Ольга Емельянова
Антракт

Жизнь – все же не символ, не одна-единственная загадка и не одна-единственная попытка ее разгадать, она не должна воплощаться в одном конкретном человеческом лице, и нельзя, один раз неудачно метнув кости, выбывать из игры; жизнь нужно – из последних сил, с опустошенной душой и без надежды уцелеть в железном сердце города – претерпевать. И снова выходить – в слепой, соленый, темный океан.

Джон Фаулз. Любовница французского лейтенанта.

В детстве я была уверена, что по мере того, как человек появляется на свет, ему все по порядку дается: рождение, счастливое детство, родители, бабушки и дедушки, братья и сестры, друзья, образование, первая любовь, первый мужчина, семья, дети, карьера, свой дом, внуки…, т.е., само собой приходит. Во всяком случае, так было написано в книжках, которые окружали меня с детства в большом количестве. Там было одно условие: надо быть хорошей девочкой… Я старалась ею быть и была уверена, что это – залог счастливой жизни. И почему-то меня не настораживала та вопиющая несправедливость, что сама-то я живу только с мамой и сестрой, без папы, в коммунальной квартире, хотя моя мама самая красивая и умная. Правда, у нас, всех моих кузенов и кузин, был один папа: обожаемый нами дедушка. Когда доходила очередь катания меня на дедушкиной ноге, а выглядело это так: дедушка садился на табурет, клал ногу на ногу, я садилась на его ступню, он брал меня за руки и подкидывал ногу вместе со мной. Моему счастью не было предела. Я часто пользовалась правом внеочередного катания в силу своего привилегированного положения среди детей: правом младшей внучки. Причем, это право никем и не оспаривалось. Так мы и жили, имея одного папу на всех: на маму, на маминых сестер и на моих братьев и сестер.

В тех моих книгах ничего не было сказано о потерях, которые нас ожидают, о том, что ничего в жизни просто так не дается, и даже то, что дается или ты знаешь, что это твое, иногда почему-то кому-то становится нужней. И, наверно, за это твое надо бороться, а не отходить с гордо поднятой головой в сторону: типа, а не очень-то и хотелось…

В тех книгах не было главного: рецепта стандартного сценария жизни.

Детство

Первые годы моей жизни прошли в деревенском доме маминых родителей. Наш дом стоял в центре села, поэтому мы все звались «Серядины». Бабушка моя, Анна Ивановна, была красивая статная женщина с двумя смоляными косами, сложенными в тугой венец. Как сейчас помню ее шелковистые черные, как воронье крыло, волосы, которые она расчесывала каждый вечер. Наши кровати разделяла печка, и часто я изо всех сил старалась не заснуть, чтобы дождаться и поиграть волнами расплетаемых волос. Увы, но мне от бабушки не досталось шикарных волос. Став взрослее, я с досадой спросила у бабушки, почему же у меня на голове жалкое подобие косицы. Моя мудрая и тактичная бабуля ответила: «Зато ты у нас самая умная…». Милая моя, как часто хотелось мне без сожаления променять свой ум на копну роскошных волос!

Я была постоянным «хвостиком» бабули. Я даже держала с ней пост. Не позволялось мне только одно: присутствовать при вечерней молитве бабушки. До меня доносился ее шепот, и я понимала, что строгий Боженька, который смотрит из-за китайских роз и фикусов и знает все про всех, где бы кто ни находился, слушает бабушку, но почему-то никогда ей не отвечает.

Накануне праздников, когда избу приводили в особый порядок, мне доверялось протирать каждый листочек фикуса и китайской розы сахарной водой, чтобы блестели листочки, и тогда я вынуждена была очень близко подходить к Боженьке. Делала я это с замиранием и страхом, стараясь не встречаться с ним взглядом. Я бы могла, конечно, пропустить особо близкие к нему листики, но вдруг вечером он об этом скажет бабуле! Я знала, что наказания за это не последует, но взгляда и укоризненного слова «Что же ты, Олинка…», было достаточно, чтобы с усердием вытирать каждый листочек.

Мытье полов мы делили с сестрами, и я всегда удивлялась, как смело они ныряли в заросли фикуса и китайской розы, не опасаясь сурового взгляда Боженьки. До сих пор помню все подробности этой иконы: глаза, волосы, жест, даже цвет одежды. И, что странно, нигде не встречала ее повторения.

По воскресеньям мы с бабушкой ходили навещать «тетяку», ее отца, парализованного прадедушку Ваню. Летом его выносили и сажали на завалинку перед домом, а зимой он лежал в избе, всегда чистый, с аккуратно подстриженной бородой, в наглухо застегнутой рубахе. Позже я узнала, что наш прадедушка в годы коллективизации был оголтелым революционером и сбрасывал колокола с деревенской церкви. Церковь, конечно, была уничтожена задолго до моего рождения, но в моем детском сознании невероятным образом она запечатлелась. Когда я маме рассказывала, где стояла церковь и другие невероятные подробности, она с досадой говорила, что ничего такого не помнит.

У бабушки было четыре брата, и двоих их них звали Василиями. И все знали, о ком речь, потому что старшего звали Васька, хотя он был очень уважаемый, потому что после войны жил в Москве и возил какого-то очень важного человека из Кремля. Кстати сказать (скорее, не кстати), однажды он нас с мамой встречал на своей шикарной «Волге», и меня в ней стошнило прямо на шикарное кожаное сидение: тогда мне еще было тошно ездить на подобных авто.

А второго, младшего брата, звали Васяка. Он был большой любитель выпить и подебоширить. Впрочем, такое поведение было скорее обычным в деревне. Нет, конечно, не поощрялось! Но как бы понималось и великодушно прощалось.

И никто не задумывался, почему в семье два Васьки-то? Имен что ли других не нашлось. Но у нас есть еще вполне молодой очевидец событий, это моя двоюродная сестра Галя, которая дольше всех прожила в родительском доме и фактически воспитывалась бабушкой. И только несколько лет назад, сидя на скамейке под израильским солнцем, она рассказала мне, что, оказывается, у прадедушки Вани было две жены: Лена и Таня. И каждая из жен подарила ему по Ваське: как батюшка в церкви нарек, так и назвали. Лена умерла при родах. А к бабе Тане, своей мачехе, наша бабуля относилась очень уважительно, называла ее «неняка». Я ее запомнила как страстную собирательницу груздей. Эта стремительная сухонькая старушка всегда приносила в «запоне» (так назывался фартук) свежие груздьи, которые бабуля солила, добавляя туда какие-то коренья и листья. Вкус этих хрустящих грибов остался в той жизни, в том счастливом детстве.

