание. “Выражение «latent», «скрытый», заимствовано из представления физики о скрытой теплоте, почти устраненного теперь теорией превращения энергии. Поэтому в третьем отделе (позднейшая редакция) Маркс заменяет его выражением, заимствованным из представления о потенциальной энергии: «потенциальный», или, по аналогии с виртуальными скоростями Д’Аламбера, «виртуальный капитал» [9].

Маркс связывает виртуальный капитал с необходимостью для расширения производства иметь капитал именно в денежной форме, да еще и определенного размера, чтобы он мог функционировать как капитал. И, хотя это словоупотребление еще не было разработанным понятием, а как отмечает Энгельс, аналогией, тем не менее, Марксом было указано то “место” в движении производительного капитала, которое обуславливает появление фиктивного капитала и далее – финансового капитала. Маркс выделил пункт, из которого в дальнейшем исходит финансовая виртуализация. Необходимость капитала в денежной форме и способ образования этого денежного капитала создают дальнейшую возможность формирования и развития финансового капитала.

Финансовая виртуализация началась исторически первой и исходила она именно из указанного пункта. Из теоретических работ, где осмысливается этот процесс, представляет интерес работа Рудольфа Гильфердинга [10]. Наиболее ценной является работа В.И. Ленина, который, среди прочего, критиковал Гильфердинга за неполное, а потому и не вполне (это «не вполне» дорого стоило) верное понимание финансового капитала. На основе исследования развития системы финансового капитала и империализма вообще Ленин выводит понимание эпохи империализма как кануна социалистических революций. Однако Ленин совсем не пользуется термином виртуальный, виртуализированный, виртуализация.

Работы о виртуальном капитале стали появляться значительно позже. Исследователи так же, как и Маркс, пользовались терминами виртуальный и виртуализированный, опять же, по аналогии. Эти термины перекочевали в современные социальные науки, в том числе и экономическую из области компьютерных технологий, а не непосредственно из “Капитала” (о том, как это происходило, речь пойдет ниже). Однако, современные авторы связывают, а иногда и отождествляют виртуальный капитал именно с финансовым капиталом вообще, или с его особой исторической современной формой, капиталом, функционирующим и развивающимся на базе современных компьютерных технологий. Например, российские исследователи А.В. Бузгалин и А.И. Колганов в статье “Деньги XXI века: виртуальный фиктивный финансовый капитал” [12] пишут следующее:

“…информационные технологии и электронные деньги создают адекватную технологическую форму для сращивания денег «в узком смысле слова» и фиктивного капитала в мировом масштабе, рождая виртуальный фиктивный капитал <.. > ”.

“Тем самым деньги становятся виртуальными и по своей технологической природе, и по социальной форме.

В первом случае – это продукт развития информационных технологий, создающих вид виртуальной реальности, заменяющей золото (металл), и возможность неограниченного перемещения и преобразования форм в информационных сетях и финансовых системах.

Во втором случае деньги виртуальны как продукт тотального корпоративно-сетевого рынка (последний находит в виртуальных деньгах адекватную меру ценности товаров – тоже все более виртуальных – и средство своего функционирования) и виртуального финансового капитала, «живущего» в информационных сетях”.

“Соединение названного носителя и социальной формы превращает виртуальные деньги в особую (финансовую) суперсеть, «паутину паутин» (у которой, естественно, есть и свои «пауки»). Так виртуальный капитал как «суперсеть» (сеть – «всеобщий эквивалент») обретает особую роль – всеобщего полустихийного регулятора «сетевого рынка», ибо он играет роль универсального «оценщика» (NB! он же выполняет функцию меры стоимости) компаний-сетей и, опосредовано, всех товаров, плюс универсального средства (механизма, посредника, властителя) трансакций”.

Мы видим, что виртуализированный капитал понимается как фиктивный финансовый капитал, функционирующий на базе современных технологий (что специально подчеркивают авторы). Он рассматривается как особая современная историческая форма функционирования финансового капитала, отличающая его от “обычного” финансового капитала, как результат развития последнего. Тот же подход авторы развивают и в книге “Глобальный капитал. В 2-х тт. Т. 2. Теория. Глобальная гегемония капитала и ее пределы («Капитал» re-loaded)” [13]. В этом отношении А.В. Бузгалин и А.И. Колганов представляют собой определенное течение в рассмотрении виртуального капитала современными экономистами. Такое узкое и неверное представление о виртуальном капитале, с одной стороны, с уклоном в финансы, с другой – в “технологическую” сторону, на наш взгляд, связано как с невладением категорией идеального (непониманием идеальности денег), так и с отсутствием какого-либо понятия социальной виртуализации, вместо которого используются растиражированные маркетологами бытовые представления. Ряд современных экономистов вообще просто отождествляют виртуальный капитал с финансовым без каких-либо оговорок. В современной специализированной литературе не так уж редко можно встретить, когда пишут “виртуальный”, а в скобках уточняют – “финансовый” капитал. Виртуализация современной экономики в основном выделяется и осмысливается в форме финансов. Что же касается сферы производства, здесь виртуализация рассматривается чаще всего в прямом “компьютерном” или чуть шире – “коммуникационном” смысле и в основном связана с созданным маркетологами бытовым представлением о виртуальной реальности и ее непосредственным производством.

Однако, вернемся к нашему исследованию.

2. На стадии империализма производство товаров не просто дополняется нетоварным производством, но и начинает зависеть от непосредственного производства человека как потребителя товаров. Развивается непосредственное формирование потребностей, поскольку товары должны продаваться. Далее система производства и продажи отдельных товаров превращается в систему производства образа жизни. Таким образом, индивиды и их поведение вписываются в стандарты потребления. Развиваются целые отрасли по формированию потребностей, то есть по непосредственному производству человека, но только в целях самовозрастания стоимости. “Чистый” капитализм – это вещное производство, где живые люди – побочный продукт производства вещей. А тут уже напрямую производят человека, пусть даже и под вещи. Можно выделить основные этапы становления этой некапиталистической капиталистичности (производственной виртуализации): 1) реклама вещей, 2) переход к формированию образа жизни, 3) производство форм коллективности, через которые этот образ жизни становился культурным стандартом. Происходит трансформация системы производства и продажи отдельных товаров в систему производства образа жизни, где индивид в потреблении уже даже не выступает субъектом. «Семья Джонсов» становится идеалом и торговой маркой. Этот симулякр вписывает в стандарт потребления поведение индивида. Таким образом, не индивид движется и потребляет, а его движет, потребляет культурное поле потребления. Происходит отрыв производства человека от производства вещей, который в свою очередь начинает играть роль момента, определяющего производство вещей. В гуманитарных науках эти реальные тенденции давали основания для появления идей сначала «общества потребления», а потом «общества переживания» и о переходе от одного к другому. Эта тенденция наиболее чувствительна и воплощается в жизнь в странах, которые в мировой системе являются главными потребителями.

3. Третья тенденция, противоположная второй, развивающаяся на тех же, что и вторая, основаниях, заключается не в производстве, а в уничтожении как производителя, так и потребителя, а вместе с тем технологий, инфраструктуры и уже произведенных товаров как необходимом моменте существования современной мировой экономической системы. Речь идет о войне, которая не только является инструментом передела мира между монополиями, но и условием их существования, поскольку создает простор для нового капитала. Капитал, таким образом, создает себе сферы приложения там, где простора для этого приложения уже не было. Сама по себе война – прибыльный бизнес. Речь идет как о военных заказах корпорациям, так и о частных военных компаниях. Но дело не только в этом и не только в переделе мира, который осуществляется военными средствами, но и в том, что война как причина масштабных разрушений и уничтожения как производительных сил, так и людей, отбрасывая общество назад, открывает возможность для начала нового глобального цикла капиталистического производства. Послевоенная разруха является простором для восстановления, в процессе которого капитал функционирует как капитал.

4. Стоит выделить в отдельный пункт уже упомянутое выше производство действенных реальных форм ложной коллективности и коллективной деятельности. Эти формы коллективности относятся к трем вышеперечисленным моментам. Мы их выделяем потому, что они нуждаются в специальном рассмотрении. От понимания логики их производства и воспроизводства зависит понимание возможности построения реальной коллективности в современных виртуализированных общественных процессах.

Все эти моменты важно понять как единый процесс, осуществляющийся в общей логике современного капитализма и капитала как самовозрастающей стоимости. Поскольку изменять предмет мы можем только по его собственной логике, наша задача – трансформировать капитализм и тем самым перейти на более высокую ступень. В связи с этим нужно, во-первых, понять все вышеперечисленные моменты виртуализации, а также ее связь как с капиталом как сущностным и существенным общественным отношением, так и с другими разновидностями некапиталистической капиталистичности. Во-вторых, нужно установить, могут ли быть моменты виртуализации точками разрыва, позволяющими изменить характер использования технологий и тем самым двигаться дальше в направлении уничтожения вещных отношений и вещного характера труда, к коммунизму? Если могут, то какие и как? Для того чтобы стало возможным девиртуализирование, нужно раскрыть специфику и логику виртуализации социально-экономических процессов, а без этого современный капитализм не будет понят в достаточной мере и, значит, не будет преодолен.

Источники

1. Ильенков, Э. В. Письма Ю. А. Жданову / Э. В. Ильенков // Э. В. Ильенков: личность и творчество. – Москва: Языки русской культуры, 1999. – С. 258–261.

2. Ленин, В. И. Развитие капитализма в России / В. И. Ленин // Ленин В. И. Собрание сочинений в 55 томах. Том 3. – Москва: Издательство политической литературы, 1971. – 792 с.

3. Люксембург, Р. Накопление капитала: [перевод с нем.] /Р. Люксембург. – URL: http://www.leftinmsu.narod.ru/polit_files/ books/nakoplenie.html (дата обращения: 12.12.2021).

4. Сталин, И. В. Экономические проблемы социализма в СССР / И. В. Сталин. – Москва: Издательство политической литературы, 1952. – 96 с.

5. Троцкий, Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? / Л. Д. Троцкий. – URL: http://www.marxists.org/ russkij/trotsky/193б/betrayed/ (дата обращения: 12.12.2021).

6. Гевара, Э. Ч. Статьи, выступления, письма / Э. Че Гевара; пер. с исп. Е. Вороновой и др. – Москва: Культурная Революция, 2006. – 560 с.

7. Ленин, В. И. Письмо к съезду / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений, издание пятое. Т. 45. – Москва: Издательство политической литературы, 1978. – С. 343–348.

8. Маркс, К. Капитал: перевод с нем. / К. Маркс. – Т. 1. Глава 8. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/ Kapitall/kapitall-08.html#c8 (дата обращения: 12.12.2021).

9. Маркс, К. Капитал [перевод с нем.] / К. Маркс. – Т. 2. Глава 2. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/ Kapital2/kapital2-02.html#c2.2 (дата обращения: 12.12.2021).

10. Гильфердинг, Р. Финансовый капитал: исследование новейшей фазы в развитии капитализма: перевод с нем. / Р. Гильфердинг. – URL: https://drive.google.eom/file/d/l-voRfNyyPhfEzehWEca54yZD 1Y JMzXs A/view (дата обращения: 12.12.2021).

11. Ленин, В. И. Империализм как высшая стадия капитализма / В. И. Ленин И ПСС. – 5 издание. Том 27 – С. 299–426.

12. Бузгалин, А. В. Деньги XXI века: виртуальный фиктивный финансовый капитал / А. В. Бузгалин, А. И. Колганов. – URL: https://www.alternativy.ru/ru/content/dengi-xxi-veka-virtualnyy-fiktivnyy-finansovyy-kapital-О (дата обращения: 12.12.2021).

13. Бузгалин, А. В. Глобальный капитал. В 2 т. Т. 2. Теория. Глобальная гегемония капитала и ее пределы («Капитал» reloaded) / А. В. Бузгалин, А. И. Колганов. – Издание 3-е, испр. и сущ. доп. – М.: ЛЕНАНД, 2015. – 904 с.

14. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. – С. 1–120.

Виртуализация: термин и категория

Способ использования терминов «виртуальный», «виртуализированный», «виртуализация» в предлагаемом вниманию читателя тексте, очевидно, отличается от привычного словоупотребления. Это, конечно, касается не только этих слов. Но часть терминов, появившихся в первом варианте книги и в статьях, из которых этот вариант состоит, уже вошли в обиход настолько, что не предполагают ни ссылок, ни объяснений. Однако, выбор термина “виртуализация” и использования его для обозначения интересующего нас процесса вызывает вопросы. Поэтому недостаточно констатировать, что более удобного и подходящего слова просто не нашлось. Нужно еще и объяснить выбор.

Слово – это “живой”, функционирующий инструмент общения людей. Оно живет только в процессе его употребления, когда в нем и через него выражается общественно значимое представление, необходимое для деятельности человека. При помощи языка человек выражает способ деятельности с тем, что обозначается словами, или какую-то отдельную сторону этого способа (последнее характерно для однозначно определенных терминов, равных самим себе в процессе работы с ними). Тогда слово является, собственно, словом, связанным со своим значением, а не просто чисто материальным процессом колебания звуков, или сплетением начертаний, является непосредственным бытием идеального для нас. Речь идет о деятельности материальных существ в материальном мире, совместно производящих свою жизнь, – об общественном производстве. Оно и порождает, и имеет свой собственный идеальный план, выражающийся с помощью слов и языка как такового, понятого максимально широко, и не только при помощи его. Деятельность человека в материальном мире вызывает к жизни язык и даже выделяет внутри себя особую работу со словами. Однако, оторванные от своей основы, такие манипуляции, не будут идеальной деятельностью, то есть деятельностью с идеальным образом предмета.

