Истории золотого века
Джеймс Болдуин

© Джеймс Болдуин, 2022

ISBN 978-5-0056-9243-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Коротко об авторе

Джеймс Болдуин (1841—1925) был американским педагогом и администратором. В течение 18 лет он служил суперинтендантом школьной системы Индианы, а затем стал редактором учебников и среди прочего автором детских книг на темы легенд, мифологии, биографий и литературы.

Джеймс Болдуин родился в округе Гамильтон, шт. Индиана, 15 декабря 1841 года. Он стал педагогом и администратором в этом штате, начиная с 24 лет. В течение 18 лет он служил суперинтендантом школьной системы Индианы.

Он был одним из самых плодовитых авторов школьных учебников для детей в конце 19-го и начале 20-го века. В дополнение к The Baldwin Readers (1897), он был соавтором The Harper Readers (1888) и The Expressive Readers (1911). Он написал более 30 книг о знаменитых людях в истории и пересказал классические истории. Его публикации насчитывали 54 тома. По оценкам, 26 миллионов экземпляров его работ было продано по всему миру, в том числе в Китае и Индонезии. Человек, получивший образование самостоятельно, он стал школьным суперинтендантом, а затем работал редактором в Harper’s, а затем в American Book Company.

Он написал более 50 книг, в том числе «Пятьдесят пересказанных знаменитых историй» (1896) и «Авраам Линкольн, настоящая жизнь» (1904).

Джеймс Болдуин умер в своем доме в Саут-Ориндж, штат Нью-Джерси, 1 сентября 1925 года.

(По мaтериалам Wikipedia)

Предисловие

Вы слышали о Гомере и о двух замечательных поэмах, «Илиаде» и «Одиссее», которые носят его имя. Никто не знает, действительно ли эти стихи были написаны Гомером, или же они являются произведением многих разных авторов. И, на самом деле, очень мало имеет значения их авторство. Все согласны с тем, что это самые великие стихи, когда-либо спетые, написанные или прочитанные в этом мире; и все же, как сравнительно мало людей читали их или знают о них что-либо, кроме как из вторых рук! Гомер начинает свой рассказ не с начала, а находясь «в гуще событий»; поэтому, когда кто-то начинает читать «Илиаду», не подготовившись заранее, ему трудно понять откуда что взялось, и у него в отчаянии возникает искушение остановиться в конце первой книги. Поэтому многие люди довольствуются тем, что восхищаются великим шедевром поэзии и повествования просто потому, что им восхищаются другие, а не потому, что они лично знакомы с ним.

Но в мои намерения не входит давать вам «упрощенную версию» «Илиады» или «Одиссеи». Таких версий уже существует много; но лучший способ для вас или для кого-либо другого прочитать Гомера это – просто взять и прочитать Гомера. Если вы не понимаете по-гречески, то вы можете прочитать его в одном из многочисленных переводов. Вы найдете много от духа оригинала в переводах; но вы не получите ничего из так называемой упрощенной версии.

При написании этих «Историй Золотого века» моя цель состояла в том, чтобы проложить путь, если я осмелюсь так выразиться, к приятному чтению Гомера, будь то в переводах или в оригинале. Я взял различные легенды, относящиеся к причинам Троянской войны, и, взяв на себя определенные привилегии, в которых еще никогда не отказывали рассказчикам, сплел их в одно непрерывное повествование, заканчивающееся там, где начинается история Гомера. Герой «Одиссеи» – персонаж, которым не всегда можно восхищаться или хвалить, – это мой герой. И, рассказывая историю его детства и юности, я воспользовался возможностью повторить для вашего удовольствия некоторые из самых красивых древнегреческих мифов. Если я время от времени придавал им окраску, немного отличающуюся от оригинала, вы помните, что таково право рассказчика, поэта и художника. Основные черты этих историй остаются неизменными. Все это время я свободно черпал вдохновение из старых трагедий, а иногда и из самого Гомера; Я также не считал необходимым в каждом случае упоминать авторитетные источники или извиняться за случайное близкое подражание некоторым из лучших переводов. Картины древнегреческой жизни в основном заимствованы мною из «Илиады» и «Одиссеи» и, я надеюсь, они помогут вам лучше понять эти поэмы, когда вы непосредственно познакомитесь с ними.

Если вас заинтересуют «Истории Золотого века» в том виде, в каком он изложены здесь, не разочаровывайтесь ее несколько резким концом; поскольку вскоре вы обнаружите, что она продолжена мастером-поэтом всех эпох в неподражаемой и недоступной другим манере. Если вам приятна речь привратника у ворот, то насколько больше будет ваша радость, когда вы будете стоять в царском дворце и слушать песню царского менестреля!

ИСТОРИИ ЗОЛОТОГО ВЕКА

Приключение I. Взгляд на мир

Для простодушных людей, которые жили на этом острове три тысячи лет назад, никогда не существовало места более милого сердцу, чем опоясанный морем островок Итака. Каким бы каменистым и суровым он ни казался, на самом деле это была улыбающаяся земля, окруженная смеющимся морем. Воздух там всегда был мягким и чистым и благоухал дыханием цветов; солнце ласково смотрело с безоблачного неба, и штормы редко нарушали тихое журчание вод, омывающих берега этого такого близкого и родного для всех населявших его людей острова. Со всех сторон, кроме одной, земля поднималась прямо из морских глубин, встречаясь с подножиями скалистых холмов и гор, увенчанных лесами. Между высотами было много узких лощин, покрытых фруктовыми садами; в то время как более пологие склоны были покрыты виноградниками, а крутые склоны над ними служили пастбищем для стад длинношерстных овец и горных коз.

На той стороне острова, которая лежала ближе всего к восходящему солнцу, была прекрасная, глубокая гавань; потому что берег там изгибался вовнутрь, и только узкий перешеек лежал между восточными водами и западным морем. Близко по обе стороны этой гавани возвышались две горы, Неритус и Нерей, которые стояли, как гигантские стражи, наблюдая за сушей и морем и отгоняя зло; а на перешейке, на полпути между этими горами, находился белый дворец местного царя, просторный и большой, с цветущими садами, разбитыми справа и слева, и широкими лужайками перед домом, спускающиися к кромке воды.

Здесь много сотен лет назад жил Лаэрт – человек простых привычек, который считал свой маленький остров достаточно большим царством и никогда не мечтал о чём-то большем. Немногие люди видели так много мира, как он; ибо он бывал в Колхиде с Язоном и аргонавтами, и его ноги ступали по улицам всех городов Эллады. И все же во всех своих странствиях он не видел более прекрасной земли, чем скалистая Итака. Его глаза были ослеплены блеском Золотого руна, и цари Аргоса и Илиона показывали ему золото и драгоценные камни из своих сокровищниц. Но какое ему было дело до чужих богатства, кроме тех, что приносили ему его стада и виноградники? Едва ли был день, чтобы его не видели в поле, направляющим свой плуг, или ухаживающим за виноградными лозами, или в его садах, подрезающим деревья, или собирающим спелые плоды. У него были все благие дары жизни, в которых нуждается любой человек; и за них он никогда не переставал благодарить великого Дарителя и воздавать хвалу высшим силам. Его царица, прекрасная Антиклея, дочь престарелого вождя Автолика, была настоящей хозяйкой, присматривала за служанками, занимаясь прялкой и веретеном или работая челноком на ткацком станке; и многие наряды, расшитые тончайшим шитьем, были сшиты ее собственными прекрасными пальцами.

У Лаэрта и Антиклеи родился один ребенок – сын, который, как они надеялись, доживет до того, чтобы принести Итаке славу. Этот мальчик, по мере того как он рос, становился всё более сильным телом и умом; он был намного сильнее своих товарищей по играм; и те, кто знал его, удивлялись проницательности его речи не меньше, чем силе и гибкости его конечностей. И все же он был мал ростом, и ни в лице, ни в фигуре его не было ни капли грации Аполлона. В день, когда ему исполнилось двенадцать лет, он стоял со своим наставником, бардом Фемием, на вершине горы Неритус. Под ним, раскинувшись, как огромная карта, лежало то, что было для него целым миром. К северу, насколько хватало глаз, были большие и малые острова; и среди них Фемий указал на Тафос, родину племени мореплавателей, где правил Анхиал, вождь воинов. На востоке были другие острова и низменные берега Акарнании, такие далёкие, что казались просто полосками туманной зелени между пурпурными водами и лазурным небом. К югу за Самосом простирались лесистые высоты Закинфа и морские пути, которые вели к Пилосу и далекому Криту. На запад простиралось великое море, занимавшее всё дальше и дальше до области заходящего солнца; водное царство Посейдона, полное странных существ и неведомых опасностей, – море, по которому осмеливались пускать свои корабли только самые отважные мореплаватели.

Мальчик часто смотрел на эти сцены, исполненные необъятной таинственности, но сегодня его сердце было переполнено непривычным чувством благоговения и удивления перед красотой и величием мира, который лежал вокруг него. Слезы наполнили его глаза, когда он повернулся к своему наставнику.

– Как любезно было со стороны Существа, создавшего эту прекрасную землю, поместить нашу собственную солнечную Итаку прямо в ее центре и покрыть ее со всех сторон голубым куполом, похожим на палатку! – сказал он своему учителю. – Но скажите мне, живут ли люди во всех тех землях, которые мы видим? Я знаю, что в Закинфе и на маленьких островах восточного моря люди живут; потому что рыбаки оттуда часто приезжают на Итаку, и я разговаривал с ними. И ещё я слышал, как мой отец рассказывал о своем чудесном путешествии в Колхиду, которая находится в области восходящего солнца; и моя мать часто рассказывает о своем старом доме на Парнасе, который также находится далеко к рассвету. Правда ли, что на землях, которые мы не можем видеть, тоже есть мужчины, женщины и дети? И заботятся ли великие силы о них так же, как о добрых жителях Итаки? И есть ли где-нибудь другой царь, столь же великий, как мой отец Лаэрт, или другое царство, столь же богатое и счастливое, как его?

И тогда Фемий рассказал мальчику всё о земле эллинов за узким морем; и на песке у их ног он нарисовал палкой карту всех известных ему стран.

Отображение мира. Карта, которую Фемий нарисовал на Песке.

– С этого места мы не можем видеть половину мира, – сказал бард, – и Итака не является его центром, как вам кажется. Я нарисую его здесь на песке и покажу вам, где находится каждая земля и каждое море. Прямо здесь, в центре, – сказал он, насыпая кучу песка в форме горы, – именно здесь, в самом центре мира, находится гора Парнас, обитель Муз; и в ее тени находятся священные Дельфы, где стоит храм Аполлона. К югу от Парнаса находится залив Крисса, который иногда называют Коринфским заливом. Путешественник, который плывет на запад по этим водам, увидит по правую руку от себя приятные холмы и долины Этолии и лесистые земли Калидона; в то время как слева от него будут возвышаться скалистые горы Ахайи и более пологие склоны Элиды. Здесь, к югу от Элиды, находятся Мессена и песчаный Пилос, где правят богоподобный Нестор и его престарелый отец Нелей. Здесь же, на востоке, находится Аркадия, земля зеленых пастбищ и сладкого изобилия, не омытая никаким морем; а рядом с нею находится Арголида, богатая лошадьми, но более всего знатными людьми, и Лакедемон в Лаконии, знаменитый своими воинами и прекрасными женщинами. Далеко же к северу от Парнаса находится гора Олимп, возвышающаяся до небес обитель Зевса и место, где боги и богини проводят свои советы.»

И затем Фемий, как он часто делал, начал облекать свои слова в форму музыки; и запел песню про мир, каким он себе его представлял. Он пел о Гелиосе-Солнце, и о его пылающей колеснице и четырех белых конях, и о чудесном путешествии, которое он совершает каждый день над землей; и ещё он пел о снежных горах Кавказа на далеком востоке; и о садах Гесперид, простирающихся ещё дальше на запад; и про страну гипербореев, которая лежит за северными горами; и о солнечных краях, где живут эфиопы, самые далекие из всех обитателей земли. Затем он запел о текучем потоке Океана, который заключает в свои объятия все земли мира; и, наконец, об Островах Блаженных, где правит белокурый Радамант¹, и где нет ни снега, ни проливных дождей, но вечная весна, и ветры благоухают дыханием жизни.

– О Фемий! – воскликнул мальчик, когда бард отложил арфу. – Я никогда не знал, что мир так велик. Неужели под одним небом так много стран и так много странных людей?

– Да, – ответил Фемий, – мир очень просторен, и наша Итака – всего лишь одна из самых маленьких из тысячи земель, над которыми улыбается Гелиос, совершая свое ежедневное путешествие по небу. Не дано одному человеку познать все эти земли; и счастливее всего тот, кто заботится только о своем доме, считая его центром, вокруг которого построен мир.

