Гарри Т. Ньютон, Карина Орли
Экранизации не подлежит

Глава 1

Его зовут Григорич, просто Григорич. Это мой ближайший друг пятидесяти лет, хотя я бы дал ему тридцать с натяжкой. Не сочтите за кокетство, но именно так Григорич стал выглядеть после счастливого избавления от двадцати килограмм собственного живого веса. Завидовать не торопитесь, ибо, если б вы узнали о самом способе похудения, поверьте, не каждый из вас решился бы испробовать его на себе. Впрочем, если Григорич захочет – расскажет сам. Дружу я с ним практически с колыбели, а может и раньше. И он – герой моего романа. Почему просто Григорич – объясню сразу, чтобы с самого начала у читателя не возникло и тени сомнения в полноценности главного персонажа. Дело в том, что имя моего друга, в принципе, не даст вам никаких сведений о его носителе, а фамилия даже не намекнет об удивительных странностях характера, коих более чем предостаточно. Если же назвать героя просто Григорич – это все равно, что по-свойски похлопать по плечу и растянув на неподвижном лице кривую, слегка сожалеющую усмешку, сказать: «Ну, ты же понимаешь, дружище». В такие бесконечные минуты жизни Григорич обычно понимал одно: его только что послали, как посылали последние лет сорок пять: ненавязчиво добродушным тоном, но очень далеко. Робкому от природы интеллигенту действительно отказывали часто, а иными словами, моему герою редко везло на слепую удачу. Пока на иного неисчислимые блага сыпались как на дурняка на протяжении всей жизни, Григоричу даже любой малости приходилось добиваться долгим и тяжким трудом, истончая и без того слабое здоровье. И потому в самом звучании отчества Григорич ощущался привкус хронической горечи и безнадежной непрухи. Именно таким появляется в начале романа мой самый дорогой друг.

Последний случай невезения Григорича на моей памяти связан с его увольнением с завода, где он более десять лет проработал переводчиком английского языка. Григорич не был единственным, попавшим под сокращение, но в отличие от других вовсе не огорчился, поскольку уже несколько лет и сам подумывал об уходе. Нужен был пинок, Григорич его получил и вскоре усвоил для себя новое слово: фрилансер. Сидел себе дома в комнатке хрущевки и выполнял переводы онлайн для Торгово-Промышленной Палаты и других заказчиков. Когда хотел – шел на кухню пожевать, когда утомлялся – мог прилечь на часик с томиком Чехова или вздремнуть под бормотание какого-нибудь бездарного телесериала, извините за масло масляное. В часы вдохновения пописывал авантюрные романчики, которые пользовались некоторой популярностью в сети. Вечерами встречал с работы жену Риту, и они частенько ходили в кино или театры. Поначалу все в жизни Григорича шло неплохо. Он даже благодарил Бога за избавление от заводской кабалы и тихо посмеивался над страдальцами, вынужденными так и оставаться несокращенными марионетками при директоре-самодуре.

Но прошел год и благополучие счастливого фрилансера дало основательную трещину. Сразу оговорюсь, что Григорич женился в тридцать три года и поселился в двухкомнатной квартирке Риты. Его пленили две вещи: во-первых, свою жену Григорич придумал себе сам. Еще со времен зеленой юности, когда ложился спать под звуки заставки: Сева-Сева Новгородцев. Город Лондон. Би-Бе-Си, Григорич сладко грезил о девушке, которую хотел бы себе в жены – с внешними данными Элизабет Тейлор в роли Клеопатры и безумно преданную ему. С присущим ему романтизмом Григорич представлял, какие подвиги он совершает ради дамы сердца, куда они ездят вдвоем, о чем говорят, какие блюда вкушают и да что там скрывать: не было ни одного свободного уголка, рожденного фантазией озабоченного подростка, где бы он не нападал на свою искусительницу с ненасытной яростью варвара. И лишь спустя годы, привыкая к холостяцкой жизни, Григорич неожиданно встретил на заводе в отделе ОТК точь-в-точь объект былых юношеских грез. Во-вторых, дома у Риты, по венам которой действительно текла толика египетской крови, была еще и шикарная библиотека из книг в старинных переплетах. Для такого книжного червя, как Григорич, прижизненные издания Толстого и Куприна перевешивали неустойчивые принципы холостяка, и он, в конце концов, женился. Несмотря на то, что Рита была на двенадцать лет старше мужа, она навсегда стала его музой. И сам Григорич в глазах по-восточному преданной жены навсегда занял первое место на пьедестале совершенного мужчины, отодвинув далеко в сторону кумира юности Риты – Алена Делона. Общих детей у них не было, поэтому всю свою страсть и любовь дарили они исключительно друг другу.

Далее сделаем глубокий вздох и добавим ложку дегтя, ибо жили влюбленные не одни. В одной комнатке ютились наши романтики, летавшие на крыльях любви, другую же занимала довольно приземленная семейка Быдло́вичей. Она состояла из дочери Риты от первого брака – хамоватой мужланки Маши с вечно недовольным лицом, ее раздутого жиром и пустым самомнением мужа-таксиста Вована, которого Григорич иронично называл на французский манер: chauffeur¹ или Митрофанушка и двух их дочурок: восьмилетней оторвы Киры, и пятилетней плаксы Ирочки. Посещавшие тесную двушку гости, тем не менее, всегда завидовали хозяевам: «Ах, как же весело вам вместе живется!»

Да-да, весело, если бы не полная несовместимость характеров и жизненных принципов на классовом уровне. Позволю себе отправить читателя чуточку назад, в предысторию, и расскажу о типажах и реальных «веселых» условиях, в которых жили обе семьи. Свою дочку Машу мама Рита излишне баловала и нежила с самого детства, из которого та, ни в чем не знавшая отказов в семье, вынесла единственный вывод, ставший ГОСТом: «Мне все должны». Думали: с годами перерастет, поумнеет, научится ладить с людьми – увы, не научилась. Ведь чтобы чему-то учиться, надо прежде понимать, что без этого знания никак не обойтись в жизни. Маша еще как обходилась. С лицом, заранее пропитанным претензиями и поджатой нижней губой, она уже к двадцати годам стала относиться к людям исключительно потребительски. Если Маше что-нибудь было нужно, ей не составляло труда оклеветать одного, чтобы получить подпись, документ, а то и деньги от другого, или прикинуться бедной сироткой, поведав о тяжкой жизни без папы с больной мамой. Взрослые дяденьки, слабенькие на передок, жалели девочку, горячо ее опекали и рассчитывали не только заменить Маше отца, но стать еще ближе – на расстоянии порывистого дыхания. Когда же ретивые старперы оказывались больше не нужными – они тут же получали от ворот поворот.

На работе с ядовитой сплетницей, ссорившей даже лучших друзей, старались лишний раз не связываться: «Не трогай гэ – не будет штыну». Если же собирались после работы всем отделом ехать в боулинг или на каток, никогда не приглашали Машу. Однажды девушку довело до слез, когда ее не поздравили на работе с днем рождения. Но выплакивая обиду, не понявшая истинных причин бойкота, Маша не избавилась от желчи, которой в самых ярких красках поделилась по телефону с мамой. После сочной тирады дочери о враждебности со стороны сотрудников, воинственно настроенной мамаше пришлось приехать на работу к Маше с единственной целью: защитить дочь от монстров. Возвращалась та с ощущением морально униженной родительницы, пришедшей со школьного собрания, где узнала горькую реальность о дочке-двоечнице. Шло время, но ни в одном другом коллективе, куда пристраивала Машу мама, та надолго не уживалась. Все происходило по обычной схеме: перессорившись со всеми, дочь жаловалась Рите, та приезжала и выслушивала от начальника вежливую просьбу забрать от них бессовестную фурию.

На недоуменные вопросы Григорича, почему Маша такая неуживчивая, Рита вздыхала, пеняя на дурные саратовские корни, доставшиеся дочери от ее покойного отца. Убежденная в том, что какая никакая, но она же – единственная дочь и ничего тут не поделаешь, Рита продолжала защищать Машу перед всем миром, что бы та ни вытворяла. А творить и творить довольно активно Маша начала сразу же с появлением в их доме Григорича. Поначалу она пыталась заставить и его подчиняться своим капризным хотелкам и даже высказалась матери, почему бы ее мужу не давать Маше денег, ведь он как бы ее отчим. Рита настораживалась, но молчала. Когда же Маша, не различавшая берегов, если попахивало легкими деньгами, задавала тот же вопрос Григоричу, то мгновенно получала неожиданный для себя ироничный ответ с усмешкой: «Деточка, а ты заработай. Убери на кухне бардак – получишь пятак. Уберешь кроватку – получишь десятку». Так нагло указывать Маше на ее слабые места, считавшиеся нормой, никто себе не позволял. Но, несмотря на собственную неуверенность по жизни Григорич, тем не менее, не терпел наглых девочек. «На мне где сядешь, там слезешь» – приговаривал он, провожая взглядом очередную обиженную хамочку, выходившую из комнаты с обиженной физиономией и оттопыренным задом. Григоричу часто пеняли:

– Как можно так грубо обращаться с женщинами!

На что тот мягко отвечал:

– О, что вы! С женщинами я сама деликатность. У меня даже есть список тех, кому я посвящал поэмы и еще больший – тех, кто выплакивал длинные ароматные письма лично мне.

– Но вы только что оскорбили Вику.

– Кого? Ах, эту. Вы вправду находите ее женщиной? Или понятие о женщине у вас дальше половых признаков не распространяется?

Ответ обычно повисал в воздухе, но те женщины, которые были свидетелями подобных разговоров, старались после как-то угождать старомодным понятиям Григорича о женщинах – как о Натальях Гончаровых, не меньше. Некоторые из них, впрочем, расцветали на глазах к странному неудовольствию их мужей. Сам видел. Однако с тех пор Маша не упускала возможности по любому поводу плеснуть ядку какой-нибудь базарной фразочкой в сторону Григорича и тут же захлебнуться, получив в ответ: «Ах, Моська! Знать она сильна, что лает на слона».

Взаимная их неприязнь, переросшая с годами в ненависть, доводила Риту, разрывавшуюся меж двух дорогих ей людей, порою до полного отчаяния. И если в силу природного упрямства дочь не желала идти на компромисс, то Григорича Рита легко могла уговорить помалкивать и не вступать в интеллектуальные дискуссии с Машенькой, от которых та неистово зверела. Это еще ладно, но Рита пошла дальше. Она умоляла мужа никогда не вмешиваться в ее скандалы с дочерью, которые в основном касались бытовых вопросов. Даже если Маша доводила мать до слез, Григоричу категорически запрещалось реагировать. В недоумении разводя руками, тот заявлял:

–Я же муж. Как же мне не защищать тебя?

Подобные сентенции, однако, не имели никакого эффекта на Риту. И если случалось, что Григорич вступался за жену, жаля Машу острыми метафорами, Рита моментально переносила обиду на мужа и хваталась за голову:

– Не смей оскорблять мою дочь. Она и так тяжело мне досталась. Терпи. Ради меня терпи.

И он терпел, затыкая уши берушами, хотя даже сквозь них пробивал истерично визжащий голос Маши, постоянно чего-то требующей от матери. Когда дочь видела, что имеет прежнюю власть над Ритой, с успехом манипулируя тою, Маша немного успокаивалась и ехидно улыбалась Григоричу. Только муж с женой решали провести романтический вечер и отправлялись в театр, как тут же возникала дочь, которой срочно нужна была мама, чтобы ехать с той на примерку какого-то платья. Только жена соглашалась сопровождать мужа к врачу по поводу его головных болей, как возникала Маша, которой мать нужна была дома, ибо именно в это время придет мастер по ремонту компьютеров. И Григоричу, долго страдавшему от панических атак из-за проблем с сосудами, приходилось добираться до больницы в одиночку. После работы, когда Рита с Григоричем уединялись в своей комнатке, Маше опять что-то требовалось. Несмотря на больные ноги, трепетная мать бросала умоляющий взгляд на мужа и получив в ответ унылое понимание, покорно уходила из дому по делам шантажистки. А иногда и более того: Рита чуть ли не на коленях умоляла Григорича помочь ее бедной дочери. Помочь – значило сделать все самому даже в ущерб себе. Например, отказаться от денежного заказа и потратить время, сдав за Машу гос. экзамен по английскому, благодаря чему той вообще удалось получить диплом. Скажете: Какой же он дурак? Нет, Григорич просто очень любил свою жену.

Прошло несколько лет и все ахнули, а Григорич вздохнул: Маша вышла замуж, а вскоре появились и дети. Забрезжил огонек надежды, что теперь все изменится к лучшему, и они с Ритой освободятся от кабалы эгоистичной дочери. Но оказалось, что мест на шеях бабушки с дедушкой вполне хватает и на четверых. Еще бы! С супругом Маше особенно повезло: произошло гармоничное слияние двух половинок. Если у одной в характере чего-то не хватало, то другой тут же с лихвой компенсировал брешь из ходовых запасов собственной натуры. Вован, поселившись в квартире Риты, слыл еще тем академиком хитрологических наук. Главным принципом в жизни считал один, которому не без успеха учил и детей: «Устраивайтесь в жизни поудобнее».

Сколько раз на протяжении пятнадцати лет вынужденного совместного сосуществования двух семей Григорич намекал ему, что хорошо бы оплачивать квартиру пополам, да только хрена лысого. Вован сразу же переводил разговор на другую тему или запирался в туалете и ничего не желал слышать. После оглушительного опорожнения мочевого пузыря он обычно отвергал претензии, заявляя, что в этой квартире он и так все чинит: сорванные краны в ванной, испорченные электрочайники и тому подобное, но отговорка не работала.

– Вы ломаете, вы и чините, – парировал Григорич. – Все закономерно. А раз живешь – плати.

– Да щас! – громыхал зычным басом Вован. – Не живу я тут, а только ночевать приезжаю.

Где на самом деле считал себя проживавшим Вован, доподлинно никому не было известно, ибо, когда его родная мамаша пару раз просила оплатить родную коммуналку, тот ничтоже сумняшеся вопил: «Имей совесть, мать! Я плачу только по месту жительства. Куда мне еще и тебе помогать?»