При всей очевидности этого положения, связывание смысла со словом вне той общественной реальности, той культуры, где оно функционирует и наполняется смыслом, к сожалению, встречается еще в гуманитарных науках. В качестве такого рода казуса можно рассматривать то, как некоторые интерпретаторы терминов «виртуальный» и «виртуализация» ищут в античности истоки современного понятия виртуализации. Их взоры устремлены на корни «virtus» и «virt», характерные для слов, которые означали «возможный», «потенциальный» и даже «сила», «доблесть», «добродетель». В том же духе происходит обращение к более поздним трактатам, где встречается прилагательное «виртуальный». В частности, происходит отсылка к работе Фомы Аквинского, который употребил этот термин как синоним «потенциального»: «Ввиду этого следует признать, что в человеке не присутствует никакой иной субстанциональной формы, помимо одной только субстанциональной души, и что последняя, коль скоро она виртуально содержит в себе душу чувственную и душу вегетативную, равным образом содержит в себе формы низшего порядка и исполняет самостоятельно и одна все те функции, которые в иных вещах исполняются менее совершенными формами» [1]. Встречаются также указания на то, что в аналогичном значении данный термин использовался в работах Дунса Скота и Николая Кузанского.

Продемонстрированное выше обращение к истории слов может представлять лингвистический интерес, но не представляет никакого интереса для нашего исследования. Отсылки к теоретическим поискам Аквинского, Скота и Кузанского, когда речь идет о современной виртуализации, то есть к тому словоупотреблению, которое существовало тогда, когда не было не только современной виртуализации, но и предпосылок для нее, представляется нам нелепицей. История развития языка показывает нам, что слова постоянно меняют свое значение. Для новых явлений употребляются старые, оказавшиеся «под рукой», пригодные по ряду смысловых ассоциаций и внутренней форме слова. Первоначальное значение утрачивается, старый смысл заменяется новым. Л. С. Выготский в книге «Психология искусства» [2] указывает на то, что слово «мышь» когда-то означало «вор», и только со временем эти звуки стали обозначением мыши. Однако биолога, который изучение мыши начал бы с исследования происхождения названия этого животного, и уж тем более с апеллирования к его первоначальному смыслу, справедливо сочли бы сумасшедшим.

Современное употребление термина “виртуализация” пришло в социальные науки вовсе не из философии, а из технической сферы. Именно в технической сфере прочно закрепился этот термин и было сформировано современное понятие виртуального и виртуализации, которое имеет место там, где процесс воспроизводится на качественно новой основе, продолжается в этом воспроизведении и оказывает обратное влияние на свою основу. Как связаны техническое понятие виртуализации и понятие виртуализации социально-экономических процессов, на разработку которого и направлена наша работа, показал Миколай Загорский в рецензии на первую книгу о виртуализации [3]. Здесь же хотелось бы обратить внимание на то, что эти понятия, скорее, фиксируют схожие тенденции в развитии техники и в социальных процессах.

Хотелось бы только дополнить эти соображения некоторыми замечаниями. Это касается использования термина “виртуальная реальность”. В 1970-х годах в Массачусетском технологическом университете это словосочетание было введено в обиход для обозначения сконструированных при помощи компьютера трехмерных искусственных моделей реальности, создающих эффект присутствия в них. Этот эффект первоначально использовался в целях обучения в военной области в качестве тренажера для пилотов и т. и. Позднее эффект стал неотъемлемой частью развлекательных технологий: компьютерные игры, виртуальные экскурсии и т. д. Термин широко распространился благодаря маркетинговому ходу Жарона Ланье. Он использовал словосочетание “виртуальная реальность” как название нового класса продуктов, создаваемых при помощи компьютерных технологий. В таком значении это словосочетание стало частью массовой культуры. Соответственно, «виртуальность» и «виртуализация» в ряде случаев также стали восприниматься как производные от него – как на бытовом уровне, так и в социальных науках.

В самом узком смысле виртуализацию и виртуальность связывают исключительно с компьютерными технологиями и произведенными при помощи технологий эффектами. Далее шло расширение значения термина. Слова «виртуализация» и «виртуальная реальность» связывались не только с “компьютерной” реальностью, а с массовыми коммуникациями и масс-медиа в целом. Виртуализацию как особенность постмодерного общества, характеризующегося массовыми коммуникациями, рассматривали А. Бюль, М. Паэтау, М. Вэнстейм, А. Крокер.

Однако ряду авторов в социальных науках масс-медийная и «компьютерная» трактовка виртуальности и виртуальной реальности показалась слишком узкой и недостаточной. Они расширяют понятие виртуальности таким образом, что под него подпадает любая знаковая и символическая реальность, включая язык, а также любой идеальный образ и “система” образов – все, что относится к идеальному. Опираясь на такого рода понимание, например, А. Я. Флиер утверждает следующее: «Виртуальная реальность ведет свой генезис отнюдь не от компьютера и даже не от схоластической философии, а из самих глубин первобытности от начала символической деятельности человека, с создания системы симулякров, лишь условно и конвенционально обозначающих предметы и события слов, рисунков, лепных и резных изображений» [4]. В этом утверждении Флиер очень четко выразил суть одного из направлений в современном употреблении интересующей нас терминологии.

Такое широкое употребление терминов «виртуальное» и «виртуализация» обессмысливает их, сводя к уже созданным и разработанным в культуре вообще и в философии в частности, понятиям «идеальное» и «символическое». Это не проясняет специфику собственно виртуального и виртуализированного в современном обществе по отношению к идеальному как таковому, характерному для любого общества, а скорее, создает излишнюю тавтологичность. Слово здесь не служит для прояснения сути дела, а скорее затемняет ее.

Этого как раз мы и пытались избежать. Как подчеркнул в упомянутой выше рецензии Миколай Загорский: “Отношение ideele к виртуализации сложнее. Везде мы имеем дело с отрывом продукта деятельности от своей основы. Виртуализация явно подчеркивает не только противоположение продукта условиям своего возникновения (в этом нет ничего специфически капиталистического), но именно то, что продукт «желает» породить как свою основу то, что не предполагает его воспроизведения («передовые формы производства отсталости»). Именно эта логическая проблематика, которую Марина Бурик умещает в категории общественной виртуализации, никогда не была связана с категорией ideele. В то же время очевидно, что виртуализация как категория снимает ideele, а потому и может с последней путаться” [3].

Другое значимое направление в расширении употребления терминов “виртуальная реальность”, “виртуальный” и “виртуализированный” описывает А. Иванов. В своей брошюре «Виртуализация общества» он констатирует следующее: «Но не менее впечатляет тенденция расширительного, метафорического использования понятия “виртуальная реальность”. С его помощью в настоящее время обозначаются многие новые экономические, политические, культурные феномены, не связанные непосредственно с компьютеризацией, но обнаруживающие сходство логики человеческой деятельности с логикой виртуальной реальности. Сущностный принцип этой логики – замещение реальных вещей и поступков образами – симуляциями. Такого рода замещение можно наблюдать практически во всех сферах жизни современного человека, и это дает основание для целостного описания социокультурных изменений рубежа XX–XXI вв. как процесса/процессов виртуализации общества» [5]. К представителям этой традиции, на наш взгляд, относится и сам Иванов. В этом смысле акцентируется не знаковый, а симуляционный момент в оттенках значений. В таком контексте термин «виртуальная реальность» становится синонимом симулированной реальности. Это происходит вне зависимости от того, обозначается ли знаково-симулированная реальность, или как знаково, так и посредством других процессов. Это употребление тесно связано с концепцией симуляции Ж. Бодрияра. Симуляция, по Бодрияру, символична и возможна через символы, однако сама она – не символическая реальность, хоть и осуществляется через символы. В этом понимании симуляция предполагает разрыв символов и символизируемого содержания, и именно благодаря этому разрыву становится важнейшим моментом воспроизводства как содержания, так и символов как некоторой реальности вне содержания.

В такой трактовке терминов точно так же, как и в употреблении понятия «виртуального» в «компьютерном» и масс-медийном значении, а также в значении, отождествляющем виртуальное с идеальным и с символическим, сохраняется общий момент оторванности и дистанцированности виртуального от того, что составляет его основу. Этот оттенок значения наиболее ценен для нас. Благодаря ему слова “виртуальный” и “виртуализированный”, “виртуализация” и стали наиболее подходящими и были выбраны. Основываясь на общем моменте, характерном для всего спектра значений, мы посчитали возможным дальнейшее смещение акцентов именно на этот отрыв. Он более рельефно подчеркнут в техническом понятии виртуализации как абстракции средств воспроизведения некоторого процесса, при помощи которого процесс воспроизводится на качественно иной основе. Само смещение акцентов в науках об обществе позволяет передать необходимый нам смысл и делает возможным употребление термина «виртуализация» для обозначения предмета нашего исследования.

Следует отметить, что в том значении, в котором употребляется слово «виртуализация» в настоящей работе, оно не встречается у других авторов. Настоящая работа с разработками других авторов, употребляющих термин “виртуализация”, может не пересекаться вообще. При этом различные моменты того, что обозначается здесь этим словом, исследовались авторами, которые не пользовались им. Процесс общественной виртуализации начался тогда, когда технической виртуализации и соответствующего ей технического термина еще не было.

Для того чтобы избежать дальнейшей путаницы и превратных трактовок, мы считаем нужным еще раз обозначить здесь, что мы имеем в виду под «виртуализацией». Итак, виртуализация как социо-исторический процесс заключается в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарности, и этот выход остается в ее рамках, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей капиталистической основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Этот процесс и является предметом нашего исследования.

Источники

1. Аквинский, Ф. Сумма Теологии / Ф. Аквинский. – URL: https:// azbyka.ru/otechnik/konfessii/summa-teologii-tom-1/ (дата обращения: 12.12.2021).

2. Выготский, Л. С. Психология искусства / Л. С. Выготский. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. – 480 с. – URL: https://www. marxists.org/russkij7vygotsky/art/psichologia-iskusstva.pdf (дата обращения: 12.12.2021).

3. Загорский, М. Заметки по книге Марины Бурик «Человек и экономика в виртуализированном мире» / М. Загорский. – URL: http://spinoza.in/theory/zametki-po-knige-mariny-burik-chelovek-i-e-konomika-v-virtualizovannom-mire-chast-pervaya.html (дата обращения: 12.12.2021).

4. Флиер, А. Я. Культура как виртуальная реальность / А. Я. Флиер. – URL: http://ifapcom.ru/files/Monitoring/flier_cult_ virt_reality.pdf (дата обращения: 12.12.2021).

5. Иванов, А. Виртуализация общества / А. Иванов. – СПб.:

Петербургское Востоковедение, 2000. – 96 с. ISBN 5-85803-154-4. – URL: https://thelib.ru/books/ivanov_andrey/

virtualizaciya_obschestva-read.html (дата обращения: 12.21.2021).

Гегелевская логика на службе у практического материализма

Разрабатывая учение о сущности [1], Гегель идет от видимости к основанию и тут же совершает обратное движение – от основания к миру явлений и далее к действительности. “Сущность как снятое бытие первоначально обнаруживает себя как видимость в самой себе, и определения этой видимости суть тождество, различие и основание. Последние есть единство тождества и различия, и как таковое оно есть вместе с тем различение себя от самого себя. Но отличение от основания столь же мало есть голое различие, сколь мало основание само есть абстрактное тождество. Основание есть снятие самого себя, и то, к чему оно снимает себя, результат его отрицания есть существование” [1]. Мысль движется через тождество и различие, доходящее до противоположности и до противоречия как живой жизни развития. Единый процесс осуществления и разрешения противоречия в основании понимается как порождающий все существующее. И то, что первоначально было видимостью, теперь выступает как положенные моменты движения отличающей себя от самой себя единой сущности – как явления, мир явлений. Таким образом вскрывается единство голой фактичности, и перед нами предстают не просто факты, а факты в логике их порождения.

Непосредственное единство сущности и существования понимается как действительность. Существующее в то же время действительно там и тогда, где и когда оно – существенный и не отживший момент движения сущности, – “острие”, “пик” ее развития, или, другими словами, – актуально-революционный момент. Далее в марксизме строится понимание действительной практики как изменения способа преобразования объективной реальности. Ставится вопрос отношения (связи) действительного, то есть актуально революционного момента движения с миром существующего, но недействительного. Создается методологическая оптика, позволяющая отличать действительную практику от псевдопрактики.

Первая часть изложенного Гегелем повторяющегося движения мысли (от видимости к основанию) изображает проникновение мысли в сущность. Вторая (от основания к действительности) – это реконструкция мыслью независимого от конструирующей мысли движения самой сущности, изображение движения к понятию предмета – пониманию предмета в его конкретности.

