Георгий и Геннадий Живовы
Остров Немо

© Георгий и Геннадий Живовы, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Серия «Современный фантастический боевик» Выпуск 233

Иллюстрация на обложке Елены Прозоровой

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава 1
КРИМИНАЛИСТ

Чепмен боялся, хотя, кажется, в последние дни он испытал столько страха, что наверняка израсходовал все доступные его организму лимиты – в виде гормонов, условно-рефлекторных связей или чего еще. По пути сюда, в военный «тюремный» контейнер, он понял, что никакого справедливого разбирательства ждать не приходится. Его избивали еще по дороге, били всякий раз, когда он падал, а падал он часто, потому что вели его согнутым, прижимали затылок, чтобы глаза смотрели в землю. Чепмену даже представилось, что если бы он действительно обнаружил на пластиковой поверхности острова землю, то бишь почвенный слой, то и про убийство Грэма, наверное, все бы забыли и бросились бы отмечать какой-нибудь праздник плодородия… Тут Чепмен снова споткнулся, и дурацкие мысли выскочили из головы, а их место заняли самые тяжелые: ведь только что, за считанные минуты он потерял и надежду быть вместе с Ди, и возможность – наверное, единственную, пусть и безрассудную, – бежать отсюда. Когда он, едва шевеля ватными ногами, увидел перед глазами дорогие кроссовки на пластиковом «асфальте» и услышал громоподобный голос Зилу, он на секунду подумал, что, может, перестанут бить, дадут отдышаться, прийти в себя. Но надежда Чепмена быстро обрушилась – с первым ударом колена Зилу прямо в челюсть. Чепмен услышал хруст будто внутри собственной головы, в самой ее середине, и потерял сознание.

Очнулся он тоже от ударов, уже на стуле, со связанными стяжками руками и ногами. Фостер хлестал его по щекам – жестко, но не более, чем требовалось, чтобы разбудить парня.

– Он открыл глаза, – крикнул Фостер и удалился.

Тут же в комнату вошел, скрипя кроссовками, Зилу.

– Раньше я думал, что такое бывает только в американском кино – несколько пожизненных сроков. Нет. У нас на острове – ты первый, кто начудил сразу на две смертных казни. Придется поломать голову над тем, как прикончить тебя вдвое страшнее остальных… Итак, зарезал Грэма, готовил побег, ну… с чего начнем?

– Хотите выбить из меня признание? Или вам нужна правда? Сомневаюсь, что тут будет суд присяжных, да и вообще хоть какие-то следственные действия… у меня же нет шансов, верно?

– Ты меня спрашиваешь? Как будто твои шансы зависят от меня! На руки свои посмотри!

Впервые за все прошедшее с момента нападения время Чепмен развернул перед собой ладони. Плотный слой запекшейся крови Грэма был красноречивее любых слов. Зилу выложил на стол нож убийцы.

– А это? Могу поспорить, если бы мы сняли отпечатки пальцев, там были бы твои.

– Теперь там ваши, – с тоской подытожил Чепмен.

– Еще веселиться будешь? Говори, что произошло.

– Я услышал, как будто в контейнере кто-то дерется. Ди закричала, я вбежал туда, и меня тут же вырубил мужик в пластиковой маске. Здоровый как горилла, в плечах почти вдвое шире меня.

– Хах. Диана сказала, что помнит только Грэма, а потом тебя. И никакую «гориллу» описать она не смогла. При этом утверждает, что ее пытались изнасиловать.

– Этому должно быть объяснение…

– А как объяснить, что ты затаился в сарае рядом с домом Грэма? Смотри, что мы там нашли. – Зилу достал маленькую бутылку виски формата «мини-бар». – Ее дал тебе Грэм, нам подтвердили три свидетеля. А еще человек восемьдесят видели, как ты волочился за Дианой на балу. И когда она выбрала Грэма, ты взревновал, увязался за ними, выждал, пока они останутся одни, и напал.

– В вашей дикой логике столько неувязок, что я даже не знаю, с чего начать… Спросите друзей Грэма, и они расскажут, что Грэм сам пригласил меня к себе. Если уж я так волочился за Ди, с чего бы он стал это делать? Мы отмечали свадьбу, потом гости стали расходиться, мне было тяжело идти, я перепил. Я вообще не пью… но мне объяснили, что алкоголь на острове слишком дорог, чтобы от него отказываться. Я завалился в этот сарай только, чтобы не упасть на дороге. Хотел немного собраться с силами… Убийство Грэма… ну, вы забываете, что я криминалист и мог бы составить план получше, чем так шумно, на виду у соседей нападать на Грэма. Так, и самое последнее – чего вы вообще не учитываете. Ди была отравлена какой-то химией, я почувствовал запах, наверное, хлороформ… поэтому она плохо помнит случившееся. А где бы я мог добыть хлороформ на острове? Что-то не видел здесь ни одной лавки с химическими реактивами. И если вы так меня допрашиваете – это значит одно: вы сами сомневаетесь в том, что это сделал я. Вам страшно все-таки, что убийца на свободе. И убийца не простой, он действовал продуманно, он готовился, он ушел, не оставив свидетелей. И он может убить снова. Так? – С каждым словом Чепмен обретал уверенность; включилось нечто профессиональное, то, что позволяло абстрагироваться от личного и посмотреть на ситуацию со стороны.

Зилу принялся растирать подбородок – он всегда так делал, когда задумывался о чем-либо.

– Фостер!

Полковник вошел сразу же – видимо, он не отходил далеко от дверей.

– Готовь водичку, – отдал приказание Зилу и развернулся к Чепмену, – проведем еще один допрос. На свежем воздухе. Тут, я чувствую, мы толку не добьемся.

Чепмена вывели во двор военных. В паре метров от «тюремного» контейнера уже установили тяжелый лежак, похожий на грубо сколоченный шезлонг с такими же, как бывают у шезлонгов, продольными отверстиями по бокам. Несколько солдат опрокинули Чепмена на спину и протащили в центр лежака, крепко держа за руки и ноги. Фостер пропустил через отверстия ремни из переработанного пластика и, одну за другой, привязал к «шезлонгу» конечности студента. Еще один ремень протянулся через шею, последний – через лоб. Под ремнями продели какие-то палки – так, чтобы Чепмен не мог даже слегка пошевелить головой. Пара солдат тут же поднесли ведро с водой и кружку. Фостер накинул Чепмену на лицо кусок плотной темной ткани – студенту показалось, что это нечто вроде махрового полотенца. Резкий запах тряпки подсказывал, что ее смачивали растворителем или чем-то вроде того.

– Это не за Грэма… Это за то, что вы меня обокрали, – раздался из темноты голос Зилу, и тут же на лицо Чепмена, укрытое обрывком полотенца, тонкой струйкой потекла вода.

Чепмен дернулся, попытался отвернуться, но голова была прочно зафиксирована. Он даже не успел сообразить, что такого мог украсть у Зилу (ах, шлюпку, ну конечно же!..), как Зилу уже подавали вторую кружку воды. Затем третью, четвертую. Чепмена трясло, он задыхался, и всякий раз, как открывал рот, чтобы набрать воздуха, становилось только хуже – еще мучительнее, страшнее. Сколько это продолжалось, Чепмен не сумел бы ни оценить, ни понять, ему почудилось, что с самой первой минуты наступила некая новая форма времени и пространства, какое-то чахлое, как пересыхающая речка, ответвление от известного ему мира, в котором осталась лишь вечная пытка, и ничего, кроме нее. Не было Ди, допроса, угрозы смерти, не было прошлой жизни, университета и пьянок в кампусе, не было зеленого газона, на котором он гонял в футбол с братом, не было ни-че-го, только пытка водой, недостаток кислорода и желание прекратить это любой ценой, даже ценой жизни. Внезапно вода прекратила литься, и Чепмен, сложив губы, смог втянуть сквозь мокрую ткань воздух и выплюнуть влагу – так он начал дышать и поначалу не различал вокруг себя голосов, которые доносились по-прежнему откуда-то из темноты. В глаза врезалось солнце – над Чепменом, держа тряпку в руке, стоял Судья.

– Да-а-а, – протянул он, вглядываясь в лицо студента, – Зилу, мы сделаем показательный процесс. У нас нет выбора. Люди слишком взволнованы. Поэтому поиграешься с кем-нибудь другим и в другой раз. В ближайшие дни такие штуки будут не в моде.

* * *

Судья, в привычки которого не входило вмешиваться даже в самую грязную работу Зилу, в этот раз прервал его и имел на то веские причины. Он прекрасно понимал, что убийце не нужен был Грэм – злодей хотел заполучить Ди. Перед этим на острове уже случались убийства молодых девушек, но всякий раз нападение происходило, когда жертва была в одиночестве. Она пропадала, а затем обнаруживалась через несколько дней, уже мертвой. Вопреки выводам Чепмена о тщательной подготовленности убийцы, Судья хорошо знал, что в этот раз нечто заставило маньяка действовать поспешно и не слишком обдуманно. Сталкиваться с сопротивлением, попасть в поле зрения свидетелей, сбежать с места преступления – все это выглядело не как осечка даже, а как внезапный приступ неутолимой жажды. Судья верно разглядел в убийстве Грэма и попытке похищения Ди политический риск и решил взять все под свой контроль. Его совершенно не заботила судьба Чепмена; но раз парень попался, глупо было бы вешать его за ноги в каком-нибудь темном углу военной базы – виновного надлежало выставить на всеобщее обозрение и вынести показательный приговор, настолько суровый, насколько потребуют настроения в обществе, а Судья считал себя большим умельцем их улавливать. Судья обдумал все это в считанные минуты, ему даже не потребовались советы Франклина, хотя Судья и вызвал его, узнав, что тот пришел в себя. Отправлять помощника было затеей бессмысленной – на гонца Зилу легко мог наплевать и продолжить пытки (Судья ни на секунду не сомневался, что мстительный и зацикленный на своем авторитете Зилу не простит кражи). Поэтому Судья направился к Зилу собственной персоной, чтобы успеть сохранить Чепмена в человеческом виде, пока его еще можно предъявить на суде.