– Если хотя бы половина из того, что ты мне рассказал, правда, – сказал мальчик, – я не успокоюсь, пока не увижу хотя бы некоторые из этих странных земель и не узнаю больше об удивительных существах, которые живут в них. Мне невыносима мысль о том, что я всегда буду заперт в узких рамках маленькой Итаки.

– Мой дорогой мальчик, – сказал Фемий, смеясь, – твое мнение сильно изменилось за последние несколько минут. Когда мы недавно приехали сюда, ты думал, что Неритус – самая великая гора в мире, а Итака – центр, вокруг которого построен мир. Тогда ты был весел и доволен; а теперь ты беспокоен и несчастен, потому что узнал о таких возможностях, о которых до сих пор и не мечтал. Твои глаза открылись, чтобы увидеть и познать мир таким, какой он есть, и ты больше не удовлетворён тем, что Итака может тебе дать.

– Но почему ты не сказал мне об этом раньше? – спросил мальчик.

– Это было желание твоей матери, – ответил бард, – чтобы ты не знал про всё это до сегодняшнего дня. Ты помнишь, какой сегодня день?

– Сегодня мой двенадцатый день рождения. И я также помню, что моему дедушке было дано обещание, что, когда мне будет двенадцать лет, я навещу его в его крепких чертогах на горе Парнас. И я собираюсь немедленно спросить об этом свою мать.

И, не дожидаясь больше ни слова от Фемия, юноша поспешно побежал вниз по крутой тропинке и вскоре оказался у подножия горы. Он поспешил через поля и через виноградники, где лозы, выращенные собственноручно его отцом, уже отяжелели от винограда. Он нашел свою мать во внутреннем зале; она сидела перед очагом и плела из своей прялки яркие нити цвета морской волны, в то время как ее служанки хлопотали вокруг нее. Он опустился на колени на мраморный пол и нежно обнял колени матери.

– Мама, – сказал он, – я пришел просить тебя о давно обещанном мне благе.

– В чем дело, сын мой? – спросила царица, откладывая прялку. – Если в Итаке есть что-нибудь, что я могу тебе дать, ты обязательно получишь это.

– Мне ничего не нужно на Итаке, – ответил мальчик. – Я хочу увидеть больше этого великого мира, чем когда-либо знал. И теперь, когда мне уже исполнилось двенадцать лет, ты, конечно, не забудешь давнее обещание, что я проведу лето с дедушкой на Парнасе. Прошу тебя, отпусти меня поскорее, ибо я устал от этой тесной Итаки.

Одиссей со своей матерью.

Глаза царицы наполнились слезами, когда она ответила: «Твое желание исполнится, сын мой. Обещание, данное и тебе, и моему отцу, должно быть выполнено. Ибо, когда ты был всего лишь маленьким младенцем, Автолик пришел на Итаку. И однажды вечером, когда он пировал за столом твоего отца, твоя няня, почтенная Эвриклея, привела тебя в зал и положила ему на руки. – «Дай этому милому младенцу имя, о царь,» – попросила она его. – «Он – сын твоей дочери, Антиклеи, наследник богатого царства Итаки; и мы надеемся, что он будет жить долго, чтобы его имя помнили, как и твоё».

– Тогда Автолик улыбнулся и нежно усадил тебя к себе на колени. – «Дочь моя и господин моей дочери, – сказал он, – пусть имя этому ребенку будет Одиссей; ибо он посетит много земель и стран и долго будет странствовать по бушующему морю. И все же, куда бы ни забросила его Судьба, его сердце всегда будет обращено к Итаке, его дому. Назови его именем, которое я дал; и когда пройдет его двенадцатый день рождения, отправь его в мои крепкие чертоги в тени Парнаса, где жила его мать в девичестве. Тогда я поделюсь с ним своим богатством и отправлю его обратно на Итаку ликующим!» Так говорил мой отец, великий Автолик; и прежде чем мы поднялись с того пира, мы дали слово, что все с тобой будет так, как он хотел. И твое имя, Одиссей, каждый день напоминает мне об этом пиршестве и наших словах.

– О, если бы я мог уйти сейчас же, дорогая мама! – сказал Одиссей, смахивая поцелуями ее слезы. – Я бы очень скоро вернулся домой. Я пробыл бы там ровно столько, чтобы получить благословение моего царственного дедушки; я бы взобрался на Парнас и послушал там сладкую музыку Муз; Я бы выпил глоток из Кастальского источника, о котором ты так часто мне рассказывала. Я бы, наверное, однажды побродил среди рощ и долин и, возможно, смог бы мельком увидеть Аполлона или его сестру-охотницу Артемиду, а потом поспешил бы обратно на Итаку и никогда больше не покинул бы тебя.

– Сын мой, – сказал тогда Лаэрт, который в это время неслышно вошел в зал и услышал искренние слова мальчика, – сын мой, твое желание исполнится, ибо я знаю, что так распорядилась Судьба. Мы давно с нетерпением ждали этого дня и уже несколько недель планировали твоё путешествие. Мой самый надежный корабль готов перевезти тебя через море, и его нужно только спустить на воду в бухте. Двенадцать сильных гребцов сидят сейчас на берегу, ожидая приказа подняться на борт. Завтра, с бардом Фемиём в качестве твоего наставника и проводника, вы можете отправиться в путешествие на Парнас. Давайте же немедленно спустимся на берег и вознесем молитвы Посейдону, повелителю морей, чтобы он даровал вам попутный ветер и счастливое плавание.

Одиссей снова поцеловал свою мать и, повернувшись, последовал за отцом из зала.

Тогда Антиклея встала и велела служанкам поспешить приготовить вечернюю трапезу; а сама, плача, пошла в свою комнату, чтобы выбрать там одежду, которую ее сын должен был взять с собой в путешествие. Теплые шерстяные одеяния и расшитую вышивкой тунику, которую она собственноручно сплела и соткала, она аккуратно сложила и уложила в маленький деревянный сундучок; а вместе с ними положила много мелочей, фруктов и сладостей, которые, по ее справедливому мнению, понравились бы мальчику. Затем, закрыв крышку, она обвязала сундук прочной веревкой и крепко привязала его. Сделав это, она подняла глаза к небу и, воздев руки, помолилась Афине Палладе:

– О царица воздуха и неба, услышь мою молитву и помоги мне отбросить сомнения и страхи, которые закрадываются в мой разум и вызывают эти слезы. А сейчас мой мальчик, непривычный к трудностям и ничего не знающий о мире, отправляется в долгое и опасное путешествие. Я трепещу, чтобы его не постигло зло; но еще больше я боюсь, что с беззаконными людьми из дома моего отца он забудет наставления своей матери и собьется с пути долга. Ты, о царица, пойди с ним в качестве его проводника и охранника, убереги его от беды и верни его в целости и сохранности на Итаку, в объятия его любящей матери.

Тем временем Лаэрт и жители Итаки стояли на берегу и приносили двух отборных быков в жертву Посейдону, владыке моря. Все они молили его, чтобы он даровал попутный ветер, тихие воды и безопасное путешествие смелым путешественникам, которые завтра пустят свой корабль в пучину. И когда солнце начало низко клониться к западу, некоторые разошлись по домам, а другие отправились в белый царский дворец, чтобы остаться там до окончания вечерней трапезы.

Веселый был пир; и когда задорные шутки пошли по кругу, никто не казался более свободным от забот, чем царь Лаэрт. И когда все поели и отведали красного вина, приготовленного из собственного урожая царя, встал бард Фемий, настроил свою арфу и спел много сладких и чудесных песен. Он пел о начале вещей; о широкогрудой Земле, матери сотворенных существ; о небе, море и горах; о могучей расе титанов-гигантов, которые когда-то правили землей; о великом Атласе, который держит небесный купол на своих плечах; о Кроносе и старом Океане; о войне, которая десять лет бушевала на горе Олимп, пока Зевс не сбросил с трона своего бесчувственного отца Кроноса и не захватил корону себе.

Когда Фемий закончил пение, гости вышли из зала, и каждый молча отправился к себе домой; а Одиссей, поцеловав своих дорогих отца и мать, задумчиво отправился в свою спальню высоко над большим залом. С ним шла его кормилица, почтенная Эвриклея, неся с собою факелы. Когда-то и она была юной принцессой, но суровая судьба и жестокая война разрушили царство ее отца и вынудили ее саму стать пленницей и рабыней. Лаэрт выкупил ее у похитителей за сотню волов и отвел ей почетное место в своем доме рядом с Антиклеей. Она полюбила Одиссея, как любила бы своего собственного дорогого ребенка; ибо с самого его рождения она нянчилась с ним и заботилась о нем. Теперь же она, по своему обыкновению, осветила ему комнату; она откинула мягкие покрывала с его кровати; она разгладила шерсть одеяла и повесила его тунику так, чтобы до нее было легко дотянуться. Затем с добрыми словами прощания на ночь она тихо удалилась, закрыла дверь и потянула за шнурок снаружи, который повернул защелку. Одиссей же закутался в одеяло на своей кровати и вскоре погрузился в сон.²

Приключение II. Путешествие по морю

Ранним утром следующего дня, когда рассвет еще ждал восхода солнца, Одиссей встал и поспешил приготовиться к своему путешествию. Маленькая галера, которая должна была перевезти его через море, была уже спущена на воду и плыла недалеко от берега; гребцы стояли на берегу, с нетерпением ожидая начала плавания. Морские припасы и маленький сундучок, в котором лежал гардероб мальчика, были доставлены на борт и помещены под скамьями гребцов. Старики Итаки, юноши и девушки поспешили на берег, чтобы пожелать путешественникам удачи. Одиссей, когда все было готово, сказал несколько последних добрых слов своей матери и мудрецу Лаэрту, а затем с бьющимся сердцем поднялся на борт судна и сел на корме. И бард Фемий, держа в руках свою сладкозвучную арфу, последовал за ним и занял свое место на носу. Затем матросы отвязали швартовы, поднялись на борт и, сидя на скамьях гребцов, взялись за длинные весла; и маленькое суденышко, управляемое их точными ударами, медленно развернулось, а затем плавно заскользило по заливу; и глаза всех, оставшихся на берегу, были мокрыми от слез, когда они молили повелителей воздуха и моря, чтобы путешественники смогли благополучно добраться до желанного порта и в должное время невредимыми вернуться на родной остров.

Не успело судно выйти в открытое море, как Афина Паллада послала ему вслед легкий западный ветер, чтобы оно продолжал свой путь. Когда легкий бриз, наполненный ароматом цветущих садов, поднял на воде рябь, Фемий приказал гребцам отложить весла и поднять парус. Они вняли его приказу и, высоко подняв тонкую мачту, привязали ее на место; затем они подняли широкий белый парус, и западный ветер подхватил и наполнил его, и весело погнал маленькое судно по волнам. И благодарная команда уселась на скамьи, и вместе с Одиссеем и бардом Фемием они вместе вознесли сердечную благодарность Афине Палладе, которая так любезно одарила их благоденствием. И мало-помалу Фемий заиграл на своей арфе нежные мелодии, которые любили слушать морские нимфы. И весь тот летний день бриз шептал в снастях, и белые волны танцевали в кильватере судна, и путешественники счастливо мчались своим путем.

Во второй половине дня, когда они начали немного уставать от путешествия, Фемий спросил Одиссея, что им следует сделать, чтобы скрасить время.

– Расскажи нам какую-нибудь историю из былых времен, – попросил Одиссей. И бард, который никогда не испытывал большего удовольствия, чем когда рассказывал какую-нибудь чудесную историю, сел в середине корабля, где гребцы могли легко его услышать, и рассказал странную историю Фаэтона, опрометчивого сына Гелиоса Гипериона.

История Фаэтона

Среди бессмертных, дающих людям добрые дары, нет никого более доброго, чем Гелиос, дарующий свет и тепло. Каждое утро, когда Заря своими розовыми пальцами озаряет восточное небо, добрый Гелиос поднимается со своего золотого ложа и созывает с их пастбища своих молочно-белых коней. Он называет их по именам, – Эос, Итон, Бронте, Астрап!

Каждый слышит голос своего хозяина и послушно приходит. Затем вокруг их ярких грив и своих собственных желтых локонов он сплетает венки из сладко пахнущих цветов – амарантов, нарциссов и асфоделей из райских садов. И настанут часы, когда запрягут коней в пылающую солнечную колесницу, и передадут поводья в руки Гелиоса Гипериона. Он садится на свое место, он говорит команду, – и крылатая квадрига взмывает ввысь в утренний воздух; и все дети земли просыпаются и благодарят правителя Солнца за новый день, который улыбается им сверху вниз.

