Регина Грез
Неукротимая

Глава 1
Ожидание

Галактика Млечный Путь

Система Антарес

Планета Петри

г. Хорсаки, смутное время

Тарико с недоумением вертела в руках судебную повестку с желтой эмблемой нового правительства, пока пристав опытным взглядом оценивал убранство гостиной. Нарядные драпировки на окнах, статуи в нишах, книжные шкафы из ценного дерева. Множество редких фолиантов по истории искусства и архитектуре.

«Сутки работы, даже если действовать втроем. Одна опись займет уйму времени, а ведь еще вывозить мебель и картины на склад».

И только поймав обращенный к себе растерянный взгляд дочери хозяев, снизошел до пояснения:

– Вам предписано освободить дом до конца недели. Это понятно?

– Нет. Почему я должна покинуть особняк? Мне больше негде жить.

Пристав наклонил голову и прищурился. Маленькая наивная аристократка была очень хороша и вызывала легкое сочувствие.

– Вы – Тарико Йори Сан, все верно?

– Да… – прошептала она.

– Ваши родители получили обвинения по семи статьям Новейшего полицейского кодекса Петрианы?

– Чудовищная ошибка! – большие, миндалевидные глаза Тарико наполнились слезами. – Мы каждый день шлем запросы в разные комитеты, у нас большие связи… друзья не оставят. Дайте отсрочку!

– Не в моей компетенции, – сухо поклонился пристав.

– Наши счета арестованы, я не смогу снять в городе жилье.

– Обратитесь к тем же друзьям… если они, конечно, захотят вас видеть, как прежде, – насмешливо протянул слуга закона, поворачиваясь к дверям.

На сегодня он выполнил самую скучную часть работы и готов был уйти, чтобы через два дня вернуться для декларирования и вывоза имущества семьи Сан. Очередные политические преступники. Предатели родины. Долгие церемонии тут излишни.

Оставшись одна, Тарико поспешно прочла еще пару писем с государственными печатями и короткие сообщения знакомых, потом в отчаянии села на краешек дивана.

«Отказ! Отказ! Похоже на петлю, которая вот-вот захлестнет горло. В доме отключена связь. Мой телефон заблокирован. Такое чувство, что весь мир от нас отвернулся. И даже Кауми стал чужим, конечно, свадьбы не будет».

И все-таки она по привычке ждала его с хорошими новостями. Кауми опытный адвокат, может, он найдет выход, спасет семью от надуманного обвинения и банкротства.

Когда у дверей звякнул старомодный колокольчик, Тарико стремительно бросилась навстречу, неловко задела столик и больно ушибла бедро. «В последние дни я притягиваю одни несчастья!»

С первого взгляда на Кауми Чагоро стало ясно – ситуация хуже, чем она пыталась вообразить. Жених впервые не улыбнулся при встрече, круглое скуластое лицо выражало скорбь.

– Скажи сразу, надежда есть? – твердо спросила Тарико.

Кауми на миг прикрыл глаза и сделал осторожный шажок навстречу.

– Прости, я не смогу участвовать в процессе. Меня отстранили.

– Но твой брат получил должность в новом Совете… – вскричала Тарико.

– И всеми силами хочет там удержаться.

– Значит, тоже поверил сплетням про то, что мой отец помогал мятежникам. Что делать? Что будет с нами? Ты… ты вряд ли захочешь жениться на дочери врага. Я все понимаю.

Кауми вздрогнул, крепче сжимая в руках маленький портфель.

– Мы должны подождать, пока ветер не успокоится. Мне нельзя потерять работу и расположение семьи. Я только начал карьеру.

– Твоя мать уже не считает меня выгодной невестой? – горько спросила Тарико. – И ты сам сомневаешься.

– Нет, цветок моей души, нет! Я люблю тебя. Надо подождать, набраться терпения. Довериться суду.

Она заметила, что Кауми продолжает сохранять расстояние, загораживаясь портфелем. Наверно, ищет повод сбежать. Осталось расплакаться и накричать на него. Порвется и эта ниточка, связывающая ее с миром богатых, уважаемых петрианцев. Но тогда придется ночевать на улице.

– Меня выселяют из дома. Наличных не хватит даже на скромную гостиницу. Куда перевезти картины? Могу я… ах, Кауми, могу оставить часть у тебя? На полгода, пока все не уладится, как ты говоришь.

Его сердце сжалось от жалости. В самую тяжелую минуту Тарико пыталась спасти свои работы, думала о них больше, чем о себе. Милая, нежная, беззащитная. Она еще не представляет, какая страшная участь ждет ее после приговора. По новому распоряжению Совета Свободной Петри взрослые дети предателей подлежат высылке в рабочие лагеря с полной конфискацией имущества.

Самые известные картины Тарико Сан уйдут с уличного аукциона, если не сумеют заинтересовать солидных коллекционеров. Но кто открыто решит купить работы осужденной? Только безумец или верный поклонник.

Кауми колебался. Даже просить за дочь предателя – огромный риск. А разделить судьбу… Нет. Это убьет мать, растопчет служебный авторитет отца, бросит тень на брата. А дому Сан уже не помочь. Надо спасать своих.

– Спрячешь картины? – горячим шепотом позвала его Тарико. – Время увеличит цену, поверь.

– Когда-то их за большие деньги хотел приобрести Городской музей… – напомнил он с нескрываемой досадой.

На бледное лицо Тарико легла тень дурных воспоминаний.

– Я отказала, ты помнишь в каком темном зале их планировали разместить. Но сейчас отдала бы все, будь возможность подкупить суд.

– Тише, пожалуйста!

Кауми пугливо оглянулся на двери и решился, наконец, подойти к опальной невесте, чтобы робко взять ее за руку.

– Есть только один выход, надо найти покупателя за пределами Петри. Смелого, безумно богатого и влиятельного. Но твои работы специфичны, а имя не достаточно популярно. Всего одна награда и упоминание в каталоге «Ваяши». Нам нужен эстет с очень оригинальным вкусом.