Чепмен был спасен и даже не потерял товарного вида – хорошо, что Зилу выбрал водную пытку, а не как это иногда с ним бывает – отрезать мочки, носы, пускать в ход изуверскую разновидность пирсинга, протыкая людям щеки и десны раскаленной проволокой… Судью передернуло от воспоминаний об одном раскуроченном парне, который вздумал заняться сексом с дочкой офицера. Девица в самом деле была не против и сама спровоцировала несчастного ремесленника, но Зилу по жалобе папаши развратной шестнадцатилетки выдал все за изнасилование и до смерти измордовал юношу. Все-таки хоть этот конголезец и генерал, но все равно дикарь…

Пройдя остров от края до края и заработав одышку, которая промучает его до следующего утра, глава острова вернулся к неоконченному делу – осмотру тела Нейтана. Франклин и Холгер ожидали у входа.

– Он успел что-то написать? – Судья огорошил обоих неожиданным и, кажется, неважным вопросом.

– Не знаю толком, – ответил Франклин.

– Мне нужны его записи! Нужно по возможности понять, что могло попасть в руки беглецов.

– Простите, Судья, но… какая разница? – решил прояснить Франклин.

Судья метнул в него яростный взгляд:

– Разница, Франклин, поверь, есть.

Франклин мысленно отругал себя за недогадливость. Конечно, Судья переживал даже из-за малейшей вероятности того, что Орландо удастся добраться до большой земли, отправить сюда мощную экспедицию… и тогда перед Судьей замаячила бы перспектива, что его воссоединение с цивилизацией состоится в тюремной камере. Здесь он наворотил столько дел, что возвращаться ему стало некуда и незачем – слишком безрадостной виделась картина предстать перед настоящим СУДЬЕЙ и на своей шкуре почувствовать подлинное ПРАВОСУДИЕ.

– Понимаю, сэр. Мой сын пропал… Ченс…

– Сбежал?

– Нет, они заставили его украсть секстант, радиостанцию, консервы со склада и насильно забрали его с собой. – Франклин как мог старался скрыть свои симпатии к беглецам. Он действительно переживал за Ченса и отчаянно хотел увидеть его живым, но предпочел бы в следующий раз встретиться с сыном на территории какой-нибудь развитой страны.

– Вот негодяи. Интересно, хоть кто-нибудь пошел с ними добровольно? – раздраженно сыронизировал Судья.

– Надо искать убийц, – Франклин кивнул в сторону мертвого Нейтана, – уверен, на острове остались их сообщники.

– Да, да. Это нам предстоит выяснить.

– Простите, сэр, – наконец, вмешался Холгер, – мне кажется, что произошедшее с Нейтаном не обязательно является преднамеренным и продуманным убийством. Характер травм говорит о борьбе, и Нейтан лишь ненамного в ней уступил.

– Ты успел сделать вскрытие?

– Да тут достаточно посмотреть на гематомы, сэр.

* * *

Главы кланов и их ближайшие помощники собирались в центральном зале заседаний администрации острова, сваренном из нескольких контейнеров. Кроме островной знати, на суд были приглашены друзья Грэма, его сосед Нильс, обнаруживший Чепмена и Ди на месте преступления. Последними, когда Судья уже вошел в зал, показались Мариэлла и Джулиус. Мариэлла выглядела прекрасно: профессиональный макияж, ярко накрашенные ногти, платье – словно для нее вчерашний бал и не думал заканчиваться. Джулиус являл собой полную ее противоположность: помятое серое лицо, висящие мешковатые штаны и водолазка, облегающая его не самое представительное тело.

Клетки для обвиняемого не было предусмотрено – все-таки обычно суд вершился либо по гражданским делам, либо состав преступления и вина преступника были настолько неопровержимы, что судили прямо на площади и там же переходили к казни. Поэтому Чепмена усадили просто на лавочку и для верности привязали. Свидетелей побега Орландо, которые в любой момент могли быть переквалифицированы в обвиняемых, решили выслушивать отдельно друг от друга и вызывали с улицы по очереди.

В моем распоряжении оказался почти весь протокол того заседания, который вел Франклин. Документ составлен весьма педантично, что несколько удивительно для человека, чей единственный сын только что отправился навстречу смерти – туда, откуда не вернулся еще ни один экипаж. Весь документ цитировать смысла не имеет, я оставлю небольшие выдержки из него, немного дополненные мной, чтобы проиллюстрировать, как на острове, в обстановке информационного голода, когда любое сборище могло стать событием, представляли себе судебное разбирательство. Отмечу, что конкретно этот процесс не был типичным и переломил давнюю традицию определять вердикт загодя, а все остальное выстраивать ради декорации. Судья был готов повернуть исход дела туда, куда будет угодно публике, но предпочтения этой самой публики тоже не стояли на месте.

Первым Судья допрашивал Альваро и, конечно, вопросы касались бегства Орландо.

– Я сразу сказал ему, что это самоубийство и никак иначе. По крайней мере, я такого путешествия не выдержу, – Альваро честно рассказывал о том, почему не оказался в лодке.

– Кто еще присутствовал при этом разговоре? – Судья, который и допросов-то настоящих не вел, играл в телевизионную драму.

– Только я да Орландо… кого на такой разговор позовешь?

– Почему вы не сообщили об этом военным?

– Потому что Орландо – муж моей дочери.

– Что ж, благодаря вам, в ближайшее время она станет вдовой, если еще не стала, – резюмировал Судья.

Чепмен, который недоумевал, отчего суд начался с истории бегства Орландо, а не с убийства Грэма, импровизировал на ходу.

– Мы были вынуждены в этом участвовать… Нейтан вот отказался, и Орландо убил его. Представляете, что он мог бы сделать с Ди. Да и со мной тоже.

Ди на допросе вела себя сдержанно. У нее не осталось сил для переживаний, хоть она и не сводила глаз с Чепмена, сидящего на лавке.

– Мы знали, что Данита с Пуном, и что Пун работает на военных. Орландо сказал им не доверять.

– Может быть, Чепмен и убил Грэма, чтобы вы вдвоем сумели уйти к лодке. Не мог же Грэм просто так отпустить свою жену? – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес Судья.

Ди этот вопрос ошарашил – она и не предполагала, что между этими двумя событиями так легко просматривались причинно-следственные связи:

– Нет, что вы… мы просто думали уйти… утром.

– То есть Чепмен, который, я не сомневаюсь, в вас влюблен, сидел бы и слушал как вы, простите, сношаетесь с Грэмом, а потом бы вы уплыли? Но ведь по времени не совпадает – Орландо уплыл раньше, – рассуждал Судья.

– Господин Судья, тогда мне было бы проще выйти замуж за Чепмена.

– Что правда, то правда, – Судья несколько потупился, поняв, что его версия имеет существенный изъян, и все это неловко выглядит в глазах островной элиты. – Что ж, вернемся к этому позже…

Судья задавал вопросы вразнобой, дергая то одного, то другого свидетеля без видимого порядка. Производство дела давалось ему нелегко, но, стараясь сложить все кусочки пазла, он кое-как нащупывал нужные нити, и постепенно пресловутая картина вырисовывалась. Выходило, что все, кроме Пуна и Даниты, знали о побеге. Решились на него только Ди, Чепмен, Лон и Орландо; отчего-то к ним в компанию добавились Ченс, проститутка Люси и рядовой Робертс. Споткнулась эта гармоничная, как кажется, история, о показания Пуна.

– Он хотел затащить меня в лодку, но я взмолился – я же думал, мы друзья, и он забрал только Робертса, – на своем корявом английском излагал азиат.

– И все это Орландо совершил в одиночку? – не верил Судья.

– Он атаковал неожиданно, мы не были готовы.

– Проститутку он зачем похитил? Зачем взял Робертса? Зачем забрал Ченса?

– Не знаю. Наверное, чтоб грести, а потом… съесть? Меня он есть не станет, – пытался, уже будто бы вместе с Судьей, понять Пун.

– Будем надеяться, что море заберет их раньше, чем это случится, – Судья сочувственно глянул на Франклина.

В допрос Эммы, который обещал быть формальным, вклинился Крюгер. Эмма, стоящая в красивом платье перед Судьей, даже рта открыть не успела.

– После бала Эмма всю ночь была со мной. Не вижу смысла в этом допросе, – громогласно заявил глава клана мусорщиков, нависая над Джулиусом, сидящим по левую руку от него.

– Что ж… ну, действительно, Эмма вышла замуж… если намерения убежать и были…

– Не было! В нашу первую брачную ночь мы, как все молодожены, понимаете?.. – Крюгер опять не дал ответить супруге.

– Ладно, – молвил Судья, согласившись с Крюгером в напрасности этого допроса, – вы свободны.

– Но мне есть, что сказать! – Эмма решила сама взять слово, и даже заскучавшие зрители навострили уши. – Я уже была замужем, ваша честь. Я прошу о разводе.

Крюгер сел, тяжело выдохнув, и задел Джулиуса, который отдернул плечо, чтобы Крюгер на него не опирался.

– Эмма, вы сами выбрали себе супруга, верно?

– Верно. Но я не люблю его.

– Знаете, это предмет отдельного разбирательства, мне кажется, мы сегодня собрались совсем по другому поводу. Вы понимаете, что с разводом вас отправят в бордель, да? Тогда постарайтесь наладить отношения. Прошу вас, – Судья указал ей на дверь.

Эмма попятилась к дверям, подчиняясь жесту Судьи.

Хоть Судья и предполагал, что Лон отправился вместе с Орландо, но отчего-то никто этого не подтвердил. Ни одно свидетельство на то не указывало.

– Лон. Может, вы знаете, где он? – Судья задал Даните свой традиционный уже вопрос.

– Я… нет, нет.

– Надо же! И никто не знает! Даже заговорщики не знают!

Данита стала заметно тяжело дышать – бедная девочка не умела скрывать эмоций.

– Что с вами?

– Ничего. Я волнуюсь, я первый раз на суде.