А еще Галя рассказала, что мать Лены, первой жены прадеда Вани, наша прабабушка, ходила пешком в Иерусалим. Вот как витиевато проходит связь времен, событий и действующих лиц: моей сестре надо было выйти замуж за еврея, чтобы поселиться в Израиле. А мне надо было работать в авиакомпании, придумать и создать систему учета финансовой деятельности представительства и приехать внедрять ее в первое представительство, которое находится в Израиле. Так Израиль поселился в сердцах правнучек. Привет тебе от нас, прабабушка Лена: твои внучки ездят в Иерусалим на комфортабельном авто.

Прощай, папа!

Отец ушел от нас, когда мне было три месяца. Фактически, не ушел, а перестал приходить, потому что совместной жизни не было. Есть моя фотография в младенчестве. На ней видно, что кто-то держит меня на руках. Но самого держащего не видно. Мама говорила, что это и есть мой отец. Есть еще одна фотография, где два молодца, явно слегка навеселе, позируют для истории, вполне довольные собой. Посередине она надорвана. Вероятно, мама боролась со своей обидой на отца. Я смотрю на него и пытаюсь найти хотя бы одну свою черточку – не нахожу. Может, только подбородок. Все остальное – мама. Теперь я понимаю, что до последнего дня мама любила только моего отца, хотя это была не последняя и не единственная любовь в ее жизни.

Еще один обман детского воображения… Очень ярко вижу картину: ко мне спиной стоят несколько мужчин, и один из них говорит, что очень хочет сына. И произносит фразу, что если родится дочь – он уйдет от жены. Говорящий – мой отец. Мама потом созналась, что именно так все и было – добрые люди сказали. У отца родилось потом еще двое детей. Теперь у него три дочери. Надеюсь, что моим сестрам не пришлось слышать таких слов. Этим летом, последним в жизни моей мамы, она предприняла последнюю попытку показать меня отцу. Она была уверена, что он этого жаждет всю жизнь, но что-то ему мешает. Не удалось…Наивная моя мамочка! Наверно, он на самом деле хороший человек, если за всю жизнь я не слышала ни одного слова упрека в его адрес. Только однажды, при оформлении моей первой зарубежной поездки, необходимо было указать координаты отца, которых мы не знали. Горькая была для меня и мамы минута, не скрою. Да и цена вопроса была велика: поездка в Париж. Слава Богу, тогда все обошлось. Спасибо тебе, папа! Говорят, что при встрече с родными срабатывает генетическая память. Интересно, сработала ли бы она у меня, и воспылала ли бы я любовью к отцу… Не знаю. История не терпит сослагательных наклонений…

Но ведь была же и еще одна страница, последняя, в этом эпизоде длиною в жизнь под названием «папа». Я никогда не относила и не отношу себя к порывистым натурам. Но этот поступок до сих пор не могу себе объяснить. Моя сестра в этом случае просто крутит пальцем у виска. Иногда ко мне приходит страстное желание – увидеть линию горизонта. Мои близкие знают это состояние и слегка замирают в ожидании моих действий. В Москве и Подмосковье это желание не осуществить, а оно на меня, что называется, накатило. А сама красивая линия горизонта где? Конечно, на моей родине – в оренбургских степях. Тем более, в начале осени, когда рассветы слегка затуманены росой, а потом вдруг появляется солнце, и воздух становится кристально звенящим от чистоты и золота редких перелесков.

На мое счастье, на работе не было цейтнота (да если бы он и был – ведь накатило же!) Один звонок приятелю, покупка билетов и презентов, и я уже в поезде: еду сутки, чтобы посмотреть на линию горизонта. У меня достаточно времени в поезде, чтобы подумать обо всем: и о том, что мой приятель Анатоль будет слегка в недоумении, как же себя вести с этой дамочкой, и как мне себя вести с ним так, чтобы не очень опустить его статус неотразимого бонвивана и победителя женщин. Возникают же такие ситуации, когда старые приятели остаются наедине: и вроде бы близость душевная есть, и все уже было, кроме интима, а его предлагать или нет – непонятно…А без интима вроде мужик не совсем себя чувствует мужиком. Короче, понимала я, что ставлю Тольку в непростую ситуацию. Правда, недолго я мучилась думами на эту тему, потому что вдруг поняла, что обманываю себя: не нужна мне никакая линия горизонта (по крайней мере, проживу без нее), не нужна мне встреча с Толяном (хотя, почему бы ни посмотреть, как живут русские олигархи), и даже без визита в свою родную Преображенку я проживу. Ключевое слово в этой моей авантюре – Колтубанка, та тьмутаракань, в которой живет мой отец и в данный момент вершит свой нефтяной бизнес мой приятель Толян. Я захотела увидеть отца впервые в жизни. Не его, так дом, в котором он живет или жил…И задать ему единственный вопрос: почему никогда он даже не попытался встретиться со мной. Отцы моих братьев и сестер, тоже не жившие с ними, хотя бы однажды сделали попытку: написали письма своим детям или как-то обозначились в их жизни. Ни одна попытка не имела продолжения. Но попытка-то была…

Думаю, Толька тоже понял цель моего визита, потому что я рассказала ему раньше про отца и просила узнать про его настоящее житье-бытье. А, может, он забыл про это. Хотя, он тоже – бастард по рождению, и у него наверняка в этом месте тоже рана: ведь чем-то мы должны быть похожи с мужиками, хотя бы ранами!

Наконец, доехала я до этой Колтубанки, встретил меня мой расфуфыренный френд, повез по русским колдобинам на своем пятиметровом лимузине, показал свою резиденцию – деревенскую избу с евроремонтом. Довольно забавное зрелище…И, как всегда бывает, когда человек немного не владеет ситуацией и не уверен в исходе, так меня загрузил действиями и событиями, что от этой хлестаковщины у меня слегка закружилась голова. «Ну ничего» – думала я, он же все равно выдохнется и сделает паузу и тогда я спрошу, наконец, то, что давно крутится в моем мозгу: "Толь, а где живет мой папа?"

Но не тут-то было…Этот энерджайзер потащил меня в ресторан. Был день Учителя – святой праздник для нас, учительских детей. А для Толяна еще и повод показать местному бомонду: смотрите, у меня есть и такая – женщина большого города. Ребят, как всегда, было гораздо меньше девушек. И все расклады, вполне себе классические, были понятны сразу. Петрович был вне конкуренции, в него действительно трудно было не влюбиться, и девушки бросали на меня странные взгляды, видя отсутствие всякой моей реакции на его ухаживания за другими дамами. На этой почве к концу мероприятия я подружилась со всеми. Один парняга, совсем простой, муж одной из учительниц, выпив со мной на брудершафт и приобняв, тихонечко спросил: «Теть Оль, вы правда прям к Петровичу приехали?» «Конечно, Серега!» – сказала я. Он уважительно пожал мне руку.