Она не дослушала, вырвала свою ладонь из его холодных пальцев и нервно заговорила:

– Мне страшно. Я осталась одна. Ты тоже скоро уйдешь, и, возможно, мы никогда не увидимся. Картины – это все, что останется в память обо мне. Говорят, произведения искусства сильно взлетают в цене после гибели автора. Если родителей казнят, мое будущее не имеет смысла. Сохрани картины. Прошу тебя, сохрани!

Он прекрасно понимал, сколько сил требовалось Тарико, чтобы спокойно держаться до этой минуты, а сейчас его близость дала иллюзию опоры. Напрасно. Нельзя внушать обреченной ложную уверенность, но и цинично оттолкнуть ее Кауми тоже не мог по врожденной мягкости характера.

– Я попробую что-то сделать. Будет сложно… ты пишешь в старой технике и сюжеты довольно мрачные. Разве что «Росток и сталь», чей трогательный пафос отметили на прошлом фестивале. Я не могу обещать, – небрежным жестом он смахнул пот со лба, в коленях ощущалась легкая дрожь.

«Чудовищная трусость! Я сам себя скоро начну презирать, но нельзя поддаваться чувствам в смутное время».

– А раньше ты восхищался моим талантом, – грустно напомнила Тарико. – Раньше я была тебе желанна и дорога, а теперь на мне незримое алое клеймо, точь-в-точь как на стене дома снаружи. Словно кровавый плевок. Скажи правду, меня отправят в рабочий лагерь?

– Будем готовы ко всему. Будем сильными, – преувеличенно бодро ответил Кауми, словно лично собирался проводить ее по этапу.

Она хотела коснуться его плеча, но подавила в себе порыв, стиснув до боли пальцы обеих рук.

– Ради чего, Кау? Мои творческие способности не нужны стране, а на торфяных разработках или в угольном карьере я не проживу долго. Подожди, вспомнила… На прошлом фестивале была экцентричная журналистка с Сианы. Она рассказывала о галерее Фалид. Состоятельная госпожа собирает коллекцию работ на тему военных конфликтов. Тебе знакомо это имя?

– Не слышал, но попробую узнать. Фалид… Фалид… Она тоже сианка? Думаешь, стоит к ней обратиться? Среди снобов-ястребов мало меценатов в сфере искусства.

– Любой шанс, Кау. Хотя бы одну картину. Для меня это очень важно. Ведь они сожгут все, что нельзя продать. Это как лишиться души. А тело меня уже мало интересует. Никчемное, слабое… Умеет только плакать и болеть. Вчера я пыталась рисовать, но руки не слушались. Хотелось искусать себе пальцы.

– Я попытаюсь.

Ее просьбу он использовал как повод удрать и энергично дернулся к дверям. Атмосфера опального дома угнетала чувствительные нервы интеллигентного Кауми Чагоро. Семье Тарико просто не повезло.

Может, чей-то донос или неосторожное высказывание самого господина Сан – тот любил выступить с защитой угнетенных этнических меньшинств. А мать Тарико работала в биохимической лаборатории, имела доступ к секретным разработкам. Кто знает, за что ее арестовали на самом деле…

– Кауми! Ты забыл поцеловать меня, как обычно.

Насмешливый возглас ударил его в спину, заставив съежиться от презрения к собственной слабости.

– Я должен спешить, Тари.

Да, он ее любил, как любят свежий десерт и цветущую вишню. При других обстоятельствах Кауми защищал бы ее своей не слишком широкой грудью, отдал все сбережения и даже осторожно поспорил с родными, но как противостоять целой стране с ее полицией и судами? С пыточными казематами и расстрельными рвами…

Он хотел уцелеть в мясорубке тревожного года. Ходят робкие слухи о новом перевороте. Может, тогда выпустят политических заключенных. Маленькой Тарико нужно просто набраться терпения и дожить.

Но если ее странные картины купит богатая сианка, шершавая совесть Кауми будет не так сильно царапать сердце.

– Знаешь, что меня еще удивляет?

Он нехотя обернулся на голос бывшей невесты. Кажется, Тарико полностью овладела собой и смирилась с печальным исходом.

– Суд назначен на день нашей свадьбы. Первую дату, когда мы еще ничего не переносили, помнишь? Самое благоприятное число месяца Белых акаций. Мы вместе загадывали, какая будет погода и сколько соберется гостей. Я собиралась соблюсти ритуал в каждой мелочи. Такая глупая и смешная. Проще удержать в руках луч Антарес, чем узнать будущее, а тем более изменить судьбу.

– Прости, что не сумел сделать твои мечты явью, – искренне покаялся он.

– Спасибо за мечты! Мне было с тобой хорошо. Прощай… на всякий случай.

Кауми хотел пробить тяжелую дверь головой и вылететь на свежий воздух из склепа разбитых надежд. И в то же время броситься назад к худенькой невысокой девушке с печальными глазами, сжать ее в объятиях, разделить любую участь. Но Кауми не был настолько влюблен и склонен к напрасным подвигам.

– Прости, Тари. Я должен спешить. Я обещаю выполнить твое поручение и найти того, кто спрячет ценные для тебя вещи.

После его ухода, она заставила себя приготовить ужин из остатков продуктов, потом собрала белье в небольшой саквояж и принялась паковать картины. Каждую требовалось снабдить пояснительной запиской и датой. Работа отвлекала и успокаивала.

"Он назвал их вещами… Разве так правильно?"

Тарико разговаривала с героями картин, словно с живыми людьми, подбадривала их, улыбалась и плакала, обрабатывая рамы защитным раствором. Предрекала скорый переезд и обещала новых хозяев, которые непременно позаботятся о правильном освещении и температурном режиме.