– Свободны. Ну что ж. Будем считать, что Лон – на лодке. Во всяком случае, если не на лодке, он найдется.

Судья объявил перерыв на полчаса, чтобы все могли пообедать. Сам он отправился в свой кабинет, где лег и привычным движением подозвал прислужника, который, хорошо зная своего господина, принялся массировать ему ноги.

– Понежнее, мой мальчик, – пробормотал Судья и отключился, но поспать ему не удалось. Без стука и предупреждения зашел Зилу.

– Вы хотите оставить мальчишку?

– Оставить в живых? Посмотрим. А разве он виновен?

– У него кровь на руках.

– Зилу, мы же оба знаем, что убийства начались задолго до того, как этот студентик вообще ступил на наш берег.

– А если это совпадение?

– Зилу, ты хочешь крови только потому, что у тебя из-под носа увели лодку. Ты в бешенстве и имеешь на это право. Но если мы казним мальчишку, а убийства продолжатся, люди не потерпят.

– И что они сделают?

– Они нам головы оторвут. И если ты думаешь, что твое оружие нас спасет, то ошибаешься.

– Судья, вы напрасно решили поиграть в гуманизм.

– Зилу, я не играю. Послушаем его, и я посмотрю на реакцию хотя бы глав кланов. И не смей давить на них, я же все равно узнаю. А теперь оставь меня, а? Хочу отдохнуть, все это выматывает.

Впрочем, после ухода Зилу, несмотря на все старания чуткого Прислужника, который оценил настроение патрона и даже открыл последний пузырек специального массажного крема, применяемого в исключительных случаях: когда Судье надо было успокоить расшатанные нервы, или тот расслабиться не сумел. Он думал о мальчишке – что, может, и придется его казнить. Судья сердито брыкнулся: «Что ж ты щиплешься!», хоть Прислужник ничего и не защепил, а теперь устало опустил руки от неспособности помочь своему господину. Судья встал и так быстро, как только мог, направился к комнате, где был заперт, под охраной Фостера, Чепмен.

– Пусти! – тем же тоном, что и с Прислужником, Судья обратился к полковнику.

– Сэр… – Фостер открыл дверь и вошел вместе с Судьей.

– Я хотел бы сам допросить его.

– Сэр, но вы безоружны.

– Ничего со мной не случится. Он тоже не до зубов вооружен.

Фостер вышел, закрыл дверь и, конечно, прильнул ухом к замочной скважине. Судья, который не питал никаких иллюзий по поводу того, что у дверей легко отрастают уши, и разумнее было бы приглушить голос, сел на лавку рядом с Чепменом и проговорил громко и отчётливо:

– Ну что, мерзавец, тебя ожидает казнь! – Чепмен, до прихода Судьи дремавший, все пытался понять, что же происходит и почему заседание из зала суда переместилось в камеру, а Судья – уже тише, шепотом почти, добавил: – Нас подслушивают. Мне надо тебе помочь, давай придумаем, как это сделать.

Дальнейший сумбурный и скорый разговор перемежался громкими репликами, призванными убедить Фостера в том, что Судья крайне жесток с Чепменом.

В зал заседаний Чепмен и Судья пришли уже готовыми разыграть свой спектакль.

– В отсутствие адвоката или вообще хоть какого-то защитника, я требую, чтобы я мог сам представлять свои интересы, – не вполне уверенно, вглядываясь в лицо Судьи и еще не доверяя ему окончательно, продекларировал Чепмен.

– Вы уже это делаете.

– Тогда защита вызывает свидетеля.

Судья выдержал театральную паузу, которая была более чем уместна, ибо главы кланов и прочие зрители невольно затаили дыхание, предчувствуя сюжетный поворот.

– Кого? И – зачем? – спросил Судья.

– Этого человека, – Чепмен указал на Нильса, соседа Грэма.

– Прошу вас, Нильс, встаньте.

Нильс поднялся с лавки, на которой сидел вместе с друзьями Грэма.

– Задавайте вопрос, – велел Чепмену Судья.

– Нильс, вы первым прибежали в дом Грэма, первым, после меня… Вы подбежали к Диане. Скажите, какой она была? Как себя вела?

– Ну… она была… вялой.

– Верно ли будет сказать, что и сонной?

– Да, похоже на то.

– Это не кажется вам странным?

– Сейчас кажется. Такое вокруг – кровь, Грэм лежит, ты в крови… да, это странно.

– Скажите, Нильс, а чем пахло в комнате?

– Я понял, на что вы намекаете. Да, был какой-то необычный запах, но я не знаю, что это.

– Чепмен, к чему вы клоните? – спросил Судья.

– Я уверен, что Ди усыпили каким-то препаратом. Версия же господина Зилу – тут невсе могут ее знать – его версия состоит в том, что я убил Грэма, чтобы сбежать с Ди. Но зачем, скажите, мне ее тогда усыплять? Она хрупкая девушка, и все же я не настолько силен, чтобы пронести ее на себе через весь остров.

– А если она притворилась? – допытывался Судья.

– Да разве могла бы она так искусно притворяться, когда вокруг такое? Да и зачем притворяться? И самое важное – запах.

– Ну, состояние Ди может объясниться алкогольным опьянением, шоком, – неохотно сопротивлялся судья.

– Прошу прощения! Я хотел бы сделать заявление! – внезапно вмешался Холгер, глава клана врачей.

Трагическую историю Холгера знали все: с год назад его дочь, единственный близкий человек после смерти жены, вышла замуж. Ее похитили на следующий день после свадьбы – убийца умудрился без единого звука забрать юную Монику из дома, вечером, а через пару дней ее тело нашли на берегу, обезображенным. Осмотр проводил сам Холгер, который пришел к выводу, что перед тем, как убить, девушку насиловали. Холгер был одним из тех, кто и представлял угрозу для Судьи – этот был способен возглавить крестовый поход за правду о серийном убийце; именно к нему и сумел удачно подвести дело Чепмен. Судья разыграл партию как по нотам, и план его был прост и изящен: направить гнев Холгера в продуктивное русло, хотя бы создать видимость работы и движения к разгадке тайны убийцы. Поэтому в зале заседаний Судья предложил провести эксперимент – опознание Нильсом запаха. Холгеру удалось быстро организовать пять пробирок с разными веществами, которые были выставлены на стол. Внутри каждой – жидкости от мутной белесой до бурой. Нильс принялся по очереди нюхать пробирки, наученный Холгером, как правильно это делать – рукой подмахивая воздух над пробиркой к себе. Над третьей пробиркой Нильс остановился:

– Это оно. Это точно оно, только концентрированное. Аж голова кружится.

– Уверены? Пожалуйста, проверьте остальные, – настоял Судья.

Нильс быстро обнюхал оставшиеся и утвердительно кивнул – точно третья.

– Это хлороформ, – подвел итог Холгер.

Главы кланов переглядывались, перешептывались – Судье стало ясно, что спектакль, разыгранный им, они приняли, и никто не встанет на сторону Зилу.

– Рискну предположить, что доступ к этому веществу на острове есть далеко не у всех, – Чепмен всмотрелся в лица островной «знати».

– Когда это вы из подозреваемого превратились в следователя? – пророкотал Зилу.

– Я изучал криминалистику в университете – вы же знаете, и поскольку, думаю, сомнений в моей невиновности уже не должно оставаться, я могу помочь найти убийцу.

Зилу зло посмотрел на Судью.

– Предложение принимается судом. Зилу, организуйте расследование, это по вашей части – согласился Судья.

– А что с угоном шлюпки? – спросил Зилу больше, чтобы ужалить Судью, чем чтобы добиться результата.

– Орландо признается виновным и приговаривается к казни. Если объявится – приведем приговор в исполнение на площади.

* * *

После допроса Эмма вышла и села на выступ вроде бордюра у канализационной канавки. Ее начинала охватывать паника. Ей некуда было деться от Крюгера – она знала, что он найдет ее повсюду на острове. Никто ее не защитит, не прикроет, никто не накажет его, зверя, который теперь будет издеваться над ней еще кровожаднее. Нет, с ним договориться не получится. Эмма приближалась к мысли о самоубийстве, но то ли ей не хватало решимости, то ли она была во власти слишком сильных эмоций – поэтому не смогла сосредоточиться и придумать какой-нибудь посильный способ, хотя другой женщине на ее месте хватило бы и меньшего: потерять ребенка и мужа, остаться в полном одиночестве, а единственный человек рядом – насильник, от которого уйти можно только в бордель – и все это произошло со скоростью света. Эмма встала и побрела по улице, не слыша, как ее зовет Альваро, увидевший ее в прогал узкого прохода с соседнего переулка. Альваро не стал ее догонять – сам отвлекся на разговор с Данитой, к которому мы еще обратимся.

Эмма в полубреду оказалась на том самом месте, куда причалила лодка с пассажирами Линкольна. Где-то там, в пучине вод, лежит корабль, а на нем все так же, верно, покоится контейнер, вместилище ужаса, где навсегда похоронены последние счастливые воспоминания о Мими. Эмме захотелось ощутить себя беременной – чтобы вновь под сердцем возникла маленькая жизнь, чтобы почувствовать, как ножки внезапно толкают живот, иногда – нещадно и даже больно, но всегда – радостно. И как только сознание Эммы вполне увлеклось мыслями о НОВОЙ жизни, сверкнувшее перед глазами личико Мими все перечеркнуло: как же подло думать о НОВОМ, когда только что погибла ее малышка, а она предается мыслям о ее ЗАМЕНЕ, какая же она поганая мать. И не уберегла свою девочку, и любого следующего – не убережет, и этот остров ей – только как наказание за то, что она слишком рано оторвала Мими от груди, и та кричала, требовала, отказывалась от смеси, а потом заболела. И поделом ей, Эмме, все это! И Крюгер, в котором она ночью узнала зверя – это еще малая доля тех мучений, которые Эмма должна испытать, чтоб хоть немного искупить вину. Такие чудовищные мысли роились в ее голове, и Эмма, придя в себя, как ей показалось, понурив голову, поплелась домой, если так и можно называть контейнер-логово, контейнер-берлогу Крюгера. Хватаясь за ручку двери, Эмма успела поймать себя на мысли, что он уже тут, он ждет и сразу ее ударит.