После ресторана шоу продолжилось уже дома: душ со светомузыкой, мелькание передо мной в полуобнаженном виде, пробежки из бани и обратно, листание мужских журналов, разговоры на фривольные темы. Короче, стандартные джентельменские наборы остались не востребованы, и мы разошлись по разным спальням.

Следующий день я посвятила-таки общению с линией горизонта. Для этого Анатоль отвез меня к моему брату Васе, а утром следующего дня должен был приехать за мной. Вот и задумала я, что мы, возвратившись с моей родины, заедем-таки к моему папе на огонек. Фактически об этом, расставаясь всего на сутки, мы и договорились. Но этот повеса продолжал гуляния до утра, и уже ближе к обеду, не дождавшись его звонка, набравшись смелости, я все-таки ему позвонила и услышала довольно невнятное мычание в трубке. Из него я поняла, что он не форме потому что вчера перебрал и не может сесть за руль. Мое «мы же договаривались…, мне же завтра уезжать, а вещи у тебя….» было перебито вполне трезвым и холодным тоном, что задачи надо ставить четче, а не мямлить типа «если – может быть».

Через два часа он приехал: черный демон на белом авто. Лицо – вылитый Феликс Эдмундович. Васька, ковыляя на своей больной ноге, вышел меня проводить и тихонько прошептал: «Ну их на хер, мужиков, Лёлёк! Приезжай сразу ко мне!»

И вот мы едем на белом лимузине. Уже почти темно. Нам навстречу бредут с пастбищ коровы. Сначала молчим. Потом я, вспомнив недолгую роль жены, начинаю разговор на отвлеченную тему. Петрович ловит менторский тон и начинается длинный-предлинный диалог Петровича с Петровичем. Лейтмотив этого диалога – толкование великой книги русского народа «Домострой». И фактически, вторит ему Петрович, все беды на Руси оттого, что женщины не могут внятно сформулировать свои мысли и желания. Мне приходится с этим согласиться: ведь их же двое, Петровичей-то! И ведь какие образованные! Я-то «Домострой» не читала – вот в чем моя беда и, как оказалось, вина.

Потом он снова превратился в Толяна, сверкнул своими то ли цыганскими, то ли еврейскими глазами, и произнес фразу типа того, что не надо возвращаться в прошлое. Мужчине надо быть благодарным только за то, что он подарил тебе жизнь и не приставать к нему с глупыми вопросами – он тебе больше ничем не обязан. Из этой фразы я поняла, что он все знает про моего отца, никогда мне этого не расскажет, и эта моя линия горизонта навсегда растаяла.

Когда мы доехали до дома, была уже глубокая ночь, и такого звездного неба я не видела с детства, когда в деревне не было уличного освещения, и горели (именно, горели) только звезды. Анатоль к тому времени поостыл, но все-таки задал мне контрольный вопрос, осознала ли я свою ошибку. Услышав в ответ «да», удовлетворился полностью. Но душ в этот вечер для меня был почти холодный, не говоря уже о цветомузыке, которой не было и в помине.

На следующее утро он проводил меня на поезд, и, подсаживая в вагон, посокрушался, как я буду жить с таким пониманием жизни без направляющей руки и без знания основ «Домостроя».

Ну что ж: поездка удалась! От линии горизонта я возвратилась в подземные дворцы пролетариата. Прощай, папа! Теперь я – круглая сирота. Но традиции русской идентификации личности не дают мне забыть того, чьи обязательства передо мной закончились так и не начавшись. И чем старше я становлюсь, тем настойчивее они напоминают, обращаясь ко мне ….”Васильевна”.

Траур по цыпленку

Я двадцать пять лет не была на своей родине, там, где прошло мое детство. Летом, последним в жизни моей мамы, состоялся наш с ней визит к «родному пепелищу». Дом наш на самом деле горел. Внутри он представляет собой абсолютно удручающую картину. А внешне еще вполне цел. И даже узнаваем заплаткой на крыше и разросшимися кленами под окном. Но нет в огороде дедушкиной березы и бани у пруда, пристанища игр и озорства.

По весне, как только начинала пробиваться первая зеленая травка, я со свойственной Деве педантичностью очерчивала довольно приличное пространство перед баней и устраивала прополку прошлогодней травы, чтобы не мешать зелени равномерно пробиваться. Получалось что-то наподобие английской лужайки на заднем дворе деревенской усадьбы. Моих чудачеств не понимали, но относились снисходительно: ребенок трудится! Бабушка даже приносила обед мне в «поле» в кукольной кастрюльке, чтобы не отрывать дитя от благородного занятия. А эту лужайку все обходили стороной, чтобы не затоптать травку.

Теперь уже не построить наше генеалогическое древо: ушли наши предки, потомки разбрелись по миру. Веточки наши подрастают и в Израиле, и в Канаде. Некоторые ветви засохли. Навсегда останется загадкой, откуда в нашем деревенском роду появилась девочка с грустными глазами, тонкими чертами лица и изящными дворянскими ручками. Благодаря этой улыбке природы я с детства пользовалась некоторыми привилегиями. Правда, я тогда считала это своим недостатком и изо всех сил старалась доказать, что мне любой деревенский труд по плечу. Но мой дедушка, глядя на худенькие длинные пальчики трудолюбивой внучки, как-то произнес: «Наверно, с аристократической повозки упала». А, как известно: «…как вы яхту назовете, так она и поплывет». Вот и плывет по жизни трудолюбивая аристократка с изящными запястьями, тонкими пальцами и грустными глазами.

Жила с нами по соседству, через символически плетеный забор, крикливая тетка Аниска. Была она дама экспансивная, но отходчивая. Такого же характера была и вся ее живность. Самыми демократичными были цыплята, которые питались по двойному рациону: и на своем дворе, и на нашем. Однажды, возмутившись беспардонным поведением пернатых, дедушка попросил меня их разогнать, бросив в них камешком. Меткий камешек попал в цель, и один бедный цыпленок пал смертью храбрых. Боже, что за реакция последовала за этим событием! Мой погребальный рев был слышен всей деревне и продолжался до поздней ночи. Все увещевания были напрасны. Даже Аниска, всполошившись, пришла узнать, что случилось у соседей. Дедушке пришлось раскрыть тайну убийства. Видя мою безутешность, добрая анискина душа дрогнула, и она простила мне мой грех. Но не я себе! Траур по цыпленку носился еще долго.

Чтобы закончить с куриной темой… Бабушка наша славилась на все село своими кулинарными способностями. Только теперь можно оценить ее труд. Летом нас собиралось под крышей гостеприимного дома до пятнадцати человек. Был у бабушки тот самый брат Васька, который приезжал из далекой и загадочной Москвы. Был он любитель выпить и закусить и очень любил свою сестру за хлебосольство. К его приходу всегда готовился праздничный обед, и самый вкусный кусочек отдавался ему. Наверно, очень уж велика была моя любовь к вареной курице, если я посмела ее высказать публично в присутствии гостя. И нарек меня дядя Вася «наша евреечка». Через много-много лет, когда я стала совсем взрослой, судьба не раз меня забрасывала на землю Обетованную, как будто памятуя о моем «крещении» в детстве.