Час за часом твердой рукой Гелиос направляет своих коней; и пылающая колесница несется по солнечной дороге по небу. И когда дневная работа завершена, и на землю опускается черная ночь, кони, повозка и возница мягко опускаются к потоку западного океана, где их ждет золотой сосуд, чтобы быстро и незаметно доставить их обратно в обитель Солнца в горах на Востоке. Там, под крышей дома, Гелиос приветствует свою мать, жену и своих дорогих детей; и там он отдыхает до тех пор, пока Рассвет снова не покинет ложе старого Океана, и румяная Заря не придет, чтобы предложить ему отправиться в путь заново.

У Гелиоса был один сын, Фаэтон Сверкающий, и среди детей человеческих не было никого прекраснее. И великое сердце Гелиоса билось от любви к своему земному ребенку, и он дарил ему богатые дары и ничего не скрывал от него.

Фаэтон же, когда он вырос, стал таким же гордым, каким он был и красивым, и куда бы он ни пошел, он везде хвастал своим родством с Солнцем; и люди, когда они смотрели на его несравненную фигуру и его сияющие черты, верили его словам и почитали его как наследника Гелиоса. Но лишь один Эпафос, сын Зевса, услышав его похвальбу, усмехнулся.

– Ты – дитя Гелиоса?! – сказал он. – Какая глупость! Ты ничем не можешь доказать свое родство, кроме собственного смазливого лица и соломенных волос; а в Элладе много девушек, у которых есть это, и они так же смазливы, как ты. Мужественная грация и красивые черты лица действительно являются дарами богов; но только богоподобными деяниями можно доказать свое родство с бессмертными. В то время как Гелиос Гиперион – твой отец, как ты уверяешь, – ведет свою колесницу над облаками и изливает благословения на землю, что делаешь ты? Что, в самом деле, как не забавляешься своими желтыми локонами и не любуешься своими дорогими одеждами, в то время как твои ноги все время в пыли, и грязь земли крепко держит их? Если у тебя есть родство с богами, докажи это, совершая деяния богов! Если ты сын Гелиоса Гипериона, направь на один день его колесницу по небесам.»

Так говорил Эпафос. И разум Фаэтона наполнился возвышенными мечтами; и он, отвернувшись от насмешливого искусителя, поспешил в дом своего отца. К тому времени никогда не утомляющийся Гелиос со своими конями и колесницей только что закончил очередной день и словами самой горячей любви приветствовал своего рожденного на земле сына.

– Дорогой Фаэтон, – сказал он, – какое поручение привело тебя сюда в этот час, когда сыны человеческие находят покой во сне? Есть ли какой-нибудь дар, который бы ты хотел от меня получить? Скажи мне, что ты желаешь, и это будет твоим.

И Фаэтон… заплакал. И сквозь слёзы сказал:

– Отец, есть завистники, которые говорят, что я – не твой сын. Дай мне, прошу тебя, какой-нибудь знак, которым я смогу доказать свое родство с тобой.

Но Гелиос ответил:

– Мое дело – трудиться каждый день, и короткий мой отдых дан мне лишь затем, чтобы у детей земли были свет и жизнь. Но скажи мне, какого знака ты жаждешь, и я клянусь, что дам его тебе.»

– Отец мой Гелиос, – сказал юноша, – знак, о котором я прошу: позволь мне завтра сесть на это место и погонять твоих коней по небесной тропе.

Тогда сердце Гелиоса наполнилось печалью, и он сказал Фаэтону:

– Дитя мое, ты сам не знаешь, чего просишь. Ты не похож на богов; и нет на свете человека, который мог бы управлять моими конями или вести солнечную колесницу по небу. Я прошу тебя, попроси какое-нибудь другое благо.

Но Фаэтон не хотел ничего иного.

– Я получу от тебя этот дар или больше ничего мне не надо. Завтра я буду управлять твоими скакунами и тем самым докажу свое право первородства.

В ту ночь Гелиос долго умолял своего сына, чтобы он не стремился к деяниям, слишком великим для слабого человека. Но своенравный Фаэтон и слышать ничего не хотел. И когда забрезжил рассвет, и Зори запрягли коней в машину, его отец с грустью передал вожжи в его руки.

– Моя любовь к тебе взывает: «Воздержись, воздержись!» И все же, ради моей клятвы, я исполняю твое желание. – И Гелиос закрыл свое лицо и заплакал.

А Фаэтон вскочил в повозку и хлестнул коней кнутом. Они вскочили и, быстрые, как грозовая туча, понеслись высоко к голубому небесному своду. Ибо все они хорошо знали, что неумелая рука держит их поводья, и гордо презирали своего возницу.

Надменное сердце Фаэтона сжалось, и вся былая храбрость покинула его, а длинные поводья выпали из его ослабевших рук.

– Мой славный отец, – воскликнул он в ужасе, – твои слова были правдой. Если бы я внял твоему предупреждению и повиновался!

Между тем солнечные кони, обезумев от своей вновь обретенной свободы, бешено понеслись в середине неба, а затем устремились вниз к земле. Рядом с населенными равнинами они мчались и взлетали, волоча за собой колесницу. Иссушенная земля задымилась; реки превратились в облака пара; деревья стряхнули с себя опаленные листья и запылали; а люди и звери спрятались в пещерах и скалистых расщелинах и там погибали от жажды и невыносимой жары.

– О отец небесный! – взмолилась Мать-Земля, – пошли помощь своим детям, или они все погибнут из-за самонадеянной глупости этого человека!

Тогда Зевс Громовержец со своего высокого трона метнул свои страшные стрелы-молнии, и несчастный Фаэтон упал головой вперед с колесницы; а огнедышащие кони, испуганные, но послушные, поспешили обратно на пастбища Гелиоса, что на берегах древнего океанского потока.

Фаэтон же упал в реку, которую люди называют Эриданом, и его сестры горько рыдая, долго рыдали по нему; стоя на берегу и оплакивая его злосчастную судьбу. Отец Зевс из жалости превратил их в высокие зеленые тополя; и их слезы, падая в реку, затвердели, превратившись в драгоценный желтый янтарь. Но дочери Геспера, через страну которого протекает эта река, построили для прекрасного героя мраморную гробницу рядом с шумящим морем. И они спели песню о Фаэтоне и сказали, что, хотя он был повержен на землю молниями разгневанного Зевса, «он все же умер не без чести, ибо сердце его было настроено на совершение великих дел».

* * * *

Когда Фемий закончил свой рассказ, Одиссей, который был слишком сосредоточен на слушании, чтобы смотреть вокруг, поднял глаза и издал крик радости; ибо он увидел, что их корабль оставил открытое море позади и входит в длинный и узкий залив между Ахайей и этолийской землей. Гребцы, которые тоже были внимательными слушателями, быстро вскочили на свои места и поспешили налечь на свои длинные весла, потому что теперь ветер начал ослабевать, и парус безвольно и бесполезно повис на мачте корабля.

Держась ближе к северному берегу, они огибали мысы и скалы и обходили устья глубоких заливов, где, по словам Фемия, странные чудовища часто подстерегали неосторожных или запоздалых мореплавателей. Но они благополучно миновали все эти места и не встретили ни одного живого существа, если не считать нескольких стай морских птиц, летавших среди скал, и одного одинокого испуганного рыбака, который оставил свою сеть на песке и побежал прятаться в зарослях подлеска, окружавших берег.

Ближе к вечеру они подошли к входу в маленькую гавань, которая, как и в Итаке, была излюбленным пристанищем старого Форкиса³, старейшины моря. Здесь капитан гребцов сказал, что они должны остаться на ночь, потому что солнце уже садилось на западе, а после наступления темноты ни один корабль не мог безопасно пройти вдоль этих берегов. Узкий пролив между высокими утесами вел в маленькую гавань, которая была настолько защищена от ветров, что суда могли заходить туда без якоря, даже несмотря на то, что снаружи на море могли бушевать свирепые штормы. Через этот пролив корабль прошел, подгоняемый сильными руками гребцов; и он так быстро скользил по гавани, что его вынесло на пологий берег на дальнем берегу, и он не останавливался, пока не лег на половину своей длины высоко на теплый, сухой песок.

Затем команда вытащила свои запасы еды и посуду для приготовления пищи; и пока одни брали луки и отправлялись на поиски дичи, другие разжигали костер и спешили приготовить вечернюю трапезу. Одиссей и его наставник, выбравшись из корабля, прогуливались по берегу, намереваясь узнать, что это за место, куда их таким образом привела судьба. Они обнаружили, что во всем это был образец и аналог маленькой бухты Форсис в их собственной Итаке.⁴

Недалеко от входа в гавань росло оливковое дерево, под раскидистыми ветвями которого была пещера, в которой, как говорили люди, иногда обитали нимфы Наяды. В этой пещере были большие чаши, кувшины и двуухие кувшины, все из камня; а в расщелинах скалы дикие пчелы соорудили себе соты и наполнили их желтым медом. В этой пещере также находились длинные ткацкие станки, на которых, как считалось, наяды ткали свои пурпурные одежды на своих каменных веретенах. Рядом с ткацкими станками со скалы бил поток сладкой воды и стекал хрустальными потоками в залив. В пещеру вели два входа: один с севера, через который мог войти смертный человек, и один с юга, охраняемый как путь Форкиса и Наяд. Но Одиссей и его наставник не видели никаких признаков присутствия ни одного из этих существ: казалось, что это место никто не посещал уже много месяцев.

После того, как путешественники поужинали, они долго сидели вокруг пылающего костра на берегу, и каждый рассказывал какую-нибудь удивительную историю о море. Ибо все их мысли были заняты чудесами бездны.

– Мы не должны говорить о Посейдоне, царе вод, – сказал капитан, – иначе как со страхом на устах и благоговением в сердцах. Ибо именно он правит морем, как его брат Зевс правит сушей; и никто не смеет оспаривать его право. Однажды, плывя по Эгейскому морю, я заглянул в глубину и увидел его величественный дворец – сверкающий золотой особняк, построенный на скалах у подножия озера. Мы быстро подняли паруса, и дружеский бриз и наши собственные сильные руки благополучно унесли нас прочь от этой чудесной, но опасной стоянки. В этом дворце глубин Посейдон ест, пьет и веселится со своими друзьями, обитателями моря; и там же он кормит и тренирует своих быстрых коней – коней с бронзовыми копытами и развевающимися золотыми гривами. И когда он запрягает этих коней в свою колесницу и размахивает над ними своей хорошо сработанной золотой плетью, вы должны видеть, как я видел, как он в ужасном величии скачет над волнами. И морские существа направляют его путь, и прыгают по обе стороны от колесницы, и следуют, танцуя, за ним по пятам. Но когда он ударяет по водам трезубцем, который всегда носит в руке, волны вздымаются до небес, сверкают молнии, гремят раскаты грома, и земля сотрясается до самой своей сердцевины. Тогда человек оплакивает свою собственную слабость и молится высшим силам о помощи и поддержке.

– Я никогда не видел дворца Посейдона, – медленно проговорил рулевой, – но однажды, когда мы плыли на далекий Крит, наш корабль попал в шторм, и в течение десяти дней нас били ветры и волны, и нас уносило в неизвестные моря. После этого мы тщетно пытались восстановить наши расчеты, но не знали, в какую сторону повернуть нос нашего судна. Затем, когда шторм закончился, мы увидели на песчаном островке огромное стадо тюленей и морских детенышей, расположившихся на берегу и греющихся в теплых лучах солнца.

– Давайте бросим якорь и подождем здесь, – сказал наш капитан, – ибо, несомненно, Протей, морской старец, который пасет стада Посейдона, придет сюда пораньше, чтобы присмотреть за этими морскими зверями.

И он оказался прав; ибо в полдень пастух моря вышел из пучины и пошел среди своих морских телят; он сосчитал их и назвал каждого по имени. Когда он убедился, что ни один из них не пропал, он лег среди них на песок. Тогда мы быстро сошли с нашего судна, молча бросились на него и схватили его своими руками. Старый мастер магии изо всех сил старался вырваться из наших лап и не забыл о своей хитрости. Сначала он принял облик длинногривого льва, свирепого и ужасного; но когда это не испугало нас, он превратился в чешуйчатого змея; затем в леопарда, пятнистого и красивого; затем в дикого кабана со скрежещущими клыками и пенящейся пастью. Видя, что ни одной из этих форм он не может заставить нас ослабить хватку, он принял форму бегущей воды, как бы проскальзывая сквозь наши пальцы; затем он стал высоким деревом, полным листьев и цветов; и, наконец, он снова стал самим собой. И тогда он взмолился нам и стал умолять нас о свободе и пообещал рассказать нам все, что мы пожелаем, если мы только отпустим его.