Но Крюгер, сидевший за столом, таким же крепким, как и он сам, только поднял на нее тяжелый взгляд.

– Зачем ты меня опозорила?

– Я не хочу тебе зла. Я просто не хочу быть с тобой.

– Зачем? – повторил Крюгер, уже начиная злиться.

– Сам все понимаешь.

– Пойдешь в бордель?

– Нет.

– Так что же будем делать? Ты либо моя жена, либо бордель, таков порядок. Если не бордель – значит, жена. Так?

– Выходит, что так.

– А мне каково с женой, которая начала семейную жизнь с лицемерия?

– Крюгер! Ты же жил на большой земле, ты же все понимаешь, тут какой-то цирк, нелепый спектакль.

– Э-э-э, нет, Эмма. Тут жен берут, чтобы жить с ними, как с женами.

– Я пока не готова.

– А ты и не собиралась готовиться. Ты думала обмануть и сбежать. И, конечно, ты для этого выбрала меня – единственного человека, который пытался что-то для тебя сделать. Ведь я потому и попался, скажи? Показался тебе слишком хорошим? Мягким?

– Просто тебя я хотя бы знаю.

– Ты, наверное, ждешь, что я сейчас изобью тебя или изнасилую, или еще что? Ждешь возмездия? Боишься. Как иначе. Но я тебя не трону. Ешь, – Крюгер указал на вареную рыбу на тарелке, – я дам тебе время. До вечера. Реши, бордель или я. Потому что это – остров Немо. Здесь рыба просто так никому не достается.

Крюгер встал и направился к двери.

– Я на сортировку. Буду вечером.

Дверь захлопнулась. Эмма, испытывая стыд, ощутила, как запах рыбы щекочет ноздри. Пальцами она принялась выковыривать мясо между острых косточек, но уже после первой пробы перестала стесняться и принялась жадно заглатывать куски, то ли высасывая, то ли стягивая зубами мясо. Она и не заметила, как всего за три минуты умяла довольно большую рыбину, водоросли и островной хлеб, лежавший там же, на тарелке. Эмма присела на кровать – ей предстояло хорошенько обдумать, что же сказать Крюгеру вечером, ведь «жить с женой» означало одно: быть его сексуальной рабыней. Впрочем, бордель означал то же самое. Тупиковая, по сути, история. На этом промежуточном итоге Эмма отключилась.

* * *

Следственная группа в необычном для острова составе: Фостер, Холгер и Чепмен, без промедления приступила к расследованию, как того и хотел Судья. Все вместе они отправились на место преступления, в контейнер Грэма. По пути туда Чепмен оглядывался, выискивая глазами Ди.

– Нам понадобятся Нильс и Диана, чтобы опросить их на месте, – обратился он к Фостеру, и тот распорядился, чтобы солдаты привели обоих. Чепмен вслушался в команду, отдаваемую Фостером, но не услышал в ней ключевого для себя – места, где находится Ди.

Придя в контейнер, Чепмен настоял на том, чтобы первым делом опросить Ди. Это – нормальная практика: сначала нужно получить максимум информации от главного свидетеля, тем более что Ди – не только свидетель, но и потенциальная мишень преступника. Внутри контейнера мало что поменялось: кровь Грэма была повсюду, будто ее расплескивали ведрами с целью залить как можно большую площадь. Стул и кресло в передней комнате так и лежали перевернутыми. Занавеска на окне в спальне висела наполовину сорванной. Пустые бутылки из-под спиртного валялись прямо на полу, одна из них – разбита. Холгер стоял у порога, в ожидании Ди и Нильса.

– Расскажите мне, как погибла ваша дочь, – обратился к нему Чепмен.

Врач отвел взгляд, то ли освежая в голове болезненные воспоминания, то ли выбирая, с какой стороны к ним лучше подступиться.

– Она даже не закричала, не звала на помощь. Он каким-то образом, еще вечером, когда вокруг было полно людей, выкрал ее. Никто не знает, как это случилось – ни единого свидетеля. Одно могу сказать – она умирала долго и мучительно, – Холгер вздохнул, вытесняя личное, оставляя профессиональное, – множественные гематомы, странгуляционные борозды на конечностях, на шее. Разрывы тканей, и не только в промежности, но и… живот. Выбиты несколько зубов, сорваны ногти… Он истязал ее, пытал. Она должна была кричать от боли, не понимаю, почему никто ничего не слышал. Возможно, убийца заткнул ей рот кляпом, или она находилась под действием каких-то препаратов. Этот садист явно отличает смертельные ранения от тех, которые просто приносят боль. Я не следователь, но я бы сказал, что он делал это не в первый раз.

Холгер зашел в контейнер, тем самым давая понять, что его рассказ окончен. Чепмен с содроганием представил описанное, ведь стоило ему тогда хоть немного замешкаться, и сейчас всем тем истязаниям, через которые прошла дочь Холгера, подвергалась бы его Диана… С другой стороны, он должен быть благодарен погибшей девушке – ведь только благодаря ее смерти, Чепмен сейчас на свободе. Все плевать хотели на то, что Чепмен невиновен – не было бы того старого убийства, и пытки, которые Зилу устроил бы Чепмену, мало чем уступали злодеяниям таинственного маньяка. Но теперь в юноше жило только одно желание – найти ублюдка. Только так он мог быть уверен, что Ди – в безопасности.

Появилась Ди, и Чепмен окончательно вошел в роль ведущего следственного эксперимента.

– Диана, покажи, пожалуйста, где был Грэм, когда вошел убийца.

– Здесь, на кровати… – указала Ди.

– Где находилась ты?

– Я… была на нем, – даже как-то виновато глядя на Чепмена, ответила девушка.

– Покажи, пожалуйста.

Ди, стараясь не смотреть на кровавые пятна, взобралась на кровать и села, будто бы под ней – чье-то тело.

– В этом положении ты отключилась? – продолжил Чепмен.

– Наверное. После этого я ничего не помню.

– Фостер, пожалуйста, подойдите к Ди сзади и зажмите ей рот.

Фостер, которому и в голову не пришло отказаться или хотя бы обсудить назначенную роль, увлеченный этим маленьким представлением, проделал все, как попросил его новоявленный следователь.

– Холгер, а вы, пожалуйста, лягте и расположите свою голову там, где приблизительно должна быть голова Грэма.

Холгер опустился на колени и неловко уложил голову на кровать.

– Холгер, вы оттуда можете разглядеть лицо Фостера?

– Нет.

– Так. И тут Диана падает. Нам неизвестно, как. У Грэма остается лишь секунда, чтобы подняться, – за рассуждениями Чепмен чуть ни наступил в кровавую лужу, а все участники композиции наблюдали за ним. – Грэм вскочил, откинув Диану в сторону, и оказался прямо напротив убийцы.

Чепмен протянул руку и коснулся Фостера.

– Смотрите – рядом со мной кровь – и справа, и слева. Это значит, что, когда Грэм стоял здесь, убийца ранил его в шею, и Грэм повел головой, расплескивая кровь, а потом – судя по подтекам, видите, на полу тоже лужи и брызги? – Грэм попер на него, но вот там – у порога, уже рухнул, поэтому там самая большая лужа.

Фостер отпустил Диану.

– Ого, – продолжил Чепмен, войдя в раж, – а здесь тоже разрыв – видите, брызги есть, а тут нет, а потом снова – на углу кровати? Туда переместился убийца, когда на него ломанулся Грэм. Кровь била фонтаном, и его, конечно, тоже окатило. Кровь осталась на нем, на одежде, а на обуви – мало. Вот это – это мои следы, это – наверное, Нильса, ага, а вот и убийцы – не такая и крупная, кстати, нога. И вот капельки, – Чепмен уже вышел в переднюю комнату, – капельки стекали с него, он ведь был даже не обрызган, а облит!

Чепмен с Фостером и Холегром вышли на улицу в попытке отыскать «капельки» или какие-нибудь остатки крови Грэма. И им это удалось – с убийцы кровь буквально струилась, поэтому целых два квартала пути за ним тянулись вполне однозначные следы. Два квартала привели героев в элитную часть города и заронили надежду, что именно здесь может обитать маньяк. Но последний обнаруженный след слегка пошатнул эту теорию: убийца оставил пятно крови на заборе, в месте, где перелезал, а чтобы попасть в район островной знати таким образом, совершенно необязательно быть его резидентом… Тем не менее троица с воодушевлением продолжила искать отметины напротив контейнеров-коттеджей, которые, в отличие от тесных клетушек рабочего класса, располагались на благородном расстоянии один от другого, но в это время начал лить сильнейший дождь. Обитатели острова тут же принялись выставлять на улицы и крыши посуду, ведра, даже перевернутые зонты – чтоб собрать воду. Дождь немедленно уничтожил любые следы крови, и Фостер впервые за проведенные на острове годы посетовал, что тучи выбрали не самое удачное время. Для большинства же такой обильный дождь – настоящее чудо, и упускать шанс было нельзя.

В это время Ди, которую под присмотром солдат оставили в окровавленном контейнере, тихо сидела в углу передней комнаты и зябла от холода. Вошел уже известный пассажирам «Линкольна» помощник Судьи – Грателли.

– Вам повезло, Диана, с этим дождем.

Грателли приказал солдатам, которые следовали за ним, поставить на улице ведра, чтоб те заполнялись водой. Затем распорядитель выложил перед Дианой щетки и моющее средство – роскошь в этом гиблом месте.

– Диана, прошу вас отдать кольцо. Это собственность администрации острова.

Ди быстро сняла обручальное колечко и вложила в ладонь Грателли.

– Поскольку вы теперь – хозяйка этого контейнера, уборка – это ваше дело. Наводите порядок. Контейнер надлежит вернуть в том же виде, в котором он находился, когда вы ступили на его порог.

– Меня что… выгонят?