У Григорича с Ритой оставалась еще тайная надежда, что их внучки, с которых они разве что пылинки не сдували, не пойдут в породу Быдловичей. Но чем ближе Григорич сталкивался с реальностью, тем все с большей печалью в голосе сокрушался:

– Жаль, но от худого семени редко случается доброе племя.

И хотя всегда миролюбивая жена умоляла его не сгущать краски, глубоко в душе вполне соглашалась с мужем. Эти дети, считавшие нормой и копировавшие исключительно поведение родителей, относились с крайним пренебрежением к Рите и совершенно не воспринимали Григорича. Когда Ирочка, с кислой гримасой от того, что за ней в садик явились не папа с мамой, шла одеваться, Григорич с Ритой чувствовали себя оплеванными. Они молча жались друг к другу, стараясь скрыться подальше от сочувствовавших взглядов других бабушек и дедушек, в объятья к которым их внуки бежали с искренней радостью. И с какой же раной в сердце Григорич с Ритой встречали с танцев Киру, у которой отношения с дедом и бабой строились по принципу: «Дайте денег!» А в глазах сверкало: «Не то украду». И крала. Сначала у родителей, сваливая все на деда. Затем у деда, пока тот однажды не поймал внучку за ухо, а шокированная Кира как в лихорадке безостановочно лепетала:

– Это не я… Не я…. Не я…

И умоляла не выдавать ее папе. Бедная Кира.

Бедные дети. И бедная Маша. От нее, привыкшей все только брать, ничего не отдавая взамен, вдруг потребовали исполнения семейных обязанностей, к которым Маша ну просто никак не была готова. Вышла замуж и решила: «Все, я тут королева, а вы постойте за дверью, пока не вызову!» Но королеве вручили фартук и попросили приготовить борща вечно голодному мужу, которому даже в армии полагалась двойная порция. Но от королевы дети захотели ласки и ответов на четыреста вопросов в день. Но королеве хотелось все спихнуть на мать, которая на этот раз оказалась стойкой и с нескрываемой иронией заявила:

–Доченька, теперь у тебя есть муж – твоя опора и поддержка. Он для тебя и бог, и казначей, и крайне ревнив, когда ты пытаешься советоваться о чем-то со мной. Да и не могу я всю жизнь тебе подгузники менять.

И барыня Маша с грехом пополам пыталась заниматься уборкой, готовкой и заботой о детях, правда, надолго ее не хватало, и она начинала стонать и жаловаться. Затем злилась и отрывалась на всех. Она хотела, чтобы все оставили ее в покое: никого не хотела ни видеть, ни слышать.

Сокращение Григорича на работе потрясло Машу до самых корней. На нервной почве она даже потолстела, заедая желчь тоннами полусырых котлет и обугленных окорочков. Благодаря постоянному пребыванию дома ненавистного моралиста, столкновения между ним и Марией приняли оборот под девизом: Si vis pacem, para bellum². Он в туалет, Маша выключает там свет; он на кухню разогреть обед, она – следом с намерением занять все конфорки кастрюлями, а все пространство миниатюрной кухоньки широкой задницей. Стоит ему повесить на балконе пару футболок, как Маша тут же спешит с тазиком, полным белья и срывает влажные вещи врага, мол, они ей мешают. Когда же Григорич, страдавший от бронхита, должен был успеть выполнить срочный заказ, ненавистнице вздумалось проветрить квартиру. Она распахнула все двери и окна настежь, вызывая жуткие сквозняки, да еще и врубила какой-то кислотный рэп. Не сдержавши негодования, Григорич воскликнул:

–Мда! Быдлу нужен музончик.

В ту же секунду хлопнула дверь, и подслушивавшая Маша влетела на средину комнаты.

– Ты кого быдлом обозвал, интеллигент сраный! – заорала она. – Ну, все. Теперь с тобой Вова поговорит.

Изо рта угрожавшей фурии вылетали клочки пены, налитые желчью глаза тупо буравили пустое пространство, а руки лихорадочно били по воздуху.

Григорич спокойно встал, взял Машу за шиворот и вывел тушу из комнаты, заперев дверь на защелку. Маша барабанила тапками по двери и верещала:

– Все мужу расскажу. Все. Ох, не завидую тебе.

Как же провоцировала она Григорича на реакцию в надежде, что мама будет на ее стороне и наконец, прогонит его. Как же он мешал Маше. Когда же Рита по состоянию здоровья ушла на пенсию и тоже начала больше проводить времени дома, стала мешать дочери и она.

В квартире воцарилась атмосфера круглосуточного взаимного неуважения и если обычно человек, терпящий удары извне бежит домой – найти успокоенье у домашнего очага и получить поддержку и любовь от родных, то у Григорича не было такого дома. Плевки и обиды, от которых человек скрывается за защитой дружной семьи, стали излюбленным занятием самой семьи. Каждый хотел друг друга надуть, радовался неудачам и раздражался любому проявлению радости врага. Уйти и снимать квартиру казалось немыслимым предприятием – она стоила три четверти и без того скудных доходов Григорича, часть которых уходила на оплату квартиры, и часть на два кредита, которые они были вынуждены взять в банке на срочные операции. Мама Григорича тоже не жаждала приютить сына с женой, предусмотрительно полагая, что лучше любить невестку издалека, какой бы милой та ни казалась. Когда же Григорич, пребывавший на грани срыва, пытался завести с матерью разговор о переезде с Ритой к ней, та традиционно ссылалась на давление и извиняющимся тоном советовала: «Поменьше попадайся на глаза Быдловичам, сынок, и не скандаль по пустякам». Как легки мы бываем на советы в вопросах, которые совсем нас не заботят.

Отфутболенный, но благодарный сын решил не нервировать мать и попытался последовать ее совету, пока однажды… Однажды Маша в порыве обиды ехидно заверещала в адрес матери:

– Что, выскочила замуж, когда еще года после смерти отца не прошло и рада? Хорошо тебе с интеллигентом безруким трахаться?

Рита побледнела и влепила дочери пощечину. В ответ дочь плюнула в лицо матери. Скрестились руки, послышались вопли, понеслась привольная нецензурная брань. Теряя контроль, Григорич отодвинул жену и холодно произнес, обращаясь к отбежавшей Маше:

– Уж лучше с интеллигентом, чем с пролетарием, который везде сморчки оставляет, ходит по квартире царьком, яйца чешет и ЦУ всем раздает.

– Закрой свой рот! – заорала Маша и швырнула в Григорича массивной деревянной щеткой для чистки одежды, попав тому прямо в лоб. Рана оказалась неглубокой, но из-за лопнувшего сосудика кровь залила лицо, что позволило хамке скрыться и запереться в комнате. Григоричу стало ясно:

– Все, это – конец. Нужно покупать квартиру или я за себя не отвечаю.

– А деньги… – вздохнула Рита, утирая слезы и обрабатывая рану мужа. – Где их взять?

– Не знаю, – задумчиво ответил тот. – Пока не знаю.

Вскоре они оделись и вышли на улицу – успокоиться и хорошенько все обдумать.

Глава 2

На детской площадке никого не было – время, когда Григоричу и Рите особенно нравилось там бывать. Рита сидела на качели и ела пирожок, с таким аппетитом откусывая каждый кусочек и с такой невообразимой мимикой пережевывая его, что казалось, будто она голодала целый год. С маниакальным вожделением поглощать пышные золотистые пирожки может только человек, которому это категорически нельзя. Рита и вправду не ела мучного, поскольку страдала диабетом, и каждый поход в супермаркет с Григоричем в поисках вкусненького был для нее одной из немногих радостей в жизни. Говорят, если очень хочется, то не просто можно, а нужно давать волю организму и на время снимать любые ограничения. Когда желание становится превыше любых законов природы и здравого смысла, когда из души рвется стон загнанного зверя, организм способен на великодушие к своей хозяйке и на время закрывает глаза. В глазах же Риты сияло неописуемое счастье ребенка и великая благодарность мужу, который дарил ей подобное счастье. На задний план уходили и хроническое безденежье, и высокое давление, и склоки с дочерью, и осознание собственной ненужности в статусе пенсионерки, и куча других неприятностей.

А Григорич с наслаждением смотрел на жену. Он присел на корточки, и нежно поглаживая колени Риты, думал о своем. Свое заключалось в том, что он безумно жаждал избавить свою музу от постоянных скандалов с семейкой Быдлович и вместе с любимой выбраться из душного пространства, которое и пространством назвать было трудно, по крайней мере, личным. «По сути, – считал Григорич, – если бы у нас сейчас появилась отдельная жилплощадь, мы стали бы самыми счастливыми людьми на земле». Не одними из, а именно самыми счастливыми, поскольку он был твердо убежден, что никому другому так не нужна была квартира, как им. Для кого-то собственное жилье – приятный бонус от родителей в день свадьбы или непременный атрибут роскоши какого-нибудь фирмача. Для наших же героев это, без преувеличения можно сказать, место спасения жизни и последнее тихое пристанище двух одиночеств. Сегодня они оба почувствовали, что близки к суициду, если такая атмосфера в семье будет продолжаться. А она будет продолжаться. Ах, насколько обидной казалась реальность, что кому-то триста лет та квартира не нужна, но этот кто-то располагает несколькими домами, палец о палец не ударив, чтобы заработать на их покупку – разве что путем криминальных сделок. Григоричу подобные варианты не подходили. Нужно было достать денег каким-то иным способом, который пока никак не появлялся на сумрачном горизонте размышлений.

Под первые одинокие в вечернем воздухе звуки колокола на башне близлежащей церкви Григоричу постепенно становилось тоскливо. Сейчас он как никогда явно убедился в собственной невезучести.

– Господи, – глубоко вздохнул он, прислонясь лбом к коленкам жены. – Чем же я заслужил?

– Что заслужил? – удивленно спросила Рита, перестав жевать.

Григорич поцеловал пальцы на руке жены, что еще смолоду приводило ту в трепет и даже сейчас вызвало легкую поволоку фиолетовых глаз Риты, и с грустью ответил:

– Тебя, моя лапа. Только тебя.

Рита обняла голову мужа и склонившись, поцеловала ее. Колокол стал звонить чаще. Не сговариваясь, Рита с Григоричем встрепенулись и под действием незримой силы, мощным потоком тепла подталкивающей их, двинулись к ажурным воротам церкви.

В лавке они купили свечек и тихонько вошли в среднюю часть храма, где проходило обычное богослужение, во время которого священник призывал верующих молиться, прощать и мириться со всеми, «как повелевал Господь». Поддавшись умиротворяющему тону батюшки и сладкогласью церковного хора Григорич с Ритой немного успокоились и затерялись среди людей. Пока Рита заказывала молебен за здравие одним и за упокой недавно умершей маме, Григорич прошел мимо великолепно сверкающего красным золотом иконостаса и направился к высокой иконе Спасителя. Подойдя к поликандилу, Григорич перекрестился, зажег свечку от лампадки и молча уставился на скульптурную фигуру Иисуса на кресте. Он редко посещал церковь, поэтому робко косился на окружающих, не зная, как правильно держаться и что делать, чтобы не опозориться. Вскоре выяснилось, что переживал Григорич зря, ибо никто ни на кого не обращал внимания: будто все телесное, наносное, все мундирное и лицемерное люди оставили за дверями церкви, а здесь блуждали легковесные неземные души – убогие, беззащитные, не стеснявшиеся признаться в этом, о чем-то плакавшие и чего-то жадно просившие.

Чужие слезы поражали Григорича, и поначалу он с сомнением верил в их искренность, считая плач лишь обязательным ритуалом во время пребывания в храме. Однако вскоре, сколько бы ни крепился, как бы скептически ни ухмылялся и ни пытался рационально оценивать окружающую обстановку, но и сам постепенно стал погружаться в общую эйфорию страданий. У него запершило в горле, засопел нос, и слезы непроизвольно увлажнили глаза. Григоричу захотелось произнести молитву, и он начал было беззвучно шептать: «Отче наш! Иже еси на небесах. Да святится имя Твое. Да прийдет Царствие Твое. Да будет Воля Твоя…», как неожиданно запнулся, потому что забыл продолжение и вспомнил лишь окончание: «и ныне, и присно, и во веки веков». Смущенный и раздосадованный, он кусал губы, и испуганно озираясь по сторонам, беззвучно по кругу – две первых и две последних строки – шептал куски молитвы, еще надеясь вспомнить весь текст. Григоричу стало крайне обидно за свою короткую память, но безумно захотелось чуда. Ему казалось, будто каждое слово, обращенное к иконе, уходит в незримые высшие сферы и уже там творится некое волшебство в ответ именно на его мольбы. Ах, как он, – чувствовавший непреодолимую усталость, зевающий и сглатывающий стекающие по щекам слезы, – мечтал увидеть настоящее диво. Но слова! Где найти их – правильные, необидные и метко попадающие в уши Богу?

И пока его Рита склонилась у иконы Божьей Матери и просила мира и согласия в семье, Григорич еле удерживался на ногах, ощущая давящую тяжесть от возникшего вдруг осознания собственной вины. Не в состоянии уразуметь, в чем именно она состояла, он поразился и другому факту: в эту секунду Григорич захотел вообще быть виноватым. Во всем. Почти не задумываясь, он готов был принять на себя роль Иуды и признать за собой грехи всех людей, и что он один виновен в бедах, войнах и болезнях, именно он – их источник. Неожиданно память неудержимым потоком стала выплескивать наружу обрывки давно угасших эпизодов жизни. В груди запекло, а по телу стал разливаться удушающий жар. Григорич инстинктивно сжал ладонями губы и зажмурился из-за боязни, что сейчас выкрикнет обо всем: и как он натравил кота на хомячка маленькой сестренки, и как воровал доллары у матери, и как струсил, оставив друга одного перед хулиганами и многое-многое другое: кого обижал и кого предавал.