Самым любимым развлечением моего детства были поездки с дедушкой на мельницу. Никто, кроме меня, желания сопровождать дедушку не выказывал, и для меня это стало почетной обязанностью. Мельница была не классическая, водяная, а, наверно, электрическая, потому что внутри нее все сильно гремело и гудело. Мы приезжали туда на тарантасе, запряженном лошадью. Я важно восседала на мешках с зерном, по-взрослому повязанная белым платком. Главный мельник, Микитон, наш сосед, почему-то всегда задавал вопрос, чья я дочка. Услышав ответ, интересовался, слушаю ли я маму. После моего уверения в послушании маме, дедушке и бабушке он хвалил меня и позволял подняться по белой от муки лестнице на самый верх жерла, внутри которого клубилась пшеница. Мне было страшно, и я была счастлива. Моя миссия заключалась в насыпании в мешки отрубей. Отруби были еще теплые от переработки и вкусно пахли хлебом и электричеством. (А совки, которыми насыпались отруби, остались в супермаркетах для насыпания сухофруктов или заморозки. Каждый мой поход туда сопровождается обязательной покупкой чего-нибудь сыпучего в память о детском счастье – чтобы подержаться за совок). По дороге домой мы останавливались у колодца, умывались и пили обжигающе холодную воду. В этот миг я любила весь мир и больше всего того, кто подарил мне это счастье: папу – дедушку Петра Яковлевича.

Мама. Сергей Иванович

Мое дошкольное детство прошло на кожаном диване в учительской школы, где мама работала. Мой режим был отмерян звонками на урок и с урока. После первого урока, в течение которого я досыпала, и звонок с которого меня окончательно будил, я ходила по школе и с нетерпением ждала времени, когда можно было нажать на кнопку звонка, извещавшего об окончании урока. Как маме удавалось меня занимать все это время – не представляю. Но мое время было расписано по минутам. И на перемене я должна была отчитаться о проделанной работе. Что интересно, такая жизнь не выработала во мне пресыщение школой. По-прежнему я с трепетом захожу в здание школы. Но учителем я не стала. И никогда не стремилась к этому. Навсегда осталась во мне невероятная дисциплинированность, как будто события моей жизни отмеряет вечный звонок.

Мама преподавала русский язык и литературу. Ни одно мероприятие в нашем поселке не проходило без ее участия. Если это было светское мероприятие, я была рядом с ней и по возможности участвовала. Если дети не допускались, я дожидалась ее в «кулисе». Помню, на какой-то конференции я лихо декламировала стихи, заканчивающиеся помпезными словами «…да здравствует 22 съезд!».

Еще моя мама была первой модницей на селе. Ее разноцветные наряды, развешанные по нашей маленькой комнатке, были самым богатым украшением крохотного жилища. Каждая ее поездка в Москву или Ленинград грозила очередным вызовом женскому населению нашего поселка и вздохами – мужскому. Недавно мне показали неизвестную фотографию моей мамы в молодости. Я была поражена, с каким вкусом одета и причесана эта деревенская женщина. А уж об ее осанке ходили легенды.

Так же модно и красиво мама одевала меня. Причем, началось это с первых дней моей жизни. Говорят, что на колыбель, которую привез для меня отец, ходили смотреть всем селом. А слава об иссиня-белых пеленках, кипяченых в пургене и клее, переросла в уверенность, что ребенок в такой чистоте долго не выдержит. Бабки-старухи сокрушались и говорили: «Помре…» Когда вопреки всему я выжила, и впервые мама вывела меня на улицу в необыкновенном костюмчике, и то, что было в костюмчике, со всеми прохожими вежливо здоровалось, по селу бежала детвора и кричала «У Серединых чудо!»

Первого сентября, в день начала моей школьной жизни, у нас с мамой не сошлись взгляды на мой школьный наряд. Конечно, все было куплено с большой любовью заранее в какой-то из столиц. И, конечно, все это мною примерялось и было одобрено. Но когда, надев все это (помню только оранжевые носочки в белую полосочку и белые бантики в оранжевый горошек), я вышла на крыльцо и увидела, во что одеты в этот торжественный день мои подружки, то в ультимативной форме заявила, что в этом наряде из дому не выйду. «Вынарядила!» – возмущенно заявила я. Все увещевания мамы были напрасны. Даже моя учительница, проходившая мимо, пыталась переубедить меня. Куда там! Жажда справедливости и всеобщего равенства кипела во мне!

Летом, в возрасте семи лет, я с подружками увлеклась рыбалкой. Откуда взялись, и кто делал для меня удочки – не помню. Но когда я, гордая, приходила с уловом, состоящим из нескольких маленьких рыбешек, мама непременно их засаливала, и мы их торжественно развешивали вялиться. Сосед, милиционер, хитро подмигивая, говорил: «Кормилица!».

Был год, когда в нашем краю со страшной силой расплодились суслики. Власть ничего лучше не придумала, как обязать каждого ученика бороться с этим природным катаклизмом. И в знак успешности этой борьбы необходимо было к назначенному сроку каждому принести в школу по две шкурки суслика. Уклонившихся от этой классовой борьбы, естественно, ожидал общественный позор. Ну что было делать моей маме, имеющей двух учениц в семье и не имеющей ни одного мужа, которого можно было организовать на поимку сусликов?

А процедура поимки суслика состояла в выливании его, бедолаги, из его же собственной норки. Выглядело это так: в норку один человек лил воду из ведра, а визави в это время держал на норке руку в виде полукольца с целью сцепить его на горле у бедного вынырнувшего из своей затопленной норки суслика. Процедура не для слабонервных, правда? А тем более, не для девочек, воспитанных в гуманной среде на сказках Андерсена и братьев Гримм. Но ведь мама – секретарь парторганизации, как же она может пренебречь народный почин! Видя, как я лью слезы над судьбой суслика, мама отправила меня домой как несправившуюся с партийным заданием. Как она решила эту проблему – не знаю, но на нашей двери вскоре красовались четыре свежевыпотрошенные шкурки, которые мы с сестрой, как все, гордо отнесли в школу и положили на алтарь урожая зерновых.

На протяжении всего детства мама была для меня непререкаемым авторитетом. Только однажды я почувствовала неуверенность в ответе на мой вопрос и поняла, что есть вещи, с которыми надо разбираться самой.