Через два дня нужно будет оставить дом. Через две недели состоится суд над родителями. О том, что ждет ее саму в случае строжайшего приговора, Тарико Сан старалась не думать.

Глава 2
Испытание

В гостиной госпожи Нияши уютно пахло свежезаваренным чаем и сладкой выпечкой. Сидя на бархатистом коврике, Тарико натянуто улыбалась проделкам комнатной собачки и старалась прислушиваться к монологу хозяйки. Очень хотелось есть, но правила этикета не позволяли первой взять с подноса хрустящий рулетик, а госпожа Нияши забыла предложить или нарочно тянула время.

Одинокая пожилая женщина имела скверный характер и не часто впускала в дом гостей. Удивительно, как вообще открыла двери перед Тарико после ареста Агаты и Йори Сан.

– Благодарю за то, что согласились принять меня!

– Твой названный отец все-таки сын моей покойной сестры. Жаль, что выбрал скользкую дорогу.

Минувшая неделя разделила жизнь Тарико на две части словно ржавая пила сухую ветку. Скрипучий голос отцовской тетушки действительно напоминал звук старого, несмазанного инструмента.

– Бедная девочка! Конечно, ты пострадала зря. А ведь я предупреждала Йори не заводить дружбу с оппозицией. Я предостерегала его от поездок на холодную Карду. Нельзя вставать на пути голодного муравьеда. Нельзя плыть против течения – разобьешься о камни.

Выждав паузу, Тарико тихо спросила:

– Вы позволите мне пожить у вас до суда?

Старушка подслеповато прищурилась, вокруг глаз густо собрались морщинки.

– В прошлый приезд ты назвала меня бабушкой.

– И вы сердито поправили меня… Я осознала ошибку. Мы не родственники по крови. Я не имею права обращаться к вам со своей бедой, но больше никто не откликнулся.

– Умница. Приемная мать все-таки научила смирению.

– Другой семьи я не знала.

Тарико опустила голову, вспоминая последний адрес, по которому могла найти убежище на ночь. Кауми дал ей ключи от рыболовецкой будки под мостом. Лучше бы попасть туда до темноты.

– Значит, мне уйти, госпожа Нияши?

– Постой. Я была в ссоре с твоим так называемым отцом и недолюбливала его жену, но ты плохого мне не сделала, Тарико. Я попробую помочь. В трудовом лагере твоя молодость скоро завянет. Надо использовать красоту, пока есть возможность.

– И что я должна сделать? Может, мои картины…

Госпожа Нияши взмахнула надушенным платочком, будто желая отогнать злых духов или мерзкий запах.

– Твои хваленые картины всего лишь жалкая мазня впечатлительной девчонки. Их приняли на фестиваль по отцовской протекции, тебе ли не знать. А теперь, когда статус семьи Сан пошатнулся, кому нужны испачканные холсты?

– Вы несправедливы! Мастер Юми нашел свежий взгляд…

– На вчерашние трупы? Ты больна, девочка. Ты любишь рисовать смерть, вот и привлекла ее в родные стены.

На это обвинение Тарико уже не смогла ответить с прежним пылом, и госпожа Нияши хрипло засмеялась, поглаживая растопыренной пятерней голубую шерстку питомца. Остро подпиленные желтоватые ногти казались хищными когтями.

– Пора взглянуть правде в глаза, милая. Твои приемные родители не угадали настроение новой власти и поплатятся жизнью. А тебя скоро сошлют на исправительные работы. Вместо кисти из моарового дерева ты возьмешь в руки скребок и лопату. Есть способ получить более мягкий приговор, нужно лишь уточнить детали. Ты еще чиста?

– Что? – Тарико со звоном поставила хрупкую чашку на крохотное блюдце. – Простите! Я не поняла вопрос.

– Нет времени на деликатность. Спрошу иначе, твой жених Кауми уже успел запустить своего угря тебе между ног? Ты лежала под ним? Или открылась стоя? Отвечай, прямо, Тари. Это может помочь делу.

– Мы договорились соединиться после свадебной церемонии.

Госпожа Нияши удовлетворенно вздохнула.

– Есть один достойный человек, которому ты давно нравишься. Он обеспечен и на хорошем счету в Совете Петрианы. Проведи с ним время и останешься в городе. За твою невинность он будет тебя уважать.

– Нет, – холодными ладонями Тарико стиснула пухлые подлокотники, обтянутые ворсистой тканью.

"Словно брюшки противных гусениц!"

– Упрямая девочка, ты мне не безразлична, хотя племянник и вытащил тебя из унылой дыры на краю системы. Он всегда жил эмоциями, не пожелал взять в дом местную малютку, ему экзотику подавай. С тобой еще повезло… ты быстро всему обучалась. Подумай хорошо, Тари, может и поделки твои удастся сохранить. Другого способа не смогу придумать, а директор Магуто – влиятельный господин, он бы поддержал тебя в трудный час.

Дрожа от негодования, Тарико поднялась с кресла и смахнула с платья клочки мягкой голубой шерсти.

– Лучше захлебнуться в болотной жиже, чем спать с жирным, чванливым кабаном Магуто. Как я не догадалась раньше? Вы нарочно послали за мной, чтобы выступить в роли сводни. А я считала вас единственным храбрым человеком Хорсаки. Остальные просто не открыли дверей, притворились камнями в саду, слились с интерьером.

В голосе Тарико звучало откровенное презрение.

– Бабушка Ни! Теперь понимаю, почему отец вас избегал, а мама боялась. Вы готовы продать меня, как курицу на базаре.

Госпожа Нияши откинулась в кресле и царственным жестом вытянула вперед сморщенную ладошку с оттопыренным указательным пальцем.

– Да, я последняя ветвь старинного, благородного рода. А кто ты такая, чтобы меня упрекать? Молчишь? Правильно! Потому что ты – никто! Жалкая сиротка с гиданского приемника, возомнившая себя великой художницей. Ты умеешь рисовать только мертвецов с оторванными руками и вытекшими глазами. Мерзость!