Перед глазами промелькнула жизнь, и от этой кинодрамы стало жутко на душе, во рту чувствовался привкус горечи, а глаза вновь остекленели от предательски нахлынувших слез. Добивающим его рассудок стало понимание, что все его неудачи в жизни именно из-за мерзости характера, из-за обид, которые он наносил людям – этим детям Божьим, за которых Господь теперь безжалостно ему мстит. Более же всего тяготило Григорича то, что вместе с ним вынужден страдать совсем невинный и самый дорогой для него человек – Рита. Григорич застонал и задыхаясь, ринулся через весь зал на выход. Хотелось бежать: от людей, представлявшихся ему здесь масками грешников, а за дверями – жестокими убийцами, от икон, которые с упреком судей взирали на него и от самого духа церкви, от которого он уже не чувствовал недавнего спокойствия. Все вокруг обернулось против него, все обвиняло его, все желало скорейшего возмездия над ним. Иконы, люди, иконы, люди – в золотом вихре все закружилось в голове и перед глазами Григорича.

На крыльце его обдало холодным воздухом, а из груди вырвался сиплый рык обессилевшего марафонца. Когда же Григорич обернулся, почувствовав руку жены на плече, он всмотрелся в тревожные глаза ее, и она вдруг показалась ему такой нежной, такой слабенькой и безнадежно несчастной с ним, что он безвольно уронил голову Рите на грудь и глухо зарыдал.

–Прости, – бормотал он. – Хреново тебе со мной, правда?

– Не правда, – шептала Рита, целуя мужа. – Ничего, ничего. Плачь. Это хорошие слезы, не бойся их. Если они есть, значит от души. Значит, ты полностью открыт сейчас. Именно такого слышит Господь. Слышит и прощает. Понял?

Григорич кивнул и засопел.

– Иди и проси, – сказала Рита. – Тебе помогут, точно тебе говорю.

Григорич замотал головой.

– Бесполезно. Разве можно простить те страдания, которые я причиняю тебе каждый день? Если бы не я, ты бы сейчас жила в уюте и радости с кем-то, кто чище меня, кто обеспеченней, кто умнее. Не вздрагивала бы от каждой смс-ки в надежде, что это перевод каких-нибудь денег из банка. Не страдала бы от ссор мужа с твоей хамкой дочерью, не заперла бы себя в четырех стенах… Но я не в силах и не в разуме дать тебе счастье. Я – ничтожество, способное лишь причинять страдания другим. Зачем тебе нужен такой подлец?

– Ну не такой уж ты и подлец, чтоб не заслуживать моих страданий, – ласково ответила Рита. – Иди.

Григорич вновь вошел в церковь и утирая рукавом слезы, уверенно двинулся к иконе Николая-Чудотворца. И он просил. Просил дать ему денег на квартиру или хотя бы знак, как этих денег достать. Любому из нас столь наивное поведение взрослого мужчины может показаться смешным. Любому – это верно. А вот не любому, кому доведенный до отчаяния человек напоминал несчастного, смертельно больного раком, на которого плюнули все врачи, и который готов был пить даже авиационный бензин, лишь бы избавиться от страданий – тому Григорич со своим простым желанием счастливой жизни покажется вполне разумным. Не любой не станет над ним смеяться, а хотя бы посочувствует.

После того как они вернулись домой, Рита сразу же отправилась на кухню, замыслив порадовать мужа чем-нибудь вкусненьким, а Григорича потянуло по накатанной колее – к письменному столу. Но работать вовсе не хотелось. Стоило усесться в рабочее кресло, как он почувствовал такое тяжелое опустошение, будто из сердца вынули изношенный от круглосуточного труда механизм динамо-машины и полностью обесточили душу. В ушах еще глухо отдавались звуки церковного колокольного боя. От каждого удара слабели мышцы, голова слегка клонилась набок, а из груди вырывался еле слышный болезненный стон. Вдруг голову словно прошибло разрядом тока. Григорич еле-еле удержался за краешек стола, чтобы не свалиться с кресла. Он резко притянул к себе клавиатуру, открыл документ Word и набрал первое, что пришло на ум: «Колокол по тебе». Рассказ. Название Григоричу понравилось, но он тут же застонал еще сильнее. «Какой-нибудь мастер пера из этого названия сделал бы роман-лялечку, – досадливо подумал он и трусливо всхлипнул. – А я? Куда я лезу со своей графоманией?» Однако пальцы робко, вразнобой застучали по клавишам, спотыкаясь на каждом слове, но постепенно стали набирать скорость и понеслись, помчались в бешеном козлином галопе, оставляя далеко позади разбросанные кое-как запятые и бессвязные рваные мысли. Поначалу текст действительно походил на полную белиберду, в которой Григорич раскаивался во всех человеческих грехах, растекался в самоистязаниях и не стеснялся по отношению к самому себе самых скабрезных выражений, каждое из которых неискушенная компьютерная программа смущенно подчеркивала красной волной. Автору стало еще более досадно от очевидной неспособности коротко и ясно изливать душу. Однако строчек двенадцать-тринадцать спустя рассеянный взгляд автора стал напрягаться, зрачки сузились, губы поджались, а руки словно включились в сеть и сделали пальцы упругими. Теннисными мячиками те ритмично отскакивали от клавиш и наносили все более точные и более изящные удары. Получался рассказ – о человеке, который всю жизнь обижал людей – походя, не считаясь с чувствами других, насмехался и унижал, пока однажды не попал на кладбище собственной совести.

Когда последняя точка была поставлена и Рита на правах музы прочитала рассказ, он ей очень понравился. Правда она горячо возражала против того, что прототипом главного героя является ее замечательный муж. Не сговариваясь, они оба посмотрели на ковер на стене, за которой находилась комнатка их родственников. Кроме того Рита сказала, что если бы рассказ экранизировать, она – как заядлая любительница сериалов – с удовольствием бы посмотрела. Сказала и тотчас осеклась. Отношение Григорича к отечественной сериальной продукции было категорически отрицательным. Бессодержательные сюжетные линии, набившие оскомину штампы, пластмассовые реплики и бездарная игра актеров – вызывали у него неудержимые приступы ярости. Каждый раз, проходя мимо телевизора, он опережал реплики персонажей, и слово в слово угадывал, что они скажут, какая сцена последует и каким станет финал, чем искренне поражал жену. Однако сейчас Рита крайне изумилась реакции мужа. С вспыхнувшей одержимостью в глазах тот загадочно улыбнулся, поднял указательный палец вверх и полушепотом произнес:

– Вот он – знак. Я напишу сценарий и заработаю на квартиру.

– На сценарии? – неуверенно спросила Рита.

– Что странного? – вопросом на вопрос возразил Григорич. – Буквально вчера читал, как одна тетка продала сценарий какого-то паршивого сериала и уже на аванс купила крутую тачку. А нам с тобой всего-то нужно тридцать тысяч долларов. Тридцать…тысяч…долларов.

На последних словах Григорич стал задыхаться, моментально представив грандиозные перспективы, которые, несомненно, виделись ему вполне реальными. В маленькой комнатке запахло сомнительной авантюрой, от чего Рита встревоженно перекрестилась. Хорошо знакомая с подобным состоянием мужа, который уж если чего решил – не перешибешь, она еще пыталась использовать последний шанс и сказать, что просто пошутила насчет экранизации. Но Григорич уже не понимал шуток. Цель показалась ему легкодостижимой, хотя он и отдавал себе отчет, что написать хороший сценарий – не сигарету выкурить: надобно уменье, да и много еще чего. Немедля окунувшись в дебри Интернета в поисках подходящей онлайн-киношколы, Григорич даже растерялся. От предложений за считанные месяцы воспитать профессионального сценариста разбегались озаренные идеей глаза, а с лица все не сходила улыбка счастливого идиота. Тем не менее, Григорич старался проверять каждую фирму самым придирчивым способом и не верить на слово всяким фантастическим обещаниям. Он был настороже и посмеивался, вспоминая лохов, которые легко попадаются на удочку сетевых аферистов. Сам же Григорич с уверенностью считал, что умеет выбирать и наконец, выбрал киношколу под странным названием «Страусы». На афише красовались яркие гордо вышагивающие птицы, а после букв названия улыбалась бородатая физиономия, по-видимому, хозяина киношколы, изо рта которого вылетала фраза: Мы верим в ваш талант! С детства у Григорича вызывали безоговорочное уважение бородачи интеллигентного вида со слегка наивным и от этого честным взглядом. А от лозунга теплело ощущение некоего братства, общины, семьи, которая ждала только его – только она могла раскрыть талант Григорича, о котором тот догадывался и раньше, и вот только теперь абсолютно в него уверовал.

Со своей стороны с той же уверенностью «Страусы» обещали любому, что в процессе обучения ученик будет работать над своим сценарием под руководством опытных преподавателей из мира киноиндустрии и в конце трехмесячного курса у новоиспеченного профессионала будет написан сценарий – либо полного метра, либо пилотной серии сериала. Григорич не безосновательно рассудил, что растягивать сюжет его «Колокола по себе» не имеет смысла и решил писать полнометражный фильм. С энтузиазмом помолодевшего студента взялся он за учебу – благо после недавнего инцидента с Машей никто из семейки Быдлович ему не мешал, опасаясь ответного удара. У Риты тоже улучшилось настроение. Она даже заикнулась, что видела в мебельном чудесный стол и когда у них с мужем появится квартира, они непременно отправятся в магазин.

Уроки в киношколе нравились Григоричу простотой изложения видеоматериала, теплотой и дружелюбием, с которой учителя обращались к ученикам, считая их своими коллегами, а также подробными разборами каждой сцены какого-нибудь известного фильма. Каждое занятие посвящалось определенной теме, начиная с самой первой – поиска идеи. После занятия предлагалось домашнее задание на неделю, после чего результаты обсуждались с каждым учеником отдельно. Но обратная связь существовала только для слушателей, избравших расширенную форму обучения. К сожалению, из-за финансовых трудностей и просто из-за боязни мошенничества Григорич записался на стандартный курс, где обратная связь исключалась. Для такой категории лиц предусматривался иной выход из положения: работа в четверках. Создавалась закрытая группка из четырех таких же учеников, которые в любое время могли обсудить какие угодно вопросы по уроку. Предполагалось, что в четверке каждый будет помогать друг другу, подсказывать, делиться впечатлениями со стороны, станет первым добрым зрителем и строгим критиком. Подобная форма обратной связи казалось Григоричу недейственной. Он не понимал, как могут четыре двоечника проверять домашнее задание друг у друга, что-то исправлять, подсказывать и направлять, если они сами еще неоперившиеся птенцы. Многие обращались к руководству киношколы и предлагали разбавлять четверки хотя б одним опытным сценаристом, но хозяин Валик Кухарук – тот самый бородач с вывески – все отмалчивался, давая понять, что реальная обратная связь с услугой анализа вашей работы профессионалом стоит дороже.

Приходилось искать ответы на вопросы самостоятельно, что на самом деле только приносило пользу благодаря собственному творческому исследованию. Одно дело – посмотреть ответ на задачку в конце учебника и совсем иное – самому ее решить. Помогало еще и то, что можно было беспрепятственно читать переписку руководителя со счастливчиками из расширенной формы обучения. И поскольку задания у всех были одинаковые, разве что сценарий у каждого свой, Григорич и его друзья из стандартной формы пользовались бесценной информацией в свободном доступе. Правда, начитавшись сухих и кратких ответов преподавателей, обратная связь от которых выглядела так: «Ой, отцепись от меня», Григорич перестал сожалеть, что недоплатил за расширенный курс, ибо ничего особо ценного счастливчики не получили. По мере продвижения в учебе Григорич начинал понимать, что программа киношколы строилась на купюрах, выдернутых из разных учебников, которые и так были в свободном доступе и были изучены им еще до поступления в школу. Команда Кухарука лишь систематизировала всю эту информацию и представила как собственную уникальную разработку. Примеры заявок и синопсисов никуда не годились и были состряпаны совсем не по правилам, которые изучались в школе. На некоторые видеоуроки приглашались обещанные корифеи киноиндустрии, но о чем они рассказывали? Нудно углублялись в систему построения каких-то графиков расчета коммерческой прибыли или упивались собственными достижениями. Когда ученики задавали вопрос Кухаруку: «Зачем это нам?» тот как страус прятал голову в песок.

Многие разочаровывались и бросали школу, но Григорич выявил для себя один несомненный плюс – условия обучения приближались к боевым. А именно то, что домашнее задание нужно было сдавать точно в срок и в случае нарушения дедлайна хотя бы на минуту, тебе не открывался материал следующего урока, независимо от того, что ты заплатил за весь курс. Сценарист должен работать быстро, быть готовым в любой момент исправить, дописать, расширить, сократить или вообще все переделать. По счастью такой режим железной дисциплины был хорошо знаком Григоричу. Сотрудничая с разными клиентами на протяжении многих лет, он делал иностранные переводы практически в режиме нон-стоп в любом объеме и без потери качества. Поэтому он лично не жаловался, а напротив приободрялся и ощущал полезность такой стратегии. Утомляло лишь одно задание, которое надо было выполнять ежедневно на протяжении всех трех месяцев. Речь идет о так называемой насмотренности фильмов и сериалов. За весь курс обучения требовалось посмотреть девяносто фильмов, схожих по жанру. Причем смотреть глазами не зрителя, а критика и в конце просмотра представлять подробный отчет с разбором сцен, сюжетных поворотов, путей героя и так далее. Григоричу нравилось критично подходить ко всем фильмам, невзирая на их популярность, фамилию режиссера или всеми любимых актеров. К непререкаемым авторитетам наш новоиспеченный сценарист подходил особенно жестко. Подчас слишком смелый критический обзор того или иного нашумевшего фильма, никак не сползавшего с топовых мест, поражал даже скупого на слова Кухарука. При просмотре отчетов Григорича он не мог удержаться, чтобы не поставить смайлик удивления на эпитеты желторотого ученика в адрес «рукожопого режиссера», «бездарной актрисы» или «беспомощно примитивного сценария». Спасибо Валику, что хоть за смайлики денег не брал.