Мы часто ездили на трамвае в нашем городе по одному и тому же маршруту. Какое самое распространенное занятие для ребенка в трамвае? Читать вывески и спрашивать маму, что это значит. Однажды я прочитала незнакомое слово «ИЗОТОПЫ». Естественно, сразу был задан вопрос, что это такое. Мама сказала, что это магазин, в котором продают научную литературу. «Но почему он так называется и кто такие эти изотопы?» – не унималась я. На это было произнесено что-то невнятное, что было не свойственно ей, учительнице. Я поняла, что она этого не знает, и смутилась за нее. Больше я не задавала этого вопроса, и каждый раз, проезжая мимо этого здания, пугалась и его сурового серого вида, и тех зловещих изотопов, которыми оно было населено. Я строила планы, как зайти в это здание и все-таки узнать, что же это такое. Но как? Я пыталась найти себе попутчиков для этого мероприятия, но оказалось, что это никому неинтересно. Когда я повзрослела и стала передвигаться самостоятельно, вывеску сняли, и в этом здании расположили какой-то НИИ, которых в то время было больше, чем магазинов, и для меня так и осталось тайной, что же скрывалось под этой странной вывеской.

Мама всегда пользовалась большим успехом у противоположного пола. Почему при этом она так и не смогла из большого количества воздыхателей и мужей выбрать единственного? Был один Вася, проживавший в Ленинграде. Это был третий Вася на мамином пути. Отца моей сестры и моего тоже звали Василиями. Так вот, роман с Василием третьим был очень непростым. Мама ездила в Ленинград, приезжала оттуда вся такая трепетная. Даже я, совсем еще маленькая, любила этого Васю, потому что мама была уж очень хороша после встреч с ним. Несколько раз и он приезжал к нам. Смутно его помню. Кажется, их союз не состоялся из-за нас с сестрой. Наверно, ему была нужна только мама…

Был один достойный мужчина в ее жизни, встречу с которым ей подарила судьба в зрелом возрасте. Я очень хорошо помню статного полковника строительных войск. Он руководил строительством города, в котором мы жили. Звали его Сергей Иванович. Светлая ему память! Когда он приходил в наш дом, с ним вместе врывался праздник. Причем, праздник не разухабистого веселья, а праздник души. Он вносил в дом надежность, ласку. Даже я, двенадцатилетняя девочка, начинала чувствовать себя кокоткой. Как он пел романсы, аккомпанируя себе на рояле! Даже в морозы он всегда приходил в наш дом с цветами. А как он хвалил мамин лимонный пирог! А как светились мамины глаза! Больше таких пирогов у мамы никогда не получалось.

Долгое время у нас стояла мебель, подаренная им нам на новоселье. Долго я носила военную рубашку, которую он по моей просьбе мне подарил.

К моменту их встречи с мамой у них обоих было много душевных травм и острое желание обрести родную душу. Кажется, они нуждались друг в друге и поняли это. Если бы мама решилась связать с ним судьбу, мы все: и мама, и я, и сестра, прожили бы другую, более женскую, жизнь. И Сергей Иванович не так быстро бы покинул этот мир. Мне бы очень хотелось, чтобы в ином мире они встретились! Вот тогда бы они уже точно никогда не расстались!

Был в жизни мамы период, когда она хотела найти ответ на вопрос, на который нет ответа: почему ни у нее, ни у ее дочерей не сложилась личная жизнь. Причем, каждая стремилась по-своему, у каждой было по несколько попыток, но результат отрицательный: или мое полное одиночество, или уж совсем кошмарная история моей сестры, похожей на Жаклин Кеннеди: проживание в одной квартире с мужем шизофреником и сыном алкоголиком.

Как человек образованный, она начала с базовой книги: библии. Но так как это слишком многогранный труд, то в ходе прочтения у нее возникло еще больше вопросов, причем, уже вселенского масштаба. В то время часто по улицам ходили парочки вербовщиков адвентистов седьмого дня, и моя мама и им пыталась задавать вопросы, список которых все возрастал и возрастал. Постепенно по определенным дням к нам стали приходить интеллигентного вида женщины для углубленного изучения библии. Мама пыталась меня приобщить к этим бдениям, но после того, как я сказала, что считаю общение с Богом процессом интимным, и то, что мне непонятно в Библии, значит, пока мне это не надо понимать, а толмачи для этого мне не нужны. Потому что они не апостолы, а обычные люди, которые, в принципе, зарабатывают этим на жизнь. Больше на эту тему у нас разговоров не было, да и тетеньки стали приходить реже или в мое отсутствие.

Следующей попыткой познания был поход на какое-то массовое сборище с песнопениями, возможно, что-то типа Аум-Сенрекё. Правда, одного раза ей хватило, чтобы понять, что и этот путь не приближает ее к ответам.

На этом ее попытки закончились, и она стала просто читать Библию. Особо любимые псалмы и молитвы она заучивала наизусть. В книге есть несколько десятков затертых страниц – это те самые псалмы и молитвы. И до сих пор я повторяю ее совет, который она давала тем, кто жаловался на свою память: «Надо учить молитвы и стихи».

И еще была одна книга, чтение которой она перемежала с Библией. Это Дейл Карнеги. Фактически, это светская библия, потому что там даются очень простые ответы на все вопросы. Но есть одно но: эти советы не всегда уместны для русского менталитета. Но ей так хотелось, чтобы она и ее дети жили в том мире, где на доброе слово и улыбку отвечают тем же.

Моя сестра упрекала меня, что я создала маме тепличные условия, и у нее абсолютно искаженное понятие действительности. Это правда, я старалась баловать ее в мелочах и оградить от чего могла. Как-то из одного из санаториев она привезла новых друзей: семейную пару, состоящую из жены – биолога, доктора наук, академика, и мужа, личного летчика маршала Рокоссовского. Их звали Елизавета и Николай. Дальше не помню. Как-то они приехали к нам в гости. Абсолютно прелестнейшие люди, нахождение с которыми вызывает трепет, и любая их фраза или незначащий эпизод из жизни – это страница истории. Но, боже, как же они были наивны в повседневной жизни! Мы с моей подругой помогали им решать какие-то бытовые вопросы, у них была куча планов на несколько лет вперед, но вскоре они ушли из жизни. На их примере я поняла, что наивность в таком возрасте – это защитная реакция на жестокость жизни. Накануне своего ухода Елизавета позвонила из больницы. Зная, как кормят в больнице, даже академиков, я приготовила рыбу с пюре и приехала ее навестить. Вид у нее, конечно, был очень не ахти, но она сказала, что такой вкусной еды она не ела никогда в своей жизни. И еще мы очень долго разговаривали об их и моих планах переезда в Россию. Для личного летчика маршала Рокоссовского и академика, оказывается, были те же барьеры, что и для меня. И они были готовы их преодолевать. Хорошо, когда рядом люди, не делающие бизнес на этой наивности. Им не повезло.