– Выгонят? Зачем же. Живите пока тут, да и другого места для вас нет. После свадебного бала вы все равно переедете к мужу.

– Опять?..

– Да. Таков порядок. И когда закончите уборку, займитесь собой. Завтра утром похороны, и вы должны выглядеть подобающе.

Грателли вышел без лишних церемоний и удалился в дождь. Ди оглядела лужи крови и погрузилась в размышления. Какое-то пятно, и уютное гнездышко превратилось в место, где не хочется находиться даже минуту, не говоря уже о том, чтобы провести ночь. А ей предстояло прожить здесь неизвестно сколько… И почему-то девушка вообще не задумалась, что убираться тоже никто за нее не будет.

Фостер отвел Чепмена и Холгера к Судье – для отдельного доклада. Судья попросил Фостера выйти, затем выслушал Чепмена, и, разумеется, спросил, каков дальнейший план действий.

– Сэр, я не очень хорошо соображаю, мне бы выспаться, и поутру я представлю вам план. Сейчас я могу утверждать одно: есть смысл подозревать кого-то из руководителей кланов, их помощников и вообще тех, кто живет в «элитной» части. Это точно кто-то из верхушки.

– Но ведь забраться через забор мог и любой работяга.

– Сэр, чтобы истязать похищенную так долго, как это описал Холгер, преступнику понадобилось бы отдельное помещение, да еще и с хорошей звукоизоляцией. Нужны подручные средства и – хлороформ. Холгер подтвердит, что это вещество, судя по всему, хранится на острове всего в трех местах: в клане врачей, на складе Зилу и в неприкосновенном запасе, на вашем складе. Надо уточнить, сколько людей имеют доступ к этим хранилищам. По предварительным прикидкам Холгера – не больше двадцати.

– Так. То есть двадцать – это…

– Весь круг подозреваемых.

– Ох.

Судье стало не по себе – он понимал, что «аристократы» не позволят просто так соваться в свои дела и уж тем более в свои кладовые. Врачи – еще ладно, Холгер будет прозрачен, но склады Зилу – тут даже Судья не стал бы заикаться об обысках, о списках тех, кто туда приходил, что брал и так далее. Мелкая коррупция, прелести жизни элит всегда оставались скрытыми от обычных островитян. И должны быть скрыты и дальше.

– Что ж. Приходите утром с планом, подумаем. И – Чепмен, мне же не надо напоминать о тайне следствия. Холгер, надеюсь на ваше благоразумие, – Судья кивнул обоим и поднял руку, подзывая Прислужника.

* * *

Остров. Иногда я вспоминаю тебя как благословение, чаще – как проклятие. Из всех уцелевших и вернувшихся оттуда с таким трудом, я – один из немногих, кто остался дееспособен. То есть у меня есть работа, есть крыша над головой, есть психотерапевт, который регулярно читает эти записи и не позволяет мне останавливаться. Он даже сказал, что, может быть, это редкий случай, когда терапия открывает талант. Моя писанина кажется ему весьма достойной издания (да и сам я об этом подумывал, но не в плане изящной словесности, а только как о возможности заработать на собственных воспоминаниях и спасенных документах). О, записи. Все удивлялись, отчего же именно записи, эти писульки на полях книг и журналов, эти кондовые протоколы и описи из архивов я тащу с собой, рискуя собственной шкурой. Благодаря покойному Нейтану, который сразу смекнул, какая ценность заключена в этом островном мирке, я понял, что это всё – необходимо. Мы, современные люди, привыкли, что если не осталось видео, значит не было и события. А если телефон разрядился, мы горы свернем в поисках розетки, вместо того, чтобы сесть и… записать хотя бы пару строк так, как это бы сделали наши предки. К сожалению, большую часть документов у меня изъяли спецслужбы. Но основное я все-таки помню, и кое-какие блокноты (например, записную книжку Чепмена) я сумел спрятать и сохранил. Как знать, может, за мной и сейчас следят, и опять все заберут, включая эти самые страницы, но я все равно пишу – если уж и не ради большой литературы, то хотя бы как часть терапии.

Почему «благословение»? Как вообще язык поворачивается употребить такое слово по отношению к бесчеловечному месту? Презрение к правам женщин, запущенные дети, постоянные мысли о выживании, дрянная пища, холод, недостаток всего, к чему привык обыватель без каких-то там высоких запросов. Все это так. Но остров позволил мне открыть в себе человека, который даже в таких условиях сохраняет достаточно мужества и тепла в сердце. Нет, я не стал героем, но там я понял, что во мне есть нечто, чего я раньше не замечал. Что я больше, чем я думал. И я сумел пробудить это в себе, несмотря на то что попал на остров уже взрослым человеком, уже подающим кое-какие надежды специалистом, женатым, даже немного подуставшим. В общем, полагаю, многие из моих товарищей по несчастью, теперь уже «земляков», могут сказать о себе то же самое – что человек всегда может быть лучше, чем он есть сейчас.

* * *

Эмма проснулась от звука ливня, барабанившего по железной крыше. Капли гулко падали, создавая, благодаря рельефу металла, какую-то едва различимую песню из двух монотонных нот, и Эмме показалось, что одна из них – радостная, другая – горестная. Эмма встала, попила воды и с неожиданной ясностью поняла, что ей следует делать. В то время как Ди, сдерживая рвотные позывы, оттирала кровавые пятна, Эмма, в гораздо менее экстремальных условиях, принялась оттирать пыль и грязь с поверхностей своего жилья. Для того она без труда нашла все необходимое и довольно быстро управилась с работой. Она до блеска вычистила окна, наличие которых у Крюгера стало для Эммы настоящим открытием – до того грязными и заросшими какими-то мелкими растениями они были. Затем Эмма внимательно осмотрела вещи Крюгера и вычистила те из них, которые посчитала грязными; чистить пришлось щеткой, ни о какой стирке речь не шла, но все же расправленные и выбитые вещи смотрелись куда лучше, чем до начала процедуры. Затем она заглянула в ящики с едой – и обнаружила там хлеб, консервы и вездесущие водоросли. Соорудила из этого обед. Эмма убралась и на лестнице, ведущей ко входу в контейнер – очистила ступени от налета и разводов, и только завершив это, решила поесть.

Крюгер, пришедший уже затемно, открыл дверь и встал как вкопанный. Небольшие, «косметические» перемены были видны даже в полумраке. Эмма указала ему на тазик с водой.

– Вымой, пожалуйста, руки и лицо.

Крюгер покорно выполнил указание и сел за стол.

– Я вообще-то принес поесть…

– Давай поужинаем тем, что я приготовила, а это припасем, – рассудила Эмма и разобрала пакет, принесенный Крюгером.

Крюгер с облегчением переключился на еду – это позволило хоть немного оттянуть разговор, который Крюгер не знал, как начать. Но когда Крюгер поел, Эмма взяла все в свои руки.

– Крюгер. Я хочу, чтоб ты вымылся.

– Ну, ладно.

У Крюгера, у одного из немногих на острове, был заведен душ, пополняемый дождевой водой. Исполненный тревожного ожидания, Крюгер наскоро ополоснулся, накинул полотенце и вышел в комнату. Перед ним стояла обнаженная Эмма.

* * *

Альваро звал Эмму, шедшую в прострации по улице, но, как мы знаем, так и не дозвался. В этот момент его, наконец, заприметила Данита, которая до этого битый час носилась по городу в поисках доктора. Данита отвела бывшего хирурга в убежище под антенной, где без сознания, в лихорадке метался Лон. Альваро отметил про себя, что Лон, скорее всего, не жилец, и молиться можно разве что об упокоении его души, однако признаться Даните не смог и заключил, что с божьей помощью шансы Лона не так уж и плохи. Сам же Альваро без лаборатории и анализа крови не мог определить – то ли Лон подхватил какую-то респираторную инфекцию, что не критично, то ли из-за ранения начался худший процесс – и инфицированы были ткани или органы. Альваро призвал Даниту не думать о том, сможет ли Лон когда-нибудь ходить, это и правда было второстепенно; гораздо важнее было победить инфекцию, а в этом могли помочь лекарства, питание, теплая одежда – словом, всё то, что практически невозможно обеспечить на острове, в особенности когда ты в бегах и прячешься более-менее в норе. Этим Альваро завершил свой беглый осмотр, вдаваться в детали состояния Лона не имело смысла ввиду тяжести этого состояния. А еще Альваро торопился на берег.

Увидев сети, которые сушились на берегу, Альваро сбавил шаг и на всякий случай внимательно осмотрел каждую, стараясь отыскать вожделенных моллюсков. Но сети были пусты – оставалось надеяться только на то, что Паскаль их уже перебрал и вытащил все ценное, но Альваро все равно успел расстроиться.

– Альваро! Иди сюда! Уже четыре, и это я еще не все осмотрел! – Паскаль кричал от радости.

Альваро подошел к ведру, наполненному водой, – внутри правда – четыре черных, страшных и ядовитых моллюска.

– Живые?

– В отличном состоянии! И, будем надеяться, они смогут размножаться. Ну, мы им устроим пятизвездочный отель.

Пятизвездочным отелем для морских гадов стал большой аквариум – внутри него Паскаль что-то наколдовал с водорослями, какими-то камешками и чем-то вроде ила, который он достал с глубины. Со склада клана аграриев, конечно, в тайне, были утянуты лампы, фильтры, насос, обогреватель, термометр и прочее оборудование. Довольный океанолог утверждал, что для моллюска не найдется уголка в море, лучше этого дома. Альваро оценил оперативность и усердие Паскаля.

– Как вам все это удалось? И не погибнут ли они? – восторженно спросил врач.

– О! Как удалось? Знаете, только один человек в мире сумел найти способ держать тропическую карликовую каракатицу в неволе так, чтобы она размножалась. Никто не смог этого повторить! На наше счастье, этим человеком был я.