Итак, как я сказал выше, Григорич решил написать сценарий по мотивам рассказа – о человеке, который на протяжении всей жизни обижает людей, а в конце вынужден расплатиться за обиды весьма нетривиальным способом. Ничего, казалось бы, оригинального и достойного экранизации в банальной идее не наблюдалось. «Подобных заявок тысячи, – ухмыльнулся Григорич. – И моя среди прочих ничем не лучше. Продюсер отшвырнет ее от себя в многотонную кучу макулатуры как нечто вторичное, даже не читая синопсиса. Как же сделать, чтобы заявка выстрелила?»

С этого вопроса для Григорича стали открываться тайны создания текста, который на экране будут произносить актеры, а со зрителями будет происходить чудо: они будут и плакать, и смеяться, и ненавидеть и безумно влюбляться. И так будет продолжаться год, два, десять, а то и сто лет. Захочется еще раз пересматривать сюжеты, переслушивать слова, повторять их и присваивать себе, уже не отделяя себя от персонажей и чувствовать от них волшебную власть, от которой может перевернуться в человеке весь мир.

Все это будет, будет…. Но будет ли? Как же научиться писать такие тексты? На пути к приобретению мастерства сценариста Григоричу предстояло постичь первую истину: чтобы понять, хороший или плохой сценарий, редактору или продюсеру не обязательно читать его весь. Достаточно просто посмотреть на логлайн или логическую строку (с англ. logical line). Собственно, логлайн это короткий пересказ всего фильма в двадцати пяти словах.

– Только в двадцати пяти? – изумился Григорич.

– Только, – подтвердил руководитель курса Кухарук и добавил: – Любую хорошую историю можно пересказать и в пяти словах. Плохие же требуют длинных и запутанных пояснений, что говорит о беспомощности сценариста, которому самому еще не ясна ни идея фильма, ни главная мысль, которую он хотел бы донести до зрителя.

– Но двадцать пять… – словно в бреду бормотал Григорич, поражаясь услышанному далее.

– Вполне достаточно, чтобы пробудить интерес у зрителя, – уверял Кухарук. – В эти слова нужно включить всего лишь: краткое описание главного героя и возникшую у него проблему. Затем обрисовать конфликт с антагонистом и в связи с этим выразить основную цель героя, задав главный драматический вопрос, ответ на который зритель должен будет увидеть в финале. Кроме того нельзя не упомянуть того и что случится с героем, если он своей цели не добьется, и наконец, указать на место и время действия истории. Последнее – по необходимости.

– Немыслимо! – завопил Григорич. – Кто же сможет рассказать идею фильма в двадцать пять слов, ответив на все эти пункты, да еще чтобы кого-то заинтересовать? Мне нужно хотя бы пятьдесят.

На что руководитель школы прислал простенький на первый взгляд логлайн одного из старых американских фильмов, принесшего когда-то многие миллионы в карманы его создателей и до сих пор считавшегося шедевром.

– Вот они смогли, – приписал Кухарук и добавил кучу раздражающих смайлов.

С вялой физиономией Григорич прочитал присланный ему логлайн:

8-летний Кевин, которого случайно забывают родители, отправившись в Париж, остается один в доме, который собираются ограбить два бандита. А Кевин решает дать им отпор.

– Двадцать четыре слова… – застонал Григорич, узнав фильм, который по правде говоря, ненавидел с детства за бездарное подражание Чаплину и Гайдаю. Но при этом он чуть не расплакался от накатившего вдруг осознания, что сценаристика – это не его стезя. Бросив же короткий взгляд на жену, которая с ободряющей улыбкой и верой в мужа, уже несла трехлитровую банку разведенного кофе, понял, что придется работать над логлайном до утра.

– Итак, – произнес сам себе Григорич, сделал глоток и задумался. – С чего же начнем?

Глава 3

Кропотливая работа над логлайном затянулась на долгие часы. Банка с кофе наполовину опустела, а измазанные чернильной краской пальцы, – Григорич по старинке любил черкать бумагу, а не электронный экран, – лихорадочно дрожали от стремительного напора их неутомимого хозяина. Лаконичный же логлайн никак не выходил и выпирал в разные стороны то какой-нибудь яркой метафорой, а то важным фактом, без которого автор считал невозможным донести до зрителя ясное понимание действий персонажа. Стараясь отталкиваться от новой формулировки идеи: обиды, которые мы наносим, постепенно сокращают жизнь обиженному человеку, а значит все мы – убийцы и должны расплатиться за это, Григорич призадумался. Идти по легкому пути и придумывать типичного уголовника или маньяка показалось слишком плоским решением. Нужен был иной архетип и Григорич, который все более проецировал героя на себя, подумал, что это вполне мог быть и преподаватель-самодур, который в силу своей деятельности довольно часто обижает людей, простите, студентов. В памяти всплывали разные истории, особенно экзаменационные, когда некоторых мучеников чуть ли не выносили из аудитории после часовых издевательств. Многие из тех, кому не удавалось договориться с неподкупным тираном, до сих пор особо люто ненавидят Григорича. Однако он не испытывал в отношении подобных неучей каких-либо угрызений и не считал себя убийцей – этаким Григоричем-истребителем невежд. Нельзя же, в конце концов, обижаться на того, кто отказывается от взяток в обмен на оценку. «Если же подобная обида, – рассуждал бывший преподаватель, – и приблизила час смерти какого-нибудь олуха, то туда ему и дорога. Пусть договаривается на том свете, а я посмотрю – удастся ли ему вернуться на следующий курс жизни».

Кроме того тема: Преподаватель – Студент настолько уже изъезженная и набившая оскомину, что хотелось создать персонажа нового типа, более современного и ожидаемого всей аудиторией. «А что если стендап-комик? – подумал Григорич. – На это вполне может клюнуть продюсер. Стендаперство давно уже стало субкультурой, а уж как стендаперы могут обижать – и говорить не приходится. Итак, скандальный стендапер?» Довольный неожиданной находкой, Григорич перешел к следующему пункту: проблема, с которой сталкивается главный герой. Задумался, грызя ручку. «Он обидел со сцены, скажем, мэра города. А дальше? На выходе из зала получает в челюсть от людей без лиц? Или со связанными руками его бросают в иномарку с тонированными стеклами?» Попахивало тошнотворной чернухой девяностых, которой и так полно на всех телеканалах. Григорич сразу же отверг банальный предсказуемый вариант. Его интересовала драматическая или даже мелодраматическая история об антигерое, который поначалу выглядит циничным хамом и бессовестным мерзавцем, но проходя через опасные испытания, встречая на своем пути и любовь и предательство, многое начинает осознавать, во многом раскаивается и в финале меняется в лучшую сторону.

Пока ясно было одно: Вадим Гранин (фамилия придумалась не случайно – герой все время ведет себя на грани фола с людьми, из-за чего и сам балансирует между жизнью и смертью) сталкивается с проблемой: он обидел человека, который вскорости умер. И родственник покойного… Григорич задумался: «Конфликт. Какой здесь конфликт? Это должен быть антагонист, который сильнее Вадима не физически, а морально, обладает каким-то даром, компроматом, тайной, раскрытие которой для Гранина смерти подобно. Что-нибудь эдакое, иначе зритель просто переключит на другой канал. «Антагонист….антагонистка…» От волнения у Григорича из-за никак не приходящей нужной мысли пересохло в горле. Тихонько поднявшись, чтобы не разбудить жену, которая и без того все время ворочалась и скорее всего притворялась спящей, ибо тоже волновалась, он вышел на кухню за очередной банкой кофейного напитка. Когда вернулся, Рита слегка привстала на кровати и полушепотом произнесла:

– Пусть Вадим будет виноват в смерти ее ребенка.

Банка чуть не выпала из рук Григорича. Удивленный, он спросил:

– Тебе что-то приснилось? Спи.

– Ты просто уже полчаса вслух разговариваешь.

Наступила пауза и Рита сказала о другом.

– Мама приснилась. Давай на кладбище съездим.

– Угу, – пробурчал Григорич. – Съездим.

– Я Вову попрошу, пусть нас отвезет.

– Отвезет? – поднял брови муж.

– Мне кажется, после инцидента с Машей он чувствует вину и захочет….

Григорич усмехнулся, от чего Рита нахмурилась.

– Он и вдруг чувствует вину? Мы точно об одном и том же царьке говорим?

– Прекрати. Ты со мной?

– А как же, – задумчиво вперив глаза в стол, пробубнил Григорич. – Только давай утром поговорим, ладно? Я и так специально не включаю компьютер, чтобы он не тарахтел на твои нервы. Спи.

– К маме хочется… – прошептала Рита и снова легла. Она повернулась на другой бок и вздохнула. «Снова обидел ее, – вздохнул и Григорич. – Вот чего я такой придурок? Ритулька – единственный дорогой мне человек, без ее забот я давно бы умер. Вижу, как она страдает, как хочет всех помирить, всем помочь, как разрывается между всеми, а меня словно изнутри бесы мордуют: нет-нет да ляпну что-нибудь дрянное. Нет, я и есть мой главный герой. Прости, мася. Хм…виноват в смерти ее ребенка, говоришь. То есть его враг – женщина. А он чем-то оскорбил ее сына со сцены и тот…. Что же тот? Повесился? Или…Нет-нет, сложнее надо. Сложнее и неожиданней».

Впервые за последние десять лет Григорич пожалел, что бросил курить. Сигарета хоть и благодаря внушению, но всегда стимулировала его к размышлениям. Григорича зацепил антагонист. Противоборство с женщиной всегда интригует и никто никогда не знает, к чему оно приведет: к любви или ненависти, будет ли великое спасение или подлый удар в спину, а может, придется испытать все сразу – как в общем-то и случается, если имеешь дело с женщиной. Правда, Григорич решил не указывать в логлайне имя антагониста, ибо к нему полагалось добавлять и фамилию, а это еще одно лишнее слово. О лаконичности он не забывал на протяжении всей ночи, и вздрагивал как от занозы в пятке. Наделив врага Вадима коротким и емким именем – неизвестный, Григорич перешел к пункту: Что случится, если герой не добьется цели? Не колеблясь, автор решил, что ставка должна быть очень высокой, а именно: жизнь. Правда, для этого нужно так развить персонажа, чтобы зритель стал сопереживать ему и не находить себе места при каждой опасности, которой подвергается Вадим Гранин. Но дело осложнялось тем, что в сценарии протагонист и антагонист как бы меняются местами и зритель скорее посочувствует женщине, у которой погиб сын, а не Вадиму, который хоть и косвенно, но все же виновен в смерти ее мальчика. «Задачка», – хмурился Григорич и продолжал блуждать в дебрях сюжетных перипетий, стараясь как-то помочь выбраться своему герою из той каши, которую заварил жестокосердный автор.

А ночь постепенно стала убывать. Уже минули так называемые часы волка – с двух до четырех. Уже стало холодать, как обычно бывает под утро. Уже стали пробуждаться робким зеленым светом уличные фонари, разгораясь в более уверенный и жизнеутверждающий светло-желтый. А Григорич, который уже ничего не соображал от обилия вариантов, тупо смотрел на стопку исписанной бумаги толщиной сантиметров в шесть и спрашивал себя вслух:

– Блин! Как же теперь все это вместить в двадцать пять слов? Я столько знаю и о внутреннем мире Вадима и о его сильном и вместе с тем несчастном враге, и о той невообразимой психологической драме, которая между ними разгорится, и о тайне, которую Гранин скрывает вот уже двадцать пять лет, и о многом другом. А какой гениальный финал я придумал! Такого еще не случалось в мировом кинематографе, клянусь. Зритель ахнет на последней секунде. Возможно, разрыдается. И вот если я упущу в логлайне хоть малейшую деталь из всего придуманного, редактор ничего не поймет, скривится от скуки и равнодушно удалит заявку в корзину. Ах, а в сценарии столько вкусностей, философии, ума и юмора. Обидно, как же обидно будет не рассказать все зрителю до конца. Какой же я бездарно многословный.

Пока Григорич неистово жалел себя любимого, рука автоматически водила по листу, а перед глазами стояли его персонажи – как положительные, так и отрицательные – и ждали появления на свет, взволнованно смотря вдаль – в будущую жизнь, которую уготовил им неуверенный в себе автор. Они словно хотели сказать ему: «Да плюнь ты на эти двадцать пять слов. Мы скажем больше, но зато так, что мир содрогнется, а отголоски наших слов войдут в каждое сердце и поселятся в нем навсегда». Бледный, измученный автор с красными слезящимися глазами и чернильными разводами вокруг губ шептал, обращаясь к персонажам: «Простите за краткость» и вымарывая фразу за фразой, будто затягивая петли на шеях и лишая оживших героев мыслей и слов, машинально выводил на бумаге двухсотый по счету вариант логлайна:

Спасаясь от преследования неизвестной, скандальный стендапер Вадим Гранин попадает на кладбище с могилами обиженных им людей и чтобы выбраться оттуда, должен отчитаться на Суде мертвых.

– Ровно двадцать пять, – выдохнул Григорич и уронил голову на бумагу. Через минуту он уже храпел. Рита, словно и не спала, повернулась к мужу и довольная прошептала в его сторону:

– Спокойного утра, мой милый.

Когда утром Григорич вышел на связь со своей четверкой и поделился ночными мытарствами в поисках сестры таланта, его коллеги-соученики крайне поразились. Оказалось, никто из них особо не заморачивался количеством слов в логлайне. У одного насчитывалось сорок, а у другого цифра приближалась к сотне. Еле скрывая самодовольство, Григорич искренне посочувствовал им и по-дружески высказал опасение, что Кухарук может не принять домашнее задание недоделанным. Но товарищи не беспокоились. Один из них, фонтанирующий идеями Вася Первушин, со знанием дела убеждал, что поскольку пишет шестнадцатисерийный сериал, то и логлайн должен составлять не менее ста слов. Алена Винницкая с легким равнодушием заявила, что пошла в киношколу только ради мужа, который сделал ей странный подарок на день рождения – оплатил курс обучения. А третий коллега, Геша Терехин, который витал в каких-то фантасмагорических мирах, вообще не понял, что такое логлайн. В общем, Григорич, будучи не злым, все же радовался тому, что хоть в чем-то он – везучий.