Таким образом, элементарное требование, выдвигаемое Гегелем к мысли, обязывает исследователя не просто анализировать, не просто сравнивать факты с фактами и делать выводы из этого сравнения, не просто классифицировать факты и искать связи между ними, какими бы разнообразными они ни были. Логическое требование обязывает вскрывать поверхностность эмпирии как видимости, искать единое основание всей пестроты относящихся к интересующему предмету явлений, в которых и через которые движется предмет. Факты не рассматриваются как отдельные, пусть даже связанные между собой и влияющие друг на друга (даже как конечная причина и следствие), так как вообще не являются чем-то самостоятельным. Исследовать их нужно как моменты движения тотальности, вскрывая закон предмета.

Предмет, таким образом, предстает не только со стороны своей “расчлененности” на отдельные факты и связи между ними, как при анализе, а, главным образом, как движущееся целое, через синтез всех существенных определений. Это тоже предполагает сравнение, сопоставление фактов с фактами. Однако здесь подразумеваются определенные условия их отбора и работы с ними. Факты, подлежащие изучению, должны быть узловыми точками развития предмета – различными ступенями этого развития. Должна быть исследована существенная связь между этими ступенями – последовательность и порядок, в которых они осуществляются.

В послесловии ко второму изданию “Капитала” Маркс специально привел большой кусок статьи из русского “Вестника Европы” с удачным описанием того, как материалистически проводить это требование в процессе исследования. Гегелевская же демонстрация такого подхода к познанию в чистой логической форме, пусть даже с позиций идеализма, уже сама по себе – основательная критика любого эмпиризма (даже если опустить прямые критические замечания, часто встречающиеся в “Логике” [2] Гегеля).

Неудивительно, что современный эмпиризм, там, где он выступает как философия (мышление о мышлении), вообще предлагает выбросить за борт категорию сущности и все, что с нею связано, как ненаучное. Это наблюдается даже у представителей некоторых направлений, относящих себя к марксизму. Самоотнесение таких школ к марксизму связано с общим критическим пафосом по отношению к капитализму. При этом отказ от гегелевских категорий подается как позиция материализма вообще. “Капитал” [3] – произведение прикладной логики, в котором с учетом требований, выдвигаемых гегелевской общей логикой, была переработана вся политическая экономия и исследован капитализм в его существенных определениях, представлен этим гносеологическим направлением как “тоже наука”, то есть как современный позитивизм (пост, нео- и т. д., даже так не называющийся).

Здесь не место критиковать позитивистов от марксизма и их концепцию “Маркс минус Гегель”. Это было блестяще сделано до нас лучшими представителями русской гегелевской традиции, в частности, Лениным. Важно только, что такие попытки подделать марксизм под нынешнее общее состояние науки как формы общественного сознания обусловлены той ролью, которая отведена науке в совокупности современных общественных отношений. Другими словами, отказ от категории сущности определяется состоянием и способом производства действительной сущности человека.

Современное понятие сущности человека является продолжением гегелевской традиции, точнее, материалистической критики Гегеля, сохраняющей все завоевания гегелевской диалектики в области мышления.

“Фейербах сводит религиозную сущность к человеческой сущности. Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений” [4]. В этом тезисе, по сути, заложено направление действительного (актуально революционного) развития гегелевской традиции и продуктивной критики Гегеля в области методологии: в “свернутом” виде содержится материалистический метод восхождения от абстрактного к конкретному

По этому пути далее идет формирование понятия. “Конкретное потому конкретно, что оно есть синтез многих определений, следовательно, единство многообразного. В мышлении оно поэтому выступает как процесс синтеза, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно представляет собой действительный исходный пункт и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления. На первом пути полное представление испаряется до степени абстрактного определения, на втором пути абстрактные определения ведут к воспроизведению конкретного посредством мышления (речь идет о движении политэкономии как науки в понимании своего предмета от населения страны к все более абстрактным определениям (первый путь) и далее от абстракций к синтезу многих определений – М.Б.}. Гегель поэтому впал в иллюзию, понимая реальное как результат себя в себе синтезирующего, в себя углубляющегося и из самого себя развивающегося мышления, между тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его как духовно конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного” [5].

Диалектико-материалистическое понимание сущности человека как совокупности всех общественных отношений и человеческого труда, в процессе которого производятся все общественные отношения как основания, входит в логический “прожиточный минимум” современного марксиста. Без него утрачивается материалистическое понимание истории. Это ведет к “кашеобразности” эмпирии, а освоение человеком производства своей действительности, в связи с которым только и могут разрабатываться исторически-продуктивные идеи, вообще остается “вне фокуса”.

Нас же интересует понятие движущегося предмета в его целостности, да и, к тому же, со стороны его имманентной границы. Задача, которая стоит перед нами, заключается в дальнейшей разработке рационально-адекватного понимания современного способа производства, осмыслении, необходимом для преобразования этого способа. Мы надеемся внести хоть немного больше ясности в дело понимания современных условий классовой борьбы. Соответственно, методологически мы должны опираться на всю предшествующую традицию теоретического мышления и особо аккуратно использовать гегелевскую оптику, позволяющую понять все явления как момент движения сущности, разворачивающейся в своей тотальности именно так, как ее взял на вооружение Маркс.

Источники

1. Гегель, Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Том 1. Наука Логики / Г. В. Ф. Гегель. – Москва: Мысль, 1974. – 452 с.

2. Гегель, Г. В. Ф. Учение о сущности. Наука Логики / Г. В. Ф. Гегель. – Типография М. М. Стасюлевича, 1916. – 242 с.

3. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. – Т. 23. – М.: Издательство политической литературы, 1960. – 906 с.

4. Маркс, К. Тезисы о Фейербахе / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 3. – Москва: Издательство политической литературы, 1955. – С. 1–4.

5. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1. – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

Часть 1
Виртуализация

Раздел 1
Виртуализация и движение капитала

К вопросу о новой теории стоимости, изучения социальных параметров труда и теории субъективности

Майкл Хардт и Антонио Негри в книге «Империя» [1] отмечают один важнейший момент современной социально-философской и экономической теории, и делают это весьма точно. Речь идет об определенном понимании природы стоимости и, в связи с этим, об осознании современных социально-экономических процессов. Они сумели выразить эту господствовавшую уже почти полвека и продолжающую господствовать на сегодняшний день тенденцию весьма сжато, характеризуя работы итальянских экономистов, считающихся левыми. Но то же относится практически ко всем представителям теорий постмодерного и, главным образом, информационного общества. В большинстве своем они говорят о новом способе производства стоимости и, вследствие этого, о том, что теория стоимости Маркса, правильность которой для определенного этапа развития общества признают все, вне зависимости от их политических предпочтений, устарела.

Хардт и Негри пишут: «Мы сможем лучше понять отношения между общественным производством и биовластью, обратившись к работам группы современных итальянских марксистов, которые определяют биополитическое измерение в терминах новой природы производительного труда и его постоянного развития в обществе, используя такие термины, как “интеллектуальная сила масс”, “материальный труд”, а также марксистскую концепцию “всеобщего интеллекта”. Эти исследования выполнены в рамках двух скоординированных исследовательских проектов.

Первый посвящен анализу наблюдаемых в настоящее время изменений характера производительного труда и нарастающей тенденции к превращению его в аматериальный. Ведущая роль в создании прибавочной стоимости, прежде принадлежавшая труду работников массового фабричного производства, во все большей мере переходит к работникам аматериального труда, занятым в сфере производства и передачи информации. Таким образом, необходима новая политическая теория стоимости, которая могла бы поставить проблему этого нового капиталистического накопления стоимости как проблему изучения основного звена механизма эксплуатации (и, таким образом, вероятно, как главного фактора возможного восстания).

Второй логически отсюда вытекающий исследовательский проект, предпринятый в рамках этой школы, посвящен анализу именно социальных и коммуникационных параметров живого труда в современном капиталистическом обществе, и, таким образом, он настоятельно ставит проблему новых форм субъективности как в отношении их эксплуатации, так и в отношении их революционного потенциала. Именно социальное измерение эксплуатации живого труда в аматериальной сфере включает его во все те звенья соответствующего механизма, которые определяют социальное, но в то же самое время активируют критические элементы, развивающие потенциал неповиновения и бунта посредством всей совокупности трудовых практик[1]. После появления новой теории стоимости должна быть создана и новая теория субъективности, работающая в первую очередь со знанием, коммуникацией и языком» [1, с. 40–41].

Мы специально приводим такую большую цитату, так как состояние теоретического осмысления социально-экономических процессов обрисовано Хардтом и Негри очень точно. И, несмотря на то, что со времен ее написания прошло уже почти двадцать лет, ничего не изменилось. В своей книге они допускают ряд ошибок, причем, основополагающих, о которых есть смысл говорить отдельно. О них уже писали многие авторы. Мы же сконцентрируемся только на вопросе стоимости, важном для экономической науки и наук об обществе вообще.

Изучение изменения характера труда, появления новых видов труда, а также изменения коммуникативных и других социальных параметров труда, связанных с характером использования современных информационных технологий, действительно имеет важнейшее, чуть ли не центральное значение для современных общественных наук. Разработка круга проблем, с этим связанных, действительно необходима, как справедливо отмечают Хардт и Негри, для того, чтобы определить возможные пути перехода общества на качественно новый уровень развития, пути выведения общественных отношений за пределы капитализма.

Однако посмотрим, насколько на самом деле такие исследования логически связаны с пересмотром теории стоимости, насколько понятие «аматериального труда» может действительно стать основой переосмысления теории стоимости.

В трудовой теории стоимости Маркса важно то, что стоимость создается трудом вообще – абстрактным трудом – вне зависимости от того, какого определенного качества этот труд – каков это конкретный труд. Стоимость создается не специфическим трудом промышленного рабочего, не земледельческим трудом, на чем настаивали в свое время физиократы, не аматериальным или материальным трудом, если пользоваться предложенной терминологией, а трудом вообще, вне зависимости от его качественной определенности – от того, что именно делают.

Для определений стоимости никакого значения не имеет, что именно производит пролетарий и каким образом потребляется товар, который он производит. Этим товаром может быть что угодно, в том числе и информация и услуги, произведенные капиталистически, потребляемые в процессе их производства, и все то, что теоретики относят к продуктам аматериального труда. Для того чтобы четко зафиксировать этот важнейший, определяющий момент марксовой теории стоимости, специально были введены категории абстрактного и конкретного труда. Их теоретическое значение состоит в том, чтобы объяснить стоимость как продукт труда вообще, вне зависимости от его специфики, что и делает возможным меновую стоимость как выражение стоимости.

Именно это реальное приравнивание на рынке продуктов разных видов труда обезразличивает в действительности, а не в головах теоретиков все виды труда, как “материального”, так и относящегося к “аматериальному”, – поскольку их продукты реально сравниваются и приравниваются, то есть обмениваются, подводятся под общий знаменатель труда вообще, который Маркс называл абстрактным трудом. Фактически в требованиях создания новой теории стоимости в связи с новыми видами труда мы имеем дело с перепетыми на новый мотив взглядами на стоимость, характерными для конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, привязывающими стоимость к определенному труду. Именно из-за этой привязки возникает иллюзия, что изменение структуры труда и появление целых отраслей, не производящих продукт, который можно потрогать руками, создает новые реалии относительно производства стоимости.

В отрицании такой привязки была так высоко ценимая Марксом заслуга А.Смита. О ней Маркс писал следующее: «Огромным шагом вперед Адама Смита явилось то, что он отбросил всякую определенность деятельности, создающей богатство; у него фигурирует просто труд, не мануфактурный, не коммерческий, не земледельческий труд, а как тот, так и другой. Вместе с абстрактной всеобщностью деятельности, создающей богатство, признается также и всеобщность предмета, определяемого как богатство; это – продукт вообще или опять-таки труд вообще, но уже как прошлый, овеществленный труд. Как труден и велик был этот переход, видно из того, что Адам Смит сам еще время от времени скатывается назад к физиократической системе» [3, с. 41]. В этом замечании Маркса по отношению к теории А. Смита может смущать слово «овеществленный», то есть превращенный в вещь.

Но, как справедливо замечают современные теоретики, далеко не все продукты труда превращаются в вещи и являются вещами. В этом как раз и суть “аматериального” труда, что его продукты являются идеальными и, к тому же, часто потребляются в процессе их производства. Однако ни то, ни другое обстоятельство не имеет отношения к рассматриваемому вопросу о стоимости. Первое обстоятельство не выводит продукты труда за пределы логики вещей и не отменяет вещный характер труда. Об этом опять же свидетельствует приравнивание на рынке этих «невещей» к любым вещам. Это справедливо, поскольку информация непосредственно производится как товар или является элементом производства товара. Она, таким образом, обладает двумя характеристиками, которые только и делают ее товаром: 1) потребительной стоимостью, то есть способностью удовлетворять человеческую потребность (опять же, для того, чтобы продукт труда был товаром, не имеет значения, что это за потребность) и 2) меновой стоимостью – способностью товара обмениваться на другие товары, через всеобщий товар – деньги. Продукты аматериального труда реально приравниваются к вещам в процессе обмена, которые тоже как товары обладают этими характеристиками. Как стоимости они приравниваются как количественно разные, но качественно однородные, точнее, качественно безразличные. Что находит свое бытие во всеобщем товаре. В противном случае речь не идет о производстве стоимости.