– Скажи нам, в какую сторону мы поплывем и как далеко мы зайдем, чтобы наверняка достичь прекрасной гавани Крита, – сказал наш капитан.

– Плывите с попутным ветром два дня, – сказал морской старец, – и на третье утро вы увидите холмы Крита и приятный порт, который вы ищете.

Тогда мы ослабили нашу хватку, и старый Протей погрузился в соленую пучину; а мы отправились на наш корабль и уплыли с попутным ветром. И на третий день, как он и сказал нам, мы увидели прекрасную гавань Крита.

Когда рулевой закончил свой рассказ, его слушатели улыбнулись; ведь он рассказал им не что иное, как старую сказку, которую каждый моряк знал в юности, – историю о Протее, символе постоянно меняющихся форм материи. Как раз в этот момент Одиссей услышал тихий, жалобный шепот, который, казалось, издавал какой-то заблудившийся странник далеко в море.

– Что это? – спросил он, поворачиваясь к Фемию.

– Это Главк, предсказатель моря, сокрушающийся о том, что он смертен, – ответил бард. – Давным-давно Главк был бедным рыбаком, который забрасывал свои сети в эти самые воды и построил свою хижину на этолийском берегу, недалеко от того места, где мы сейчас сидим. Перед его хижиной было зеленое, поросшее травой место, где он часто сидел, чтобы разделывать пойманную рыбу. Однажды он принес к тому месту корзину, полную полудохлой рыбы, и вывалил ее на землю. Чудесно былоо это созерцать! Каждая рыба брала в рот травинку и тут же прыгала в море. В следующий раз однажды он нашел в лесу зайца и погнался за ним. Испуганной косой побежал прямиком к травянистой площадке перед его хижиной, схватило губами зеленый пучок травы и… бросилось в море.

– Странно, что это за трава! – воскликнул Главк. Затем он сорвал травинку и попробовал её. Быстрый, как мысль, он тоже прыгнул в море; и… с той поры он теперь вечно блуждает там среди морских водорослей, песка, гальки и затонувших скал; и, хотя у него есть дар предсказания и он может рассказать, что в будущем ждёт каждого из смертных людей, он самтеперь скорбит и сокрушается, потому что не может умереть.

После этого Фемий, видя, что Одиссею надоел его рассказ, взял свою арфу, коснулся ее струн и запел песню о старом Форкисе – сыне Моря и Матери-Земли – и о его странных дочерях, которые живут в краях, далёких от людских домов.

Затем он слегка коснулся своей арфы и запел сладкую колыбельную песню о Сиренах, прекраснейших из всех дочерей старого Форкиса. У них есть свой дом на заколдованном острове посреди Западного моря; и они сидят на зеленом лугу у берега и вечно поют о пустых удовольствиях, о призраках восторга и тщетных ожиданиях. И горе странствующему человеку, который прислушается к ним! Ибо своими чарующими звуками они заманивают его на верную смерть, и никогда больше он не увидит свою дорогую жену или своих детей, которые долго и тщетно ждут его возвращения домой. Заткни свои уши, о путешественник по морю, и не слушай песни Сирен, поют они так сладко; ибо белые цветы, которые усеивают луг вокруг них, – это не маргаритки, а выбеленные кости их жертв.

Тогда Фемий ударил по струнам своей арфы и заиграл такую странную и дикую мелодию, что Одиссей вскочил на ноги и быстро огляделся вокруг, как будто думал увидеть какую-то мрачную и ужасную фигуру, угрожающую ему из сгущающихся теней. Но на этот раз бард запел странную, бурную песню о других дочерях старого Форкиса – трех Серых Сестрах Грайях в облике лебедей, у которых только один зуб на всех и один общий глаз, и которые вечно сидят на голой скале у самого дальнего берега Океанского потока. На них никогда не падает луч солнца, и луна никогда не посмотрит на них; но, ужасные и одинокие, они сидят, одетые в свои желтые одежды, и бормочут угрозы и бессмысленные жалобы волнам, которые разбиваются об их скалы.

Недалеко от этих чудовищ когда-то сидели три Горгоны, дочери также старого Форкиса. Они были одеты в крылья, похожие на крылья летучей мыши, и на их лицах был написан ужас. Вместо волос у них были змеиные локоны, а зубы их были подобны свиным клыкам, а руки – медным когтям; и ни один смертный никогда не мог посмотреть на них и снова начать дышать. Но однажды в те края пришел молодой герой, Персей богоподобный; и он вырвал глаз трех Серых Сестер Грайев и забросил его далеко в глубины Тритонидского озера; и затемон убил Медузу, самую страшную из Горгон, и унес голову ужаса с собой в Элладу в качестве трофея.

Затем бард выбрал более нежную тему: и, когда он коснулся своей арфы, слушателям показалось, что они слышат тихие вздохи южного ветра, лениво шевелящего листья и цветы; они услышали плеск фонтанов, журчание ручьев и пение маленьких птичек; и их мысли перенеслись в прекрасные сады в далёких тёплых странах. И Фемий пел им о Гесперидах, или девах Запада, которые, как говорят люди, также являются дочерьми древнего Форкиса. Гесперийская земля, в которой они живут, – это страна наслаждения, где деревья усыпаны золотыми плодами, а каждый день – это сладкий сон радости и покоя. И звонкоголосые Геспериды всегда поют и танцуют при солнечном свете; и их единственная задача – охранять золотые яблоки, которые растут там и которые Мать-Земля подарила здешней царице в день ее свадьбы.

Тут Фемиус сделал паузу. Убаюканный тихой музыкой и охваченный усталостью, Одиссей лег на песок и заснул. По знаку барда моряки осторожно подняли его на корабль и, укрыв теплыми шкурами, оставили дремать на всю ночь.

Приключение III. У центра Земли

На следующее утро, еще до восхода солнца, путешественники снова спустили на воду свой корабль и вышли из маленькой гавани в длинный залив Крисса. И Афина Паллада рано послала западный ветер, чтобы помочь им продвинуться вперед в их пути; и они расправили паруса, и вместо того, чтобы дольше держаться берега, они смело вышли на середину залива. Весь день корабль держался своего курса, быстро скользя по волнам, как большая белокрылая птица; и те, кто был на борту, развлекали друг друга песнями и рассказами, как и накануне. Но когда наступил вечер, они были далеко от земли; и капитан сказал, что, поскольку вода была глубокой, а он хорошо знал море, они не станут заходить в порт, а будут плыть прямо всю ночь. И вот, когда солнце зашло, и взошла луна, заливая землю и море своим чистым, мягким светом, Одиссей завернулся в свой теплый плащ и снова улегся отдохнуть на своем ложе из шкур между скамьями гребцов. Но рулевой стоял на своем месте и вел судно по темным волнам; и во время ночных вахт западный ветер наполнял паруса, и темный киль маленькой барки бороздил воды, и Афина Паллада благословляла плавание.

Когда, наконец, наступило третье утро и Гелиос встал по зову Зари, Одиссей проснулся. К своему великому удивлению, он больше не слышал ни плеска волн о борта судна, ни хлопанья паруса на ветру, ни ритмичного погружения весел в море. Он прислушался, и звуки веселого смеха донеслись до его ушей, и он услышал щебетание множества птиц и далекое блеяние маленьких ягнят. Он протер глаза, сел и огляделся. Корабль больше не плыл по воде, а был вытащен высоко на песчаный пляж; а команда сидела под оливковым деревом, недалеко от берега, и слушала мелодии, которыми пастух в странном наряде приветствовал на своей флейте наступление нового дня.

Одиссей быстро встал и выскочил на берег. Тогда его взору предстала картина красоты и спокойного величия – сцена, подобная которой никогда не приходила ему в голову и не посещала его во снах. В нескольких милях к северу он увидел группу высоких гор, вершины которых возвышались над облаками; и самыми высокими среди них были пики-близнецы, чьи снежные вершины казались лишь немногим ниже самих небес. И когда свет только что взошедшего солнца позолотил серые скалы, окрасил скалистые склоны и ярко засиял среди лесистых возвышенностей, вся сцена предстала как живая картина, великолепная своим пурпуром, золотом и лазурью и сверкающая сверкающими драгоценными камнями.

– Как по-твоему, разве это не подходящее место для дома красоты и музыки, жилища Аполлона и любимого пристанища муз? – спросил Фемий, подходя ближе и наблюдая за удивленным восторгом мальчика.

– Воистину так, – сказал Одиссей, боясь отвести глаза, чтобы чарующее видение не исчезло, как сон. – Но действительно ли это гора Парнас, и неужели наше путешествие уже близко к концу?

– Да, – ответил бард, – та вершина, которая возвышается выше всего к небу, – это великий Парнас, центр земли; а в скалистой расщелине, которую едва видно между горами-близнецами, стоят священные Дельфы и любимый храм Аполлона. Ниже, на другой стороне горы, находится белокаменное жилище старого Автолика, отца твоей матери. Хотя гора кажется такой близкой, туда все же предстоит долгий и трудный путь, – путь, который мы должны совершить пешком, и не самыми безопасными тропами. Пойдем, присоединимся к морякам под оливковым деревом; а когда мы позавтракаем, то начнем наше путешествие на Парнас.

Странный пастух зарезал самую жирную овцу из своего стада и поджарил отборные части мяса на ложе из горящих углей; и когда Одиссей и его наставник подошли к оливковому дереву, они обнаружили, что перед ними был приготовлен завтрак, достойный царей.

– Добро пожаловать, благородные незнакомцы, – сказал пастух, – добро пожаловать в страну, наиболее любимую Музами. Я отдаю тебе лучшее из всего, что у меня есть, и готов служить вам и выполнять ваши приказания.

Фемий поблагодарил пастуха за его доброту; и пока они сидели на траве и ели приготовленную вкусную еду, он задал простодушному пастуху много вопросов о Парнасе.

– Я слышал, что Парнас – это ступица, вокруг которой построено великое земное колесо. Это действительно правда?

– Давным-давно, – ответил человек, – в Элладе не было ни пастухов, ни овец, и даже боги не знали, где находится центр земли. Некоторые говорили, что это было на горе Олимп, где Зевс сидит в своем огромном доме со всеми бессмертными вокруг него. Другие говорили, что это было в Ахайе; а третьи – еще в Аркадии, ныне стране пастухов; а некоторые же, которые, как мне кажется, потеряли рассудок, говорили, что это было вовсе не в Элладе, а в какой-то чужой стране за западным морем. Чтобы он мог узнать правду, великий Зевс однажды взял двух орлов, обоих одинаковой силы и быстроты, и сказал: «Эти птицы расскажут нам то, чего не знают даже боги». Затем он унес одного из орлов далеко на восток, где со дна океана восходит Заря; а другого орла он понес далеко на запад, где Гелиос и его солнечная квадрига погружаются в волны; и он хлопнул в ладоши, и прогремел гром, и быстрые птицы в тот же миг полетели навстречу друг другу; и прямо над тем местом, где стоят Дельфы, они сошлись, клюв к клюву, и оба замертво упали на землю. «Смотрите! Вот центр земли, – сказал Зевс. И все боги согласились, что он был прав.»

– Ты знаешь лучшую и кратчайшую дорогу в Дельфы? – спросил Фемий.

– Никто не знает этого лучше меня, – последовал ответ. – Когда я был мальчиком, я пас своих овец у подножия Парнаса; и мои отец и дед жили там задолго до того, как был построен город Дельфы или там был какой-либо храм Аполлона. Хочешь, я расскажу тебе, как люди пришли, чтобы построить храм на этом месте?

– Да, расскажи нам, – сказал Одиссей. – Мне не терпится узнать об этом всё.

– Только ты не должен повторять мою историю жрецам в Дельфах, – сказал пастух, теперь уже более низким тоном. – Потому что у них совсем другой способ рассказывать об этом, и они сказали бы, что я легкомысленно говорил о священных вещах. Было время, когда на склонах гор жили только пастухи, и на всей этой земле не было ни жрецов, ни воинов, ни разбойников. Мой дед был одним из тех счастливых пастухов; и он часто пас свои стада на широкой террасе, где сейчас стоит город Дельфы и где два орла, о которых я вам рассказывал, упали на землю. Однажды с ним произошла странная вещь. С козой, которая щипала траву по краям небольшой расщелины в скале, случился припадок, и она беспомощно валялась и блеяла на земле. Мой дедушка побежал, чтобы помочь скотинке; но когда он наклонился, у него тоже случился припадок, и он увидел странные видения и произнес пророческие слова. Несколько других пастухов, проходивших мимо, увидели его бедственное положение и подняли его; но как только он вдохнул свежий воздух, то снова стал самим собой.