Каково же было его удивление, когда выяснилось, что двадцать пять слов в логлайне придумали американцы. А поскольку русский язык гораздо многословнее английского в плане перевода, то соответственно и количество слов может быть увеличено. Григорича возмутило, что Кухарук на занятии ни словом не обмолвился об этой разнице в языках и даже напротив, лицемерно настаивал на лимите. Уже было собиравшийся написать гневное письмо руководителю курса, муж был вовремя остановлен Ритой, подоспевшей с его любимыми рыбными отбивными. Она тут же возразила:

– Не злись на Кухарука, он хоть и жестоко, но правильно поступил. Зато ты научишься коротко и ясно излагать мысли. Посмотри: актеры во всех классных фильмах не говорят слишком длинно. Все лаконично и красиво, заслушаешься. А кто им пишет тексты?

– Сценарист, – ответил успокоившийся муж и принялся поглощать золотистые кусочки пангасиуса.

Логлайн был первым препятствием для Григорича, которое он не без помощи своей музы Риты успешно преодолел. Затем в процессе обучения в киношколе будут и другие, связанные и с библией героя, и с системой поворотных пунктов и точек невозврата, с разбивкой на акты и битшитами, с поэпизодниками, и массой других инструментов, мастерское владение которыми и создает в результате фильмы, которые десятилетиями могут не сходить с экранов. За несколько дней Григорич вдохновенный логлайном, написал сценарий психологической драмы с элементами мистики под названием «Колокол по тебе» и невзирая на то, что обучение в киношколе еще только началось, был убежден, что уже все умеет и никакие киношколы ему больше не нужны. Сгорая от нетерпения, он начал рассылать сценарий по студиям. Предлагаю и вам, дорогой читатель, почитать его в адаптированном виде.

Глава 4

Афиша на воротах парка: Сегодня 1 сентября 2021 года известный стендап-комик Вадим Гранин со скандально-популярной программой "Дддаже не зззаикайтесь!". Вадим Гранин (40) выступает в эстрадной ракушке перед публикой, уже разогретой смехом.

Вадим (на подъеме вдохновения). А я что вам говорю? Стресс влияет на нас в обе стороны. Нет, конечно, можно чудотворных теток искать и молиться всем богам до усрачки, и даже песни выть. Хреня все это. А вы стрессом лечиться пробовали? Заики у нас есть? Не отвечайте – просто поднимите руки.

Несколько человек поднимают руки. Смех.

Вадим. Найдите у себя то, чего боитесь – тем и лечитесь. В детстве я заикался и жутко боялся кладбищ. Вот отец и свел меня туда на ночь. А креатив какой выдумал: голоса, огоньки, призраки. Не скучал я до самого утра. Орал так, что мертвые воскресли, а те, кто у кладбища жили, заикаться стали. Ну а я ничего – заговорил, правда, матом.

Вадим обращается к заике из публики.

Вадим. Вот вы чего боитесь? Поездов? Ха! Ищешь ж/д путь, ждешь дизеля, а сам уже в позе Карениной на рельсах затаился. Только товарища посильнее найди, пусть держит тебя до последнего, когда уже и орешь и ссышься и посинел весь. А только до поезда метр – сразу пусть дергает. И мечта сбудется. У тебя или у поезда – тут уж как повезет.

ВЕРА (31) сидит в джипе с эмблемой "Приморское лесничество" почти у самой эстрады и слушает Вадима через окно. У нее хмурое лицо, играют желваки. Она читает в ноутбуке сведения о Вадиме Гранине: фотографии Вадима, родителей и сестры. Статья под заголовком: Заику забрало море. Вера надевает черные очки и выходит из машины.

Вадим ходит по площадке и обращается к каждому: А У ВАС КАКАЯ МЕЧТА? Видит Веру в защитной куртке и очках.

Вадим (восторженно). О, какая амазонка! Подай же голос, прелестница. Если он так же прекрасен – я твой. Только, чур, не заикаться. О чем мечтаешь? Ну же!

Вера (холодно). Надеть на вас наручники.

Вадим. Ух ты, а шалунья с фантазией! Наручники, плетка, запах кожи, ммм. (Изображая возбуждение.) Ты арестуешь меня сегодня? За что?

Вера. Вы убили свою сестру 25 лет назад.

Вадим бледнеет, ему тяжело дышать, он пробирается к Вере и кричит: Стой! Но та уезжает.

Вадим едет в машине, он задумчив и хмур. Вспоминает 1996 год. Из ворот детдома выезжает на велосипеде ВАДИК (15), едет мимо ОЛИ (10), которая забрасывает мячик на дерево и показывает Вадику.

Оля (жалостливо). Вадь, ммможжже…

Вадик (отмахиваясь). Хватит мычать. Другие слова ищи.

Оля. Не ммммооо… Бббратик, не уезжжай.

Вадик уезжает, Оля закусывает губу и лезет на дерево.

Оля сидит на скамейке и обрабатывает зеленкой раны на руках. У ее ног мячик. Она, заикается, но старательно поет песню: "Да и на небе тучи, а тучи, тучи, а тучи, как люди. Как люди они одиноки. Но все-таки тучи не так жестоки да и на небе тучи". Вадик возвращается на велосипеде.

Вадик. Кончай выть эту дурацкую хреню!

Вадик выбивает мяч на дерево. Оля продолжает петь песню и плачет. Конец воспоминания.

Вадим резко тормозит – посреди дороги ящик. Выходит из машины, подходит ближе: это гробик в детский рост. Открывает, там порванный мячик в песке с надписью краской: ОЛЯ. Приходит смс: С 40-летием, братик! Вадим в шоке, нервно оглядывается.

Вадим (орет в лес). Кто ты, сука? Выходи – хуже будет.

Тишина. Вадим садится в машину и уезжает, сбив колесами гроб в кювет. Машина сворачивает на проселочную дорогу за указателем: пос. Приморское.

Вадим оставляет машину за двором, сам входит в калитку. Ему приходит аудио-смс. Женский голос: "Наша Оля громко плачет. Уронила в море мячик. Тише, Олечка, не плачь. Не утонет в море мяч". Вадим раздражен, идет в беседку и все время оглядывается. Из-под стола достает бутылку виски и хлебает из горла. В это время откуда-то детским заикающимся голосом звучит песня "Тучи". Вадим захлебывается и кашляет. Он не понимает, откуда звук.

Вадим (орет). Тварь! Какого хера прошлым меня терзаешь? Выйди – поговорим!

Звонит телефон. Вадим вздрагивает и боится ответить. Наконец, смотрит на дисплей и облегченно вздыхает.

Вадим. Алле! Веселюсь, мля. Какая-то сука шарманку завела на весь поселок. А?! С сорокалетием? Иди ты в жопу. Какие зайцы? Нет, силки не ставил. (Задумывается.) Хм, спасибо за идею. До связи.

Песня продолжается нон-стопом и все громче. Вадим вытаскивает из сарая силки и расставляет их в траве у крыльца дома. Затыкает уши лопухами, бежит в беседку, садится. Выпивает полбутылки и быстро опьянённый роняет голову на стол.

Вадим (бубня). Не виноватый я. Сама она… Сама.

Вадим всхлипывает и храпит. Сон-воспоминание: 1996-й. Дикий пляж. Вадик валяется на песке, читает журнал и дремлет. Оля играет мячиком и все время кидает его Вадику. Тот недовольно откидывает мяч далеко в воду. Оля смотрит на брата, затем бежит к морю и оглянувшись в последний раз прыгает с крутого обрыва. Оля кричит в воде. Вадим порывается к сестре, но испуганно отворачивается, будто спит. Оля тонет. Конец флэшбэка.

Вадим пробуждается от стука в забор. Песня уже не звучит. Входит Вера с обрезом в руках, направляя его на Вадима.

Вадим (насмешливо). О, амазонка! Какие мы грозные…

Вера передергивает затвором. Вадим смеется.

Вадим (игриво закрываясь руками). Ой, боюсь-боюсь. Ладно, детка, брось эту пукалку. Тебе хоть раз стрелять доводилось?

Вадим берет бутылку и хочет налить в стакан. Вера стреляет и метко выбивает стакан. Вадим в шоке.

Вадим (испуганно). Чего тебе надо, дура?

Вера (сквозь зубы). На совесть твою посмотреть, убийца.

Вадим. Мля, ты на кого гонишь?

Вера (ровно и холодно). Сидеть! Мой сын – заика, такой же, над какими ты насмехаешься и даешь дурацкие советы. Но ты даже не представляешь, как он страдает, как его травят в школе, унижают на улице, и как он ненавидит себя. Мы перепробовали все средства…

Вадим. Ну и к чему вся эта пурга?

Вера. Он боится высоты. Очень. И когда ты грязным языком начал варнякать о лечении стрессом… Тёма сорвался с крыши, и теперь он в коме.

Вадим (ерничая). Тема в коме. Стихи. Доведение до самоубийства, дамочка? Не выйдет. Я насильно его на крышу не толкал.

Вера злится и выстреливает в забор за спиной Вадима, разбивая висевшую на тыне банку. Вадим отшатывается.

Вера (с надрывом). Он искал помощи! Хоть от кого-то.

Вадим. Очень жаль, сочувствие и все такое. Но у меня шутошная программа, а не назидательная. Я бывалый чел, детка и меня на фуфле не поймаешь.

Вера холодно ухмыляется и кивает.

Вера. Я знала, что просто так тебя не поймать. Но меня тогда осенила мысль: такой хам и бездушный циник не мог не оставить по жизни грязных следов. И надо же, не ошиблась.

Вадим кусает губы и сжимает кулаки. Вытирает пот с шеи.

Вадим (настороженно). В смысле?

Вера. Ты ведь жил в детдоме вместе с младшей сестрой Ольгой.

Вадим. Ну да. Наши родители погибли в автокатастрофе и нас определили…

Вера. Я была в этом детдоме. Там вас помнят. Особенно тебя и твое отношение к сестре. Вместе со всеми ты смеялся над ее заиканием, хотя знал, что оно из-за гибели родных. Но тебя это так раздражало, что ты был бы рад избавиться от Оли. И вот случай – она падает с обрыва.

Вадим. Заткнись, чокнутая! Не упала, а сама прыгнула. Никто ее не тянул в воду. Она плавать не умела.

Вера. И тебе никогда не приходило в голову, почему она решила прыгнуть?

Вадим молчит, потупив голову в стол.

Вера. Ты убил ее, зверь

Вадим (волнуясь). Я уснул…

Вера. Врешь! У меня есть свидетели и они подтвердят. Ты слышал ее крики о помощи и не спас. Не спас! Почему?

Вадим закрывает лицо руками, стонет и всхлипывает.

Вадим. Я просто… испугался. Больно. Как же больно-то. Зачем тебе все это?

Вера. Я хотела, чтоб ты мучился, страдал, как те, кого ты обидел. А сейчас ты пойдешь в полицию и признаешься. Станет легче, поверь. Носить в себе чувство вины столько лет – сердце не выдержит, если оно еще есть.

Вадим пьет из бутылки, икает и смотрит на Веру слезливыми глазами. Вера садится напротив и отбирает бутылку.

Вадим (с горечью). А ведь ты мне понравилась. Очень. Но мне никогда не везло с девушками. Правда-правда, не удивляйся. Это я на людях такой бравый. А на самом деле… Меня две жены бросили, знаешь, почему? Забеременеть не смогли. А от других смогли. Как тебя зовут, милая?

Вера сочувственно гладит его по руке.

Вера. Вера. Бедный ты, бедный. Пора тебе.

Вадим кивает, вздыхает и встает. Вера забирает у него телефон. Вадим уходит, Вера печально смотрит вслед.

За двором Вадим видит на заборе табличку: Вадим Гранин (1981-?), вдруг приходит в ужас и бежит к машине. Он рыщет в бардачке, находит другой телефон и звонит в полицию.

Вадим (шипит в трубку). Полицию на Рымарскую, 17. Нападение чокнутой. Она…она все-равно не отпустит меня живым. Убивают. (Кричит.) Кто пьян?! Да, не в себе! В меня щас из обреза стреляли, как я могу быть в себе? Тогда я приеду сам.

Вера прикладом разбивает стекло двери со стороны пассажира. Вадим лихорадочно заводит машину и отъезжает.

Вера (вскрикивая). Лжец! Стой! Если Тема не выживет, я тебя сама убью, и полиция уже не поможет. Сдайся, пока не поздно.

Машина уезжает. Вера печально вздыхает.

Вера (с печалью в голосе). Куда спешишь? Знал бы – не торопился. Но раз так рвешься от правосудия, накажи себя сам. Счастливого пути и спокойной ночи. Только где он покой? Спрячься за сотней засовов, тут же задышат в затылок души обиженных. Промчи сто километров, на сто первом все равно упрешься в кладбище своей совести. Какой стресс для тебя, не правда ли? Что ж, успешного лечения.

Вера возвращается в дом Вадима.

Пьяный Вадим петляет по трассе. Поворачивает влево, вправо, вглядывается в указатели и пожимает плечами.

Вадим (озадаченно). Че за хреня. Куда меня занесло?

Сверкают молнии, гремит гром. У Вадима перед глазами все плывет и в это время дорогу перебегает Оля. Вадим вскрикивает, руль в сторону и машину несет в кювет.

Льет дождь. Колокольный звон. Машина перевернута, вокруг ни деревца. Вадим промок, спрятаться негде. Он видит кладбище, над оградой которого серебрится крест часовни. Вадим вынужден бежать туда.

Вадим вбегает в ворота и бежит к часовне. Стучит в дверь.

Вадим. Есть кто дома?

Слышится позвякивание ключа изнутри, сквозь узкий проем двери видна бородатая физиономия СТОРОЖА (60).

Сторож (глухо). Чего надо?

Вадим (язвительно). Чего-чего. За пирогами пришел.

Сторож. Ступай себе с Богом.

Сторож хочет закрыть дверь, но Вадим придерживает ее плечом. Сквозь проем проскальзывает острие лопаты. Вадим отступает.

Вадим. Эй, отец, не чуди. Дай хоть дождь переждать? Божий человек должен помогать просящим. Или ты кто?