Изначально испорченная… Даже прожив двенадцать лет в изысканном доме Сан, ты не способна излучать красоту и гармонию. Господин Магуто оказал тебе большую честь, но ты заслуживаешь только грязной лагерной охраны.

По лицу Тарико текли слезы.

– За что вы так жестоки, бабушка? Ваш племянник – мой названный отец, любил меня, хвалил мои работы, говорил, что они настоящие. Они свидетели…

– Уходи. Ты безумна. Отныне даже полусвет новой Петрианы для тебя навсегда потерян. Господин Магуто найдет себе другую забаву на пару недель, а благородный Кауми Чагоро получит невесту, воспитанную в традициях послушания старшим. Ты уже забыта. Ты пришла к нам из праха нищей планеты, туда и вернешься.

Покинув высокую ограду госпожи Нияши, усталая Тарико неверным шагом миновала улицу, торопясь к реке. Одна мысль мелькала в тяжелой голове: «Может, она права? Мои картины несут зло, и я сама стала проклятьем для доброго человека, забравшего меня с Гиды».

На перекрестке Тарико остановил полицейский патруль, но проверка документов уже не вызывала страха, как пару дней назад.

– Да, я помню, что не имею права покидать Хорсаки. Да, я знаю, что обязана прибыть на судебное заседания в срок.

«Выкроить себе кусочек свободы ценой потных объятий похотливого старика Магуто… Это бабуля Ни сошла с ума, а не я.

Отец бы посоветовал ночью переплыть пролив Баноко и удачно захлебнуться где-то на середине. А мамочка фыркнула бы, что это слишком энергозатратный способ и предложила использовать яд. Мы вместе бы посмеялись над шуткой… Надеюсь, их не станут пытать в тюрьме. У отца нет секретов, они не шпион, не разведчик. Просто популярный журналист, ставший костью в горле у новой власти».

С реки дул пронизывающий ветер. Тарико чуть не упала, запнувшись о камень в темноте, и тотчас впереди замигал тусклый фонарь. У рыбацкой будки сгорбилась знакомая фигура Кауми.

– Я думал, ты уже не придешь. Почему так поздно?

– Это тебе не следовало искать меня. Я замерзла, можно войти внутрь?

– Да, конечно, я принес немного еды.

Он суетливо пропустил ее вперед, зажег лампу и придвинул стул к грубо сколоченной столешнице, прикрытой засаленной бумагой. В каморке стоял горьковатый запах рыбы и сапожного крема.

– Я очень признательна. Есть новости?

Она жадно накинулась на остывшие бобы и морковную запеканку в контейнере. Кауми отвернулся, чтобы не видеть ее настолько голодной и жалкой, совсем не похожей на прежнюю аккуратную Тарико Сан.

– Я связался с агентом госпожи Фалид, но точного ответа пока не получил. Не волнуйся, картины останутся в безопасном месте. И вот еще что… нужно составить договор передачи. Формально они твои.

– Так ты за этим пришел?

Она некрасиво шмыгнула носом и вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Я дарю их тебе, Кауми Чагоро, но с одним условием.

– Все что смогу, Тари…

– Сделай меня женщиной прямо сейчас. Я не хочу, чтобы первый раз это случилось в лагерном бараке. Понимаешь?

Она перехватила его испуганный взгляд и зажмурилась от стыда.

– Найди мне немного воды, я сейчас умоюсь.

Кауми достал из портфеля еще одну пластиковую бутыль и влажные салфетки. Он всегда был предусмотрителен и готов оказать мелкие услуги друзьям. Но в эту ночь Тари просила невозможного. Растрепанная, измученная девушка вызывала в нем только сочувствие и горечь, а вовсе не вожделение. Кауми Чагоро был настоящим эстетом.

Родные строго запретили ему посещать Тарико Сан, а он все равно пришел, разве одно это не говорит о мужестве и чести бывшего жениха.

– Мне больше некого просить, ты же знаешь, – словно оправдываясь, сказала Тарико, и не дождавшись внятного ответа, рассеянно оглядела каморку.

– Смотри, у стены есть лавка. Ты сядешь на нее, а я… или как-то иначе.

– Пожалуйста, перестань! Я не животное, и не стану пользоваться твоим отчаянием, – глухо пробормотал Кауми, принимая вид возмущенной добродетели.

– Сказал бы правду, что не хочешь меня как тогда, в саду на дне рождении Йори. Ну, вспоминай! Мы спрятались в беседке и целовались, пока ты не стал жаловаться, что тебе больно. Мне нужно было уступить, пожалеть тебя… Я тоже очень этого хотела и мне было тяжело говорить «нет». Может, если ты хоть немножко вспомнишь тот вечер, сейчас все получится? Скажи, что мне сделать? Я сниму одежду.

– Ты замерзнешь, Тари.

– Это не важно. Какие глупости ты говоришь.

Она плавно приблизилась к нему, чаруя ласковой улыбкой и блестящими глазами – прежняя веселая говорунья и фантазерка. Любимая без малейшего изъяна. Кауми обнял ее, изо всех сил стиснул гибкое, послушное тело, нашел мягкие губы. Ах, если бы вернуться назад в тот весенний день, когда поцелуи кружили голову, заставляя забыть о времени и месте! Что ему тесная будка и скамья в присохшей рыбьей чешуе…

И все-таки это противно, неестественно, гадко. Как может деликатная, нежная Тари требовать от него интимных услуг на краю бездны? Он не готов прыгнуть за ней, а значит, ни к чему мучить себя напрасно.

– Нам следует покориться судьбе. Может, все еще обойдется.

– Мы были больше друзьями, чем возлюбленной парой, правда? – она странно усмехнулась. – Хорошо, что не стали мужем и женой. Невзгоды растащили нас по разные стороны улицы, ты пойдешь в свой департамент, а меня зашвырнут гораздо дальше. Что я должна подписать? Глаза закрываются, потом попытаюсь заснуть.