– Часто после этого то же самое случалось с козами моего дедушки; и когда он внимательно изучил это дело, то обнаружил, что из расщелины время от времени выходил теплый, удушливый пар, и что именно вдыхание этого пара заставляло его коз и даже его самого впадать в беспамятство. Затем в эти места стали приходить другие люди; и они тоже узнали, что, сидя близко к расщелине и вдыхая ее пары, они обретали способность предвидеть события, и к ним пришел дар пророчества. И поэтому они установили над расщелиной треножник в качестве сиденья, и вокруг него они построили храм – сначала маленький – над треножником; а потом они послали за самыми мудрыми девами в стране, чтобы они пришли и сели на треножник и вдохнули странный пар, чтобы они могли рассказать то, что иначе было скрыто от человеческого знания.

Некоторые говорят, что земной пар – это дыхание Пифона, или великого змея; и поэтому жрицу, которая сидит на треножнике, они называют Пифией. Но я ничего об этом не знаю.

– Ты уверен, – спросил Фемиус, – что именно твой дед первым обнаружил эту расщелину в скале?

– Разумеется, уверен, – сказал пастух. – Но не совсем. Однако я слышал эту историю, когда был ещё маленьким ребенком, и поэтому я уверен, что это был либо мой дедушка, либо дедушка моего дедушки. В любом случае, все это произошло много, много лет назад.

К этому времени они закончили трапезу; и после того, как они поблагодарили силы, которые до сих пор милостиво помогали им, они поспешили продолжить свое путешествие. Двое гребцов, которые были не только моряками, но и носильщиками, должны были отправиться с ними, чтобы нести их багаж и небольшие подарки, которые Лаэрт послал дельфийским жрецам. Пастух согласился быть их проводником, а второй пастух должен был составить им в пути компанию, чтобы помочь им в случае необходимости.

Солнце стояло высоко над их головами, когда они были готовы начать свой долгий и трудный путь. Сначала дорога была ровной и легкой, петляя по лугам, фруктовым садам и тенистым пастбищам. Но очень скоро дорога стала крутой и неровной, и оливковые деревья уступили место соснам, а луга – голым скалам. Однако маленькая компания храбро продвигалась вперед, два пастуха шли впереди и подбадривали их приятными мелодиями на своих флейтах, в то время как два матроса со своими тяжелыми грузами следовали сзади.

Было уже довольно поздно, когда они добрались до священного города Дельфы, уютно устроившегося в самом сердце Парнаса. Могучая горная стена теперь поднималась прямо перед ними, казалось, достигая даже облаков. Жрецы, которые содержали храм, встретили их на окраине города и любезно приветствовали их ради царя Лаэрта, которого они знали и видели; и они умоляли путников остаться на некоторое время у них в Дельфах. На самом деле, Фемий и не подумал бы идти дальше, пока не помолился бы светлому Аполлону, не принес богатые дары в его святилище и не задал вопрос Пифийской жрице о неизвестном будущем.

Так Одиссей и его наставник стали почетными гостями дельфийского народа; и они почувствовали, что теперь, несомненно, они оказались в самом центре мира. Их хозяева были так добры к ним, что прошел целый месяц, а они все еще были в Дельфах. И когда они беседовали со жрецами в храме, или слушали музыку горных нимф, или пили сладкие глотки мудрости из кастальского источника, им с каждым днем становилось все труднее и труднее оторваться от этого восхитительного места.

Приключение IV. Аполлон с серебряным луком

Однажды утром Одиссей сидел в тени Парнаса с одним из жрецов Аполлона, они говорили о многих удивительных вещах; и мальчик начал думать про себя, что в словах его собеседника больше мудрости, чем во всех водах Касталийского источника. С того места, где он сидел, ему был виден поток этого знаменитого фонтана, бьющий из скал между двумя утесами и падающий сверкающими каскадами вниз по крутым склонам.

– Люди думают, что обретают мудрость, выпивая из этого источника, – сказал он священнику, – но я думаю, что они обретают ее совсем другим способом. Они пьют его воду каждый день; но пока они пьют, они слушают чудесные слова, которые слетают с твоих уст, и они становятся мудрыми, слушая, а не выпивая.

Старый жрец улыбнулся проницательности мальчика.

– Пусть думают, что им заблагорассудится, – сказал он. – В любом случае, их мудрость была бы трудной и бесполезной, если бы не Аполлон со своим серебряным луком.

– Расскажи мне об Аполлоне, – попросил Одиссей.

Жрец не мог быть более доволен. Он подвинул свое сиденье так, чтобы смотреть мальчику прямо в лицо и в то же время иметь перед собой храм, а затем начал:

История про Аполлона и Пифона

– Очень давно на далеком Делосе родился бог Аполлон. И когда была сообщена радостная весть о его рождении, Земля улыбнулась и украсила себя цветами; нимфы Делоса пели песни радости, которые были слышны до самых пределов Эллады; и хоры белых лебедей семь раз облетели остров, воспевая хвалу чистому существу, которое пришло в мир, чтобы жить среди людей. Тогда Зевс посмотрел вниз с высокого Олимпа и увенчал младенца золотой повязкой на голове, и вложил ему в руки серебряный лук и сладкозвучную лиру, каких никогда не видел ни один человек; и ещё он дал ему в управление упряжку белых лебедей и велел ему отправляться учить людей тому, что правильно и хорошо, и освещать им то, что сокрыто и во тьме.

Итак Аполлон встал, прекрасный, как утреннее солнце, и начал путешествовать по многим землям, ища себе пристанище. На время он остановился у подножия горы Олимп и так сладко играл на своей лире, что Зевс и весь его двор были очарованы. Затем он отправился в Пиерию и Иолк, затем бродил взад и вперед по всей фессалийской земле; но нигде не мог найти места, в котором ему захотелось бы поселиться. Затем он сел в свою упряжку и приказал своим лебедям лететь с ним в страну гипербореев за далекими северными горами. Они немедленно повиновались; и через чистые области верхнего воздуха понесли его, устремляясь все дальше на север. Они пронесли его по пустынным равнинам, где скифские пастухи живут в плетеных домах, стоящих на повозках с хорошо смазанными колесами, и ежедневно перегоняют свои стада на более свежие пастбища. Они пронесли его через ту неведомую страну, где аримаспийское⁵ войско одноглазых всадников живет у реки, сверкающей золотом; и на седьмой день они пришли к великим Рифейским горам⁶, где грифоны с львиными телами и орлиными крыльями охраняют золотые сокровища Севера. В этих горах живет Северный Ветер; и время от времени он выходит из своих глубоких пещер, леденя своим холодным и гневным дыханием сады и прекрасные поля Эллады и принося смерть и ужасные бедствия в своем шлейфе. Но на север этот бушующий Борей дуть не может, ибо возвышающиеся до небес горы стоят против него стеной и оттесняют его назад; и поэтому за этими горами никогда не приходят зимние бури, но одна счастливая весна длится весь год. Там цветут цветы, и созревает зерно, и плоды падают на землю, смягчаясь, и красное вино выжимается из сочного винограда, каждый день одно и то же. И гиперборейцы, живущие в этой благодатной земле, не знают ни боли, ни болезней, ни утомительного труда, ни заботы о еде; но их молодость неувядаема, как весна, и старость с ее морщинами и печалями всегда чужда им. Ибо дух зла, который вводит всех людей в заблуждение, никогда не находил себе места среди них, и они свободны от мерзких страстей и недостойных мыслей; и среди них нет ни войны, ни злых дел, ни страха перед мстительными Фуриями⁷, ибо их сердца чисты и непорочны и никогда не обременены любовью к себе.

Когда лебединая упряжка перенесла Аполлона с его серебряным луком через Рифейские горы, они приземлились в Гиперборейской земле. И народ приветствовал Аполлона радостными криками и триумфальными гимнами, как того, кого они так долго ждали. И он поселился там и жил с ними целый год, радуя их своим присутствием и правя ими как их царь. Но когда прошло двенадцать лун, он вспомнил, что страдающие люди Эллады больше всего нуждаются в его помощи и заботе. Поэтому он попрощался с гиперборейцами, снова поднялся в свою сверкающую солнцем колесницу; и его крылатая команда перенесла его обратно в страну, где он родился.

Долгое время Аполлон искал место, где он мог бы построить храм, куда люди могли бы приходить, чтобы узнать о нем и обратиться к нему за помощью в трудную минуту. Наконец он пришел на равнину прекрасной нимфы Тельфусы, на берегу озера Копаис; и там он начал строить себе дом, потому что земля там была приятной, хорошо орошаемой и богатой зерном и фруктами. Но нимфе Тельфусе не хотелось, чтобы Аполлон жил так близко от нее, чтобы люди, видящие и любящие его, не забывали бы почтить и её; и однажды, одетая мхом и увенчанная лилиями, она пришла и встала перед ним в солнечном свете.

– О, Аполлон, владелец серебряного лука, – сказала она, – не ошибся ли ты, выбрав это место для своего жилья? Эти богатые равнины вокруг нас не всегда будут такими мирными, как сейчас; ибо само их богатство может соблазнить захватчика, и тогда пение цикад уступит место грохоту битвы. Однако и в мирное время у вас вряд ли найдётся здесь тихий час: ибо огромные стада скота каждый день стекаются к моему озеру за водой; и шумный пахарь, гонящий свою упряжку по полю, нарушает утренний час своими грубыми выкриками; а мальчишки и собаки создают постоянный шум и превращают жизнь в этом месте в тягость.»

– Прекрасная Тельфуса, – сказал Аполлон, – я надеялся поселиться здесь, в твоей счастливой долине, чтобы быть твоим соседом и другом. И все же, поскольку это место явно не то, чем показалось мне вначале, то куда же мне идти и где мне построить свой дом?

– Иди к расселине на Парнасе, где быстрые орлы Зевса встретились над центром земли, – ответила нимфа. – Там ты сможешь жить в мире, и люди будут приходить со всех концов света, чтобы оказать тебе почести.

И вот Аполлон спустился к Криссе, и здесь, в расщелине горы, он заложил фундамент своего святилища. Затем он призвал лучших мировых мастеров-архитекторов, братьев Трофония и Агамеда, и поручил им строительство высоких стен и массивной крыши. И когда они закончили свою работу, он спросил:

– Скажите мне теперь, какую награду вы больше всего желаете за свой труд, и я дам ее вам.

– Дай нам то, – сказали братья, – что лучше всего для людей.

– Пусть будет так, – ответил Аполлон. – Когда полная луна будет видна над вершинами гор, ваше желание исполнится.

Но когда полная и ясная луна взошла над вершинами, оба брата были мертвы.⁸

Аполлон, убивающий Пифона.

Аполлон был доволен местом, которое он выбрал для дома; ибо здесь царили мир и покой, и ни суета труда, ни шум битв, вероятно, никогда сюда не проникнут. И все же нужно было сделать одну вещь, прежде чем он сможет полностью отдохнуть. У подножия горы жил огромный змей по имени Пифон, который наводил ужас на всю землю. Часто, выходя из своего логова, это чудовище нападало на отары и стада, а иногда даже на их владельцев; и было известно, что порой он уносил маленьких детей и беспомощных женщин в свое логово и там пожирал их.

Однажды жители Дельф пришли к Аполлону и стали молить его изгнать или уничтожить их ужасного врага. Итак, взяв поутру в руки свой серебряный лук, он вышел на рассвете, чтобы встретиться с чудовищем, когда оно должно было выйти из своей скользкой пещеры. Мерзкое существо отпрянуло назад, когда увидело перед собой сияющего бога, и охотно спряталось бы в глубоких ущельях горы. Но Аполлон быстро выпустил в него острую стрелу, воскикнув: «Ты, исчадие ада, проклятие человека, ложись в землю и обогащай ее своим мертвым телом!» И никогда не ошибающаяся стрела попала в цель; и великий зверь умер, барахтаясь в своей крови. И народ в своей радости вышел навстречу божественному лучнику, распевая песнопения в его честь; и они увенчали его полевыми цветами и венками из олив и приветствовали его как пифийского царя; и соловьи пели ему гимны в рощах, и ласточки и цикады щебетали и настраивали свои мелодии в гармония с его лирой.⁹

– Но в храме Аполлона еще не было жрецов; и он долго размышлял, сомневаясь, кого ему выбрать. Однажды он стоял на самой вершине горы, откуда мог видеть всю Элладу и моря вокруг нее. Далеко на юге он заметил небольшое судно, плывущее с Крита в песчаный Пилос; и люди, находившиеся на борту, были критскими купцами.