Сторож отворяет дверь, но не выпускает лопату из рук.

Вадим с театрально поднятыми руками бредет в маленькое помещение. Сторож подходит к иконе Богородицы и начинает креститься. Вадим тоже пытается креститься, но чертыхается, неумело копируя движения Сторожа.

Вадим (удивленно). Раньше здесь я кладбища не видал.

Сторож (хмуро). Недавно возвели.

Вадим (с иронией). За ночь что ли?

Сторож молча крестится. Вадим окидывает взглядом помещение, ощупывает иконы, подходит к окну и всматривается.

Вадим. Ты со мной не шути, отец. У меня дядька в органах – один звонок и все. Понаедут архаровцы и к лесу передом, а ко мне задом. (Наигранно.) Отвечай, борода, че у тебя тут: бордель, малина, наркопритон? А?

Вадим смеется, растегивая мокрую рубаху. Сторож прерывает молитву и направляет лопату на Вадима. Тот сторонится. Сторож наступает и подталкивает Вадима к выходу.

Сторож (мрачно). А ну-ка, сын мой, ступай, не то....

Вадим (испуганно). Ты чего-чего? Шуток не понимаешь?

Сторож. Вон ступай из Храма Господня.

Вадим выскакивает на крыльцо, перед ним захлопывается дверь.

Вера с обрезом в руке в кабинете Вадима. Над столом на стене висят фотопортреты Вадима, Оли и их родителей. Вера снимает портрет Оли и ставит на стол.

Вера. Какие чудесные голубые глазки-колокольчики. Ольчик-колокольчик. Красивая. Как и Темочка мой.

Вытаскивает из сумки фото Темы и ставит рядом.

Вера (вздыхая). Бедные, бедные дети.

Вера звенит игрушечными колокольчиками.

Вадим прячется под елью у ближней могилы, на тумбе которой дощечка: Оля Гранина (1986-1996). Вадим вскрикивает.

Вадим нервно барабанит в дверь кулаками и бьет сапогами.

Вадим (кричит). Эй, черт старый! Открывай!

Сторож (из-за двери). Не богохульствуй, сын мой.

Вадим (рукою в сторону могил). Там! Там могила моей сестры.

Сторож. А ты что ожидал на кладбище?

Вадим (задыхаясь от гнева). Как что? Ее тела не нашли! Куда я попал, а?

Вадим решительно направляется к выходу из кладбища.

Сторож облачается в рясу, становится у иконы Богородицы.

Сторож. Куда попал… На кладбище обид попал. Все сюда попадают. Все. Только не все выбраться могут.

Сторож прикладывает свои ладони к распростертым ладоням Богородицы и потирает их. Глаза Богородицы оживают.

Вадим дергает калитку, она заперта. Ворота тоже закрыты. Он замечает колючую проволоку поверх ограды по всему периметру территории кладбища. Вадим пытается набрать номер телефона, но связь не работает. Он возвращается на могилу сестры.

Вадим напряженно всматривается в лицо сестры на фото. У креста венок с лентой, на которой золотом выведено: От любимого брата. Вадим зажмуривает глаза и мотает головой. Он хватается руками за прибитую дощечку и хочет оторвать её, но слышит детский смех из глубины могильной плиты. Вадим отшатывается, смех прекращается. Он вновь касается дощечки. Снова смех. Вадим пинает сапогами прутья ограды. Из глубины надгробья слышится голос Оли и голос ее мамы, за которую говорит сама Оля.

Оля (плаксиво). Мам, а пппочему Вадик дддразнится?

Оля за маму. Как дддразнится?

Оля. Говорит, я ззаикаюсь. Наккажи его.

Оля за маму. Ммменя уже нет, дддоченька.

Оля. Неппправда! Для меня ты вввсегда есть. Накккажи его.

Оля за маму. Не ппплачь. Конннечно, накккажу.

Вадим (сдавленно). Ма…мама? Ты где? Где ты?

Оля. Он сссказал, что мне только ммморе поммможет. Надо прыгнуть и кричать, пока не ссспасут. И тогда я зззаговорю. Ппправда?

Оля за маму. Пппопробуй.

Вадим (визгливо). Что попробуй? Да вы что там обе?! Вы где? Олька! Мама! Поговорите со мной. Какая сука придумала этот цирк! Я же… я же шутил, Ольчик!

Вадим тяжело дышит, утирает слезы и потирает грудь. Он мечется, оббегает могилу несколько раз, высматривая, откуда могут доноситься голоса. Убегает к часовне.

Вадим вновь барабанит по двери. За ней слышен лязг лопаты.

Вадим (зло). Слышь! Что за игры такие, а? Пусти!

Сторож. Чего тебе нужно?

Вадим. Мне?! Мне Бог нужен.

Сторож. Да неужто? Как же ты, мил человек, все годы без Него обходился?

Вадим (умоляя). Послушай. Послушай меня, дедушка.

Сторож (глухо). Поздно. Теперь ты их слушай – обиженных.

Вадим (испуганно). Кого – их? Они же все давно…

За дверью слышится топот удаляющихся ног. Вадим пытается плечом вышибить дверь, но падает в грязь. Встает и медленно направляется к могилам, беспрестанно крестясь.

Вадим бредет мимо могил, читает надписи. Каждая могила разговаривает прижизненным голосом покойника. У одной Вадим читает надпись на ленте венка: От лучшего друга.

Вадим (читает табличку). Берман. Петька? 1981-1995.

Голос Петьки. …мама, а разве еврей – это смешно? Почему тогда все смеялись? И Вадька с ними…

Вадим кусает губы.

Вадим. А я тут при чем?

Эхо: При чем....при чем…

Вадим проходит дальше, попадает в зону следующей могилы и тут же звучит голос взрослой девушки. Вадим вздрагивает.

Вадим. Ирка! Тебя тоже нет? 1984-2006.

Голос Ирки. …никто меня не бросал. Он погиб. Ничего! Сама рожу, сама воспитаю.

Вадим пытается отыскать на кресте динамик. Читает ленту на венке: От настоящего мужчины. Вадим закрывает уши ладонями.

Вадим. Неправда. Я просто не знал…

Эхо: Сбежал…сбежал…

Он мечется среди могил, стонет и рычит.

Вадим (читая имена). Инна Сергеевна… Ольховский… Кто вы такие? А это что за старуха? Ох, бабулечка. Но тебя-то чем я обидел?

Эхо: Обидел… обидел…

Вадим. Не смей! Ты бы все равно умерла.

Он читает ленту на венке: От заботливого внука. Вадим выбегает на просеку и с ужасом слышит, как голоса начинают разговаривать между собой о своем – прижизненном.

Вадим (орет). Заткнитесь! Кто вы такие, чтобы осуждать меня? Я столько пережил, столько нахлебался, а вы? Что вы знаете о жизни и обо мне? Нет у вас права судить живых. Вы все – покойники, так успокойтесь же!

Эхо: И ты… И ты…

Звонок Вере. Она слушает, кивает, бледнеет и закрывает глаза.

Вера (глухо). Умер. Мой Темочка…

Вера берет фото Темы и прижимает к груди. Она стреляет по окнам, в зеркала, и наконец, стреляет в портрет Вадима.

За окном слышатся сирены полицейских машин. Вера выскакивает на крыльцо. Сбегает со ступенек и попадает в силок. Вера падает и случайно нажимает на курок обреза дулом в шею. Выстрел.

С могил срываются ленты, опутывают Вадима и начинают душить.

Вадим (сдавленно). За что?

На лентах надписи: За предательство! За ложь! За трусость! Колокольный набат. Вадим отбегает к пожарному щитку, хватает лопату и ведро. Стуча ими друг о дружку, криво усмехаясь, ходит вдоль могил и бьет по оградам, ломает кресты и сбивает таблички. В ответ слышит отзвуки:

Дзинь! Зверь! Дзинь! Зверь!

Вадим рычит и трясет кресты за перекладины, словно за плечи. Мечется по кладбищу, подбегает к Сторожу, который копает яму.

Вадим (в истерике). Чего удумал, отец? Квартирку мне на тот свет роешь! Я жить хочу!

Вадим пытается вырвать у Сторожа лопату, но падает в яму.

Вадим открывает глаза, ощущает себя в свежевырытой яме и стонет. Сверху Сторож выливает на него ведро воды.

Вадим (вяло). Где я

Сторож. Все там же. Как ты, сын мой?

Вадим хочет приподняться, но что-то его держит снизу.

Вадим (еле шевеля губами). Если я виноват, пусть меня судит Небо, а не мертвецы.

Сторож. Но сначала надо умереть на земле.

Вадим (ехидно). Разве я их всех убил? Многих даже не знаю. Шалимов, например?

Сторож. Ты не уступил инвалиду место.

Вадим (ухмыляясь). И это все? Не понимаю.

Сторож. Любая обида – вроде бы мелочь, но тем самым ты на миг приблизил чью-то смерть. Каждая обида – капля в чашу грехов, из которой пьет твоя совесть. Пьет и травится. И чем больше пьет, тем сильнее угасает, а чаша все наполняется. И чем полнее она становится, тем меньше совести остается в тебе. Меньше человеческого и больше звериного. А сегодня твоя совесть задохнулась в силках.

Вадим оглядывает яму.

Вадим (мрачно и с горечью). Так значит, меня здесь и погребут. Хоромы. Но здесь места на двоих.

Сторож (печально). Эта яма не для тебя.

Сторож уходит. Вадим задумывается и вскрикивает. Нервными движениями нащупывает на земле телефон и дрожащими пальцами набирает разные номера. Наконец, ему отвечают.

Вадим (волнуясь). Тттетя Рррита! Сссоседушка моя. Пппростите за все. А помните…помните… Господи! Вспомните сами и за все простите. Сссходите ко мне, в траве у кккрыльца силки, я зззабыл. Там…там… жжженщина…

Вадим осекается: над ямой показывается фигура Веры с Темой на руках. Вадим стонет, вскакивает, протягивает руки к Вере, но виском ударяется об острие лопаты Сторожа и падает навзничь.

Вадим (тихо). Ты мне очень нравилась. Эх, если бы…один шанс…простите…

Перед глазами Вадима кровавый туман. Звучит приглушенный погребальный звон колокола. Все глуше и глуше.

Вадик вскакивает на покрывале и лихорадочно ощупывает себя. Бросает удивленный взгляд на транзистор, в отражении стекла которого пытается разглядеть свое лицо. Звучат слова песни: "Тучи". Вадик хватает газету и присвистывает: 19 августа 1996 года. Смотрит на Олю, которая бежит к обрыву за мячом и бросается вслед за сестрой.

Вадик (хрипло). Олька… Стой! Стой же, пожалуйста.

Оля бросается с обрыва. За ней Вадик.

Вадик вытаскивает Олю на берег и трясет ее. Она открывает глаза и молчит.

Вадик (дрожащими губами). Не молчи… Почему ты молчишь?

Оля (плаксиво). Ты ссснова бббудешь смеяться.

Вадик прижимает Олю к себе и целует.

Вадик (плачет). Никогда, сестренка. Никогда. Мне сейчас вся жизнь приснилась.

Оля (удивленно). Какккая жизнь, Вадь?

Вадик (вздыхая). Никакая, Ольчик. Ваще никакая.

Оля. Бббедный мой, бедный.

Оля обнимает брата. Колокольный благовест.

Весь день у Григорича было приподнятое настроение, будто сегодня тридцать первое декабря. Рита тоже радовалась за мужа и с предвкушением мечтала о новой жизни.

– Мы обязательно купим квартиру на первом этаже, чтобы можно было сделать веранду. Поставим там диванчик и телевизор. Хочется всегда свежего воздуха.

Григорич обнимал супругу и добавлял:

– Веранда будет выходить не во двор, а в тихий садик с сиренью.

– Нет, лучше с яблонями, – целуя мужа, говорила Рита.

– Лучше, – соглашался муж.

– Милый, я с Вовой договорилась, он отвезет нас сегодня на кладбище к маме. Только надо купить покушать в дорогу, все-таки почти час ехать.

Пока Рита хозяйничала на кухне, Григорич отправился за покупками в супермаркет.

Он словно летел на крыльях, все казалось ему праздничным, люди приветливыми, а недавние склоки с Быдловичами отошли так далеко, такими представлялись тусклыми и эфемерными, что будто их совсем не было. Григорич шел медленно, специально обходил квартал и засматривался на балконы, сады и окрестности, мечтая, как они с Ритулькой будут здесь счастливо жить. Проходил дальше, встречался с еще более живописным местом и тут же влюблялся в него. Затем были и другие красоты, от которых часто билось сердце и сдавливало виски. Сопровождаемый радужными фантазиями, Григорич, наконец, добрался до супермаркета АТБ. Сегодня ему везло: все продукты, даже давно исчезнувшие из ассортимента, вдруг появились и Григорич набрал полную тележку с верхом. Он уже направился к кассе, как услышал знакомые голоса из соседнего ряда. Язвительный тон Маши и недовольный бас Вована спутать было невозможно ни с чем другим.

– Какой в жопу корпоратив, Мань?

– Такой! Все наши там будут, а я как дура что ли?

– Ну, так заработай, чтобы стать умной.

– Короче, дай       денег.

– Мне шо, почку продать? Где их взять? Я и так машину на ремонт ставлю. Вот свезу мамашу твою в деревню на кладбище и все.

– В деревню? Тю, так вот и деньги.

– В смысле?

– В коромысле. Возьми с нее за проезд.

– Ты шо, прикалываешься? С мамы?

– И че? Только не сегодня вези, а завтра.

– Чего это ты раскомандовалась?

– Дурачок, завтра тариф праздничный – двойной. Или тройной. Короче, тебя что, учить надо?

– Хитруля ты моя.

Григорич окаменел. В горле его пересохло, он отъехал с тележкой как можно дальше, с ужасом оглядываясь назад, словно спасался от смертельной опасности. Завернув за паллеты с баклажками, он машинально взял с полки бутылочку воды, вскрыл и хлебнул из горлышка. В ушах звучал довольный голос Вована: «Хитруля ты моя».

– Поистине хитрость – ум дураков, – пробурчал Григорич и поспешил к кассе.