Память у мамы была хорошая до последнего дня. Последний день наступил так стремительно, что никто и не понял, что он – последний, даже, наверно, она сама. А Дейл Карнеги так и остался лежать на подлокотнике ее кресла.

Бабушка

Моя бабушка закончила один класс церковно-приходской школы. Мудрости и остроты ума у нее было на нескольких философов. С каким интересом она слушала «постановки», которые транслировали по радио! Прослушивание происходило поздно вечером, когда в селе выключали свет. Если учесть, что день бабушки начинался в четыре утра, то должна быть большая любовь к искусству, чтобы до двенадцати слушать радио. Я силилась не спать и слушать вместе с ней, но почти всегда засыпала, недослушав до конца. На следующий день за завтраком она мне пересказывала сюжет со своими комментариями.

Очень мне нравится одна история, которая ярко характеризует нрав моей бабушки, да и, пожалуй, всех женщин нашего рода. После войны стали возвращаться домой мужчины. Вернулся муж сестры дедушки. Приехал он нагруженный трофеями, и это событие готовились бурно праздновать. Наш дедушка был в плену, и к этому времени судьба его была неизвестна. Пришла Даша, сестра дедушки, звать бабулю на торжество. Она отказывается.

Говорит:

– Вы все с мужьями будете, а я одна.

Даша ей на это отвечает:

– Беда какая! Да ты промеж нас и видна не будешь!

На это моя гордая бабушка сказала:

– Не привыкла я быть не видной!

И не пошла на вечеринку.

А еще бабушка насильно выдала маму замуж в шестнадцать лет. Только закончилась война, парней почти всех поубивали, и ни один из пяти Колек, которые писали маме с войны, тоже не вернулись. А тут вернулся в село лихой вояка Василий. Был он на пятнадцать лет старше мамы. Мама не любила вспоминать эту страницу своей жизни. Была она короткая и трагичная. Это был первый Василий в жизни мамы. От него осталась у мамы дочь, моя старшая сестра. Наверно, оттого, что история началась с насилия, очень неудачно сложилась судьба моей сестры. Она до последних дней жизни мамы хранила в себе детскую обиду за недолюбленность. Надеюсь, что с уходом мамы обида ушла, ибо обижаться стало не на кого.

До сих пор у нас хранятся письма бабушки, где, после подробного рассказа обо всех близких и селянах, она возмущается политикой, которую ведет Китай по отношению к СССР и сокрушается о судьбе несчастных солдатиков, защищающих полуостров Даманский. Она вела обширную переписку со всеми родственниками. Даже моей подруге, побывавшей однажды вместе со мной летом в деревне, она регулярно писала письма и посылала приветы всей ее семье.

Ее кумиром был Гагарин. Его портреты висели в избе рядом с семейными фотографиями детей и внуков. А какой трагедией была для бабули весть о гибели ее кумира!

Бабуля была самой искусной кулинаркой на селе. Отовсюду приходили к ней за закваской для хлеба, которую она варила из хмеля, самой же выращенного. Ее уважительно звали Ивановна.

На лето в деревню к бабушке с дедушкой съезжались все внуки. Нас было восемь человек. Меня традиционно бабуля встречала одним и тем же возгласом: «Олинка, какая же ты худенькия!», и принималась всех кормить. Потом повзрослевшие внуки стали привозить своих друзей, мужей и детей. До последнего дня жизни бабули на утро к завтраку были или необыкновенно вкусные пирожки с картошкой, или блинчики. К завтраку она умудрялась набрать ягод в огороде и сварить из них варенье. Сладким пирогом со щавелем, которому меня научила бабуля, я до сих пор удивляю своих знакомых. Однажды, когда не было никакой начинки для пирожков, она испекла их с конфетами-подушечками. Вкусно было необыкновенно!

В день, когда бабуля умерла, развалилась ее печка в летней кухне. Тогда же закончилось и наше детство, и клан наш под названием «Середины». Больше мы никогда не встречались все вместе.

Дедушка

Мы все, четыре внука и четыре внучки, звали нашего дедушку папой. Даже те, у кого был настоящий папа. Наш папа никогда не славился особым мастерством в каком-либо деле. Но он все умел и всегда работал. У него был металлический красный ящик, в котором хранились инструменты для работы. Меня он притягивал со страшной силой. Дед сердился и говорил, застав меня засунувшей в него нос, что девчонкам не положено интересоваться такими вещами. А еще я заворожено следила за тем, как он точит о ремень бритву перед тем, как начать бриться.

Дед патологически не любил деньги. Наверно, поэтому они не особенно в семье водились, точнее, не водились вообще. Всю бухгалтерию в доме вела бабушка. Время от времени между ними возникали ссоры из-за того, что дед не помнил, куда положил деньги. Для денег было два дежурных места: заначка для непредвиденных расходов – за божницей (прости, Господи), и под клеенкой на столе. А дед умудрялся запихнуть их куда-то еще с дежурными словами: «не люблю я их». Потом они, конечно, находились в самых неожиданных местах.

Дедушка не любил вспоминать годы войны. Мы знали, что он был в плену и работал в госпитале санитаром. Он никогда не рассказывал об этом времени и не выказывал своих санитарных навыков.

После войны он работал на нефтебазе. После очередного замера нефтепродукта обнаружилась его недостача. Обвинили нашего дедушку. Суд был скорым. Он не оправдывался. Сказал только одно: «Мои дети выросли, а у начальника – совсем малыши». И пошел в тюрьму. Говорят, моя сестра, когда его забирали, кричала на милиционеров: «Дураки, отпустите моего папу!»

Начальник оказался человеком совестливым, добился перепроверки результатов замеров, и вскоре было обнаружено, что цистерна стояла криво, и замеры неверны. Дедушку выпустили.

Иногда, даже, пожалуй, часто, у него случались немотивированные приступы гнева. Выражалось это в матюгании на всех, кто попадался на пути: движимый и недвижимый. Исключение составляли мы с мамой. Бабуля, устав слушать его нелитературные изыски, говорила: «Дед, бяссовестный, вот Нина приедет, все расскажу!» Или, если я была в зоне досягаемости, грозилась, что я услышу. Гнев сразу утихал.

Мама единственная из сестер получила высшее образование. Когда она приехала с дипломом и показала его родителям, дедушка с досадой сказал: «И за эти две корки ты столько трудилась!»

Когда я приехала к дедушке с дипломом, он стал называть меня на «вы». Я возмутилась такой метаморфозе в обращении. Он сказал, что только так может выразить уважение к моей учености.

Много раз в жизни бывали ситуации, когда я корила себя за простодырство и бесхитростность. Понимала, что выгляжу по меньшей мере идиоткой и ничего не могла с собой сделать. А какой я могла вырасти в семье, где такое поведение было нормой, где никто ни от кого ничего не скрывал и не прятал?