– Эти люди будут служить в моем храме! – воскликнул Аполлон.

Он прыгнул вверх и высоко воспарил над морем; затем, быстро спустившись, как огненная звезда, он погрузился в волны. Там он превратился в дельфина и быстро поплыл, чтобы догнать судно. Задолго до того, как корабль достиг Пилоса, могучая рыба догнала его и ударила в корму. Команда онемела от ужаса и неподвижно сидела на своих местах; их весла были неподвижны; парус безвольно и бесполезно свисал с мачты. И все же судно неслось по волнам со скоростью ветра, потому что дельфин гнал его вперед силой своих плавников. Миновав множество мысов, они проплыли мимо Пилоса и многих приятных гаваней. Тщетно пилот пытался причалить в Кипариссе и в Киллене: корабль не слушался руля. Они обогнули мыс Араксус и вошли в длинный залив Крисса; и там дельфин перестал направлять судно и игриво плавал вокруг него, в то время как свежий западный ветер наполнял паруса и благополучно доставил путешественников в порт.

Затем дельфин превратился в сияющую звезду, которая, взлетев высоко в небеса, осветила весь мир своим великолепием; и пока пораженная благоговением команда стояла, глядя на это чудо, звезда с быстротой света упала на Парнас. В свой храм поспешил Аполлон и там зажег неугасимый огонь. Затем, в образе красивого юноши, с золотыми волосами, волнами падающими на плечи, он поспешил на пляж, чтобы поприветствовать критских чужеземцев.

– Привет, моряки! – крикнул он. – Кто вы и откуда вы прплыли? Должен ли я приветствовать вас как друзей и гостей, или я должен знать вас как грабителей, приносящих смерть и горе многим прекрасным домам?

Тогда ответил критский начальник:

– Прекрасный незнакомец, боги привели нас сюда; ибо мы пришли сюда не по своей воле. Мы – критские торговцы, и направлялись в песчаный Пилос с запасами товаров, чтобы поторговаться с купцами этого города. Но какое-то неведомое существо, чья мощь превосходит мощь людей, перенесло нас далеко за пределы желанного порта, даже на этот неизвестный берег. Скажи нам теперь, умоляем тебя, что это за земля? И кто ты такой, что так похож на бога?

– Друзья и гости, ибо вы действительно должны быть такими, – ответил лучезарный юноша, – никогда больше не думайте о плавании по бурному морю, но вытащите сейчас свой корабль высоко на берег. И когда ты вынесешь все свое имущество и построишь жертвенник на берегу, возьми свой белый ячмень, который у тебя с собой, и с почтением предложи его Фебу Аполлону. Ибо Я и есть он; и это я привел вас сюда, чтобы вы могли охранять мой храм и сообщать людям о моих желаниях. И поскольку ты впервые увидел меня в образе дельфина, пусть город, который стоит вокруг моего храма, будет известен как Дельфы, и пусть люди поклоняются мне там как Аполлону Дельфинию.

Тогда критяне сделали, как он велел им: они вытащили свой корабль высоко на белый берег и, когда они разгрузили его от своих товаров, они построили алтарь на берегу и предложили белый ячмень Фебу Аполлону, и вознесли благодарность вечно живущим силам, которые спасли их от ужасов бездны. И после того, как они попировали и отдохнули от своего долгого путешествия, они повернули свои лица к Парнасу; и Аполлон, играя более сладкую музыку, чем когда-либо слышали люди, возглавил путь; и народ Дельф с хорами юношей и девушек вышел им навстречу, и они пели пэаны¹⁰ и песни победы, помогая критянам подняться по крутой тропе к расселине Парнаса.

– Теперь я оставляю тебя одного заботиться о моем храме, – сказал начальнику критян Аполлон. – Я заклинаю вас хранить это святилище; поступайте праведно со всеми людьми; не позволяйте ничему нечистому сорваться с ваших уст; забудьте о себе; тщательно охраняйте свои мысли и держите свои сердца свободными от лукавства. Если вы будете делать это, вы будете благословлены продолжительностью дней и всем, что делает жизнь радостной. Но если ты забудешь мои слова и поступишь вероломно с людьми, и заставишь кого-нибудь сбиться с пути истинного, ты будешь изгнан бездомным и проклятым, и другие займут твое место на службе моему дому.

После этого светлый юноша покинул их и поспешил прочь в Фессалию и на гору Олимп. Но каждый год он приходит снова, и заглядывает в свой дом, и говорит слова предостережения и надежды своим слугам; и часто люди видели его на Парнасе, играющим на лире перед внимающими Музами, или со своей сестрой, любящей стрелы Артемидой, преследующей горного оленя».

Такова была история, которую старый жрец рассказал Одиссею, сидя в тени горы; и мальчик слушал с широко открытыми глазами, полными удивления, почти ожидая увидеть рядом золотоволосого Аполлона.

Приключение V. Царь скотокрадов

Одиссей и его наставник, как я уже говорил вам, пробыли в Дельфах целый месяц, потому что Фемий не решался продолжать свое путешествие, пока пифийский оракул не скажет ему, чем оно закончится. Тем временем со всех концов Эллады ежедневно приходило множество паломников, приносивших богатые дары для храма Аполлона и спрашивавших совета у Пифии. От этих путников Одиссей узнал много нового о землях и местах, о которых он никогда прежде не слышал; и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем слушать удивительные истории, которые каждый рассказывал о своем доме и народе.

Однажды, когда он шел к источнику Касталии, его встретил старик, который приехал из Коринфа, чтобы задать вопросы Пифии, и остановился, чтобы поговорить с ним.

– Юный царевич, – сказал старик, – какое дело может привести такого молодого человека, как ты, в это место, посвященное Аполлону?

– Я направляюсь навестить своего дедушку, – сказал Одиссей, – и я остановился здесь на несколько дней, пока мой наставник консультируется с оракулом.

– Твой дедушка! А кто твой дедушка? – спросил старик.

– Великий вождь Автолик, чертоги которого находятся по другую сторону Парнаса, – ответил Одиссей.

Старик глубоко вздохнул и после минутного молчания сказал:

– Тогда, возможно, ты поможешь своему дедушке ухаживать за скотом его соседей.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, – ответил Одиссей, пораженный тоном, которым незнакомец произнес эти слова.

– Я имею в виду, что твой дедушка, самый хитрый из людей, поучит тебя своему ремеслу, – сказал мужчина со странным блеском в глазах.

– Мой дедушка – вождь и герой, – сказал мальчик. – Какое у него может быть ремесло?

– Не притворяйся, что не знаешь, что он только и делает, что угоняет чужой скот, – ответил старик, пожимая плечами. – Да ведь вся Эллада уже сто лет знает его как Царя Скотокрадов! Но теперь он уже очень стар, и пастухам больше нечего его бояться. но все же запомни мои слова, юный царевич: не требуется мудрости пифийского оракула, чтобы предсказать, что ты, его внук, станешь величайшим пронырой. С Автоликом в качестве твоего деда и с Гермесом в роли прадеда тебе и впрямь было бы трудно быть другим.

В этот момент подошел бард Фемий, и старик быстро ушел.

– Что он имеет в виду? – спросил Одиссей, поворачиваясь к своему наставнику. – Что он хочетсказать, говоря, что мой дед ворует чужой скот, и говоря о Гермесе как о моем прадеде?

– Они рассказывают странные истории об Автолике, вожде горцев, – ответил Фемий, – но правдивы ли их истории или ложны, я не могу сказать. Старик, который говорил с тобой, родом из Коринфа, где когда-то правил Сизиф, самый жестокий и коварный из царей. Из Коринфа Сизиф посылал корабли и торговцев по всему миру; и все богатства Эллады могли бы принадлежать ему, если бы он только любил истину и справедливо относился к своим ближним. Но в его душе не было чести; он предал своих самых дорогих друзей ради золота. Он даже раздавил огромной каменной глыбой чужеземцев, которые пришли в Коринф, чтобы обменять свои товары. Говорят, что однажды давным-давно Автолик спустился ночью в Коринф и увел весь скот Сизифа, согнав его на свои большие пастбища за Парнасом. Вскоре после этого Сизиф смело отправился во дворец твоего дедушки и сказал:

– Я пришел, Автолик, чтобы вернуть себе свой скот, который ты так любезно пас.

– Это хорошо, – отвечал Автолик. – Иди теперь, пройдись среди моих стад, и если ты найдешь какою-нибудь животинку с твоим клеймом на шкуре, она твоя: гони её обратно на свои собственные пастбища. Такое же предложение я делаю каждому, кто приходит ко мне с претензиями по поводу своего скота.

Тогда Сизиф, к великому удивлению твоего дедушки, пошел бродить среди его бесчисленных стад и выбрал свою скотину, не допустив ни единой ошибки.

– Разве ты не видишь мой инициал под копытом каждой из этих коров?¹¹ – спросил Сизиф.

Автолик сразу понял, что его перехитрили, и он охотно подружился бы с тем, кто был более хитрым, чем он сам. Но Сизиф поступил с ним вероломно, как и со всеми, кто ему доверял¹². И все же люди говорят, что теперь, когда он мертв, он получил свою награду в Аду; ибо там он обречен на нескончаемый тяжкий труд по поднятию тяжелого камня на вершину холма только для того, чтобы увидеть, как он снова скатывается на равнину.¹³ Именно от него люди научились называть твоего деда Царём скотокрадов; насколько это справедливо, ты можешь судить сам.

– Ты объяснил часть того, о чем я тебя спрашивал, – задумчиво сказал Одиссей, – но ты не ответил на мой вопрос о Гермесе.

– Я отвечу на это в другой раз, – сказал Фемиус, – потому что завтра мы должны возобновить наше путешествие, и я должен сейчас идти и привести все в готовность.¹⁴

– Но что тебе пообещал оракул? – удивленно спросил Одиссей.

– Пифия ответила на мой вопрос, – сказал бард. – Я спросил, какая удача должна сопутствовать тебе в этом путешествии, и оракул дал такой ответ: – «К дому и родным он вернется в целости и сохранности еще не скоро. С заслуженными шрамами, встреченный триумфальной песней».

– Что это значит? – спросил Одиссей.

– Только то, что там написано, – ответил бард. – Все, что сейчас нужно, это то, что мы должны внести свой вклад, и удача, несомненно, улыбнется нам.

И вот, на следующее утро они попрощались со своими добрыми хозяевами и начали подниматься по крутой тропинке, которая, как им сказали, вела вверх и вокруг к выстроенному в скале дворцу Автолика. На вершине первого склона они вышли на широкое плоскогорье, в центре которого до небес возвышался пик Парнаса. Вокруг основания этого пика были сложены огромные камни, один над другим, точно так же, как они были брошены в древние времена могучими руками Титанов. Со всех сторон были расщелины, пропасти и глубокие ущелья, через которые текли ревущие потоки, питаемые тающими снегами наверху. А по бокам утесов были темные пещеры и узкие гроты, выдолбленные в твердой скале, где, как говорили, обитали странные существа.

Время от времени Одиссею чудилось, что он видит горную нимфу, порхающую среди деревьев, или сатира с косматой бородой, поспешно скрывающегося среди расщелин и скал над ними. Они прошли мимо большой Корикийской пещеры, огромные сводчатые залы которой могли бы вместить тысячу человек; но тщетно они искали нимфу Корикию¹⁵, которая, как им сказали, иногда сидела внутри и улыбалась проходящим путникам. Немного дальше они услышали нежные звуки лиры и звуки смеха и веселья в вечнозеленой роще, ниже по склону горы; и Одиссей подумал, что там нет Аполлона и Муз.

Тропинка, по которой шел их маленький отряд, вела не на вершину пика, а огибала его подножие, а затем, сделав множество зигзагов, вела вниз, в лесистую долину, через середину которой несся горный поток. Мало-помалу долина расширилась, превратившись в приятную равнину, широкую и зеленую, ограниченную с трех сторон крутыми горными стенами. Здесь были богатые пастбища и луга, на которых Одиссей увидел тысячи пасущихся коров. Проводник сказал им, что это пастбища и скот великого Автолика. Недалеко от берега горного потока, – как раз там, где он срывался с обрыва и, забыв о своей дикой спешке, превращался в тихий луговой ручей, – стояло жилище вождя. Он был большим и низким, высеченным в цельной скале; он больше походил на вход в горную пещеру, чем на царский дворец.