Кауми мысленно возблагодарил богов. Еще одно ценное качество нравилось ему в Тарико – она умела сохранить лицо и крепость духа в самой невыгодной ситуации.

– Позволь, я покажу тебе документы. Вот так… свет здесь плох, я сам прочту третий пункт договора… ага, вот оно – пока ты находишься в отъезде, поручаешь мне передать все свои работы лицу, заинтересованному в их покупке.

– А если никого не найдется?

– Постараюсь сохранить до твоего возвращения.

Кауми хотел говорить уверенно, на самом же деле понятия не имел, сколь долго станет арендовать дешевый отсек в пригородном архиве. Меняется мир, развиваются технологии, растет число творцов в сфере искусства, даже роботов научили сочинять песни. Каждый день появляется новый гений. У Тарико были прекрасные перспективы, но ее звезда готова закатиться, едва вспыхнув.

На прощание Кауми подробно рассказал бывшей невесте, как правильно вести себя на судебном заседании, чтобы получить максимальное снисхождение. Советы адвоката его уровня стоили больших денег, лишь бы она ничего не забыла и не перепутала. Скорее бы кончилась неопределенность!

– Радуйся, что тебя не заставили ждать приговора в каменном мешке.

– В Петриане самое лучшее правосудие, – соглашалась она сквозь зубы. – Недаром смолкли все протесты и беспорядки на улицах. Теперь хорошо всем. Особенно тем, кто говорить уже не способен.

Кауми дал себе мысленный зарок не возвращаться к ней – колючей, опасной, с немытыми волосами и дерзкими речами, но изменял своему слову и как заколдованный еще дважды приходил на берег с удочкой и пакетом съестного, нарочно прикупил живую рыбу – сунуть под нос местному инспектору, если тот привяжется с расспросами.

Мать Кауми жгла свечи перед фамильным керамическим алтарем, молилась, чтобы сын обрел покой и выбросил из головы даже память о маленькой художнице. Тоже считала дни. Но волноваться ей было не о чем.

Тарика вела себя безупречно для своего положения, больше не пыталась соблазнить гостя, не приставала с расспросами о ходе аукциона по торгам имущества семьи Сан.

Казалось, теперь она ждала Кауми только ради угощения и свежей рубашки. Слышалась легкая издевка в ее благодарности.

– Спасибо тебе. Ты мой самый лучший, самый последний друг.

И все же она подвела его на суде, заставила покраснеть за напрасно потраченные уроки. Когда защитник обратил внимание судьи на тот факт, что Тарико – приемная дочь и не может в полной мере отвечать за вредоносные действия Агаты и Йори Сан, случился скандал.

Своенравная девчонка открыто заявила, что не откажется от своих родителей, поскольку категорически не верит в их виновность. Ей сохранили жизнь, но назначили семь лет исправительных работ в лагере «Уригучи» на окраине префектуры Дайон.

Кауми ничего не знал о пункте назначения, но старший коллега, также наблюдавший за процессом из ложи, быстро его просветил:

– Гиблое место. Одно время там часто менялись начальники и охрана, пока не назначили какого-то разжалованного офицера с Сианы. Он завел жесткие порядки. Субад – его имя. Багери Субад. Говорят, настоящий пес. А что ему беречь наших ссыльных? Он – чужак, на Петри корней не имеет. Но в департаменте надзора им довольны. В таких крепких руках Тарико Сан имеет все шансы на исправление. Хе-хе… Чего не скажешь о других членах семьи… Но такова участь предателей.

Кауми бы настолько подавлен выходкой своей подопечной и тяжестью приговора, что не нашел в себе силы для последнего свидания, впрочем, Тарико в нем уже не нуждалась. Она с мысленным содроганием смотрела вперед.

Глава 3
Место прибытия

Префектура Дайон

Женский трудовой лагерь "Уригучи"

Над широкими воротами лагеря висела погнутая пластина с надписью: «Каждый приносит пользу». Двигаясь в середине колонны ссыльных женщин, Тарико механически отметила, что буквы выцвели, а часть из них едва держится на ржавых болтах, грозясь однажды рухнуть на головы проходящих бедолаг.

«Изменить форму и применить глянцевую краску сорта металлик – тогда будет хорошо смотреться… Почему никто не следит…".

Ее измученное сознание цеплялось за каждую деталь, желая поправить и улучшить обстановку, чтобы не впасть в отчаяние. Накрапывал дождь, ветер забирался в складки одежды, теребил волосы.

– Здесь вообще бывает тепло? – спросила девушка, идущая рядом.

Тарико понимающе улыбнулась ей и начала расстегивать плащ. "Скоро мне ничего не понадобится…"

Но ее щедрый подарок не приняли. Соседка лишь плотнее закуталась в собственный драный балахон и проворчала:

– Я хотела проверить, не примерз ли язык к зубам. А тебе советую не разбрасываться годными вещами.

Она грубовато толкнула Тарико в бок и тут же вкрадчиво спросила:

– Есть еще что-нибудь пожевать? Вчера ты отдала мне половину рогули, может, припрятала хоть кусочек за пазуху?

– Прости, больше ничего.

При мыслях о еде, Тарико судорожно вздохнула. На третий день пересылки у нее сложился нехитрый план, – она перестанет принимать пищу и однажды не проснется на побудку. Жалкий паек она дважды отдавала другим арестанткам, те смотрели насмешливо, словно разгадав ее задумку, но быстро хватали овощи и хлеб.

– Эй! Ты спишь на ходу? Меня зовут Саири, а как твое имя? Может, заселят в один барак и станем дружить. Выглядишь, правда, неважно.

Ответ Тарико заглушил звук горна, и соседка решила, что ее игнорируют.