Но океанолог знал, что это еще не все: чтобы прихотливые головоногие не передохли, понадобится регулярный химический анализ воды на добрый десяток параметров. А лабораторный выпариватель и другой набор реактивов потребуются, чтобы очистить токсин. Все это было расписано пошагово, и Паскаль взял на себя труд добыть элементы будущего производства. На Альваро была возложена дальнейшая рыбалка: предстояло наловить мелких рачков и мальков, чтобы обеспечить моллюскам питание.

Весь оставшийся день Альваро провел на берегу бродяг, разыскивая в сетях ракообразных, и сумел набрать, как ему показалось, достаточно. С ведерком, чуть ли не вприпрыжку, он отправился в контейнер Паскаля и нашел того суетливо бегающим от большого аквариума к мелким, стоящим вдоль стены.

– Они начали есть друг друга! – констатировал Паскаль, и Альваро бросился помогать. Моллюски в аквариуме делали агрессивные выпады друг на друга.

Как только Альваро схватил второй сачок и принялся ловить моллюска, тот выпустил облако темной слизи. Паскаль подскочил к аквариуму и сачком захватил плотные чернила, достал и сцедил в кювету.

– Альваро, ты вытаскивай их, а я буду собирать чернила.

Погиб только один из гадов; остальных удалось изолировать друг от друга и после накормить. Моллюски сильно проголодались – и каждый набросился на свою порцию. В пробирке у Паскаля накопилось изрядное количество токсина. Океанолог с удовольствием рассматривал жидкость на просвет.

– Можем приступать к эксперименту?

– Этого хватит, – с радостью ответил Альваро, – а что с фильтрами и прочим?

– Все будет сегодня же.

* * *

Данита задержалась у Лона. Она ничего не могла поделать, и все же считала, что помогает хотя бы тем, что держит его голову у себя на коленях и молится. Жар не спадал, Лона лихорадило весь день, и пот лился градом. Данита поила полубессознательного Лона. Мальчишки – главным образом Энрике, бегали за водой, а после, когда пошел ливень, достали где-то ведра и поставили во дворике у антенны. С наступлением темноты Данита услышала крик: «Атас!». Кто-то из ребят, стоявших во дворе, таким образом предупредил о приходе лишнего человека. В контейнер заглянул Пун, лицо которого горело:

– Целый день тебя ищу.

– А как… ты смог найти?

– Поймал одного из твоих мальчишек. Пойдем домой.

– Я не могу… Лону плохо.

– Ты должна быть со мной, соседи спрашивают, где ты. Если они что-то заподозрят, нам обоим крышка.

– Но…

– Никаких «но», Данита. Ты попадешь в бордель, а меня расстреляют.

Данита встала, аккуратно уложила голову Лона на тряпки.

– Я приду к тебе утром, – произнесла она, хотя Лон вряд ли мог ее услышать.

Глава 2
ДЕНЬ ПОХОРОН

В день похорон Ди проснулась в кресле. Спать в кровати, на которой перерезали горло ее новоявленному мужу, она не могла. Да и в кресле уснуть получилось только под утро, когда отяжелевшие веки сами собой сомкнулись, а в голове, превращаясь в кошмары, одержимо прокручивались воспоминания той трагичной ночи. Самый страшный сон, однако, был не про убийство, а про то, как Эмма нескончаемо, до потери рассудка соскребала с пола и мебели постоянно пребывающую, лезущую из каждой щели кровь. Бедняжка с трудом боролась с позывами рвоты. Сдерживала их банальная мысль, что если Эмма не возьмет себя в руки, то убирать придется не только эту невыносимую кровь, но и содержимое собственного желудка. Ночь продлила ей эту кровавую медитацию. Проснулась Ди от стука в дверь. Тут же, не дожидаясь ответа, в контейнер уверенно зашел Грателли с упакованным в пленку платьем. Траурные наряды, как и подвенечные, выдавались всего на день. Ди со смирением, близким к отупению, натянула на себя платье, приладила на голове шляпку, которая скорее нужна была как крепление для вуали, чем сама по себе; обулась в черные полусапожки на два размера больше, чем надо, и, в сопровождении Грателли и солдат, отправилась на церемонию прощания.

На острове не было принято устраивать похороны. Рядовых покойников просто отправляли в перемолку ровно так же, как и тела пассажиров «Линкольна». Правило было продиктовано не только экономией времени и сил, но и санитарией – заводить холодильную установку для хранения тел представлялось непозволительной роскошью, а без нее покойники сразу начинали гнить, источать смрад и могли стать причиной инфекций. Хоронить в море (а больше негде) тоже было несподручно: для утопления тел требовался достаточный груз, а металл был гораздо нужнее в строительстве. И, главное, островитяне, пережившие несколько первых голодных лет, а время это было страшное, почитали за догму не пускать еду на ветер, пусть даже эта «еда» – человеческое мясо. Поэтому процедура прощания – даже для близких усопшего – часто сводилась к последнему взгляду на тело, которое уносили ровно с того места, где перестало биться сердце.

Но для знати и выдающихся островитян все-таки устраивались полноценные панихиды. Грэм, как один из лучших футболистов, был любимчиком публики, и на следующее после разбирательства утро Судья принял решение организовать похороны так, чтобы попрощаться с чемпионом могли все желающие. Грэм был удостоен величайших из возможных почестей: его лицо загримировали, тело нарядили в элегантный, лишь немного потертый, классический костюм-тройку, с рубашкой. Покойника разместили в многоразовом гробу, который для таких случаев специально отлили из твердого пластика в мастерской. Ящик задумывался универсальным, подходящим под усопшего любых габаритов, и «маленькие» тела в нем смотрелись диковинно – будто им для чего-то оставили много места.

Гроб с Грэмом выставили на центральной площади, где еще недавно футболист забивал голы, где угрожал Чепмену, где женился на Ди. Подходить к телу не разрешалось, Судья опасался непредвиденных реакций, но можно было смотреть на покойного с трибун. Привилегированным жителям дозволялось выразить свои соболезнования лично вдове, то есть Диане, которая стояла чуть в стороне от гроба. И они подходили, почтительно выдерживая дистанцию друг с другом, но не с Ди. Мужчины норовили чуть ли ни прижаться к девушке, поцеловать ручку, приобнять. Ди с ужасом осознала, что похороны плавно перетекают в очередную свадебную вакханалию, а сама Ди, несмотря на истерзанное тело мужа на расстоянии вытянутой руки, – воспринимается куском мяса. Некоторые из «скорбящих» не удостаивали Грэма даже дежурного упоминания, зато рассуждали о будущем бале невест. Не хватало только таймера, регламентирующего эти монологи… Когда подошел черед Эммы, Ди, отрешившись уже от всего, не сразу расслышала и поняла ее:

– Какая дикость. Господи, какая же дикость. Куда мы с тобой попали, – вполголоса проговорила накрашенная и тоже наряженная в настоящее тканое платье, Эмма.

Ди оглядела ее.

– Эмма, Эмма… на тебе платье… Вэлери… помнишь, той, которую убили за СПИД.

Эмма отшатнулась от Дианы; действительно, это платье казалось ей знакомым… но она и подумать не могла, что Крюгер принес ей вещи покойницы.

– О господи. Точно.

Эмма развернулась и заторопилась к выходу с площади, но ускользнуть ей не удалось – ее ловко взяла под руку и мгновенно, танцевальным движением, развернула к себе Мариэлла.

– Милочка. Приходите вечером ко мне, у нас что-то вроде женского клуба. Делаем маникюр, обсуждаем новости. Познакомитесь со всеми, – Мариэлла, как настоящий лидер, сразу решила взять Эмму в оборот, – приходите, приходите. Вы же не против, Крюгер? Не боитесь наших дамских разговоров?

Крюгер уже успел подойти, и Мариэлла задала вопрос, как это делают, чтоб обозначить чье-то присутствие.

– Мариэлла, Эмма еще не вполне привыкла к острову… ко мне…

– А мы над этим как раз и поработаем. Эмма, ничего не стесняйтесь, у нас принято общаться искренне, но не обязательно – откровенно. Крюгер, полагаю, вас к нам проводит.

– Спасибо, – сухо проговорила Эмма, – Крюгер, нам надо домой.

– Подожди, сейчас Судья скажет слово.

Судья как раз встал около Ди с усилителем звука в руках.

– Сожалею, что мы не можем проститься с Грэмом, как это принято на большой земле. Память о нем навеки останется в наших сердцах, потому что он был отличным футболистом, был краской в нашей серой жизни. Он был открытым и сильным, был хорошим примером для ребятишек. Мы все возмущены тем, что произошло. И у меня нет никаких сомнений в том, что убийца скоро будет пойман и казнен! Для этого мы привлекли к расследованию Чепмена, он – профессиональный криминалист, прибывший к нам на «Линкольне». Подвижки у дела уже есть, но в интересах следствия разглашать я ничего не буду, – Судья обратил свое лицо и мегафон к Грэму. – Дружище, ты будешь отомщен!

Диане на ум пришла странная мысль о том, как это дико выглядит со стороны: человек с мегафоном практически орет в лицо покойнику, и это считается актом скорби.

Грателли подал Судье маленький мешочек. Судья шагнул к гробу, и, высоко подняв мешочек над над грудью Грэма, высыпал из него землю. Грателли, стоящий рядом, поднес ко рту Судьи мегафон.

– Покойся с миром, друг наш! Скорбим, что ты не обретешь большую землю вместе с нами.

Восемь мусорщиков по сигналу Грателли подошли ко гробу и подняли его. Зазвучала незнакомая Диане музыка, какой-то католический гимн, и носильщики понесли тело по улице в сторону клана аграриев.

* * *

Лон стонал всю ночь. Он тяжело бредил, постоянно хотел пить. Девочка Айви и Энрике, которые остались при нем и уснули в обнимку рядом со своим кумиром, всякий раз пробуждались, подавали Лону напиться и не забыли дать ему лекарства, добытые Данитой по предписанию Альваро. Под утро пришел неловкий долговязый мальчик, четырнадцатилетка – Квинтус, и разбудил детей.

– Папка сказал, у Грэма горло перерезано вот так, дырка толщиной с палец.