То же относится и к услугам, производящимся капиталистически, труд по производству которых считается многими авторами, которые недопоняли трудовую теорию стоимости, принципиально иным. Связав производство стоимости исключительно с производством товаров-вещей, труд по производству услуг, который также часто относится к аматериальному, занесли в другую рубрику. Наличие этой рубрики якобы требует модификации и «развития» теории стоимости. Но, с точки зрения трудовой теории стоимости Маркса, услуга – это товар, который потребляется в процессе производства. То, как потребляется тот или иной товар, вообще лежит не в плоскости экономической теории, а относится к компетенции товароведения. Если бы услуги не были товарами или, другими словами, если бы они не обладали потребительной стоимостью и стоимостью, они вообще не могли бы продаваться, то есть быть посредством денег приравнены к любому другому товару.

Это вытекает из общей логики рассуждений в «Капитале». Маркс специально ставит вопрос: почему различные товары могут реально приравниваться друг к другу, то есть почему один товар может быть эквивалентом другому, и все – всем, – через всеобщий эквивалент? Далее он говорит, что приравниваться друг к другу может только качественно равное в определенном отношении, выводит понятия конкретного и абстрактного труда и категорию стоимости. По отношению к услугам логично было бы задать тот же вопрос. Услуга может быть товаром, а может им и не быть, точно так же, как и любая другая потребительная стоимость. Но, если она производится ради обмена и обменивается на другие товары (продается), то в самом этом акте фиксируется ее экономическая сущность как товара.

Стоимость услуги выражается в денежном эквиваленте точно так же, как и любого другого товара. Определяется же стоимость услуг (точно так же, как и стоимость любого другого товара) общественно необходимым рабочим временем, затраченным на ее производство. Капитализм – не что иное, как общество развитого товарного производства. При капитализме сохраняется то, что справедливо для простого товарного производства, а именно то, что товары, в общем и целом (а не в каждом отдельном случае), продаются по стоимости. Превращение стоимости товаров в цены производства не опровергает закон стоимости, а напротив, является его выражением.

Все же капиталистическое производство отличается от простого товарного производства, и все эти отличия так же важны и справедливы по отношению и к услугам, и к информации, когда они производятся как товар. Вот что Маркс пишет, например, о транспорте: «Результатом перевозки – перевозятся ли люди или товары – является перемена их местопребывания, например, пряжа находится теперь в Индии, а не в Англии, где она была произведена. Но то, что продает транспортная промышленность, есть само перемещение. Доставляемый ею полезный эффект нераздельно связан с процессом перевозки, т. е. с процессом производства транспортной промышленности. Люди и товары едут вместе с определенным средством транспорта, и движение последнего, его перемещение и есть тот процесс производства, который оно создает. Полезный эффект можно потреблять лишь во время процесса производства; этот эффект не существует как отличная от этого процесса потребительная вещь, которая лишь после того, как она произведена, функционирует в виде предмета торговли, обращается как товар. Но меновая стоимость этого полезного эффекта, как и меновая стоимость всякого другого товара, определяется стоимостью затраченных на него элементов производства (рабочей силы и средств производства) плюс прибавочная стоимость, созданная прибавочным трудом рабочих, занятых в транспортной промышленности (Курсив наш – М.Б.). Что касается потребления этого полезного эффекта транспортной промышленности, то и в этом отношении он совершенно не отличается от других товаров. Если он входит в индивидуальное потребление, то вместе с потреблением исчезает его стоимость; если он потребляется производительно, так что сам является стадией производства товара, находящегося в перевозке, то его стоимость переносится как дополнительная стоимость на самый товар» [2, с. 65–66]. Это справедливо не только по отношению к транспортным услугам, но и к любым другим услугам, производящимся капиталистически.

Таким образом, само требование и постановка задачи о создании новой теории стоимости в связи с наблюдаемой тенденцией появления и развития новых видов труда свидетельствует об отсутствии у теоретиков, выдвигающих его, таких основополагающих понятий трудовой теории стоимости, как абстрактный и конкретный труд, о смешивании их, а следовательно – об отсутствии понятия (понимания сущности дела) стоимости. Выделение материального и аматериального труда в капиталистическом производстве отнюдь не делает устаревшими ни марксову теорию стоимости, ни экономическое понятие “пролетарий”. Это не отменяет важности всестороннего изучения изменения социальных и коммуникационных параметров живого труда в современном капиталистическом обществе.

Логическая связь между двумя проектами, о которых писали Хардт и Негри, скорее, обратная. Она заключается в абсолютизации некритически (то есть не через призму развитых понятий) воспринимаемых современных тенденций, которые изучаются. Почему так происходит? Это уже другой вопрос, на который в общем можно ответить так: потому, что логика общественной жизни, логика борьбы сильнее логики мышления. Поэтому при всех заслугах в изучении отдельных аспектов изменения живого труда и благих намерениях ученых, при их отрицательном отношении к капитализму как таковому, такая экономическая наука и социальная философия, в конце концов, является одним из видов “оправдания существующего строя”. Собственно его разновидностью является и положение Хардта и Негри о том, что современный мир развивается от империализма к Империи, и это – прогресс.

Вопрос о создании новых форм субъективности действительно связан с вопросом производства стоимости. Но его постановка может быть лишь постановкой вопроса о производстве человеческой индивидуальности как таковой, моментом которой является субъективность. Вопрос о субъективности в связи с производством стоимости, следовательно, нужно ставить в таком виде: каким образом производство человеческой индивидуальности определяется и обуславливается производством стоимости, то есть товаров, имеющих стоимость, на современной стадии развития капитализма? Система производства и продажи отдельных товаров превратилась в систему производства образа жизни. То есть непосредственно, а не в товарах в процессе их производства создаются стандарты потребления, а индивиды и их поведение вписываются в эти стандарты. Индивидуальность, производящаяся в процессе производства богатства в какой-нибудь определенной форме или частичного элемента этого богатства (например, при каждой операции на конвейере производится оператор конвейера, в процессе производства компьютерных программ производится программист и т. д.), дополняется непосредственно произведенной индивидуальностью – непосредственным производством индивидов, способных потреблять богатства в определенных его формах, то есть те или иные товары.

Развитие целых отдельных отраслей по формированию потребностей, то есть по непосредственному производству человека, отделенных от производства вещей в пространстве и времени, ставит ряд вопросов перед наукой об обществе. Если, например, производится и продается готовый рекламный ролик или баннер, тут вопросов не возникает, так как он – тоже товар, и по отношению к нему справедливо все то, что относится к остальным товарам. Но во многих случаях современная индустрия потребностей и «практик» (индустрия человека) производит то, что не может быть продано – отчуждено в процессе продажи. Стало быть, продукты этого производства не обладают меновой стоимостью, а только потребительной стоимостью, то есть не являются товаром. Нельзя продать, то есть обменять на деньги желание, мысль, поведенческую установку или чувство человека, его образ жизни, нельзя отделить их от индивидуальности, которая ими обладает. Однако производство этих аффектов, желаний, мыслей и «практик» строго просчитано и выверено как в связи с издержками этого производства, так и с тем полезным для капитала эффектом, той потребительной стоимостью, который оно приносит. «Итак, производство создает потребление: 1) производя для него материал, 2) определяя способ потребления, 3) возбуждая в потребителе потребность, предметом которой является создаваемый им продукт. Оно производит поэтому предмет потребления, способ потребления и влечение к потреблению» [3, с. 32], – писал в свое время Маркс. Однако производство потребностей уже отделилось от непосредственного производства предметов потребления, о котором тогда шла речь.

Мы имеем дело с чисто экономическим моментом виртуализации социальных процессов как виртуализации процесса производства субъективности. Он заключается в отрыве производства индивидуальности от экономической основы этого производства. Поэтому совокупный доход от такого непосредственного производства человека определяется прямо или косвенно процентом с продаж тех или иных товаров, а не прямо общественно-необходимым трудом, затраченным на производство того, что производится в этих отраслях.

Продукт непосредственного производства человека не обладает меновой стоимостью. Но это производство непосредственно создает социокультурное пространство товарного производства, так как позволяет товарам обладать потребительной стоимостью, создавая потребности. Сами человеческие потребности, сам человек, таким образом, обладает потребительной стоимостью для капитала; не только его рабочая сила, но он сам, пусть даже и исключительно как потребитель. Таким образом, капитал как самовозрастающая стоимость двояко потребляет человека: как рабочую силу и как потребителя, и покупает социальный эффект, заключающийся в определенном поведении индивидов.

Однако он должен для этого сначала его произвести, тем самым он способствует созданию технологий (в широком смысле слова) непосредственного нетоварного производства, пусть даже и весьма ограничено. Но в этой связи возникает проблема, которую в общем можно сформулировать так: как развитие такого производства относится к развитию (развитию в том смысле этого слова, который в него вкладывает диалектическая традиция) производства товаров, обладающих стоимостью? Каким образом и при каких условиях можно использовать эти технологии для выведения производства человека из-под логики производства вещей, в которую так же вписывается и производство людей под вещи?

Источники

1. Хардт, М. Империя: пер. с англ. / М. Хардт, А. Негри; под ред.

Г. В. Каменской, М. С. Фетисова. – Москва: Праксис, 2004. – 440 с.

2. Маркс, К. Капитал: пер. с нем. Критика политической экономии.

Т. 2 / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961. – 644 с.

3. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1 – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

Виртуализация и кругооборот капитала

Распределение, обмен и потребление, как известно, являются моментами общественного производства в самом широком понимании. Если производство функционирует по логике капитала, то характер распределения и потребления будет определяться логикой капитала. Поэтому такие вещи, как производство потребления, хоть и могут выходить за пределы капитала, но даже этот выход для них обусловливается капиталом – теми общественными отношениями, которыми этот выход порождается. Потребление и распределение, даже если это личное потребление, исходят, в конечном счете, из движения капитала и возвращаются в него обратно как специфические условия и предпосылки его функционирования. Это происходит вне зависимости от того, что по отношению к отдельному капиталу они могут выступать и зачастую выступают как внешние условия. Тем не менее, эти условия определяются движением совокупного производственного, а затем уже и других видов капитала вообще.

Основой движения является здесь именно производственный капитал. Функционирование других видов капитала при капитализме может основываться лишь на движении капитала в сфере производства товаров, поскольку только в этой сфере и осуществляется производство стоимости. Ведь именно стоимость и движение стоимости составляет сердце любой разновидности капитала. То, как она производится, в свою очередь, определяет все те способы, которыми она может быть распределена и перераспределена, изъята и т. д. Следовательно, возможность и основа виртуализации, то есть выхода капиталистического производства в процессе самовозрастания стоимости за пределы товарного производства, осуществляющегося в логике товарного производства, да еще и являющегося условием его постоянного возобновления, заключается в специфическом движении именно производственного капитала. Речь идет именно о производственном капитале (не путать с производительным капиталом как особой формой производственного капитала), и только потом, исходя из логики его функционирования, – о других его видах и способах приложения капитала. Поэтому источником виртуализации – производства визуализированных сфер капиталистической экономики и общественных отношений, – которая нас здесь интересует, в конечном счете, может быть только движение производственного капитала. Виртуализация как в специфически капиталистическом нетоварном производстве, так и в сфере распределения и перераспределения стоимости не может быть ничем иным, как продуктом функционирования производственного капитала или, если более точно, кругооборота производственного капитала.

Кроме того, в этом движении заключается специфика капиталистического производства по отношению к простому товарному и нетоварному производству, а также специфика капиталистического распределения и перераспределения по отношению к обществам, основанным на других хозяйственных укладах.

В этой главе нам предстоит установить, как именно то, что составляет необходимые условия возникновения виртуализации и порождает ее, происходит из специфики кругооборота производственного капитала вообще и тех определенным форм, которые капитал приобретает в этом кругообороте. Без этого невозможно понять процесс виртуализации в его существенных моментах.

Итак, производственный капитал в своем движении приобретает различные формы. Денежная, товарная, производительная форма – только особые моменты движения капитала как в процессе простого, так и расширенного воспроизводства. Эти формы важны для всякого капиталистического производства. Это также справедливо и по отношению к кругообороту капитала в капиталистическом производстве услуг. Здесь мы можем не возвращаться к разбору иллюзий насчет услуг. На этот счет ограничимся только замечанием, что в процессе производства услуг из общего кругооборота выпадает, по видимости, одна из стадий, а именно превращение в процессе производства сырья и рабочей силы в товар-вещь, в которой воплощается капитал в своей товарной форме и которая отчуждается в процессе продажи. Учитывая это обстоятельство, формулу кругооборота капитала, когда речь идет о производстве услуг, можно записать следующим образом:

Д-Т(рс+сп) – П…..-Д′,[2]

Она отличается от классической формулы кругооборота производственного капитала:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′

Но это отличие не должно нас сбивать с толку. Нужно просто иметь в виду, что при производстве услуг производство и продажа товара сливаются. Но это не значит, что товар – предмет, произведенный специально для продажи и обладающий как стоимостью, которую образует заключенный в нем труд, так и потребительной стоимостью – способностью удовлетворять человеческую потребность, – не имеет места. Формулу правильно было бы записать так:

Д-Т(рс+сп) – ПТ′…-Д′

Таким образом, товар как таковой (как второй пункт) никуда не исчезает из движения капитала в капиталистическом производстве услуг. Более того, в реальном движении капитала при капиталистическом производстве услуг товарность услуг всегда выходит на передний план. Услуга как товар составляет ту же «головную боль» капитала, как и вещь-товар – она должна быть продана. Она должна постоянно сбрасывать эту товарную форму (вне зависимости от того, что она сбрасывает ее, приобретая). Таким образом, затруднение, вызванное характером услуг как «не вещи» и соответствующего их потребления, об которое вот уже полвека ломают зубы экономисты, снимается в действительности каждодневно осуществляемым фактом движения производственного капитала при производстве услуг через стадии Д-Т, Т-Д. Услуга продается, то есть через деньги приравнивается ко всем другим товарам. Потому просто обозначим, что, когда мы говорим «товар» и обозначаем его в дальнейшем через Т или т., под товарами понимаются также и услуги.