– Не хочешь говорить и ладно! Все равно скоро получим номера.

Впереди послышался грозный окрик, колонна остановилась напротив небольшой трибуны. По бокам столпилась охрана. Шестеро мужчин в коротких кожаных куртках оценивающе рассматривали толпу замурзанных, уставших осужденных. Выше на постаменте скучали офицеры в теплых плащах.

Словно очнувшись, Тарико спросила соседку:

– Я думала, за нами будут присматривать женщины. Разве так можно?

– Присматривать? – издевательски бросила Саири. – Думаешь, здесь больница или школа? Сколько тебе лет? Я бы дала не больше семнадцати.

– Я старше. А кто этот человек на трибуне? Что он говорит?

– Хозяин этих сараев, наверно. На петрианца не похож. Слишком крупный.

Саири пробормотала ругательство, сзади напирали, пришлось поспешить. Начальник лагеря коротко приветствовал новую партию арестанток, а потом его подручные начали сортировку, требуя назвать возраст, судебную статью и срок.

– Смотри, что творят гады, – усмехнулась Саири. – Тех, кто моложе и милее отводят в сторону. Неужели дадут работу полегче? Нам повезло. Я бы хотела быть прачкой или торчать при кухне, а не в торфяных ямах.

Тарико плохо расслышала последние слова, ее несло потоком вперед, к трибуне, над которой возвышался мрачный человек с непокрытой коротко остриженной головой. Он равнодушно просматривал документы, изредка бросая взгляд на работу помощников внизу. Некоторым женщинам задавал вопросы.

Оказавшись прямо перед ним, Тарико внезапно успокоилась и подняла подбородок, как на поверке в художественной студии.

– Твое имя?

Она ответила четко и вместо того, чтобы следовать за Саири, как требовал жест охранника, вдруг обратилась прямо к начальнику с предложением:

– Я могу обновить буквы над оградой. Я сделаю это хорошо и принесу пользу.

– Что? – Субад оторвал взгляд от бумажной кипы и впервые уставился на странную девушку в дорогом светлом пальто. Вызывающе дорогом для здешних мест. – Какие еще буквы?

Он с утра был не в духе, как частенько случалось накануне дождя, а потому хотел скорее закончить унылую процедуру приемки, чтобы вернуться к себе, залпом выпить пару глотков лидуры и закончить идиотский отчет. Псы бы и сами отлично управились, но именно сегодня хозяин решил лично принять новичков. Хоть какое-то развлечение в череде однообразных будней.

Смотрящий за южным бараком дернул Тарико за плечо, заставив уступить место следующей арестантке. Сначала она послушалась, а потом неожиданно для всех подняла руку и привлекла внимания хозяина "Уригучи".

– Нам сказали, вы любите порядок, а в канавах мусор и кусты не подстрижены. Как же так? У главного корпуса разрушен бордюр, пошлите ремонтные бригады исправить… Еще я видела разбитую статую, ее нужно убрать с территории или восстановить.

– Ненормальная! Ты знаешь с кем говоришь? – рявкнул охранник. – Снимай тряпки и бегом на дезинфекцию.

Только сейчас Тарико увидела, как девушки по правую сторону от трибуны начинают медленно раздеваться, подгоняемые надсмотрщиками. Мысль о том, что она следующая на очереди, вызвала тошноту, подавила страх. Тарико бросилась обратно к трибуне и, ухватившись обеими руками за выступ на уровне груди, крикнула с вызовом:

– Почему вы допускаете открытое унижение? Где ваша честь, мужчина… солдат… офицер… Где ваш стыд?

За три года службы в «Уригучи» Субад видел много протестов, истерик и драм, но никогда прежде юная арестантка не выражала свое отвращение к здешним обычаям с неколебимым достоинством, сохраняя спокойствие и вежливый тон.

«Где твоя честь, офицер?» Эта пафосная фраза красиво звучит на светских приемах и в речах политиков, может, еще героические книги и вопли чокнутых патриотов подойдут.

Субад чуть не расхохотался вслух, а потом снова уткнулся в бумаги, но вдруг понял, что не может сосредоточиться на стандартной проверке. Девушка в дорогом пальто сбила деловой настрой. Кстати, пес успел стащить с нее верхнюю одежду и бросить в общую кучу барахла. Дальше поборнице морали придется расстаться с платьем и нижним бельем.

Давно установленный ритуал на потеху охранникам – смазливые арестантки должны голышом добежать до отсека дезинфекции, где им остригут волосы и после санобработки выдадут одинаковую серую робу.

Субад знал, что во время забега псы отберут себе свеженький материал для последующих ночных развлечений. И эта девчонка скоро окажется прижата к соломенному тюфяку с раскоряченными ногами… Вот уже один из псов заглядывает ей в рот, будто в поиске запрещенных предметов, щупает грудь, без церемоний стаскивает трусики и лезет пальцами в промежность.

Субад испытал резкий прилив раздражительности, хотя схожие сцены повторялись каждый триместр. Пора привыкнуть. «Честь офицера…» Все-таки ей удалось его зацепить. Может, крикнуть Нуями, чтобы оставил в покое на время? Когда Субад снова повернулся к толпе полуголых девиц, от удивления даже привстал с места.

Худенькая девчонка, осмелившаяся в глаза ему указать на лагерные беспорядки, сейчас валялась в грязи у ног пса. Разорванное платье открывало крутой изгиб белого бедра и нежную впадинку живота, комья глины прилипли к темным волосам, пушистым, как птичьи перышки. Нуями тяжело дышал, облизывая толстые губы.

– Что ты сделал? – прошипел Субад.

– Ничего, хозяин! Обычная процедура, она закатила глаза и свалилась. Больная. Может, сразу списать?

Тупая красная рожа Нуями выражала досаду. В самом деле, он только палец в нее засунул, а она уже сознание потеряла. Городская неженка. Сразу видать, нетронутая кура.