Одиссей и его наставник смело вошли в большой зал, потому что низкий дверной проем был открыт и никем не охранялся, а на скале над ним были грубо высечены следующие слова: «Здесь живет Автолик. Если ваше сердце храбро, входите». Они прошли через вестибюль и оказались во внутренней комнате поменьше. Там они увидели Автолика, сидящего в кресле из слоновой кости и золота, с толстыми меховыми подушками; а рядом с ним сидела прекрасная Амфитея, его жена, занятая своим веретеном и прялкой. Вождь был очень стар; его седые волосы волнами ниспадали на могучие плечи, а широкий лоб был изборожден морщинами от старости; однако фигура его была фигурой великана, а глаза горели и искрились огнем юности.

– Чужестранцы, – сказал он ласково, – добро пожаловать в мои чертоги. Не часто навещают меня в моем горном доме, и старость приковала меня здесь к моему креслу, так что я больше не могу разгуливать среди своих собратьев. Кроме того, есть те, кто в последнее время говорит обо мне много недобрых слов; и хорошие люди не хотят быть гостями того, кого называют «царём скотокрадов». – Затем, видя, что его посетители все еще медлят у двери, он добавил: – Молю вас, кто бы вы ни были, не бойтесь, но входите и будьте уверены в добром приеме.

Тогда Одиссей бесстрашно выступил вперед, предстал перед царём и царицей, представился, а также показал им подарки, которые прислала его мать Антиклея. Поистине радостно было сердце старого Автолика, когда он схватил руку своего внука; и Амфитея взяла мальчика на руки, и поцеловала его в лоб и в оба глаза, и заплакала от полноты радости. Затем по зову старого царя открылась внутренняя дверь, и вошли шесть его сыновей. Это были рослые люди, с крепкими, как железо, конечностями и глазами, подобными глазам горного орла; они тепло приветствовали юного царевича и задали ему тысячу вопросов о его доме на Итаке и о его царице-матери, их сестре Антиклее.

– Не тратьте часы на разговоры! – воскликнул наконец старый Автолик. – Есть еще один день для слов. Немедленно приготовьте достойный пир для моего внука и его друга барда; и пусть наши залы громко звенят от радостного веселья.

Сыновья тотчас повиновались. Из стада, пасущегося на лугах, они выбрали самого жирного теленка; его они зарезали и быстро разделали; а затем, отрезав самые отборные части, они поджарили их на вертелах перед пылающим огнем. И когда трапеза была готова, великий Автолик, его жена и его сыновья сели со своими гостями за накрытый стол; и они весело пировали, пока солнце не зашло, и тьма не покрыла землю. Затем молодые люди принесли охапки сухих веток и сосновых поленьев и бросили их в огонь, и пламя взметнулось вверх и осветило зал ярким красноватым светом; а Одиссей сел на ложе из медвежьих шкур у ног своего деда и выслушал много замечательных историй давно минувших времен, которые всегда присутствовали в памяти старика.

– Воистину, есть две вещи, с которыми бесполезно бороться любому человеку, – сказал Автолик, – и это старость и смерть. Первая уже сделала меня своим рабом, а вторая скоро заполучит меня в свои лапы. Когда я был молод, не было человека, который мог бы опередить меня в беге. Я даже считал себя достойным соперником быстроногой девы Аталанты¹⁶. Было очень мало людей, даже среди великих героев, которые могли бы метать копье с большей силой, чем я; и вряд ли был кто-то, кто мог бы натянуть мой большой лук. Но теперь и копье, и лук бесполезны. Вы видите, что они стоят там, в углу, где мои глаза могут лишь остановиться на них. Завтра ты поможешь мне их отполировать. – Затем, после минутной паузы, он добавил: – Но, о, борьба и прыжки! Никогда не было никого, кроме одного смертного, кто мог бы превзойти меня ни в том, ни в другом.

– Я слышал, – сказал Одиссей, – что даже великий Геракл был твоим учеником.

История о юности Геракла

– И он действительно был таковым, – ответил старик. – Когда я впервые увидел несравненного героя, он был всего лишь ребенком, высоким и красивым, с глазами дикого оленя и льняными волосами, ниспадающими на плечи. Но даже тогда он был сильнее любого простого смертного. Его отчим Амфитрион позвал меня в Фивы, чтобы я был учителем мальчика, поскольку он видел в нем богатые обещания будущего величия. Со мной он позвал многих знатнейших людей Эллады. Первым был Эврит, мастер лучников, который научил героя, как натягивать лук и посылать быструю стрелу прямо в цель. Но в злой день Эврит встретил свою судьбу, и все из-за собственной глупости. Ибо, гордясь своим мастерством, которого не мог превзойти ни один смертный, он вызвал великого Аполлона на поединок в стрельбе; и разгневанный бог-лучник пронзил его насквозь своими стрелами. Вторым среди учителей Геракла был Кастор, брат Полидевка и Елены, прекраснейшей из женщин. Он научил героя владеть копьем и мечом. Затем был Лин, брат Орфея, милейший из музыкантов, который пришел, чтобы научить его, как прикасаться к лире и извлекать из неё чарующие мелодии; но мальчик, чей ум был настроен на великие дела, не интересовался музыкой, и уроки, которые давал ему Линус, были бесполезны. «Ты – всего лишь тупой и безмозглый недоучка!» – воскликнул однажды менестрель, ударив своего ученика по щеке. Тогда Геракл в гневе ударил Лина его же собственной лирой и убил его. – «Даже у тупого ученика есть свои права, – сказал он, – и одно из них – право не называться болваном». – Фиванские правители привлекли юного героя к суду за это преступление; но он встал перед ними и напомнил им о полузабытом законе, который Радамант, правитель Елисейской земли¹⁷, дал им: «Тот, кто защищается от несправедливого нападения, невиновен и выйдет на свободу». И судьи, довольные его мудростью, даровали ему свободу.

– Были ли у Геракла другие учителя? – спросил Одиссей, желая узнать больше.

– Да, Амфитрион сам научил юношу искусно управлять колесницей и управляться с лошадьми. И, как я уже говорил, он позвал меня, чтобы я научил парня мужественным искусствам прыжков, бега и борьбы. Он был способным учеником и вскоре превзошел своего учителя; и Амфитрион, опасаясь, что в необдуманный момент он может послужить мне, как он услужил несчастному Лину, отослал его на гору Киферон, чтобы он присмотрел за своими стадами, которые паслись там.

– Вряд ли, – сказал Одиссей, глядя на гигантские руки своего деда, покрытые железными мышцами, – конечно, не было никакой опасности, что юный герой причинит тебе вред.

– Сын Гермеса, такой как я, – сказал старый вождь, – может осмелиться противостоять Гераклу в ловкости и хитрости, но никогда в подвигах силы. Пока юноша пас стада Амфитриона на горных лугах, он вырос в великана, ростом в добрых четыре локтя, и на него было страшно смотреть. Его голос был подобен рычанию пустынного льва; его походка была подобна приближению землетрясения; и огонь вспыхивал в его глазах, как блеск молний, когда они падают с грозовых туч на плодородные равнины внизу. Он мог вырывать деревья с корнем и срывать с места горные скалы. Именно тогда он голыми руками убил киферонского льва и взял его шкуру для шлема и своей мантии, которые, как мне сказали, он носит по сей день. Вскоре после этого он повел фиванцев в битву с их врагами, минийцами, и одержал над ними славную победу. Тогда Афина Паллада, очень довольная героем, подарила ему пурпурную мантию; Гефест сделал для него нагрудник из чистого золота; Гермес подарил ему меч, Аполлон – лук, а Посейдон – упряжку самых замечательных коней, когда-либо известных на свете. Затем, чтобы быть во всеоружии, он отправился в Немейский лес и вырубил себе ту крепкую дубину, которую всегда носил с собой и которая в его руках страшнее копья, или меча, или лука со стрелами.

– Я слышал, – сказал Одиссей, – что кентавр Хирон также был одним из учителей Геракла.

– Он был не только его учителем, – сказал Автолик, – но и его другом. Он учил тому, что было справедливо и истинно; он показал ему, что есть на свете вещь, более великая, чем сила, и это – мягкость; и он побудил его изменить свою грубую, дикую натуру на ту, которая полна доброты и любви: так что во всем мире нет никого, кто был бы так полон жалости к бедным и слабым, настолько полон сочувствия к угнетенным, как могучий Геракл. Если бы не мудрый Хирон, я боюсь, что Геракл не принял бы того счастливого решения, которое он однажды принял, когда ему предложили выбор из двух дорог.

– Что это было? – спросил Одиссей. – Я никогда не слышал об этом.

– Когда Геракл был ещё светлолицым юношей, и вся жизнь была у него впереди, однажды утром он вышел выполнить какое-то поручение своего отчима Амфитриона. Но пока он шел, его сердце было полно горьких мыслей; и он роптал, потому что другие, не лучше его, жили в легкости и удовольствии, в то время как для него не было ничего, кроме жизни, полной труда и боли. И когда он размышлял об этом, он пришел к месту, где сходились две дороги, и остановился, не зная, какую из них выбрать. Дорога справа от него была холмистой и неровной; ни в ней, ни вокруг нее не было никакой красоты, но он увидел, что она ведет прямо к голубым горам вдалеке. Дорога слева от него была широкой и ровной, с тенистыми деревьями по обе стороны, где пел бесчисленный хор птиц; и она петляла среди зеленых лугов, где цвели бесчисленные цветы; но она заканчивалась туманом и дымкой задолго до того, как достигала чудесных голубых гор вдалеке. Пока юноша стоял в сомнении относительно этих дорог, он увидел двух прекрасных женщин, идущих к нему, каждая по своей дороге. Та, что пришла цветущим путем, добралась до него первой, и Геракл увидел, что она прекрасна, как летний день. Ее щеки раскраснелись, глаза блестели; она говорила теплые, убедительные слова. «О благородный юноша, – сказала она, – не преклоняйся больше перед трудом и тяжелыми испытаниями, но подходи и следуй за мной. Я поведу тебя приятными путями, где нет бурь, которые могли бы потревожить, и нет неприятностей, которые могли бы досаждать. Ты будешь жить в легкости, с одним бесконечным круговоротом музыки и веселья; и не будешь нуждаться ни в чем, что делает жизнь радостной, – ни в игристом вине, ни в мягких диванах, ни в богатых одеждах, ни в любящих глазах прекрасных дев. Пойдем со мной, и жизнь станет для тебя радостным сном наяву.

К этому времени другая белокурая женщина подошла ближе и теперь она заговорила с мальчиком.

– Мне нечего тебе обещать, – сказала она, – кроме того, что ты добьешься своими силами. Дорога, по которой я поведу тебя, неровная и трудная, она взбирается на многие холмы и спускается во многие долины и трясины. Виды, которые иногда открываются с вершин холмов, величественны и великолепны, но глубокие долины темны, и подъем из них труден; но эта дорога ведет к голубым горам бесконечной славы, которые ты видишь далеко на горизонте. Они не могут быть достигнуты без труда; на самом деле, нет ничего стоящего, чего нельзя было бы добиться тяжелым трудом. Если ты желаешь иметь фрукты и цветы, ты должен сажать их и ухаживать за ними; если хочешь завоевать любовь своих ближних, ты должен любить их и страдать за них; если ты хочешь пользоваться благосклонностью Небес, ты должен стать достойным этой милости; если ты желаешь иметь вечную славу, ты не должен пренебрегать трудным путем, который ведет к ней.

Тогда Геракл увидел, что эта дама, хотя и была так же красива, как и другая, имела лицо чистое и нежное, как небо в теплое майское утро.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Некоторые называют меня Трудом, – ответила она, – но другие знают меня как Добродетель.

Затем он повернулся к первой даме.

– А как зовут тебя? – спросил он.

– Некоторые называют меня Удовольствием, – отвечала она с чарующей улыбкой, – но я предпочитаю, чтобы меня знали как Веселье и Счастье.

– Добродетель, – сказал Геракл, – я возьму тебя своим проводником! Путь труда и честных усилий будет моим, и сердце мое больше никогда не будет лелеять горечь или недовольство.

– И он вложил свою руку в руку Добродетели и вступил с ней на прямую и неприступную дорогу, ведущую к прекрасным голубым горам на бледном и далеком горизонте.¹⁸

– Мой дорогой внук, сделай же и ты такой же мудрый выбор. Однако огонь нашего очага уже догорел, и настало время, чтобы и старые, и молодые поискали себе покоя. Иди теперь в свою комнату и на свое ложе; и пусть тебе приснятся приятные сны, пока не наступит новый день, приносящий свои труды и победы.

Приключение VI. Две знаменитые охоты на кабана

Едва утро окрасило небо на востоке своим желтым светом, как Одиссей встал со своего ложа и быстро оделся, ибо его разбудил звук торопливых шагов, множество голосов и лай собак под окном его комнаты. Когда он спустился в большой зал, его встретили шесть дюжих дядей; все они были одеты для охоты и вооружены копьями и ножами.