Через полчаса он появился дома и застал Риту в расстроенных чувствах, как и ожидал. В лице ее чувствовалось напряжение, глаза она отводила в сторону и губы все время дрожали. Григорич не стал спрашивать, что случилось, но понял, что Вован уже звонил.

– Одевайся, – спокойно сказал Григорич Рите, – подавая плащ.

Рита смотрела на Григорича глазами побитой собаки.

– Ты только не сердись, но Вова просто….. Он не может сегодня.

– А когда? Завтра?

Бегающие глаза Риты наполнились слезами. Она молча кивнула и уткнулась носом в грудь мужа.

– Мы поедем сейчас, – прошептал тот.

– Как сейчас? – удивилась жена.

– За окном Сашка ждет.

– Сашка?

– Муж моей сестры, забыла?

– Нет, но сколько…

– Что сколько?

– Сколько это будет стоить?

Григорич схватил жену за плечи и пристально посмотрел ей в глаза.

– У нас в семье не принято брать денег с родни за проезд, – твердо произнес муж.

Рита прикусила губу. С надрывом она сказала:

– Я уверена, что это все Вова. Если бы моя дочь узнала, она бы при всем своем мерзком характере пристыдила бы его. Веришь? Веришь мне? Я скажу ей. Давай я все ей расскажу и он…

Григорич глубоко вздохнул и прижал к себе Риту.

– Я верю только в одно: пусть рано или поздно, но каждому за все обиды придется ответить самым непредсказуемым образом.

Через пять минут Григорич с Ритой уже выходили из квартиры.

Глава 5

Несмотря на то, что кладбище, cудя по заброшенным надгробиям и полусгнившим крестам, разменяло уже как минимум лет семьдесят, узкие тропки вдоль самих участков были посыпаны песком, деревья ухожены и все вокруг выглядело более-менее облагороженным. С известной долей эстетического вкуса работниками кладбища были высажены живые изгороди из лавровишни, над которыми высились, склоняясь над могилами, задумчивые древние дубы. На всех перекрестках кивала разноцветными кронами благоухающая сирень и казалось бы, иди и любуйся, особенно если ты творческая личность и жаждешь зачерпнуть немного вдохновенья у сил природы. Но Григорич лениво брел, тупо уткнувшись в смартфон, и не замечал вокруг ничего. Не только потому, что изнемогал от желания получить сообщение на электронную почту от какой-нибудь киностудии, но еще и потому что избегал смотреть на могилы. Скрывать тут было нечего: Григорич с самого детства ужасно – до икоты в груди и слабости в коленках – боялся кладбищ.

Сегодня, тем не менее, он оставался невозмутим благодаря счастливой возможности побывать в шкуре своего персонажа Вадима из «Колокола по тебе», которому, если вы помните, пришлось многое пережить на кладбище обиженных ним людей. Григоричу показалось, что собственным погружением в локации, он сможет лучше понять переживания героя и возможно влить в невостребованный сценарий каких-нибудь свежих идей, коих предостаточно рождается в подобном месте вечного упокоения. В любом случае, автор, принеся свой животный страх перед кладбищем в жертву ради искусства, готов был постичь доселе неведомую ему истину для стопроцентной экранизации своего творения. Готов был увидеть, но что-то ничего не виделось и не грезилось. Рита ушла далеко вперед, и Григорич, тут же почувствовавший себя среди улыбающихся фотографий на могильных тумбах не в своей тарелке, немедленно поспешил к жене, перебирая ватными ногами – подальше от странного оксюморона.

Они оба искали нужную могилу, где похоронена мама Риты – Ираида Коламбусовна. Сколько раз, в основном на пасху, дочь приезжала сюда – то к бабушке, то потом к маме – а все путалась на местности и сворачивала обязательно куда-то не туда. И сейчас, нервничая от отчаянных попыток, Рите было не до комплексов мужа. Она читала молитву и корила себя плачущим тоном:

– Это все из-за того, что мы долго не были на могилке, вот покойники обиделись и путают нас. Мамочка, прости, прости меня. Но из-за проклятого карантина мы не могли приехать раньше.

Григорича тоже напрягало положение заблудившихся странников. К тому же холодеющей спиной он фантазировал, будто кто-то из могилы уже наблюдает за ним и вот-вот заговорит, как с Вадимом. Практичная Рита предложила разделиться и искать могилку в разных секторах, но муж категорически отказался хоть на шаг отставать от жены. Лишь когда Рита хорошенько на него гаркнула, Григорич обиженно сунул в рот две таблетки корвалтаба и с выпрыгивающим из груди сердцем покорно поплелся в другую сторону. Слава Богу, невдалеке оказались еще люди, занятые покраской ограды, и с соотношением живых к мертвым стало немного легче дышать. А уже минуты через две откуда-то из-за густых ветвей орешника до слуха Григорича донесся радостный возглас и его жены о том, что могила, наконец, найдена.

Это был почти самый край кладбища, утопающий в зарослях березки, вьюнка и плотной стены из крапивы и лопухов. Пока Григорич, вооружившись тяпкой и топориком, воевал с бурьяном, выпалывая и выкорчевывая упругие скользкие корни лебеды и полыни, Рита вполголоса разговаривала с мамой, покашливала и поглаживала ладонью фотографию седой женщины. С волнением рассказывала она о дочери, делилась, как тяжело ее Машеньке с мужем, с детьми и со своим характером. Говорила о своих внучках, радостно сообщала, что Ирочка с Кирой просили поклониться бабушке Ираиде и сказать, что помнят и любят ее. Григорич только вздыхал и недовольно бурчал, ведь ничего подобного никто из Быдловичей не просил, даже и не думал просить. Но Григорич не мешал Рите, он понимал, насколько упорно его жена-миротворица мечтала и продолжает мечтать о большой и любящей семье, которой, в общем-то, не существовало, но у могилки она скрывала от мамы горькую правду, чтобы ту по привычке не огорчать. Григорич прекрасно понимал, что мечты разрушать нельзя, а если неустанно их фантазировать, то однажды они могут и сбыться. Когда с зарослями было покончено, цветы посажены, земля посыпана песком, а ограда покрашена, довольная Рита попрощалась с мамой и сказала Григоричу, что надо бы обновить фотографию на памятнике. Для этого они решили пройтись по деревне и заглянуть в старый родительский дом, где прошло детство Риты, чтобы поискать старые фотоальбомы. Где-то в них были вложены и новые фото мамы Риты.

Дом показался Рите очень маленьким и совершенно заброшенным после смерти Ираиды Коламбусовны. Читатель с удивлением может заметить: «Позвольте! Так вот же готовый вариант. Съезжайте от Быдловичей и живите, кто мешает? И не надо заморачиваться идти длиннющим путем, выдумывая странные истории с сомнительными героями». Эх, а вы думали, что Григорич с Ритой не думали об этом? Но условия проживания в сельской развалюхе были совсем нежилыми. Сам домик располагался на краю леса возле химбазы, на которой непонятно что хранилось. Когда-то до революции в этих краях протекала чистая речка Нетечь, но уже тогда на ней установили шерстомойки и за сто лет превратили реку в болото. Но людям нужно было где-то строиться и семье Риты предложили обустраиваться и те, надеясь на светлое будущее, когда и сюда придет цивилизация, здесь и осели. Цивилизацией в этой деревне не запахло и до сих пор. До ближайшей автобусной остановки минут сорок по грунтовке и это в хорошую погоду, а если слякоть после дождя или сугробы после снегопада, то и больше часа. Рядом ни одного магазинчика или хотя бы просто ларька. Как только начинало темнеть – сразу становилось тоскливо, ибо кроме совсем древних стариков и старух, доживавших свой век да нескольких домов армяшек, в селе никто больше не жил. Забор вокруг дома шатался даже от легкого порыва ветра. Старый сарай разваливался, а в погребе постоянно стояла вода, квакали жабы и ползали змеи. Железо на крыше довоенного домика давно проржавело, лаги прогнили, и во время дождя шла неустанная беготня по дому с тазиками, подставляя их под многочисленные ручейки из-под потолка. Пол в комнатах был настолько холодным – и зимой, и летом, – что казалось, будто его и вовсе не существовало, а ты идешь в тапочках по сырой земле и увязаешь в болоте. Все постепенно трещало, сыпалось и требовало огромных, но бессмысленных вложений. Ну а теперь, после смерти Ираиды Коламбусовны Рита не могла и несколько часов усидеть в доме, наполненном самыми яркими и живыми воспоминаниями ее детства. На каждый скрип половицы она оборачивалась с надеждой, на любой звон посуды на кухне она бежала с улыбкой. В действительности же давным-давно угасли последние надежды и стерлись с лиц когда-то счастливые улыбки. Нет, Рита не могла больше жить в этом доме. Покупатели тоже не горели желанием покупать недвижимость без удобств. Перебои со светом, замерзающий водопровод зимой и дорогущее печное отопление отпугивали даже самых оптимистически настроенных клиентов.

Примостившись кое-как на стареньком диванчике, Рита с Григоричем сидели и рассматривали старые-старые фото семьи, из которой в живых осталась теперь одна только Рита. Новых фотографий не нашли, но Григорич понимал, что Рите просто нужен был повод прийти сюда. А если ей надо, то лучше послушаться, ибо у его жены иногда возникает внутренняя потребность что-то сделать такое, без чего она просто задохнется. С каждой комментируемой фотографией в Рите происходили абсолютно реальные метаморфозы – в ней восторгался и радовался ребенок, морщинки вокруг глаз исчезли, а сами глаза сияли, и только чуть вздрагивали руки, выдавая предательское волнение от горького осознания необратимости времени.

– Смотри, – говорила она дрожащим голоском, показывая на фото роскошной молодой женщины в панаме и пляжном халате.

– Актриса! – изумился Григорич. – А куколка у нее на руках дорогая, небось?

– Бесценная! – воскликнула Рита. – Это мы с мамулей в Симеизе на море. Жили так высоко в горах, туда даже комары не долетали. Зато природа какая – чудо. Там «Неуловимых мстителей снимали». И мы с мамой даже где-то в массовке на рынке.

– А это кто? – спрашивал муж, глядя на фото двух дам в роскошных платьях.

– О, – захлопала в ладошки Рита. – Это две подруги моей бабы Зины, они из Белгорода – Кира и Мира. Такие аристократические дамы, ой, что ты! Мы очень любили приезжать к ним из Харькова в гости. Ах, ты не представляешь, как вкусно нас кормили бульоном с пирожками. А сколько интересных историй они знали, и как умели рассказывать – заслушаешься. Вот одна из них, не помню точно кто, переписывалась даже с Индирой Ганди. Да и моя бабушка тоже княжеских польских кровей, из рода Муравецких, между прочим. Ой, куда мы с бабушкой только ни ездили. Я обожала ее. Особенно когда она меня отмажет от школы и мы прям с утра сначала блинчиков напечем, потом обязательно я сыграю на пианино и мы с бабушкой споем, и конечно же посмотрим «Четыре танкиста и собака». Как было хорошо. А вот, смотри, какая я была пухленькая. А в этом пальто мама упала в грязную лужу, я зашлась хохотом, а мама сильно на меня тогда обиделась. Я только потом узнала, что она почти всю зарплату на пальто истратила. Знаешь, мне до сих пор кажется, что она обижается.

Губы Риты поджались, она отвела глаза в сторону и прикладывая фото мамы к глазам, о чем-то стала шептать.

Среди фотографий нашелся и пожелтевший, сложенный вчетверо листочек бумаги, с проступавшей наизнанку уже почти выцветшей печатью. Это была справка на имя Вардаевой Ираиды Коламбусовны о реабилитации ее отца. На удивленный взгляд Григорича Рита ответила, что отец мамы – перс. Он приехал в Харьков учиться, потом познакомился с бабушкой и женился. Вскоре родилась Ираида, а Коламбус уехал работать в Полтаву, да там и пропал в 1938 году. О его гибели сообщили только 1941-ом, что якобы в гараж, где он работал автомехаником, попала бомба, но тела так и не нашли. Уже после войны выяснилось, что на самом деле отца Ираиды репрессировали еще в 1938-ом. Ираида росла без отца и практически без матери, которая круглосуточно работала и обращалась с всегда одинокой дочерью довольно сухо и строго. Маленькая Ираида, сидя дома в оккупированном фашистами Харькове, читала книжки о любви и семейном счастье, особенно одну – «Гордость и предубеждение» – зачитала до дыр, играла в собственный домашний театр и мечтала о счастье. Но до конца дней своих боялась чего-то и даже просила, чтобы ее называли не Коламбусовной, а Николаевной. И когда у самой Ираиды появилась Риточка, она до дрожи в коленках и иголочек в пятках почувствовала несказанное женское счастье. И практически сразу стала мечтать, чтобы у дочери сложилась полноценная дружная семья. Ираида Коламбусовна всегда всех защищала, ненавидя всякие скандалы. Тому и Риту учила: «Не ссорься в семье, живи в мире, береги и люби ближних своих. Прощай им глупые поступки, ибо все мы несовершенны и зачастую не ведаем, что творим. Люби и прощай, ибо, если потеряешь их – потеряешь и себя». И Рита слишком хорошо усвоила уроки матери.

Сейчас за разглядыванием старых фото вернулось все – детство с заплатанным пальтишком, поездки с бабушкой на Конный рынок за кровяной колбаской и топленым молоком, школа с непременными прогулами и юность с первыми увлечениями и бегством на море втайне от мамы. Ах, сколько всего было….было…было. Из груди Риты вдруг выплеснулись рыдания. Григорич охватив ладонями голову жены.

– Что случилось, мася?

– Знаешь, – всхлипывая, ответила Рита. – Я только сейчас поняла, как очень люблю свою маму и бабушку… и тебя тоже. А ты? Ты меня любишь?

И Рита снова зашлась слезами. Осыпая поцелуями все лицо жены, Григорич успокаивал ее и шептал:

– Люблю…. Люблю… люблю.

Немного придя в себя, Рита попросила мужа запихнуть все фото в альбомы, сложить их в один картонный ящик и поставить его на шкаф.