– Укрой чем-нибудь и отнести в лазарет, пусть доктор посмотрит, – приказал Субад. – Не смей больше лапать, может, она заразна.

После короткой заминки оформление ссыльных продолжилось в ускоренном темпе. Субад спустился с трибуны и подозвал к себе ближайшего помощника.

– Почему бордюры разбиты, словно по ним ездили на бронеходах? Починить буквы у входа, вычистить ямы, подстричь кусты. Завтра к вечеру доложишь об исполнении.

Глава 4
Лазарет

К ночи разразился ливень, но даже когда утих шум воды за окном, Субад долго не мог заснуть, бродил по кабинету в напрасном ожидании пока подействует проверенное лекарство. Наверно, проклятый докторишка опять уменьшил дозу галурата. Опасается за здоровье хозяина, недавно нашел какие-то перебои в сердце и теперь трясется над каждым препаратом. Как бы не нанести вред начальнику.

Промаявшись еще полчаса, Субад придумал вломиться в лазарет и устроить проверку всему персоналу вместе с больными. После хорошей встряски порой удавалось проспать до обеда и еще пару дней сохранять бодрое настроение. Но если выброс адреналина не поможет, придется в самом деле слетать на ближайшую базу для полноценного медосмотра. Эти гнилые болота в сезон дождей доконают самый крепкий организм.

По пути к больничному корпусу Субад устроил выволочку двум задремавшим охранникам у склада, перекинулся парой рядовых фраз с караульным на вышке, потрепал по высокой холке любимого следопыта. Кама приболела и уже неделю занимала карантинный вольер, но брала пищу только из рук хозяина. Редкая порода ищеек славится умом и преданностью.

– Если позволит тропа, завтра мы с тобой погуляем на пустоши, – обещал Субад. – Поправляйся скорее!

До утра оставалась самая приятная часть программы – поднять шум в лазарете, стащить с койки тщедушного Яримаки, рассчитаться за подделку снотворного.

Но к удивлению Субада доктора не нашлось в каморке, где тот обычно отдыхал от дневных забот. Неужели еще работает в кабинете? Может, в лагере снова случилось нестандартное происшествие, и хозяина боятся поставить в известность…

Когда прошлым жарким летом трое узниц задохнулись в бане из-за оплошности охраны, боясь выговора, парни заставили Яримаки подать рапорт о самоубийстве. Хозяину пришлось лично изучить дело и в итоге списать пару никудышных работников. Субад считал, что ни одна арестантка не должна покидать лагерь до срока и по праву гордился низкой смертностью контингента среди прочих исправительных заведений.

Почему кто-то должен легко или помучавшись немного получить желанную свободу, если сам он обязан торчать здесь еще до конца дней? Каких дней и какого конца Субуд точно не знал. Одно ясно, после громкого скандала на Сиане ему не получить нормальную должность нигде, кроме петрианской дыры.

Значит, остается командовать псами в человеческом облике и следить за ведением торфозаготовок. Никому нельзя доверять! Весной Субад приказал повесить на воротах начальника по снабжению, уличенного в воровстве. Наверх, конечно, пошла информация о несчастном случае. А псы будут молчать, потому что Совет Свободной Петрианы далеко, а в «Уригучи» только один бог, царь и хозяин – Субад Багери. Бывший капитан сианской армии, которому немножко не повезло.

Чувствуя, как нарастает злость на доктора, который шляется по ночам неизвестно где, Субад крадучись миновал темный коридор и добрался до первой палаты. Заперто снаружи. Инструкции выполняются четко. Зато второй отсек для пациентов в тяжелом состоянии безалаберно открыт. Разве в лагере есть настолько больные люди? Яримаки был обязан доложить.

Бесшумно распахнув дверь, Субад осветил палату веерным фонариком и достал пистолет. Иногда демонстрации оружия хватало, чтобы навести порядок. Но в комнате стояла лишь одна кровать, а на ней спала та самая девушка, которая днем пыталась напомнить ему о стыде и чести. В откинутом кулачке ее был зажат кусок красного кирпича! Совсем спятила?

Субад еще раз оглядел комнату и только сейчас заметил на серой стене наброски рисунка – силуэт женщины, склонившейся над ребенком. Тот уже подрос и уверенно сидит на полу в окружении кубиков и шаров.

– Кто это сделал? – раздраженно спросил Субад, не повышая голос.

Красные линии напомнили ему о кирпиче. Но когда девчонка успела измазать стену? Как у нее хватило сил…

Позади раздались шаркающие шаги и виноватое покашливание доктора.

– Хозяин, прошу вас, пройдемте в мой кабинет. Я все объясню.

– Что с новенькой?

– Сильное истощение. Она отказалась от еды. Пришлось сделать пару стимулирующих уколов.

– Надеюсь, ты не тратишь на нее мой галурат, крыса?

Яримаки поправил очки на носу и втянул голову в сутулые плечи.

– Как можно, господин Багери? Мне жаль, что вам опять не спится.

– Где она раздобыла кирпич? У тебя настолько дырявые стены? Почему я не знаю?

– О, нет-нет… Она попросила грифель, но я боялся дать, а потом мы договорились, – она выпьет сладкий сироп, а я принесу краски. Я не подозревал, что она будет рисовать прямо на стене, меня тут вообще не было. Но так даже лучше, вы не считаете? Такой мягкий образ…

– Отчего она свалилась на улице? – перебил Субад. – Ты уверен, что нет опасной болезни?

– Девочка почти здорова, только хрупкая конституция и смена обстановки. Потеря родных.

Субад усмехнулся.

– За два месяца в моем лагере схоронили восемь городских неженок. Мне не нравится эта цифра, Ярим. Она портит статистику. Если каждая недотрога станет сходить с ума от досмотра Нуями, что я скажу властям Петри?

– Боюсь огорчить вас, хозяин, но, кажется… кажется… им все равно, сколько у нас жертв.