Для нашего исследования целесообразно пользоваться общей формулой кругооборота производственного капитала:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′

В ней более четко видны отдельные формы капитала как необходимые моменты его движения: Д – денежный капитал,

Т – товарный капитал, П – производительный капитал. При множестве повторений она выглядит таким образом:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′…

и так далее.

Из формулы видно, что, хотя по видимости деньги являются начальным и конечным пунктом движения, а само движение капитала создает видимость того, что «деньги делают деньги», меняя ряд определений в самом процессе этого функционирования (если брать не один, а несколько циклов и предполагать, что производство должно каждый раз возобновляться), движение денег ради денег становится движением производства ради производства. Производительный капитал ради производительного капитала. Здесь, если рассматривать беспрерывный процесс самовозрастания стоимости в целом, в качестве опорных членов выступает собственно производство – П…П. Маркс не зря называл этот процесс производством ради производства. Разбирая кругооборот капитала, он показал, каким образом производство ради денег в движении индивидуального капитала становится производством ради производства, и как это определяет характер всего совокупного общественного капитала: его органическое строение и логику его изменения [5].

Присмотримся поближе к производительному капиталу как к особой форме производственного капитала. Производительный капитал (П) в этом движении принципиально отличается от денежного и торгового капитала. В товарном и денежном капитале одна и та же по величине стоимость приобретает попеременно различные формы. Пребывание капитала в производительной форме имеет значение, не просто заключающееся в специфике этой формы, как в случае с денежной и товарной формами стоимости Д-Т-Д-Т-Д. Последние существуют в сфере обращения и свидетельствуют о том, что меняется лишь форма, но не величина стоимости. Производственный капитал – выход из сферы обращения.

Но производство товара выступает в кругообороте производственного капитала только как одна из стадий, которая, в свою очередь, обусловлена покупкой и продажей товара. Купленные капиталистом специфические товары – рабочая сила и средства производства – выпадают из сферы обращения и функционируют за ее пределами, чтобы вновь войти в нее как товар и по стоимости выше, чем они сами. Для нормального течения процесса эти товары должны быть целиком потреблены в процессе сохранения, переноса старой и создания новой стоимости. Предположим, что это всегда имеет место. Полученный в итоге совсем иной товар в свою очередь должен обладать потребительной стоимостью и стоимостью как своими двумя нерасчлененными моментами, как и товары, потребление которых являлось процессом его производства. Поэтому сам процесс производства стоимости как характеристики товара завязан не просто на его потребительную стоимость, но и на отношение «потребительная стоимость – стоимость». Поэтому, хотя стоимость создается исключительно в этом процессе, чтобы быть стоимостью (специфическим отношением людей как отношением продуктов труда), да и, тем более, самовозрастающей стоимостью, она должна, проходя через потребительную стоимость, двигаться к чистой, не обезображенной специфическими потребительными характеристиками товаров меновой стоимости как форме бытия стоимости.

Перейдем теперь к товарной форме. Товарная форма, которая является непосредственным результатом функционирования производственного капитала, заключает в себе дальнейшую специфику движения капитала. Товар, обладающий потребительной стоимостью и меновой стоимостью, должен реализоваться в обмене. Он должен реализовать свою потребительную стоимость и стать чистой меновой стоимостью. Но, если рассматривать товар как начальный и как конечный пункт процесса производства, проглядывается специфика капиталистического производства, отличающая его от простого товарного производства, и уж тем более – от нетоварного:

Т(рс+сп) – П…..Т′

Для того чтобы понять сущность П, следует зафиксировать и не выпускать из виду эти два пункта кругооборота капитала, между которыми лежит П (процесс производства): Т(1) состоящий из рабочей силы и средств производства, и Т(2) – товар, полученный в процессе производства. Они здесь нас интересуют как формы капитала, из которых исходит и в которые возвращается производительный капитал П. Производство (производительный капитал) определяется этими своими исходным и последующим пунктами – товарной формой капитала. Специфика этой формы заключается в специфике товара как такового, а именно в том, что в товаре потребительная стоимость и стоимость существует в своей неразделенности. Так вот, процесс производства П всецело обусловлен специфическими потребительными и стоимостными характеристиками тех товаров, производительным потреблением которых он является.

То, каким образом эти товары потребляются, определяется как их потребительными стоимостями, так и потребительной стоимостью того товара, который производят, а также стоимостью этих товаров. Потому, если рассматривать процесс производства капитала, важно его органическое строение.

В свою очередь, продукт производства существует как товар только в сфере обращения, опять вернувшись в нее. Без этого он не товар, а просто продукт, а значит, стоимостью он не обладает. Это обстоятельство свидетельствует о том, что производство стоимости не может быть сведено собственно к производству, а капитал – к производительному капиталу, к этой своей особенной форме. При этом стоимости (и прибавочной стоимости) неоткуда взяться, кроме как из этого процесса. Налицо противоречие капиталистического производства, которое разрешается именно в смене форм капитала. В этой смене форм производство может быть не просто производством продуктов, а именно производством стоимости. И, хотя противоречие уже заключено в самом производстве (в функционировании производительного капитала) как в процессе потребления специфических товаров и в специфически общественной двойственности абстрактного и конкретного труда, оно может быть реализовано только в единстве всего процесса функционирования производственного капитала – как в сфере производства, так и в сфере обращения. Поэтому производительный капитал, несмотря на то, что является непосредственным процессом производства стоимости, не только не может быть отождествлен с капиталом вообще, но и производство капитала как общественного отношения не может быть редуцировано до процесса функционирования производительного капитала, собственно до процесса производства.

Такое упрощение – фокусирование лишь на процессе производства стоимости, которое является основой капитализма, на какой бы исторической стадии своего развития он не находился, привело бы к тому, что из виду упускались бы те специфические условия, без которых производство является только производством потребительной стоимости, но не стоимости, производством продукта, но не капиталистическим производством товара. Капитал последовательно должен менять свои формы, где два фактора товара – потребительная стоимость и стоимость – должны выражать друг друга Д-Т и Т-Д. Другими словами, попеременное пребывание капитала то в форме особой потребительной стоимости, обладающей стоимостью, то в виде чистой меновой стоимости в виде денег является необходимым моментом производства стоимости как общественного отношения. Во втором томе «Капитала» Маркс специально обращает внимание на это обстоятельство, исследуя эти формы как стадии кругооборота как отдельного капитала, так и всего общественного капитала.

Посмотрим теперь на это движение с точки зрения противоположности и единства потребительной стоимости и стоимости.

Если смотреть на движение капитала под этим углом, формулу кругооборота производственного капитала

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д-Т(рс+сп) – П…..Т-Д..

следует записать следующим образом:

Мс→ПсМс→Пс→ПсМс→Мс→ПсМс→Пс→ПсМс→ Мс…[3]

и так далее.

Самовозрастающая стоимость как общественное отношение реализуется, таким образом, через постоянное чередование факторов товара – потребительной стоимости и стоимости. Более того, если рассмотреть тут смену относительной и эквивалентной форм стоимости товаров, то бросается в глаза, что потребительная стоимость товара постоянно оказывается эквивалентом стоимости и наоборот. Потребительная стоимость товара должна то и дело выступать для своего владельца эквивалентом стоимости всех остальных товаров. Это обстоятельство и обуславливает возможность товарной виртуализации. Потребительная стоимость не содержит ни грана стоимости, и, тем не менее, именно она является формой стоимости. В потребительной стоимости, в свою очередь, есть только способность товара удовлетворять какую-то человеческую потребность. Значит, сама эта потребность должна иметь место, чтобы товар был продан. В свою очередь, потребность – это не характеристика вещи, а исключительно характеристика человеческих индивидов в их общественной жизни. Таким образом, капитал как самовозрастающая стоимость становится в своей товарной форме, где потребительная стоимость выражает стоимость и всецело зависит от определенных свойств не денег, не других товаров, а людей.

Этот момент нерасчлененности потребительной стоимости и стоимости в производстве товаров собственно в фазе производства как производства стоимости имеет определяющее значение в дальнейшем движении товарного производства, порождающем и обуславливающем виртуализированные производственные отношения. Производство стоимости в общественном, а уж, тем более, в определяющем общественном масштабе является процессом постоянного производства слитых, воплощенных в товаре потребительной стоимости и стоимости. И эти моменты – потребительная стоимость и меновая стоимость – отрицают друг друга в процессе кругооборота производственного капитала. В этом разделении, получившем полное развитие в раздельности этих сторон, в само-разорванности товара на потребительную стоимость и стоимость, а значит, в специфически-капиталистическом характере саморазорванности труда, в конечном счете, заключены виртуализационные моменты капитала.

Уже в самом капитале – общественном отношении вещей, или вещном отношении людей – кроется как раздельность, так и постоянная необходимость преодоления раздельности человека и предмета для человека. Именно это в определенных условиях делает возможным отделение потребительной стоимости товара от товара и, соответственно, отделение сферы производства этой потребительной стоимости от производства товара. Потребительная стоимость товара становится внешней по отношению к товару и потому может производиться внешним по отношению к нему образом. Отношение меняется. Сначала предмет производился как товар потому, что он был кому-то нужен, удовлетворял человеческую потребность, и только потому обменивался как товар. В дальнейшем движении товарного производства свойства товара сами по себе уже не могут гарантировать, что он обладает потребительной стоимостью. Вместе с товаром производилась и его потребительная стоимость как его собственная характеристика. Но далее на передний план выходит то, что сама потребительная стоимость существует только и исключительно в отношении человека к вещи, а не в вещи самой по себе. Потребительная стоимость товара все больше выступает не как его собственные характеристики, а как общественное отношение, которое может и должно быть произведено соответствующим образом – не как вещь, а непосредственно как общественное отношение – в конечном счете, как характеристики живых человеческих индивидов. На определенном этапе развития капитализма само движение капитала вызывает к жизни сферу производства потребления и потребительной стоимости товаров, отдельную от непосредственного производства товаров.

Следует зафиксировать еще следующее обстоятельство. Хотя способность потребительной стоимости отрываться от товара и порождать в движении капитала целые сферы производства характеристик не товаров, а людей и заложена в простом кругообороте производственного капитала, то есть характерна для капитализма вообще, для того, чтобы возможность стала реальностью, капиталистическое производство товаров должно натолкнуться на преграду в самой потребительной стоимости как характеристике товара. Капиталистическое товарное производство в своем движении должно упереться в свою собственную товарность. Должна быть исчерпанной возможность реализации товаров без того, чтобы специально производить сначала потребности, а потом потребление как таковое. Это происходит на стадии монопольного капитализма поначалу только в странах-метрополиях, где имеется платежеспособный спрос, но ввиду большой конкуренции за рынки далеко не все товары могут быть проданы просто так, исходя из того, что у членов общества есть постоянная жизненная потребность в них. Поэтому конкуренция вынуждает капитал отдельно заниматься вопросами производства потребления. Но поскольку сам производственный капитал может производить только товар, а сами человеческие индивиды, осуществляющие те или иные культурные «практики», товарами не являются, эта сфера нетоварного производства отделяется от него. Тем не менее, она, будучи отдельной, обеспечивается функционированием капитала как общественного отношения ровно в той мере, в которой она обеспечивает его функционирование.

Итак, мы рассмотрели товарную форму функционирования производственного капитала

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д-Т(рс+сп) – П… Т′…..

Мы выделили товар Т′ как пункт движения капитала, который благодаря нерасчлененности потребительной стоимости и стоимости и необходимость для дальнейшего движения капитала преодолевает эту нерасчлененность как точку, из которой в определенных условиях исходит производственная виртуализация. С развитием этой виртуализированной сферы общественного производства, в соотношении всего совокупного общественного производства, в котором обычно выделяли производство средств производства и производство средств потребления, появляется еще один этаж – производство потребления (третье подразделение).

И, соответственно, с учетом производственной виртуализации следует рассматривать тенденции движения общественного производства уже не только исходя из соотношения производства средств производства и производства средств потребления, а из соотношения всех трех сфер. Для успешного функционирования системы в этом соотношении должен устанавливаться определенный баланс.

Здесь только следует еще раз обратить внимание на то, что сфера производства образа жизни как производства потребления – это сфера нетоварного производства. Исходя из изложенного выше, видно, что доля ее во всем общественном производстве должна увеличиваться вместе с усугублением отмеченного выше предела капиталистического производства, заключенного в сущности товара. Это связано с появлением все новых и новых товаров, в производстве которых капитал ищет новое приложение в стремлении обеспечить себе большую норму прибыли, потребность в которых должна быть создана. Вторым полюсом этого же тупика является уничтожение товаров, которые нельзя продать, которые обладают потребительной стоимостью, но не могут реализоваться как стоимость. Это относится ко всем товарам, в том числе и к рабочей силе.