– Ого! Это ему месть великого Седана, – с придыханием проговорил Энрике.

– Какая месть? Это же военные его побили! – Айви упрекнула друга в нелогичности.

– Все равно. Грэм был плохой! Это Седан! – заявил Энрике.

– Кто такой… Седан? – прошептал очнувшийся Лон.

– О-о-о! Вы проснулись! – обрадовалась Айви.

– Седан – это великий футболист.

– А! Зидан! – Лон попытался рассмеяться, но из рта вырвалось лишь хрипение, – А что стряслось с Грэмом?

Дети наперебой начали рассказывать о последнем дне, который Лон вынужденно выпустил из своей жизни. Спортсмен терпеливо выслушал новости, потратив на это все с трудом собранные силы, и, уже отключаясь, на выдохе спросил: «Где Данита?».

* * *

Паскаль и Альваро вываривали, выпаривали и собирали конденсат чернил моллюска, смешивали с реактивами и разделяли токсин на компоненты. По расчетам Альваро, они сумели получить с десяток доз, теперь предстояло проверить, насколько снадобье сгодится как обезболивающее средство.

– Ну что, нам нужны подопытные, – подытожил Паскаль.

– Кого ты имеешь в виду?

– Конечно, бродяг.

– Ну уж нет, я едва спас от верной смерти нескольких, как мне теперь их травить? – отказался Альваро.

– А что ты предлагаешь?

– Предлагаю поставить эксперимент на мне, как же иначе?

– Это излишнее благородство. Если мы потеряем тебя…

– Не потеряем. Начнем с половины дозы и посмотрим, как это сработает.

Альваро приблизился к столу, на котором были разложены инструменты и готовые пробирки с разными вариациями токсина.

– Прямо сейчас? – удивился Паскаль.

– А чего нам ждать? Я приму, а ты каждые десять минут записывай пульс, тыкай меня иглой в руку, лучше в здоровую, на сантиметр, сильно, не бойся. И записывай – как я реагирую – дергаюсь, вскрикиваю или нет.

Альваро поднес пробирку к губам и выпил.

– Ну как? – с ожиданием спросил Паскаль.

– Пока ничего не чувствую, – как только Альваро произнес это, он ощутил легкую дрожь, прошедшую, словно ветерок по полю, через все его тело.

Альваро встал, вышел из контейнера и увидел невероятной красоты рассвет. Лучи солнца как будто просачивались сквозь мощные тучи не только напрямую, но огибали их; свет бил сразу с многих сторон, заливал берег острова, хотя небо было затянуто. Альваро прошел с полсотни метров и внезапно почувствовал, что идет уже не по пластиковой поверхности, а по песку. Он опустил голову, осмотрел свои ноги, пошевелил пальцами, провел по песку всей ступней и ощутил тепло. Обернувшись, Альваро не обнаружил контейнеров, а увидел только ровный ряд пальм, растущих вдоль длинного, необозримого пляжа, на котором и находится доктор. Ему захотелось бежать – и он опрометью бросился вдоль линии воды. Чистая радость бега, свежий воздух и бесконечное пространство, бесконечная жизнь впереди, кровь – наполовину из эндорфина, наполовину из кислорода, и мужчина средних лет на бегу превратился в мальчишку. Впереди, в мареве тяжелого горячего воздуха, показались две фигуры, поначалу едва различимых. Альваро припустил еще быстрее, к своему удивлению, обнаружив в себе силы ускориться. Ему сделалось страшно интересно – что же это за фигуры. Альваро все бежал и бежал, но фигуры почему-то не становились ближе, и тем занятнее представлялся вопрос – кто же они и почему оказались в этом райском уголке вместе с ним? Доктор остановился, хотя в отдыхе не нуждался – можно было бежать вечность, так свежи и легки были ноги, так свободно дышалось. Он понял, что рука совсем не болит и даже не должна болеть, и если и болело что-то когда-то, то все это теперь ушло, и ушло совсем и навсегда. Альваро расхохотался самым жизнерадостным смехом и хохотал долго и упоенно. Но что же фигуры? Они приближались сами, и Альваро решил дождаться их, поняв, что все работает именно так – покуда стоишь на месте, все, что тебе хочется, придет само. Он нашел погнувшуюся от ветра пальму, нависшую над ручьем, и сел, болтая ногами. В ручье отражалось его веселое лицо с неглубокими красивыми морщинами у глаз – он любил эти морщины, и супруга тоже их любила. Альваро оторвался от отражения и взглянул на пляж. Две фигуры уже стали различимы… юноша и девушка, Орландо и Ева, шагали к нему, приветливо махая руками. Альваро не удержался и бросился навстречу, повалив обоих на песок.

– Папа! Знакомься, это мой муж, Орландо.

– Да знаю, знаю!

– Какие же мы идиоты, что не дождались тебя. Но я слишком люблю его, чтобы ждать.

– Плевать! Все хорошо!

– Папа, он научил меня кататься на серфинге! И тебя научит!

– Пойдем, пойдем! – закричал Альваро, схватил обоих за руки и потащил за собой, в свой бесконечный бег. Но обернувшись, не увидел их. В этот момент небо потемнело, сгустилось, солнце пропало совсем и горизонт начал осыпаться, как старая штукатурка, а за ней показалась текстура контейнера.

Альваро открыл глаза. Паскаль тревожно щупал его пульс.

– Долго?

– Четыре часа.

– Ого. А как реакция?

– Последние полчаса был отклик на боль – и сейчас ты проснулся, когда я ткнул иглой.

– Очень хороший результат. Думаю, можно полную дозу, как я рассчитывал. Я двигался?

– Лежал плашмя, свалился кулем на пол и лежал.

– Отлично. Вообще без двигательной активности?

– Вообще.

– Значит, все верно сделали.

– Что теперь?

– Дай-ка посмотреть график пульса.

Паскаль протянул листок. Альваро внимательно просмотрел все отметки.

– Больше 85 не поднимался? Да это сказка какая-то. Попробуем использовать в медицинских целях. Пойдешь со мной к врачам?

– Они все у нас отберут. Отберут лабораторию, заломят сумасшедшую цену и тебя же заставят платить! Это – крупнейшее открытие в истории острова, и его нельзя отдавать НИКОМУ, – возразил Паскаль.

– Пойдем к Судье?

– Я же сказал – никому.

– Так что же нам остается?

– Будем продавать сами и хранить все в секрете, сколько возможно.

– Я – не наркоторговец.

– А кто ты?

– Хирург!

– И что? Помогли тебе в клане? Дали тебе работу? Дали тебе помогать людям? И не дадут! Потому что им плевать, им нужна их жалкая власть и ничтожные подачки, которые они распределяют между собой.

Альваро отрезвлялся с каждой фразой Паскаля и готовился к нужному, хоть, как ему казалось прежде, аморальному выбору.

– Но кому же мы будем продавать? Всем? Как яблоки на базаре?

– А ты можешь себе представить, чтоб мы могли иначе?

Паскаль убедил Альваро не привлекать клан врачей и самостоятельно подготовить «препарат» (называть его наркотиком Альваро отказывался) к рынку. Для этого предстояло провести дополнительные тесты. Хирург настоял, что испытания вещества на одном человеке – на нем самом – это еще не показатель отсутствия побочных эффектов у других пациентов. Проверить препарат было решено на бродягах. На этот раз Альваро не стал протестовать, ведь безопасная дозировка уже рассчитана, токсин может вызвать индивидуальную реакцию, но точно не является ядом. И вновь – нужно было сделать все под наблюдением – с фиксацией пульса и реакции на боль каждого испытуемого.

Конечно, бедолаги доверяли доктору – все-таки некоторых из них он спас от верной смерти. Но потреблять неизвестную жижу никто не горел желанием. Паскалю пришлось раскошелиться и заплатить по паре чипсов каждому добровольцу. Всего им требовался десяток таких «помощников», и в течение двух часов удалось сангажировать это количество.

* * *

Кабинет Мариэллы был выкрашен глянцевой белой краской. Колоссальная разница – между синим металлическим, уже местами покрытым ржавчиной контейнером снаружи и светлым интерьером, точно модная гостиная в только отстроенном жилом комплексе где-нибудь на средиземноморском берегу. В передней на стенах висели картины, и Эмме показалось, что они даже подобраны одна к другой по стилю: вот минималистичный пейзаж светлого южного города – по ровной сетке кварталов да по торчащим шпилям собора Саграда Фамилия угадывается Барселона. Вот – портрет в полный рост: девушка в ярко-красном купальнике читает книжку, лежа на шезлонге. Рядом – натюрморт: корзина с фруктами и парой бутылок вина, и еще один пейзаж – вертикальный, водопад в роще каких-то широколиственных деревьев с кронами, сквозь которые не пробивается солнце, и под плотными сводами не растет и травинки. Эмму никто не встретил, и, осмотревшись, она прошла в следующую комнату, где стояли два дивана друг против друга и между ними журнальный столик с заброшенными гадальными картами; Эмме пришлось углубиться дальше, и она оказалась в подобии столовой – широкий стол занимал почти все пространство; его окружали разномастные, но тоже, будто выдержанные в одном духе, выкрашенные в приятный желтый цвет стулья. Эмма прошла еще дальше – и это уже был следующий контейнер, который представлял собой одно неделимое пространство вроде гостиной – вдоль стен стояли буфеты, книжный шкаф, стеллажи с какими-то побрякушками: статуэтками, камнями, рамочками и небольшими картинами, а сама комната была заполнена креслами, всего около десятка. Пять из них были заняты женщинами, а на большом белом развалилась, вытянув ноги на подставку, сама Мариэлла. Ей красила ногти молодая девица; прочие гостьи Мариэллы, в том числе чернокожая красавица, на которую обратила внимание Эмма, отмачивали ногти рук и ног в тазиках.

– Привет, солнце! Девочки, это Эмма, но вы все, конечно, ее запомнили.