– Сегодня мы поохотимся на дикого кабана на лесистых склонах Парнаса, – сказал Эхион, старший. – Как мы были бы рады, если бы ты был достаточно взрослым и сильным, чтобы присоединиться к нам в этой забаве!

Сердце Одиссея сразу же встрепенулось, как у воина, когда он слышит боевой клич.

– Я, конечно, достаточно силен для охоты! – он едва не плакал от обиды. – Я спрошу своего дедушку, можно ли мне пойти.

Автолик улыбнулся, когда мальчик озвучил свое желание. Действительно, он ожидал такой просьбы и был бы разочарован и недоволен, если бы она не была высказана.

– Да, иди, дитя мое, – сказал он. – И пока я сижу здесь, связанный оковами старости, мое благословение будет с тобой.

Одиссей поблагодарил дедушку и, не теряя времени, приготовился к охоте. Был наскоро съеден завтрак, а затем охотники с большим количеством собак и слуг выступили вперед и начали подниматься по горным склонам. Предводителем охоты был старый седобородый мужчина, один из последних представителей древней расы героев, вся жизнь которого прошла в доме Автолика. Несмотря на свой возраст, он обогнал всех остальных охотников; но Одиссей, молодой и гибкий, держался рядом с ним, как карлик, идущий по пятам за великаном. Они поднимались все выше и выше, в то время как их товарищи с собаками медленно следовали за ними далеко внизу. Они миновали пояс сосен и оставили позади лесистые склоны. Теперь перед ними и над ними не было ничего, кроме голых скал. Холодный ветер свистел над их головами; горные орлы парили и кричали в резком утреннем воздухе.

– Кажется мне, отец мой, – сказал Одиссей, – логово дикого кабана не может быть на этих мрачных высотах. Не лучше ли было бы поискать его в лесах нижних склонов?

– Ты прав, – сказал старик, остановившись наконец на одной из самых высоких скал. – Я привел тебя в это место не в поисках дичи, а чтобы показать тебе, что это действительно великое и прекрасное зрелище. Твой наставник сказал мне, что однажды ты мельком увидел мир с горы Неритус; теперь оглянись вокруг и увидь сам мир!

Тогда юноша посмотрел; и далеко на голубом горизонте он увидел серебристые вершины горы Олимп, трон могущественного Зевса, сверкающий на солнце и покрытый облаками. Справа от себя он увидел гору Геликон и плодородные равнины Беотии, а также синее Эгейское море, простирающееся все дальше и дальше к восходящим залам Гелиоса. На юге лежал залив Крисса, а за ним – земля могущественного Пелопса, оживленного Коринфа и богатых пастбищ Аркадии. Затем, повернувшись к западу, он увидел, как простое пятнышко на горизонте, свою любимую Итаку; а ближе были леса Калидона и зеленые мысы Ахайи. В этот момент облака, которые висели над вершиной горы, внезапно растаяли, и солнце засияло ярко и ясно, окрасив леса и скалы в пурпур и золото; в то же время музыка из десятков тысяч голосов птиц и зверей, нимф и водопадов доносилась из мест пониже, возносясь к их восхищенным ушам.

– Разве это не прекрасный мир? – спросил престарелый герой, подставляя свою седую голову холодным ветрам. – Чего бы ты только не отдал, чтобы иметь все это для себя?

Юноша не ответил ни слова, но его глаза наполнились слезами, когда он подумал о своем доме и о тех, кого он любил, далеко отсюда, на зеленых склонах маленького Неритуса.

– Сын мой, – сказал тогда герой, – помни о выборе Геракла. Счастье должно быть получено изнутри нас. Оно не должно быть куплено за серебро и золото, но и не должно быть захвачено насилием. Лучше иметь чистую совесть, чем владеть всей Элладой; лучше… Но послушай! Я слышу лай собак в ущельях далеко под нами! Давай поторопимся, потому что охотники уже начали свою игру.

В колючих зарослях, где виноградные лозы и листья росли так плотно, что солнечные лучи никогда не пробивались сквозь них, огромный дикий кабан устроил себе логово. Здесь гончие выследили его; и их низкий лай и топот множества ног по опавшим листьям на земле разбудили зверя и привели его в ярость. Внезапно он выскочил из своего логова и, скрежеща огромными клыками и пенясь от ярости, бросился на своих врагов. Собаки отступили, боясь подойти слишком близко к столь свирепому и сильному врагу; и своим многоголосым лаем они заставляли звенеть эхо Парнаса.

Как раз в этот момент юный Одиссей бросился вниз в долину, его длинное копье было наготове и готово нанести удар. Но великий зверь не ждал удара: он яростно бросился на мальчика, который быстро отскочил в сторону, хотя и слишком поздно. Острый бивень кабана ударил Одиссея чуть выше колена, оставив страшную рану, разорвав плоть и даже задев кость. Но юноша, не побоявшись, отважно ударил его своим оружием. Яркое копье вонзилось прямо в сердце зверя; с громким рыком он упал и, беспомощно скрежеща огромными челюстями, умер среди увядших листьев. Мальчик, ослабевший от боли и радости победы, пошатываясь, попал в руки своих крепких дядей, которые поспешили ему на помощь. Они осторожно перевязали ужасную рану и с помощью чар и наговоров остановили текущую кровь. Затем на носилках, сплетенных из лиан и гибких прутьев, они понесли его по глубокой долине в просторные залы старого Автолика; и мужчины и юноши, ободрав ужасного зверя, принесли потом его голову и щетинистую шкуру и выставили их в качестве трофеев у ворот.

Много томительных дней Одиссей беспомощно лежал на ложе боли. Но его добрые родственники и его наставник Фемий нежно ухаживали за ним, а его прекрасная бабушка Амфитея ухаживала за ним. И когда боль оставила его, и он снова начал набираться сил, он любил лежать на медвежьих шкурах у ног своего деда и слушать рассказы о прежних днях, когда древняя раса героев ходила по земле.

– Когда я был моложе, чем сейчас, – сказал старый вождь, когда однажды вечером они сидели при свете пылающих головней, – когда был даже намного моложе, чем ты сейчас, мне посчастливилось принять участие в самой знаменитой охоте на кабана, которую когда-либо знал мир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Радама́нт – в древнегреческой мифологии Радама́нф – сын Зевса и Европы, брат Миноса и Сарпедона. Он родился на Крите, куда прибыл Зевс, в образе быка похитив Европу. Критский царь Астерий, вступив в брак с Европой, усыновил её детей. Радамант, славившийся своей справедливостью, дал критянам законы, а затем переехал в Беотию, где женился на вдове Амфитриона Алкмене. После смерти Радамант стал судьёй в загробном мире – Аиде или же в Элизии.

Вернуться

2

В «Одиссее», книга I., строки 425—444, рассказывается о подобном инциденте, связанном с Телемахом и Эвриклеей. Многие иллюстрации из жизни и нравов древних греков, приведенные в этом томе, были взяты, с небольшими изменениями, из Гомера. Не было сочтено необходимым отдельно упоминать такие отрывки. Изучающий Гомера легко узнает их (Прим. Автора).

Вернуться

3

В древнегреческой мифологии Форкис (Форк, Форкий, Форкин) – грозное морское божество, бог бурного моря, сын Понта и Геи, брат и супруг Кето, брат морского великана Тавманта, морского старца Нерея и Евребии, отец грай, горгон, Гесперид, Ладона. От союза Форкиса и Гекаты родилась Скилла. Кроме того, он отец Полемоса, бога битвы, и Энио, одной из грай, богини неистовой войны. Он также отец нимфы Фоосы, родившей циклопа Полифема.

Вернуться

4

См. описание этой бухты в «Одиссее», книга XIII. с. 102.

Вернуться

5

Аримаспы – мифического народа, на крайнем сев.-востоке древнего мира. По Геродоту, это был одноглазый народ, что и означает слово «аримаспы» на скифском яз., находившийся в постоянной борьбе с грифами, у которых они хотели отнять охраняемое ими золото. Многие думают, что этот рассказ создался у золотоискателей Урала или Алтая.

Вернуться

6

Рифей, Рифейские горы – древнее название Уральского хребта.

Вернуться

7

Фурии, Эвмениды – «милостивые, благожелательные» (богини) – одно из названий женских божеств, наиболее известных под именем эриний, у римлян фурий, что значит «гневные, яростные», богини-мстительницы; именуются также величавыми, досточтимыми. По Гезиоду, Эвмениды – дочери земли, оплодотворенной каплями крови старейшего божества Урана, оскопленного сыном его, Кроном.

Вернуться

8

Согласно легенде, когда Агамед и Трофоний построили входной порог храма Аполлона в Дельфах, оракул посоветовал им жить весело и наслаждаться в течение шести дней и пообещал на седьмой день исполнить их самое сокровенное желание. Но на седьмой день их обоих обнаружили мертвыми в своих постелях. Говорят, что это случилось потому, что братья задумали попросить деньги за работу и их меркантильность оскорбила бога. Вот почему говорят: «Те, кого любят боги, умирают в молодости».

Вернуться

9

Читатели «Истории Зигфрида» не могут не заметить сходства легенд, связанных с этим героем, с некоторыми мифами об Аполлоне. Зигфрид, как и Аполлон, был светлым существом, чье присутствие рассеивало туман и мрак тьмы. Некоторое время он жил в таинственном, но благословенном краю далеко на севере. Он был великодушен и добр к своим друзьям, ужасен к своим врагам. Любимым оружием Аполлона были его серебряный лук и бесшумные стрелы; главной опорой Зигфрида были его сверкающие на солнце доспехи и его чудесный меч Балмунг. Аполлон убил Пифона и оставил его лежать, чтобы обогатить землю; Зигфрид убил дракона Фафнира и завладел его сокровищами. – См. Историю Зигфрида (Прим. автора).

Вернуться

10

В древнегреческой мифологии пеан (пеон) – 1) одно из многочисленный иносказательных прозвищ бога Аполлона. Характерная для первобытного мышления взаимопронизанность жизни и смерти не миновала и этого бога; на этой поздней ступени архаики он – демон смерти, убийства, даже освященных ритуалом человеческих жертвоприношений, но он и целитель, отвратитель бед: его прозвища – Алексикакос («отвратитель зла»), Апотропей («отвратитель»), Простат («заступник»), Акесий («целитель»), Пеан или Пеон («разрешитель болезней») [по другим версиям Пеон – самостоятельное божество, врачеватель богов, излечивший Аида и Ареса], Эпикурий («попечитель»).

Вернуться

11

Рассказывают, что однажды Сизиф вырезал на нижней стороне копыт своих коров монограмму SS.

Вернуться

12

Оставив свидетелей разбираться с вором, Сизиф поспешил в его дом, вошел через парадный вход и, пока на дворе гудела ссора, разделил ложе с дочерью Автолика Антиклеей, которая была замужем за аргивянином Лаэртом. От Сисифа у нее родился Одиссей, причем то, как он был зачат, вполне объясняет его всегдашнее хитроумие.

Вернуться

13

Я и Сизифа увидел, терпящего тяжкие муки. Камень огромный руками обеими кверху катил он. С страшным усильем, руками, ногами в него упираясь, В гору он камень толкал. Но когда уж готов был тот камень Перевалиться чрез гребень, назад обращалася тяжесть. Под гору камень бесстыдный назад устремлялся, в долину. Снова, напрягшись, его начинал он катить, и струился Пот с его членов, и тучею пыль с головы поднималась,

Вернуться

14

Говорили, что Автолик был сыном Гермеса, несомненно, из-за его проницательности и репутации воришки. О Гермесе иногда говорят как о боге воров.

Вернуться

15

В древнегреческой мифологии Корикией звалась парнасская нимфа, родившая от Аполлона одного из первых дельфийских жрецов Ликора. Её именем называлась знаменитая Корикийская пещера – самая большая в Греции, местопребывание нимф и Пана, расположенная на полпути от Дельф до вершины Парнаса (Paus. Х 32, 2—7).

Вернуться

16

Аталанта – В древнегреческой мифологии эта аркадианка воспевается как славная охотница, искусная в стрельбе из лука. Некоторые авторы полагают, что образ Аталанты возник из слияния двух первоначальных образов героинь: аркадской, славившейся меткой стрельбой из лука, и беотийской, знаменитой быстротой ног (отсюда: отец Аталанты – то ли аркадский герой Иас, а мать – беотийская царевна Климена и варианты имени отца: Схеней, Менал и др.).

Вернуться

17

Елисейская земля – Элизиум, рай.

Вернуться

18

Этот моральный урок, конечно, относится к гораздо более позднему времени, чем наш рассказ. Это сочинение греческого софиста Продика, который был современником Сократа.

Вернуться