Наиболее крайней формой такого уничтожения и, соответственно, регулирования капиталистического производства является война. Производство ради производства оборачивается производством ради уничтожения. Война как «естественный» регулятор производства, который уничтожает уже произведенные потребительные стоимости и уже произведенное потребление, чтобы расчистилось место для нового приложения капитала, для его роста. Война интересна в экономическом отношении не только как инструмент передела сфер влияния между монополиями, но и как виртуализированная общественная «практика», обеспечивающая существование (воспроизводство) не только определенного победившего капитала, но и капитала как такового – капитала как общественного отношения.

С товаром как необходимым моментом движения производственного капитала мы встречаемся дважды. До сих пор мы делали упор на вновь капиталистически произведенный товар Т′. Что же касается «первой встречи» Т(рс+сп), то некоторые ее аспекты остались вне нашего внимания. Однако, «первая встреча» не менее важна, чем вторая Т′. Присмотримся теперь к Т(рс+сп) повнимательнее. Здесь стоит отметить следующее. Для капитала не имеет значения, были ли такие товары, как рабочая сила и средства производства произведены капиталистически, или в результате простого товарного производства, или вынесены на рынок как излишек, появившийся в натуральном хозяйстве. Это безразличие существенно. С ним связано воспроизводство и производство докапиталистической отсталости в капиталистическом мире.

Для капитала в его функционировании важно только то, чтобы за как можно меньшую стоимость, воплощенную в деньгах, получить как можно больше потребительной стоимости. Это обстоятельство, когда капитал становится господствующим общественным отношением, играет важнейшую роль. Оно обуславливает существование и производство докапиталистических форм эксплуатации при капитализме. С этим было связано столь долгое существование крепостного права в России, рабства в Америке. Производство и в помещичьем хозяйстве, где использовался труд крепостных, и на хлопковых плантациях Юга США было товарным, но способ эксплуатации человека человеком здесь докапиталистический. И эти докапиталистические способы, в конечном счете, определялись именно капиталистическим производством и функционированием производственного капитала в Европе, а не наоборот.

В зависимости от конъюнктуры рынка капитал и сейчас постоянно возрождает те или другие формы эксплуатации, которые господствовали или были в наличии при феодализме или рабовладельческом строе. Именно это обстоятельство свидетельствует о том, что пока капитал будет господствующим общественным отношением, эти способы эксплуатации будут с необходимостью воспроизводиться в том случае, если они будут выгодны для функционирования производственного капитала. Это справедливо как относительно производства средств производства, в основном, сырья, так и для производства рабочей силы.

В своем стремлении дешевле купить как можно более качественную рабочую силу капитал, наступая на труд, заставляет трудящихся часть потребительных стоимостей, нужных для производства рабочей силы, доставлять себе с помощью натурального хозяйства. Это относится не только к выращиванию картошки на дачном участке, но и к ежедневной домашней эксплуатации, поскольку заработная плата не позволяет работнику покупать на нее все, что нужно, полностью готовым для употребления, и поэтому полное восстановление рабочей силы работника вынужденно обеспечивается трудом членов его семьи.

Таким образом, капитал не просто консервирует, а, в зависимости от ситуации, вновь вызывает к жизни такие в условиях промышленности, казалось бы, бессмысленные разнообразные виды труда в индивидуальном домашнем хозяйстве. Произведенные капиталистически с помощью современных технологий вещи, которые нужны для восстановления рабочей силы, конечно же, продукты меньших трудозатрат, чем в условиях личного хозяйства, но последние не обладают стоимостью, а только потребительной стоимостью для трудящихся, а потому и ничего не стоят капиталу при покупке рабочей силы. Поэтому различные виды домашнего рабства тоже, в зависимости от ситуации на рынке, то отмирают, то опять возрождаются.

Все рассмотренные выше общественные свойства моментов кругооборота капитала как Т, так и Т′, соответствуют общей для них товарной форме – срощенной в товаре потребительной стоимости и стоимости, а потому в движении общественного капитала постоянно переплетаются и обуславливают друг друга. Хотя Т′ порождает, казалось бы, собственно виртуализацию, а Т докапиталистическую некапиталистическую капиталистичность, однако и то, и другое воспроизводит частный характер присвоения продуктов труда и держится на нем. Производство более дешевой рабочей силы, которая обеспечивает себя сама потребительными стоимостями, часто совпадает с определенными практиками потребления, а потому в таком производстве докапиталистической некапиталистической капиталистичности задействованы самые передовые технологии производства потребления.

Рассмотрев свойства товара как основы виртуализации, мы переходим к собственному, заложенному в его же специфике, полюсу товара – к деньгам. Эту форму производственного капитала мы до сих пор не рассматривали. Однако она не менее существенна, чем остальные формы.

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′..

Деньги выполняют здесь функцию капитала потому, что они – деньги, то есть квитанции на право пользования чужим трудом. Однако деньги являются деньгами только в отношении с другими товарами. Потому чистый рост стоимости в форме меновой стоимости – рост денег, не связанный с товаром (потребительной стоимостью, слитой со стоимостью), в общественном масштабе является бессмыслицей. В каждом отдельном случае, когда такое имеет место, налицо реальная (действительная, а не только в сознании) общественная иллюзия. Эта иллюзия тоже исходит, в конечном счете, из движения производственного капитала, производится в результате его функционирования как побочный продукт товарного производства. Эта иллюзия – не обман, а момент идеальности денег.

Деньги в своих идеальных функциях действуют точно так же, как и религия, будучи иллюзорным отражением в сознании реальных общественных отношений, она влияет на вполне реальные жизни людей и определяет их. И точно так же, как религия становится отдельной профессией, чистая меновая стоимость становится функцией отдельных капиталов. Этот момент характерен для денег вообще и для капитала вообще; наиболее точно он выражен в ростовщическом капитале, где в отличие, скажем, от торгового капитала, деньги вообще не меняют своей формы – Д…Д′. Этот капитал, точно так же, как и торговый капитал, существовал еще задолго до производственного капитала. В таком случае, скажут, причем здесь виртуализация – капиталистическая некапиталистическая капиталистичность?

Но ростовщический капитал не оказывает обратного влияния на организацию товарного производства. Поэтому разгадку особой роли денег при капитализме следует искать в той роли денег, которую они играют в производственном капитале, в функциях денег как производственного капитала. Об этом в свое время писал Ленин, в частности, о новой роли банков в эпоху империализма и особенностях финансового капитала. Он выделил основные существенные черты, характерные для монопольного капитализма. Для отдельного капиталиста и для целых отраслей приложение денежного капитала в современную эпоху приобрело особое значение. Оно играет в известной мере самостоятельную и даже определяющую по отношению к функционированию отдельных производственных капиталов роль. Но деньги сами по себе не обладают стоимостью. Они обладают ею только в отношении со всеми другими товарами, как эквивалент их стоимости, как всеобщий эквивалент. И в процессе делания денег интерес представляет именно это отношение, деньги как это отношение. Чтобы это отношение вообще имело место, стоимость должна постоянно производиться как характеристика товаров вместе с ними. И только в связи с этим процессом производства она в дальнейшем может входить потенциально или реально в сферу чистой меновой стоимости. Только потом она может быть перераспределена, причем, только способом, который уже заключается в товарной форме продуктов труда.

Деньги как товар, потребительной стоимостью которого является его меновая стоимость, в движении капитала перестают быть связаны с потребительной стоимостью того товара, который первоначально был деньгами. В своих функциях деньги заменяются денежными знаками, и от этого процесс нисколько не страдает. В ряде функций они используются лишь как воображаемые счетные деньги, в своей функции средства платежа могут служить гарантией множества потенциальных платежей и т. д. Мало-помалу эти функции начинают сливаться с денежными знаками, а не с денежным товаром, который они когда-то обозначали. Это первоначально происходило потому, что раньше денежные знаки представляли собой «твердые» деньги (то есть такие, которые гарантировались товаром). Однако дальнейшее движение меновой стоимости отрывается и от денег-товара, срастаясь с денежными знаками (бумажные они или электронные – значения не имеет). Для процесса обмена как такового и для процесса кругооборота капитала, где эти знаки выступают как деньги, важно только то, чтобы они могли выполнять общественно-значимые функции денег: служить средством обмена, обращения, средством платежа, средством накопления и мировыми деньгами. В «Капитале» Маркс подчеркивал, например, что когда дело касается международной торговли, то в качестве денег обращаются не денежные знаки, принятые для хождения в одной стране, а золото – реально обладающее стоимостью. Рынки, ставшие теперь единым разветвленным мировым рынком, могут обслуживаться в этой функции денежными знаками, лишь бы только они приобрели всеобщее значение. Это, между прочим, и было констатировано фактом отмены золотого стандарта доллара. Доллар после этого не перестал выполнять функцию денег. Более того, с того времени появились такие разновидности денежных знаков, полноправно выполняющих функции денег, которые никогда не были связаны с определенным реальным товаром, обладающим потребительной стоимостью и стоимостью, как это было со знаками золота. Вот где царство симулякра французских постмодернистов!

Но деньги не производят стоимость, деньги не есть стоимость, а только форма ее существования и проявления как чистая меновая стоимость. Само существование симулякра означает, что есть реальная материальная основа – реальные общественные отношения, порождающие симуляцию, да еще и в возрастающем масштабе. Разгадку тайны господства финансового капитала над производственным в современном мире нужно искать в самом характере товарного производства, в специфике производства товаров, в кругообороте производительного капитала и тех функциях, которые деньги выполняют в процессе этого кругооборота. Финансовая виртуализация собственной природы не имеет. Разновидности капитала, связанные с обращением и перераспределением стоимости, а также сферой нетоварного производства, функционируют капиталистически только в связи с функционированием производственного капитала при империализме. Здесь стоит лишь указать на это обстоятельство, чтобы отослать читателя опять к товару и ко всему тому, что было сказано выше о товаре, так как финансовая виртуализация – лишь свое другое товарной виртуализации в обществе господства капитала – проявление проявления. Поэтому сам по себе анализ виртуализации, исходящий из денег, представляет для того, чтобы понять ее сущность, такой же малый интерес, как и анализ религии без изучения тех общественных условий, которые порождают те или иные ее формы. Поэтому мы сосредоточимся на производственной виртуализации, исходящей из товара.

Источники

1. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии: пер. с нем.

Т. 2 / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961, —644 с.

Производство и потребление образа жизни как момент виртуализации

Настоящая работа публиковалась по ходу написания. Это позволило увидеть, услышать и учесть разные точки зрения на поднятую проблему, услышать критику. Поэтому позволим себе напомнить, что общая цель работы – раскрыть логику виртуализации социально-экономических процессов, которая состоит вовсе не в использовании современных компьютерных технологий, а в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарной логики и, тем не менее, этот выход остается в рамках этой логики, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Такое положение вещей определяет использование передовых, некапиталистических уже по сути технологий по-капиталистически и определяется таким их использованием. С другой стороны, оно неразрывно связано с откатами на доиндустриальный уровень производства и производственных отношений в эпоху империализма.

Если не понять, как возможно разрешение этого вполне реального противоречия, невозможно и разработать стратегию выхода на новый уровень общественных отношений. Поэтому важно найти ответ на вопрос: могут ли быть моменты виртуализации точками разрыва, позволяющими изменить характер использования технологий? Если возможно, то как через них общественные отношения могут двигаться дальше в направлении уничтожения вещных отношений и вещного характера труда, к коммунизму?

Варианты ответов на этот вопрос («да» или «нет»), которые доводилось слышать в ходе обсуждения такой его постановки, основаны, к сожалению, только на общеисторическом оптимизме или пессимизме. Хотя, справедливости ради, нужно отметить, что как для одного, так и для другого есть основания. Именно поэтому все эти доводы нельзя оставить без внимания. Но для нас поднятый вопрос является чисто практическим. Его можно сформулировать и так: какие необходимые и достаточные социальные условия для перехода на новые основания общественного развития должны быть налицо в мире виртуализированных социальных процессов? Или, если еще проще, что делать для того, чтобы стало возможным девиртуализирование, выход за пределы современного товарного производства? Нужно понять, при каких условиях это возможно, а при каких точно нет, и, что самое важное: как одни условия можно превратить в другие. На этот вопрос хоть сколько-нибудь удовлетворительного ответа пока, к сожалению, нет.

В связи с этим хотелось бы прояснить саму постановку вопроса, изложенную в главе «О некапиталистической капиталистичности».

Но сначала надо ответить на одно замечание, чтобы обозначить позицию – точку ангажированности, с которой вообще затеяно это исследование. Из всех устных и письменных комментариев по существу внимание привлекла точка зрения о переоценке значения теории для социализма, который, по сути, и есть период революции. Автор этого замечания утверждает, что крах социализма не может быть объяснен недостаточностью развития марксистской теории и допущенными ошибками. «Наоборот, сама эта недостаточность, ошибки и предательство могут и должны быть гораздо проще объяснены вполне материалистически, исходя из определенных объективных условий времени и места, которые не давали возможности человечеству выйти за пределы развития капитализма, поскольку сам капитализм к этому времени еще не достиг определенной степени зрелости, позволяющей успешно реализовать этот переход», – утверждает критик. Что ж, утверждение вполне материалистическое. Общественное бытие определяет общественное сознание – важнейшее положение материалистического понимания истории.