«Девочки» от 30 до 50 с лишним лет дружно закивали и прощебетали, что да, Эмму не только запомнили, но даже как-то успели зачислить в список своих подруг. Все поочередно представились, но Эмма не сумела удержать в памяти ни одного имени. Новенькую тут же усадили в одно из свободных кресел, и Мариэлла потребовала сделать ей маникюр и педикюр.

– Шеллака осталось меньше, чем на раз, – отметила мастерица.

– Девочки, подайте телефон, – отреагировала темнокожая, и, пока Мариэлла тянулась за трубкой, спросила, – как он называется.

– Чайна Глэйз, белый.

– Милый! Пришли кого-нибудь на плантацию, пусть принесет шеллак. Запиши, белый Чайна Глэйз… так открой новый контейнер! Нет, именно Чайна Глэйз, другой не подойдет. Спасибо, тигр, – темнокожая повесила трубку и обратилась к товаркам: – Сейчас принесут.

– Еще бы, раз тигр обещал, – уколола темнокожую Мариэлла и разъяснила уже Эмме: – Знаешь, кто муж Таллулы? Страшный генерал Зилу, который сейчас сам пойдет на склад – я уверена, искать шеллак. И найдет Чайна Глэйз. И Крюгера тоже можно приручить, деточка. Не думай, что тебе одной тяжело, мы тут все привыкали и шлифовали этих горе-мужиков, что нам достались. Крюгер твой, конечно, тот еще фрукт, но раз уж человек был священником, то с ним можно иметь дело.

Эмма едва скрыла удивление, и это не осталось незамеченным от Мариэллы.

– Правда… Вам, деточка, придется разрешить непростое противоречие, – сочувственно обратилась она к Эмме, сверля ее глазами.

– Всем на острове непросто… – поторопилась ответить Эмма, словно не хотела слышать продолжение. Но Мариэлла продолжила:

– Да, но вы… потеряли семью в считанные дни, вам бы хоть немного покоя. Но это именно то, чего от Крюгера вы не дождетесь.

– О чем вы?

– Есть мнение, что Крюгер убил вашу предшественницу.

У Эммы перехватило дыхание – будто ей с размаху носком сапога врезали под дых. Вошел Зилу. Он принес шеллак.

* * *

Пуна Купалонга всерьез тревожила реакция соседей на отсутствие Даниты. В обычном мире даже у домохозяйки может найтись множество поводов не сидеть дома сутками. На острове же это казалось подозрительным и грозило катастрофическими последствиями. Пун всей душой желал, чтобы Лон поскорее умер, чтоб он не перенес инфекции и травмы. Отсутствие условий для лечения позволяло полагать, что на 99 % так оно в итоге и выйдет, поэтому Пун не видел причин не приблизить этот процесс. Все упиралось в способ: при сестре этого не сделаешь, к тому же футболиста постоянно опекали дети, так что без свидетелей было никак не обойтись. Но с каждым днем ожидания того, что ситуация разрешится сама собой, риски разоблачения возрастали. С еще большим ужасом Купалонг представлял себе воплощение в жизнь оставшегося процента. Если Лон выздоровеет, его связь с Данитой точно как-то да проявит себя, и тогда пиши пропало: сестру в бордель, Пуна – на плаху, а калека Лон окажется на берегу бродяг. Нормальной работы на острове для него не найдется никогда. Что же делать, если любой из предлагаемых сценариев не сулил ничего хорошего? Пун никогда не был интеллектуалом и не решал сложных многоходовых задач. Он умел подчиняться, и это пригождалось ему всегда: и на улицах, где он рос, и в партизанском подполье, где он играл вторые роли, верного и преданного бойца, готового исполнить приказ без раздумий. Пун не любил ничего усложнять и предпочитал делать ровно то, что говорят, а лавировать в лицемерии и манипуляциях – было попросту не его видом спорта. Пун закономерно опасался, что его упрямая, как осел, сестра и даже ее полуживой возлюбленный вполне могут его переиграть. Или взять вот этих дружелюбных идиотов – Маркуса и Джесси, соседей, которые с таким радушием втюхали ему, то есть им с Данитой, как супругам-новоселам, настоящее шерстяное одеяло? Что это, подарок от чистого сердца или какая-то проверка? А остальные, эти отвратительно-благостные люди, им действительно хочется дружить семьями и жарить тошнотворную имитацию барбекю во дворе, или это просто способ все про всех знать, чтобы строчить доносы?.. Было бы гораздо удобнее, если бы за стенкой жили угрюмые, необщительные, раздражительные сволочи. «Где же Данита? Гуляет по острову? Пун, я бы на твоем месте следила за ней в оба… Да это просто опасно… Грэма убили! Девушек, бывает, насилуют! Тут живет множество страшных людей, их будто с поводка спустили!» – Пун про себя передразнивал эту Джесси, обладательницу лошадиной улыбки, не сходящей с лица, будто кожу натянули на затылке. «Я все объясню тебе, парень. Я вижу, ты славный боец, парень. Ты напоминаешь мне Смиттерса, моего армейского дружка, парень. Это тебе не в пустыне песок в штаны загребать, парень. О, никогда не забуду тот мост под Фалуджей, парень» – Маркус не просто раздражал, он был из тех, кто берет «молодняк» под опеку, которая быстро превращается в назойливое преследование и навязывание своих идиотских правил. Пун видел, как Маркус реагирует на Зилу – вытягивается в струнку, но даже в эти моменты во всей его фигуре как бы читалось: «Да, братишка Зилу, у тебя звезд на погонах больше, но все мы, вояки всего мира, понимаем друг друга, и будь тут бар, мы бы вместе вечерами чесали там яйца и пересказывали тысячу раз уже слышанные анекдоты, мы бы пердели и гоняли шары, а потом каждый бы шел домой, чтобы уложить свою малышку на коленки и как следует отшлепать ее, стянув стринги с ее расползшейся с годами задницы». Пун ненавидел эту пару.

– Ты никуда сегодня не пойдешь, ты будешь изображать счастливую семейную жизнь.

– Я схожу к Лону. Я так решила.

– Что ты решила, ты вообще забыла, кто ты такая? Ты – женщина, я твой брат, и у нас дома тебя бы уже порвали на клочки, – громко твердил Пун.

В дверях показалась Джесси.

– Ну что за язык у вас! Просто музыка! Хотите вместе позавтракать? Думаю, мы вас удивим… потому что у нас – яичница!

Пун и Данита еще не настолько отвыкли от человеческой пищи, чтобы поразиться яичнице, хотя, конечно, на острове яйца были фантастической редкостью – всего два десятка кур на всех жителей. И больше птиц не становится, потому что они частенько дохли почти всем скопом. Как только начинался мор, куриц изолировали друг от друга, но все равно редкие из них выживали. Кроме того, кормить их было практически нечем – они упорно не ели водоросли и производные, поэтому аграрии решили держать ограниченное количество птиц, ровно как и свиней. Последние жрали практически все, но передохли с полгода до прихода «Линкольна» и больше на кораблях не попадались.

Филиппинцы были вынуждены отложить ссору, поскольку Джесси упорно стояла в дверях и ждала, когда соседи отправятся вслед за ней. «Супругов» усадили позавтракать за одним столом с соседями. Данита от души расхваливала еду и толкала локтем Пуна, чтоб он был подружелюбнее. По островным меркам хозяева проявили невероятную щедрость: у них было всего четыре яйца, и они ждали их в специальной очереди целый месяц, но поделились с новичками, чтобы показать, что же такое настоящие добрососедские отношения. После завтрака, выдержав дружеское похлопывание по плечу и с полдюжины дурацких анекдотов, Пун вывел Даниту якобы на рынок, а на деле – для разговора.

– Вот мы сейчас вышли вдвоем, у твоих соседей же не будет вопросов, куда мы делись? – спросила Данита.

Пун весь скривился: схема была, несомненно, простой и действенной, и теперь нужно было поломать голову, чтобы к ней при драться.

– Ладно. Мы можем… выходить вдвоем. Но куда деваться мне? Я же не буду смотреть, как ты нянчишься с этим инвалидом…

– Тогда отведи меня до антенны и займись чем-нибудь. Разве у тебя нет службы?

Служба не просто была, она шла постоянно. Но постоянной должности при базе Пун Купалонг не получил, строевая подготовка занимала не так много времени, а в патрули и часовые его ставили по весьма гибкому графику. Поэтому, преодолев пару узких улочек, которые вывели их к антенне, Пун проследил взглядом, как Данита уходит вверх по лестнице, а сам отправился на берег бродяг – подальше от посторонних глаз. Там он увидел большую, метров в двадцать длиной, сеть, и Альваро, ковыряющегося в ней вместе с бродягами.

– Что вы делаете, доктор? – спросил Пун от нечего делать.

– Ищу рачков, – ответил Альваро и вернулся к работе.

Пун, английский которого не позволял вести сложный разговор о рачках, сетях и прочем, остался на берегу, нашел себе удобное местечко, где можно было прилечь, и издалека наблюдал за Альваро, размышляя о том, зачем доктору эта несъедобная морская мелочь. На острове не употребляли в пищу этих гадов – считалось, что они ядовиты, но это – если не вдаваться в детали. При более пристальном рассмотрении некоторые виды действительно были ядовиты по своей природе, другие же, составлявшие большинство, были почти безвредны, но активно накапливали вредные вещества из мусора, и от постоянного их потребления начинали разрушаться внутренние органы.

Пун наблюдал за убаюкивающими действиями врача и бродяг. Он расслабился, решив на время задачку с соседями, и теперь отдался солдатской лени. Мельтешение фигур, их возня с ведрами усыпляли его, и он достал цигарку из водорослей, припасенную еще из «военного» пайка, и пластиковую линзу для прикуривания. Немного возни, и кислый дымок взвился над сухими потрескавшимися листьями. Запах цигарки полетел в сторону берега, и его учуял один из бродяг, который, как по команде, тут же направился к Пуну. Тот не сразу сообразил, в чем дело, и отчего бородач в пластиковых лохмотьях вдруг устремился к нему, а когда сообразил, уже было поздно.

– Эй, оставь немножко, а! – чуть ли не повелительно обратился нищий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.