Жил по соседству с нами куркулистый мужик по фамилии Бантиков. Глухой забор его дома был выше человеческого роста в два раза. Типа, новый русский. Скользкая была личность, но своего он никогда не упускал, да еще и чужое прихватывал. Очень обидел он нашего дедушку. Мужские обиду на женские плечи в нашем доме не принято было взваливать, поэтому причина обиды осталась тайной. Но только Бантиков был единственный человек на селе, с которым дедушка до последнего дня своей жизни не здоровался. Когда дедушка умер, Бантиков прилюдно у гроба просил, плача: «Петька, прости!»

Первой из жизни ушла бабушка. Дед отказался уезжать из своего дома и, главное, возмущался: «Как я оставлю бабку?» Утром и вечером он ходил на ее могилу, перестал есть… Мама, уезжая, просила его: «Пап, поживи хоть лет пять». Он ей ответил: «Дочка, прожить бы пять месяцев…» Ровно через пять месяцев его не стало.

Навсегда в моей памяти останется мое последнее прощание с ними: едва сдерживающая слезы бабуля и дед, машущий фуражкой вслед автобусу, увозящему меня от них навсегда, и я в автобусе, опухшая от слез. Уж плакать я всегда умела!

Прошло почти сорок лет, как их нет на земле. Горечь потери притупилась. Осталась светлая грусть и безмерная благодарность за благородство их душ.

Брат

После окончившихся с уходом наших дедушки и бабушки летних гостеваний и потери родового гнезда все вместе мы уже не встречались и не встретимся никогда, потому что двое из четырех моих братьев уже покинули этот мир.

Моя профессиональная жизнь была связана с авиацией, а самолеты в мои родные края не летали, поэтому долгое время мы с братьями не встречались. Иногда, после маминых наездов на родину, она передавала мне угрозы брата Васи, что он как-нибудь выследит мой маршрут на самолете и подстрелит его из берданки, ибо иного пути заманить меня на историческую родину не видит.

Наверно, пришел момент, когда ностальгия переросла в настоящую болезнь, и мы с мамой отправились в путь, в гости к моему брату Васе, на излечение. Нашла я его вполне узнаваемым после долгой разлуки, что меня очень порадовало. Только вот водонапорная башня, которая казалась мне упирающейся в небо, стала совсем приземистой. Я с недоумением спросила, зачем ее укоротили. Васька мне на это ответил, что это мы выросли.

Психологи утверждают, что люди делятся на три категории в своем восприятии мира: аудиалисты, кинестетики и визуалисты. Я утверждаю, что есть еще и четвертая категория: тех, кто воспринимает мир через запахи. Было мне достаточно малого: ощутить запах шпал железной дороги, смешанный с запахом угля и оренбургской пыли, тонкий аромат цветов дикого горошка и чабреца, шорох колышущейся на ветру ковыли. Я вспомнила себя беззаботной девчонкой, мчащейся босиком с ватагой ребятни по теплой пыльной дороге под ласковыми лучами заходящего солнца. Этих воспоминаний оказалось достаточно, чтобы гармония снова поселилась во мне.

А уж присутствие брата, с которым прошло мое детство, внесло полное умиротворение в мою припорошенную урбанизацией душу. Как-то вечером мы пошли с братом жечь сухие ветки и огородный мусор. Мы просто смотрели на огонь и перебрасывались незначащими фразами. Но тихая радость от присутствия БРАТА переполняла меня. Мне вспомнилось, как мы ждали, когда дедушка оставит тарантас, наполненный сеном, на ночь во дворе. Тогда мы все забирались в него, сначала рассказывали страшные истории, а потом разбирали друг по другу звезды. Никто не покушался на чужие: у каждого было достаточно своих. Мы выбирали самые близкие маршруты, как ходить друг к другу в гости, перемещаясь с одной звезды на другую. Потом, умиротворенные, засыпали. Странно, но я не помню, чтобы мы из-за чего-то ссорились. Говорят, дети без ссор и соперничества не растут. Может, мы просто быстро мирились…

Жаль, что я не записывала фразы, которыми изъяснялся Вася. Он оказался достойным преемником нашего дедушки: балагура, острослова и матерщинника. Не все шутки звучали пристойно для моего рафинированного уха. Я понимаю, как сложно ему было селектировать слова. Но, даже, оказывается, солености из уст родных людей воспринимаются по-другому. Я брата в шутку называла Теркиным. Кажется, ему это льстило.

Меня немного удивило, что он абсолютно не интересовался моим нынешним житьем. Он так себя вел, как будто не было нашей долгой разлуки, как будто я зашла к нему в гости с соседней улицы и как будто впереди у нас вся жизнь для общения. А, может, ему просто неинтересно это знать…

Его жена говорит, что у него бывают жестокие запои, длящиеся неделями. На стене висит календарь, в котором она отмечает темные дни их общей жизни. Их больше, чем обычных. Говорит, что в это время он становится абсолютно невменяем и теряет человеческий облик. К счастью, я не видела его таким. Когда умерла моя мама, его тетя, он как раз пребывал в таком состоянии и никак не выказал нормальной человеческой реакции на это горе. Увы, эта пагуба стала давно нормой на селе в России. К сожалению, никто не в силах помочь, если человек сам не поймет, как многого он лишает себя в жизни и как калечит судьбы родных. Я молю Бога, чтобы близкие мне души нашли в себе силу для этого понимания.

Сестры

Возможно, моя сестра изменила мою судьбу в первые минуты после рождения. Когда я родилась, и ее известили, что родилась Танечка, она твердо парировала, что та, которая родилась, зовется Олей. Как ни странно, но меня часто в жизни, особенно в молодости, называли Таней.

У меня в детстве были большие проблемы с горшком, на котором я могла безрезультатно просиживать долгое время. И, как утверждала сестра, всегда не вовремя. Часто она уговаривала перенести горшковые бдения на следующий день, потому что она опаздывала в кино, а оставить меня дома было нельзя. Конечно, я канючила, но подчинялась. Я не любила эти походы опять же в силу изысканности своего гардероба. Когда я шла с мамой, никто не смел неуважительно отнестись к моей белой шапочке с бомбоном и синими и красными цветочками. Когда же я появлялась в той же шапочке в кино, но с сестрой, мой белый бомбон только и летал вокруг моей головы, ощутимо об нее ударяя. Ну и что хорошего было для меня в этом кино? Одни слезы! Лучше бы на горшке от души посидела!