Вопрос заключается только в том, можем ли мы абсолютизировать это положение, распространив его на всю историю человеческого общества (прошлую и будущую). То, что общественное сознание будет всегда осознанием общественного бытия, бесспорно[4]. Но на определенном этапе само это общественное бытие должно сообразовываться с сознанием, если сознание – не только продукт, но и условие развития общества. По мере выхода за пределы общественно-экономических формаций, где сознание было лишь продуктом и отражением, это соотношение с необходимостью должно переворачиваться. Движение от формального обобществления к реальному, освоение социальной формы движения материи как раз и заключается в переворачивании этого отношения. Необходимо сознательное построение общественной жизни, с использованием понятых законов общественного развития и законов преобразования этих законов, чтобы вырваться из-под их стихийного действия. Потому наличие достаточно развитого сознания является необходимым, хоть и недостаточным условием для развития по социалистическому пути, условием перехода к коммунизму. Общественное сознание должно определять общественное бытие, а следовательно, в конечном счете, само себя. А для этого такое сознание должно хотя бы просто быть в наличии. Для начала должны быть теоретики, чтобы оно было живым.

А теоретики в эпоху экономических общественных формаций и до определенного момента в переходный период являются, к сожалению, отнюдь не массовым и даже не серийным «продуктом». Теоретики в силу существования общественного разделения труда остаются штучным продуктом. Капитал непосредственно марксистских теоретиков производить никогда не станет, да и непосредственное общественное бытие легко формирует сознание чиновника, кассира, программиста, специалиста по продажам и т. д., но не революционно-теоретическое сознание. Более того, если в эпоху Модерна воспроизводилась рациональность как момент самосознания культуры, то на современном этапе целостно-рациональное сознание уже не воспроизводится даже в такой сфере, как философия. Это происходит в той мере, в какой она остается замкнутой в своем поле. Неслучайно во второй половине XX века начался поход против логоцентризма и логоцентрического пафоса Модерна. И именно эта философия становится наиболее доступной и наиболее популярной. Потому еще большую актуальность как в переходный период, так и сейчас, в эпоху отката в капитализм, приобретают эти слова Ленина: «В особенности обязанность вождей будет состоять в том, чтобы все более и более просвещать себя по всем теоретическим вопросам, все более и более освобождаться от влияния традиционных, принадлежащих старому миросозерцанию, фраз и всегда иметь в виду, что социализм, с тех пор как он стал наукой, требует, чтобы с ним и обращались как с наукой, т. е. чтобы его изучали» [2, с. 27]. Потому мы специально обратили внимание на это важнейшее обстоятельство во введении.

Тут не менее важен еще такой момент. Необходимым условием для перехода является не развитие капитализма самого по себе, а развитие производительных сил при капитализме. Именно развитие производительных сил имеет важнейшее определяющее значение и является необходимым условием перехода. В этом весь гвоздь, а не в развитии капитализма как такового. Более того, капитал как сущностное и существенное условие для развития производительных сил не может до конца выполнить свою историческую роль при капитализме. Доводить логику капитала до конца нужно сознательно. Именно поэтому при империализме, поскольку не осуществляется этот переход, социально-экономические процессы виртуализируются.

Перейдем теперь к постановке вопроса о виртуализации как о некапиталистической капиталистичности. От некоторых критиков, которые в идее некапиталистической капиталистичности, кроме тавтологичности терминологии, увидели собственно идею, поступило следующее замечание о том, что чистых форм не бывает в принципе: «При переходе от родоплеменного строя к классовому из натурального хозяйства возникают одновременно все уклады классового общества – мелкотоварное производство, рабовладение, феодальная зависимость, наемный труд, частный капитал, государственный капитал, и это при том, что натуральное производство никуда пока не исчезает, а продолжает существовать наряду с другими формациями и укладами». И с этим сложно не согласиться, но существенна методологическая основа критики: «Способ производства определяется по ведущему укладу. В этом случае можно, конечно, вести речь о «неазиатской азиатчине», нерабовладельческом рабовладении, нефеодальном феодализме, некапиталистической капиталистичности, то есть о том, как другие уклады и формации существуют в условиях азиатского способа производства, рабовладельческого, феодального и капиталистического». Можно, конечно, подойти к делу и так, тем более, что, когда речь идет о вопросах перехода, эти моменты важны. Полностью чистых форм действительно не бывает. Однако суть дела вовсе не в этом. И даже дело не в том, что все докапиталистические уклады, так или иначе, основаны на натуральном, а не на товарном производстве.

Методологически такой подход, с нашей точки зрения, абсолютно неверен. Способ производства определяется вовсе не по ведущему укладу, если понимать ведущий уклад преобладающим количественно, а по определяющему все остальные экономические отношения, то есть общество как целое. И дело именно в этой логике целостности. Без нее нельзя понять современный империализм именно как целое. Потому-то автор этого весьма дельного замечания и говорит о капитализме и внешней по отношению к нему некапиталистической периферии, рассуждая именно об империализме, об эпохе, когда капитал как общественное отношение определяет существование всех докапиталистических укладов. Все эти уклады важно понять как единый процесс, осуществляющийся в общей логике современного капитализма и капитала как самовозрастающей стоимости. И с этих позиций анализируются упомянутые в первой главе моменты виртуализации, а также ее связь как с капиталом как сущностным и существенным общественным отношением, так и с постоянно воспроизводящимися докапиталистическими отношениями в капиталистическом обществе.

Теперь вернемся к современной виртуализации, а именно к такому моменту виртуализации, как производство образа жизни как потребительной стоимости для капитала и потреблению образа жизни. Важнейшим ее моментом является капиталистическое использование и развитие технологий, которые вполне могут позволить анализировать, планировать и производить определенную деятельность людей. Налицо частичная практическая освоенность социальных процессов. Такие технологии, то есть освоение социальной формы движения материи, причем на уровне индустрии практик, начиная с математического анализа больших массивов данных как инструмента учета и контроля, до разнообразнейших маркетинговых стратегий, которые предполагают не просто воздействие на индивида, чтобы он что-то покупал (и даже не просто формируют образ жизни, который предполагает определенное поведение потребителя-покупателя), а и дальнейшую работу самих индивидов в свое «свободное» время на продуцирование тех или иных паттернов поведения – факт. Бесспорно, с этим фактом нужно не только считаться, но научиться иметь дело. Социализм предполагает освоение этих технологий и применение их в общественных масштабах с целью всестороннего развития членов общества.

Но именно поэтому важно учитывать, что в современном капиталистическом обществе освоение социальной формы движения на уровне отдельных процессов жизнедеятельности (причем, все более дробных) не ведет к освоению, то есть сознательному управлению развитием общества как целого. Глядя на современные глобальные процессы, на надвигающуюся мировую войну, становится очевидно, что такое частичное освоение на выходе лишь усиливает стихийность и неподконтрольность человеку действия законов общественного развития, ускоряет и усиливает те неизбежные тенденции, определяющиеся конкуренцией между монополиями, которые связаны с реализацией этих законов. И это просто факт, который не только нужно констатировать, но и понимать.

Такое точечное освоение социальной формы движения материи позволяет, в том числе, утилизировать протест, вводя его в приемлемые рамки на уровне постоянно репродуцирующихся законсервированных способов действия, не выходящих за пределы виртуализированных практик. И, тем не менее, появление таких технологий, по сути уже некапиталистических, в определенных социальных условиях может стать одной из важнейших предпосылок перехода на высшие основания общественного развития. Капитал создал и создает технологии непосредственного нетоварного производства, пусть даже и весьма ограниченно. Но в этой связи возникает проблема, которую в общем можно сформулировать так: как развитие такого производства относится к развитию (развитию в том смысле этого слова, который в него вкладывает диалектическая традиция) производства товаров, обладающих стоимостью? Каким образом и при каких условиях можно использовать эти технологии для выведения производства человека из-под логики производства вещей, в которую также вписывается и производство людей под вещи? А для этого нужно разграничить их с теми условиями, которые препятствуют этому, понять те существенные ограничения их использования в борьбе с капиталом, которые заключены в тех способах их использования, которые определяются их функционированием в процессе воспроизводства капитала.

Присмотримся к этому процессу поближе. Что именно имеется в виду под словом «непосредственное», когда говорят о непосредственном производстве человека? Об этом уже шла речь выше, однако, важно специально обратить внимание на это.

В первую очередь, имеется в виду то производство, когда именно люди, а не какое-либо другое сырье, являются материалом труда. В результате труда они преобразуются в людей с определенными социальными органами, определенными качествами, установками и стереотипами поведения, нужными тем, кто оплачивает это производство. Речь идет как о производстве потребителя, так и рабочей силы. До определенного возраста (а отчасти вообще до конца жизни человека) это производство – абсолютно кустарное, вынесенное в домашнюю сферу. Став пригодным сырьем, произведенным в семье или в ее суррогатных заменителях[5], индивид попадает в различные сферы индустрии человека, где непосредственно становится материалом труда. С одной стороны, в сфере образования человеческого индивида производят как рабочую силу и как лояльного властям гражданина, способного бунтовать только в приемлемых для системы формах. С другой стороны, его производят как потребителя, и в этом отношении технологии пошли намного дальше, чем образовательные – от общества потребления не просто к обществу переживания, как утверждали западные теоретики, а к обществу потребления переживания.

Дело в том, что человеческие индивиды, как действующие определенным образом существа с определенными социальными органами, могут быть произведены двояким образом: или опосредованно, то есть опосредованно вещами, как побочный продукт их производства и функционирования, или непосредственно, но не с помощью воздействия на каждого индивида по отдельности, а путем производства коллективов и коллективности, в которой они формируются. В этом смысле, например, страшилки о том, что посредством информационных технологий зомбируют каждого отдельного человека, уже не актуальны даже как фантастика.

Жизнь пошла намного дальше, поскольку производятся коллективы, причем интернет, разнообразнейшие коммуникации и социальные сети здесь являются просто технической базой, а не технологией. К идее о коллективе, разрабатываемой в советской педагогике и философии, подошли совсем с другой стороны: ее взяли на вооружение и успешно используют в разнообразнейших стратегиях продвижения продуктов – от банальных предметов быта до политической идеологии. Экономика уже превратилась в непосредственную педагогику. Причем в педагогику коллективов. То, что капитализм по большому счету не освоил в сфере образования, он прекрасно освоил в выросшей и все более возрастающей другой сфере производства человека.

И тут важна природа производимой коллективности. Ведь характер этой коллективности, по большому счету, является определяющим для производства образа жизни. Во многом производство образа жизни полностью совпадает с производством этой коллективности. Выше не зря была упомянута семья как место, где человек производится, если так можно выразиться, кустарным способом. Но на создание именно таких кустарных производственных ячеек семейного типа, именно такой коллективности, где индивиды производятся ремесленно, не с использованием всех достижений современной науки о человеке, передовых технологий работает целая передовая индустрия. Такая коллективность тиражируется через функционирование индивидов в более дробных по сферам жизнедеятельности, и в то же время, более глобальных частичных коллективах. И даже неуспешность семьи здесь заложена.

Неполная семья – это тоже семья, распадающаяся семья – это тоже семья. И даже живущий без семьи в собственном доме отдельный индивид тоже является семьей в хозяйственном плане постольку, поскольку он осуществляет потребление и присвоение в индивидуальных формах. Такие семьи – тоже часть индустрии. Идеал потребления-переживания как непосредственного общения членов семьи не должен быть досягаем, а запросы – удовлетворяться лишь частично, да еще и таким образом, чтобы это формировало новые запросы. Причем семьи сами их продуцируют, для чего достаточно лишь запустить процесс. Это необходимое условие существования современной индустрии человека. Поэтому-то тенденция к отмиранию семьи как социального института остается только тенденцией.

Индустрия семьи является важнейшим элементом индустрии человека более высокого порядка, в котором налагаются друг на друга различные элементы мнимой коллективности и мнимого СОбытия с другими людьми как мнимых соБЫТий. И в этом производстве учет и контроль осуществляется именно в событийности и самой этой событийностью. Производство действия подменяется информацией о нем, и производство этой информации становится неотъемлемой частью как рабочего, так и свободного времени современного индивида. Перепроизводство информации – и затрата огромнейших человеческих ресурсов на это производство, что неразрывно связано со все усиливающейся бюрократизацией сфер общественной жизни, связанных с капиталом опосредованно (образование, гос. управление и т. д.), вытекает из этой логики виртуализации. И дело тут даже не в том, как через нее производятся и консервируются определенные способы поведения. Бессодержательность формы – это ее определенное содержание, как бы странно это ни звучало. И это содержание неразрывно связано со всеми другими моментами виртуализации.