– Если когда-нибудь продадим дом, – твердо сказала Рита, – обязательно заберем его.

– Если… – горько вздохнул Григорич и пошел выполнять просьбу, осторожно ступая по продавленному скрипучему полу. А вернувшись обратно в комнату, он с удивлением взглянул на жену, сидевшую на диване. Она показалась Григоричу такой помолодевшей, такой свежей и блистательной дамой света с гордо поднятой грудью и упругими бедрами. От Риты повеяло такой опьяняющей энергией жизни, в голосе ее появились такие сочные нотки игривости, а в глазах засверкала такая забытая губительная страсть, что Григорич вдруг очень сильно захотел свою жену. Они не сговариваясь, выбежали из дома и прорубая путь, – Григорич топором, а Рита лопатой, – ринулись через заросли сада в летний душ.

Вскоре в маленькой кабинке уже зажурчала вода, задрожали ветхие доски и послышались глубокие сладостные стоны. Спустя час супруги уже сидели в машине зятя Сашки, который снова заехал за ними, как вдруг Рита предложила мужу, который нервничал от того, что никто ему не пишет со студий:

– Слушай, а пусть Машка с Вовой занимаются домом, а? Они ребята молодые, ушлые, знают всякие лазейки и как к чему подступиться. Тебе ведь всегда некогда, я так вообще не приспособлена к подобному бизнесу. Вдруг получится продать.

– Не знаю… – скептически промямли Григорич. – Ну, продадим и что дальше?

– Купим однокомнатную квартиру.

– Ты думаешь, они вчетвером уйдут в однушку?

– Дурачок, – покрутила пальчиком у виска Рита. – Мы уйдем в однокомнатную.

Григорич посмотрел на кивающую головой и уже все решившую жену, которая добавила:

– Но ты все равно занимайся сценариями, у тебя отлично получается.

– Мда уж, получается… – вздохнул Григорич и махнул рукой. – Ладно, но все равно, даже если купим квартиру, это будет твоя однушка. Не думай, что я на нее стану претендовать. На свою жилплощадь я заработаю сам.

Рита улыбнулась и поцеловала мужа в шею.

– Ах, как вы щепетильны и благородны, сэр.

Оба рассмеялись.

Всю неделю Григорич бомбил студии вопросами, отправлял новые заявки по новым адресам, все беспощаднее и беспощаднее вымарывая самые дорогие сюжетные куски и максимально сокращая характеристики персонажей. Под безжалостную редакторскую правку попадали целые сцены и эпизоды, порою изменяя всю сюжетную линию. В конце концов, когда Григорич прочитал то, что у него получилось после многочисленных купюр, он вернул все обратно и заорал: «Да что вам не так? Классный сценарий! Идите вы все на хер!» Испуганная Рита прибежала из кухни и поспешила обнять мужа, шепча на ушко свои волшебные нежности, от которых Григорич стал постепенно успокаиваться. Однако вскоре волны негодования с еще большей силой стали накатывать на него, и в сопроводительных письмах Григорич уже не стеснялся в грубых выражениях по адресу редакторов. Одной студии, которая вообще никак не реагировала на его заявки, он написал прямо: «Я что, на кладбище пишу?» Там словно бы ждали подобного выплеска, на который тотчас последовала явно заготовленная фраза: «Из-за огромного количества писем, приходящих ежедневно, наша киностудия оставляет за собой право не отвечать на непринятые заявки».

Григорич с возмущением бросал обратно: «Неужели совсем не подходит? Вы хоть объясните, что переделать, может быть не все так плохо?»

И вновь – мертвая тишина. Григорич пытался как-то оправдывать молчание, мол, у них каждая минута на счету, а в день на почту приходят сотни заявок, синопсисов и сценариев и надо всем уделить внимание. Но тут же сам же себе парировал: «Судя по количеству того дерьма, которое снимают, они могли бы стать как-то разборчивее и свою занятость более разумно оптимизировать, не зацикливаясь на бездарно пошлых мылодрамах». Его никто не хотел слышать, и тогда Григорич решил подойти к штурму крепости киноиндустрии с другой стороны: написать актерам и режиссерам. Впрочем, актерам писать он почти сразу же передумал, считая тех людьми подневольными, которые тоже толпами штурмуют кастинги, чтобы хоть как-то и хоть в чем-то засветиться. Они могут лишь посочувствовать собрату по несчастью и выразить надежду, что если Григорич отыщет нужного режиссера, который бы взялся за его сценарий, а тот в свою очередь подключит нужного продюсера, то может быть, что-то и сложится.

Перспектива казалась смутной, но начинающий автор сценарий решился через Фейсбук обратиться к режиссерам. Григорич выбирал таких мастеров, которым по сюжету, теме или жанру могла быть близка тема «Колокола по тебе». И к удивлению он получил отзывы, которые, правда, не очень обрадовали. После прочтения сценария один выдал приговор: «Чернуха». Другой долго и пространно объяснял, что «….сюжет неплохой, но у вас весь фильм – это сон, а зрителя обманывать нельзя». Никакой пользы от таких приговоров Григорич не получил и почувствовал себя брошенным. В голове искоркой вспыхнула шальная мысль: «А не бросить ли все это, все равно если продадим дом, то…..» И в тот же момент на почту пришло сообщение от редакторши киностудии. Карина извинилась за долгий ответ, ссылаясь на то, что летом все на съемочных площадках и редко читают новые сценарии. Вполне ясно и лаконично она объяснила: «Уважаемый коллега, У вас история о герое, который каждый день занимается своим делом и решает проблемы своего прошлого. Знаете, сколько заявок подобного рода мы получаем ежедневно? Океаны. Такой сценарий у вас никто не купит, поверьте. Убыточный он. Разве что его вытянет супер-режиссер вместе с супер-актером. Но суперы не возьмутся за сценарий новичка. Я понимаю, насколько вам дорог ваш персонаж и это кладбище обид, но… Вам нужно не кромсать свой сценарий, а создать другой – хай-концепт, понимаете?» Григорич мало что понял, но был настолько парализован тем, что с ним поговорили уважительно и на профессиональном жаргоне, обращаясь как к коллеге, что даже забыл спросить, что же означает загадочный термин «хай-концепт». Спустя минуты три после схлынувшей эйфории Григорич таки вновь написал девушке, но уже не получил ответа. «Бюро добрых услуг закрылось», – усмехнулся он и стиснул зубы. О хай-концепте он решил справиться у Кухарука в киношколе. Тот долго не отвечал по Вайберу, потом долго мялся, словно боялся выдать государственную тайну, но все же признался:

– В коммерческом кино действительно больше востребованы хай-концептуальные фильмы. Хай-концепт – это новая оригинальная и при этом очень простая идея, и именно – идея, а не новый персонаж. Что там персонажи? Все их архетипы уже сотни раз повторялись, только с новыми деталями и что? Даже ваш Вадим Гранин: стендапер со своими проблемами и тайной прошлого. До тошноты скучно и миллион раз было. А вы увлеките насмотренного зрителя интересной идеей – вот, что нужно! Так что идите.

– Куда идти? – переспросил озадаченный сценарист.

– На улицу, – твердо ответил Кухарук. – Гуляйте по паркам, захаживайте в магазины, торгуйтесь на базарах, подслушивайте, подглядывайте и все записывайте.

Григорич хмыкнул:

–А смысл? Куда ни глянь – везде банальщина. Что не придумай – все уже было.

– Неправда, – спокойно отвечал Кухарук. – Если бы так же думал тот, кто снял историю о человеке с загипсованной рукой или тот, кто придумал парня, попавшего на машине времени в прошлое, или…

– Стойте… Но это ж фигня.

– Могло бы стать, но режиссеры действовали по простому и весьма эффективному принципу: «А что если…».

– А что если? – переспросил Григорич. – Вы нас этому не учили.

– Будете должны, когда разбогатеете, – засмеялся Кухарук. – Просто они щелкнули пальцами, и один из них в загипсованную руку вложил бриллианты, а другой заставил парня в прошлом поссорить своих будущих родителей и оказаться на грани исчезновения из настоящего.

– Мда…. Да, тут недюжинной фантазией нужно обладать.

– Не более чем у любого ребенка, – спокойно возразил директор киношколы. – В конце концов, не боги горшки обжигали. На любую банальную ситуацию попробуйте посмотреть как на завязку истории: просто щелкните пальцами и представьте, что в очереди в магазине вы встретили человека, который, скажем, умер месяц назад.

Григорич застыл.

– То есть…. Как это может быть?

– В кино, мой       дорогой, может быть все, что заблагорассудится старой госпоже Фантазии. Придумайте, что одна фирма предлагает родственникам для утешения их скорби по ушедшим родным любопытное лекарство: клонирование покойников. Представляете, что выйдет, если желающих иметь при себе давно мертвых, но воссозданных родных, друзей или даже врагов с искусственным интеллектом, точным копированием движений, манер, голоса, привычек и т.д. окажется слишком много? Сюжет?

– Сюжет, но… – засомневался Григорич.

– Или вы вышли на улицу: широкий проспект с сумасшедшим движением, а посреди дороги на месте постового стоит не гаишник, а священник и крутите-крутите, придумывайте завязку и как можно проблем персонажу, переворачивая все с ног на голову, и рассыпая постоянные непредсказуемые крючки. Интригуйте зрителя, предлагайте ему самому предсказать, что будет дальше, и пусть он обалдеет: «Как! Кто бы мог подумать!» Вот это непредсказуемое «Кто бы мог подумать» в вашем сценарии должно быть в каждой сцене. В каждой, понимаете? В конце концов, смотрите новости – бесценный материал. Можно наткнуться на уникальную идею.

– Да какие у нас в городе новости…

– Сегодня, – сказал Кухарук, – я слышал, у вас в Харькове хотели снести памятник маршалу Жукову.

– А, да. Ну и что? Памятником больше, памятником меньше. Пошумят и разойдутся. Так и с Лениными было. Что тут интересного?

– Вы забыли щелкнуть пальцами, мой дорогой, – уклончиво ответил Кухарук и отключился.

После разговора с директором киношколы Григорич пребывал в замешательстве. Ему казалось, что принцип «А что если…» это уж слишком примитивный способ создания шедевров и Кухарук просто-напросто посмеялся над ним. «Он просто не хочет выдавать секретов сценарного мастерства, – решил Григорич. – Так я никогда не пробью стену. Надо что-то делать…» Он встал из-за стола и вышел в коридор. Из кухни послышался голос Риты, которая о чем-то очень эмоционально разговаривала с Машей по телефону. Григорич не сразу понял, Рита злилась или радовалась, впрочем, по ее улыбке, брошенной в сторону мужа, тот сообразил, что пока несносная доченька не успела испортить настроение матери. После разговора Рита обняла Григорича и он понял: будет очередная просьба, и она явно связана с Машей. Григорич не ошибся: Маша просила забрать Ирочку из садика, так как у поглощенных поисками покупателей дома, Вована с Машей совершенно не хватает времени. Григорич давно уже заметил, что если он во что-то глубоко погружен, если занят выше крыше и особенно в те моменты когда ни черта не получается или что-то потерялось и никак не находится, а вдобавок еще и цейтнот – обязательно нарисуется кто-то, чтобы нагрузить Григорича чем-то своим – более важным и более срочным. Но на этот раз Григорич не возникал. «Лишь бы все сложилось» – подумал он, молча влез в ботинки, накинул на плечи плащ и вышел из дому.

Глава 6

В этот на удивление прохладный августовский вечер Григорич шел по школьной аллее вдоль клумб с оранжевыми лилиями, и уже виднелась решетка забора детского садика, а в голове кружился вопрос: «А что если?» Кружился-кружился, но ни на чем не останавливался. Вокруг все выглядело вполне обыденным и традиционным. Вон по левую сторону от Григорича возле киоска стоял традиционный пьяный и по традиции ссорился с продавщицей. А вот на школьном стадионе традиционные дворовые бугаи, насыщая атмосферу традиционной матерщиной, пинали мяч. Дети традиционно гоняли на самокатах и традиционно кто-то из малолетних «шумахеров» со всей дури обрушивался на утоптанный предыдущими падениями асфальт. Обычные сцены с обычными людьми в обычном скучном мире. Однако соблюдая ритуал, Григорич все-таки щелкнул пальцами, чем спугнул только стайку ворон со школьного забора и привлек внимание традиционной шавки с более чем традиционной кличкой Собака. Она гавкнула, отбежала к кусту сирени, помочилась, перепрыгнула через валявшуюся бетонную плиту и исчезла. И было во всем этом столько абсолютно традиционно банального, что Григорич чуть не заснул. «Ну что тут придумать?» – спросил себя он, с отчаянием бросив взгляд вслед мамаше, гулявшей с коляской. «Разве что в коляске у тетки не ребенок, а бомба? – предположил Григорич. – Да ну, чушь какая. Кто в это поверит?» и не отвлекаясь по сторонам, направился прямо к воротам детского садика.

Погода наладилась и всех детей уже вывели гулять. Долго искать группу своей внучки Григоричу не пришлось. Ирочку он заметил сразу по некоторым характерным особенностям. Она никогда не любила толпу – признак интеллектуального свойства, который очень импонировал Григоричу. Он сам был индивидуалистом и любил тех, кто не вливался в коллектив. Пока гурьба детсадовцев играла в «кучу-малу», Ирочка гуляла с какой-нибудь такой же индивидуалисткой и получала большое удовольствие просто от общения. Ей всегда было чем заняться: то они увлеченно искали ежиков, то наблюдали бурную жизнь комаров, расширяя их владения, за что получали нагоняй от воспитательницы, то просто гуляли и сплетничали о мальчиках. Сегодня Ирочка ходила одна, и по ее лицу было видно: она не в духе. Григорич вздохнул, предчувствуя серьезный разговор с воспитательницей, и не ошибся. Оксана Борисовна вывалила на дедушку все сразу: и что Ирочка сегодня отказывалась кушать кашу с молоком, и что не давала помыть ей руки, и что всем мешала спать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

шофер (фр.)

Вернуться

2

Хочешь мира, готовься к войне (лат.)

Вернуться