Особо теплые отношения с сестрой у нас сложились после ее замужества. К сожалению, неудачного. Я чувствовала, что у нее появилась потребность в общении со мной как с отражателем мира, которого она лишилась взамен на семейную жизнь. Она постоянно рассказывала мне, как она страдает, как старается быть хорошей женой и матерью, как отстраняется от прелестей жизни, которые ей иногда преподносит судьба, в жертву той же семье, и как это не ценится ни мужем, ни сыном.

Моя сестра – очень красивая женщина. Почему так трагично сложилась ее судьба? Почему лучшие годы своей жизни она провела в садомазохистских переживаниях – непонятно. Наверно, это тот самый крест, который каждый должен до последнего часа нести с достоинством. Немногим удается его трансформировать в кружевной зонтик и эпатировать публику тем, как он невесом и как под ним комфортно в солнце, дождь и ураган. Такие женщины достойны восхищения.

Сейчас, после более чем тридцатилетнего расставания, наши пути сошлись под одной крышей чужого дома. И живем мы, две «принесенные ветром» из разных уголков существующего только в нашей памяти государства, в библейском Армагеддоне под названием Москва. Мы находимся в том возрасте, о котором остроумно сказано: «…замуж – поздно, сдохнуть – рано». Но так как именно в этом возрасте судьба нам дала шанс начать жизнь практически с начала, то нам (по крайней мере, мне) кажется, что что-то впереди еще светится. Иначе зачем вся эта клоунада?

Я хочу, чтобы так же была настроена и моя сестра. Наверно, достаточно времени потеряно на обиды, слезы и болезни.

Есть у меня еще одна сестра, кузина, дама авантюрная во всех отношениях. В детстве мне всегда с ней было весело. Она на многое в человеческом и, в частности, женском организме, открыла мои наивные глаза. От нее я узнала, как появляются дети и что этому предшествует. Должна сказать, что восторженности от этих перспектив я не испытала.

Детство у нее было несладкое в силу деспотичности характера ее матери. По этой же причине она очень рано начала самостоятельную жизнь. Имея креативный характер, она попадала иногда в очень непростые ситуации. Однажды я была свидетелем такой ситуации. К чести для нее, она всегда вовремя умела остановиться и вырулить в правильном направлении с наименьшими потерями для себя. При всем изобилии поклонников она выбрала в мужья еврейского юношу, прожила с ним долгую непростую жизнь, воспитала двух детей. Теперь она живет в Израиле, и после более чем тридцатилетней супружеской жизни с отцом своих детей решила начать новую жизнь с другим мужчиной, другом своей далекой молодости. Наверно, это называется судьба. Через некоторое время выяснилось, что это ухмылка судьбы: типа, «любви захотелось, большой и чистой….ну-ну…». И опять у нее хватило мудрости: получив этот урок, она вернулась в объятья своего мужа, и еще неизвестно, для кого это был бОльший стресс.

Хотя я младшая из сестер, но признавалась старшими сестрами самой здравомыслящей и умеющей хранить чужие тайны. Однако, был период в моей жизни, когда моя кузина не без основания стала волноваться за мое поведение и его последствия. А было это так…

Израильские университеты

Первым в Израиль уехал Гриша, племянник. Когда мы его провожали в ночном аэропорту, само по себе это было стрессом. Но когда я увидела огромную толпу красивых молодых людей, с которыми так легко навсегда расстается страна, в которой они родились и выросли, мне стало жаль эту страну. Тогда я себе сказала, что должна побывать в Израиле, так широко раскрывшем ворота страждущим и мятущимся. Меньше чем через год я действительно туда отправилась по служебным делам. Неделя пребывания там показалась мне жизнью в раю, который почему-то надо было покидать.

Гришу я нашла взрослым человеком, с честью выдержавшим испытания эмигранта и прелести пребывания в кибуце. Кроме того, у меня оказалось там много знакомых и друзей. Несмотря на плотный график, я там еще успела влюбиться! И в меня влюблялись тоже.

Наверно, в силу климатических и прочих благоприятных условий в Израиле трудно остаться незамеченной и не охваченной вниманием противоположного пола. Причем, внимание это ни к чему не обязывающее: отвечаешь на внимание – пожалуйста, не отвечаешь – извини. Ответ на вопрос, почему особое внимание испытывают на себе именно русские женщины, дала Маша Арбатова: «Вызывающе красиво одеваются только проститутки и русские женщины». Я с ней вполне согласна: на себе проверено. Ну, почему первые – понятно: это дресскод профессии, а вторые…Психологи говорят, что это своеобразная бессознательная борьба за мужчину: сколько их, бедолаг, полегло в войнах и неравной борьбе с зеленым змием! От себя добавлю близкую мне причину: таким образом женщины стараются украсить не очень богатую яркими событиями повседневность. Ведь давно замечено: чем выше уровень жизни государства, тем проще одета публика, не считая светских тусовок.

Второй раз я попала в Израиль, когда вся семья мой сестры была уже там. Я по-прежнему восторгалась этой страной, глядя на ее красоты из окна машины с дипломатическими номерами. По утрам, прежде, чем идти в офис, я выходила на набережную, расстилала большой платок, садилась на теплый белый песок и любовалась полетом чаек над чистой водой, едва волнуемой легким ветерком. В душе возникал такой восторг, который Швейцер называл «благоговение перед жизнью». Особенно восхищало меня, что вся эта прелесть и нирвана находится через дорогу от крупного мегаполиса.

Третий раз я приехала в Израиль с целью заработать денег. Причем, готова я была к любому труду, самому неквалифицированному и тяжелому: моя авиационная карьера молниеносно завершилась в силу разного рода обстоятельств. В одночасье оказалось, что мой интеллект и опыт никому не нужны и даже вредны компании. И даже присутствие мое как личности пагубно влияет на работоспособность некоторых руководителей и специалистов. Сколько было предпринято ухищрений, чтобы выдавить меня из компании! Если с такой находчивостью решаются все проблемы в компании, я за нее спокойна. Ну что тут было делать? И подалась я зализывать свои душевные и иные раны на землю Обетованную, под крылышко моей кузины. Меня не пугало обострение палестино-израильского конфликта: война, объявленная мне, сделала меня решительной и отважной.

Сначала я не понимала, почему мое страстное желание заняться примитивным трудом в Израиле воспринимается с легким сомнением. Мне говорили, что туристов обманывают: берут деньги за несуществующее трудоустройство, не платят деньги за работу и т.д. Теперь я знаю, что это так. Но для этого надо было пройти все эти круги. Адовыми их не назовешь. Израиль вообще не похож на ад. Ведь в аду не цветут круглый год удивительной красоты растения и кустарники и не растут цитрусовые деревья, увешанные никем не собираемыми плодами. Не плещутся два удивительно красивых и теплых моря… Правда, есть и третье, Мертвое… Израиль – это земля, по которой ходил Христос, в которой хранится след стопы Магомеда, поэтому по определению это – благословенная земля.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.