Большой брат может смотреть за тобой, но ему это не нужно. Он может поглядывать лишь изредка, потому что ты сам смотришь за собой и за другими, сам производишь себя под нужды корпораций. Тут «экономика лайка» еще более антиутопична, чем все известные антиутопии. Причем, что важно, это экономика создания человека как потребительной стоимости для капитала, а не создания стоимости, без которой стоимость как общественное отношение не может воспроизводиться. И тут, если уж дальше продолжать образный ряд, скорее уместна аналогия с огромнейшим Шоу Трумана[6], в котором мы все являемся и Труманами, и актерами, и статистами, и зрителями.

В этой ситуации и с этими технологиями может иметь колоссальные значение сочетание двух идей. Уже упомянутой идеи Макаренко о коллективе и организации его работы так, чтобы он был ориентирован и обеспечивал непосредственную деятельную связь коллектива и каждого его члена с обществом, которую капитал может использовать только наполовину. Поскольку в макаренковской формуле «самоуправление + пром. фин. план» [3] заложена не просто идея развития коллектива, а включение каждого его члена в общественную жизнь как действующего по меркам общества как целого, а не частичных и часто мнимых коллективов, в которые включен индивид. Ведь дело не только в том, чтобы создать для всех и каждого формальную возможность освоения и развития всех достижений человеческой культуры, а в том, чтобы каждодневная деятельность создавала у каждого человека потребность в их освоении и развитии. Действие, которое на первый взгляд является частичным, должно создавать потребность в развитии человеческой культуры, и, таким образом, сам труд становился бы универсальным – трудом по производству сущности человека. Суть дела тут заключается в его общественном масштабе и непосредственной ориентации на общественное производство людей. Та же логика целостности, а вовсе не давно устаревшие технические решения, ценна и в идеях Виктора Михайловича Глушкова [1]. Если мы исходим из того, что общество – это целое, и если мы хотим задавать обществу направление развития, то управляющие системы должны внедряться не только и не столько для увеличения производительности труда в отдельных отраслях, сколько для того, чтобы управлять экономикой в целом для производства коммунизма, непосредственно-коллективных форм свободной человеческой деятельности. Если не упускать из виду цель социалистического производства как изменение самого характера человеческой деятельности, нельзя не согласиться с Николаем Ивановичем Ведутой: «Только единство функций планирования, учета, анализа и регулирования составляет процесс управления. Однако по своему значению они не равнозначны. Управление требует прежде всего вполне определенной цели, траектория движения к которой формулируется планом. Учет и анализ предназначаются для определения, а регулирование как комплекс тех же функций на более низкой ступени управления – для достижения цели. Поэтому планирование в процессе управления занимает ведущее место, подчиняя себе все остальные функции» [4, 189]. Таким образом, все действия по планированию подчиняются развитию свободной деятельности людей в общественную норму.

Капитализм, развивая непосредственные технологии производства человека, создает множество социальных препятствий для осуществления дальнейшего движения: на базе тех же технологий, производя и потребляя образ жизни, постоянно тиражируя и ранжируя в главном не просто однородные, а одни и те же социальные практики, отличающиеся друг от друга огромным множеством несущественных деталей.

Источники

1. Глушков, В. М. Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС / В. М. Глушков. – Москва: Статистика, 1975. – 160 с.

2. Ленин, В. И. Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 6 / В. И. Ленин. – Москва: Государственное издательство политической литературы, 1963. – С. 1–192.

3. Макаренко, А. С. Флаги на башнях / А. С. Макаренко // Макаренко А. С. Собрание сочинений в 8 томах / А. С. Макаренко. – Москва: Педагогика, 1983.

4. Ведута, Н. И. Экономическая кибернетика / Н. И. Ведута. – Минск: Наука и техника, 1971. – 318 с.

Человек как потребительная стоимость

Итак, разбирая теории стоимости, мы установили, что человек как продукт отраслей, которые постоянно работают над его непосредственным производством, не обладает стоимостью, не является товаром. Чувства, мысли и поведенческие установки людей нельзя продать, поскольку их нельзя отделить от того, кто испытывает их и кто обладает ими, а производятся именно они. Развитое товарное производство предполагает личную юридическую свободу индивида. Люди непосредственно не продаются, как рабы при рабовладельческом строе[7], и именно поэтому вынуждены продавать свою рабочую силу.

Более того: эти отрасли производят промежуточный продукт, который не является для его потребителя товаром. Он не обладает стоимостью для индивида, но зато обладает потребительной стоимостью для него. К таким вещам относятся социальные сети, телепрограммы, разнообразнейший интернет-контент или, например, внутреннее убранство торговых центров, часть развлекательных программ, сериалы и многое другое. Само их потребление как раз и является производственным моментом. Именно поэтому множество продуктов люди получают бесплатно, и часто вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Но для того, чтобы процесс был эффективным, люди не только должны хотеть этого, но и формировать такое желание у других, делиться этими продуктами и этим желанием. Например, публика смотрит видео популярного блогера о том, как хорошо кататься на сноуборде: красивые виды гор, здоровые люди, захватывающая скорость. И часть публики покупает сноуборд и множество сопутствующих товаров, которые раньше вообще не были нужны. К тому же, поисковики начинают подбрасывать соответствующую контекстную рекламу. Те, кто все это купил и съездил в горы, выкладывает фотографии, сделанные в поездках, выполняя роль того же блогера, но в меньшем масштабе, вступают в группы, где делятся впечатлениями и заодно обсуждают достоинства и недостатки соответствующих курортов, трасс, снаряжения. Таким образом, в расширенном масштабе воспроизводится потребление товаров через воспроизводство соответствующего образа жизни.

Часть современных технологий разрабатывается и используется именно для производства взаимодействия и, таким образом, встраивания индивидов в производственную цепочку в так называемое «свободное» время. К таким технологиям относятся социальные сети, мессенджеры, сервисы типа YouTube и социальные сети и мессенджеры. Производящиеся в них способы взаимодействия вписаны в логику производства культурного контекста потребления. Это и накладывает ограничения на взаимодействие людей при помощи таких средств и на возможности их использования для выхода за пределы логики виртуализированного капитала, работает на создание культурных анклавов, не пересекающихся между собой. Люди, таким образом, встраиваются в производственную цепочку, задействуются в производственном процессе в так называемое «свободное» время. Причем момент мнимой «свободы» здесь имеет огромнейшее значение, и это даже не просто «свобода» выбора в рамках предложенного, а «свобода» взаимодействия по поводу потребления промежуточных продуктов (в самом широком смысле слова) нетоварного производства – производства людей. Такая «свобода» позволяет индивидуализировать промышленно штампованные «практики», чувства и установки, субъективировать их, то есть сделать их субъективными, но не субъектными.

Через действия огромных масс людей, которые имеют свой ритм, цикличность, повторяемость, воспроизводится несубъектная субъективность и частичная квазиколлективность как способ и пространство ее осуществления. Расширяется зона культивируемого и контролируемого комфорта. Если вы не лайкаете, не расшариваете, не обсуждаете, что является необходимым звеном продуцирования «практик», значит, эффект или не достигнут производителями, или достигнут только отчасти. Но для того, чтобы вы это делали, продукт должен содержать то, что представляет для вас ценность вне зависимости от тех «бонусов», которые идут с ним в комплекте, удовлетворять вашу потребность в co-переживании, со-бытии.

Причем речь идет об идеальных продуктах, а делиться идеальными продуктами, тем более на базе современных технологий, не значит отчуждать их от себя.

Возьмем, к примеру, сериал или работу коммерческого YouTube-канала, поскольку этот пример наиболее наглядный. Коммерческая успешность напрямую зависит от популярности. Имеются в виду те сериалы, зритель которых не покупает право их смотреть, как это происходит с кино в онлайн- и обычных кинотеатрах, где прибыль зависит от сборов. Наоборот, задача состоит в бесплатном «впаривании» продукта, обладающего для зрителя потребительной стоимостью, но не стоимостью. Потребитель платит временем, на него потраченным, причем это – «свободное» время. Но потребление этого продукта налагает на потребителя обязанности: формировать себя определенным образом в процессе или в результате этого потребления. Речь идет не только о рекламе, как прямой, так и скрытой (всех разновидностей), но и об усваивании определенных образцов поведения. На приведенном выше примере с работой канала блогера-сноубордиста это видно еще лучше.

При производстве сериала или ролика на YouTube экономический смысл исчисляется разницей между бюджетом и доходом от рекламы, которую он приносит, или разницей между тем же бюджетом и прямым финансированием. Может иметь место и то, и другое в различных пропорциях. Это не так уж важно. Важно, что продукт формирует определенные поведенческие установки, необходимые тому, кто его финансирует прямо или косвенно, покупая рекламу, удовлетворяя при этом имеющуюся у населения потребность в зрелище и сопереживании.

Рассмотрим теперь эти хорошо известные всем и мало интересные сами по себе факты в понятиях теории стоимости.

1. Продукт не является непосредственно товаром ни для потребителя, ни для производителя. Грубо говоря, он не производится непосредственно на продажу, не продается и не покупается (продажу прав на трансляцию мы здесь не рассматриваем).

2. Следовательно, в процессе производства не создается стоимость – отношение людей как отношение продуктов их труда в обмене.

3. Соответственно, соотношение необходимого и прибавочного рабочего времени не определяет норму прибавочной стоимости.

4. Прибыль от сериала зависит от масштабов его социального функционирования, которое, конечно, связано с количеством общественно-необходимого рабочего времени, содержащегося в продукте, но определяется не им, а теми социальными эффектами, которые сами по себе стоимости не имеют.

5. Продуктом (результатом) потребления этого товара индивидами являются мысли, чувства, способы восприятия, другие состояния (переживания) и установки зрителей.

Не трудно заметить, что все эти пункты выпадают из логики капиталистического производства. Более того, даже из логики товарного производства как такового, поскольку и производство, и распределение, и потребление продукта осуществляется не через обмен. В логике товарного производства остается только оплата труда актеров, операторов и остального персонала, задействованного в процессе производства. Однако экономически в данном случае они подпадают под категорию непроизводительных рабочих. Они не производят стоимости, а обменивают одну потребительную стоимость (свою собственную деятельность с ее специфическими характеристиками) на массу потребительных стоимостей, выраженных в сумме денег, уплачиваемой им. О чем, опять же, свидетельствует то обстоятельство, что сама эта сумма для части работников, как правило, поставлена в зависимость от рейтинга сериала (от того полезного эффекта, который приносит их труд), а не от издержек, необходимых для производства и воспроизводства их рабочей силы. Последнее, правда, касается далеко не всех задействованных в процессе производства контента. Часть таких работников продают свою рабочую силу по среднерыночной цене.

Но производство и социальное функционирование такого контента выпадает из логики капиталистического производства, только если остановить анализ на вышеизложенных пунктах. Конечно, как способ проведения досуга такой контент выполняет ряд других функций, без которых он не обладал бы потребительной стоимостью для индивида. Но то, что получается в результате его функционирования, обладает потребительной стоимостью не только для индивида, но и для капитала. И производство осуществляется лишь постольку, поскольку производится потребительная стоимость для последнего. Для капитала контент обладает потребительной стоимостью не сам по себе. Он интересен только постольку и в той мере, поскольку и в какой мере он обладает потребительной стоимостью для целевой аудитории, – но, главным образом, поскольку это меняет поведение этой аудитории.

Для тех, кто прямо или косвенно оплачивает такой контент, имеет экономический смысл только то, чтобы посредством его производить человеческих индивидов, наделенных определенными качествами, обеспечивающими их поведение как покупателей массы товаров. Если этот эффект не достигнут, сериал, к примеру, экономически нецелесообразен. Если образ жизни массы зрителей не меняется должным образом (пусть даже это микроизменения, в общем-то незаметные для индивида, но очень заметные и исчисляемые вполне определенными суммами – для капитала), он закрывается.

Таким образом, не просто обычное товарное, а капиталистическое производство в конечном счете определяет производство нетоварное, а не наоборот, как это может показаться на первый взгляд, если рассматривать только влияние нетоварного производства на товарное. Последнее не просто имеет место, а постоянно возрастает и на сегодняшний момент является необходимым моментом товарного производства, существуя отдельно от него в пространстве и времени в виде совокупности отраслей, где в процессе производства непосредственных продуктов не производится стоимость. Поэтому мы и выделяем его в отдельное подразделение общественного производства. Оно определяется возрастанием стоимости, работает на это возрастание и связано с товарным производством. Поэтому зависимость такого нетоварного производства от капиталистического двоякая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тут, наверное, может смущать употребление слова «практика» во множественном числе, но тем самым хочется подчеркнуть как раз это различие между практикой и теми практиками, которые как раз и предполагают такое словоупотребление.

Вернуться

2

Обозначения соответствуют аналогичным в «Капитале». Маркса. Д – деньги, Т – товар, рс – рабочая сила, сп – средства производства, П – процесс производства.

Вернуться

3

Мс – меновая стоимость, Пс – потребительная стоимость.

Вернуться

4

Само это бытие стоит понимать как развитие общества, а не как наличное бытие.

Вернуться

5

Общество еще не выработало пока на самом деле альтернативных форм общественного воспитания. Этот процесс уже начался, хоть и был прерван. Современный детский дом или другое детское учреждение сейчас реально – недосемья, плохой заменитель семьи, и так обществом и воспринимается.

Вернуться

6

Американский фильм 1998 года, повествует о человеке, вся жизнь которого – реалити-шоу.

Вернуться

7

Рассмотрение современного рабства сюда не относится.

Вернуться