– Я сейчас из тебя жертву сделаю! – рявкнул Субад. – Завтра поставишь девчонку на ноги и вернешь в барак. Ты хорошо понял?

– Да-да, конечно… Но, может, оставите ее здесь мыть палаты, стирать и чистить материалы. Я очень вас прошу, господин Багери. Дело в том, что я ее немножечко знаю, точнее, ее отца. Он был известным журналистом в столице, я смотрел его репортажи с Карды во время межпланетного конфликта. А год назад картины Тарико Сан заняли второе место на фестивале в Хорсаки. Был большой успех. И вот теперь она попала сюда и не хочет жить. Такая несправедливость.

Еще более понизив голос, доктор приподнялся на цыпочки и вытянул шею, чтобы стать вровень с плечом хозяина.

– Нуями замучит ее. Он уже приходил узнать, когда можно забрать номер семьдесят семь обратно. Он не забудет.

– Что ты мне тут лепечешь? – скривился Субад, – какой у Нуями может быть к ней интерес? Хочет портрет заказать?

Доктор опустил голову и торопливо пробормотал:

– Она девственница. Нуями любит свежий товар. Я очень вас прошу, не отдавайте ее псам. Это… это непременно ухудшит статистику в конце месяца.

Субад устало выдохнул, мысль устроить погром иссякла, а вместо нее навалилось желание рухнуть на кровать и отключить сознание. Может, даже удастся нормально выспаться до рассвета. Осталось получить нужный препарат, и сейчас Яримаки не станет спорить.

– Отсыпь мне еще порошков из секретного шкафчика, будем считать, что у тебя новая поломойка.

– Благодарю, хозяин!

– А насчет этой мазни на стене… пусть закончит работу, я посмотрю при дневном свете, что умеет твоя хваленая девственница. Нуями к ней не подпускать. Скажешь, мой приказ.

Яримаки поклонился еще ниже, однако не выполнил в полной мере волю хозяина. Тарико Сан смогла приступить к работе в лазарете только на третий день и больше не прикасалась к рисунку на стене, словно отдала ему все силы в первый же вечер, а после потеряла интерес.

Но и Субад Багери не появлялся с проверкой. У него случилось свое маленькое горе – умерла пожилая ищейка Кама, с которой он приехал на Петри и заступил в должность начальника «Уригучи». После свежих ветров Сианы единственное близкое и дорогое существо не выдержало мерзкого климата префектуры Дайон.

И каждая крыса в лагере знала, что после затяжной хандры хозяин может превратиться в истинное чудовище. Охранники исправно несли службу, заключенные падали с ног от усталости и не роптали на судьбу вслух, даже больные поспешили вернуться к работе, чтобы не испытывать терпение Субада.

По вечерам, когда лазарет погружался в сонную тьму, доктор Яримаки приносил Тарико свежий чай с кусочками сушеных фруктов и заводил беседу о своей юности в Хорсаки, вспоминал известные театры и музеи, жадно расспрашивал о последних событиях в культурной жизни столицы.

Слушая его старчески дребезжащий голос, Тарико послушно съедала угощение и обещала сама себе больше не падать духом. И на краю света, в заболоченном богом забытом месте есть добрые люди, значит, нельзя отчаиваться.

– Тебе повезло, что хозяин не выгнал на торфяные поля, – убеждал доктор. – Иногда Субад долго не появляется в нашем отсеке, а то налетит как ураган посреди ночи, только держись. Вечно всем недоволен, а теперь еще Камы нет, совсем озвереет. Прогулки с собакой его всегда успокаивали.

– Я слышала, он прибыл с Сианы, – заметила Тарико.

– О прошлом хозяина разные слухи ходят. Говорят, он соблазнил дочь влиятельного ястреба и чудом избежал расправы ее отца. Или девушка сама за ним волочилась, а он жениться не захотел, оттого и сбежал на Петри. Правды мы все равно не узнаем.

Яримаки сдержанно засмеялся.

– Кажется, Субаду понравился твой рисунок. Я подозреваю, что красивый пейзаж – единственное, что усмиряет его буйный нрав. Жаль, ненадолго.

Доктор хотел еще что-то сказать насчет графической живописи и штрихового рисунка, но в кабинет заглянула старшая медсестра.

– Господин Нуями пришел. Требует пустить его к заключенной по срочной надобности.

Тарико вздрогнула и схватила доктора за рукав.

– Тот самый человек? Что ему от меня нужно?

– Не бойся. Он не сможет тебя увести. Субад запретил.

Однако в голосе Яримаки ей послышалась неуверенность. Очевидно, доктор не имел здесь большого веса и не сможет долго ее защищать.

Шаркающей походкой он отправился к выходу, чтобы узнать требования Нуями, а с Тарико осталась его помощница Гуна – тоже в преклонных летах, но с ясным проницательным взглядом раскосых маленьких глазок на дряблом морщинистом лице.

Она присела на тахту и шершавой ладонью пригладила коротенькие после недавней стрижки волосы Тарико. Затянула жалостливую песню.

– Маленькая серая пташка! Здешние коты тебя растерзают, если не упорхнешь.

– Я не умею летать, – печально сказала Тарико, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

Тогда Гуна наклонилась к ее уху, и, обдавая нечистым дыханием, прошептала:

– Тебя только одно спасет – сумей угодить льву.

– Кому? – зажмурилась Тарико, напрасно пытаясь отвернуться.

Гуна взяла ее руку в свою ладонь и мелко затрясла, желая выглядеть убедительной:

– За пять лет наблюдений я хорошо разгадала Субада. Снаружи он сделан из железа и камня, но внутри прячется мягкое теплое ядрышко. Ты меня поняла?

– Не-не очень…

– Кама издохла. Субаду нужен новый любимец, которого можно гладить по шелковистой спинке и чесать за ухом в холодные зимние ночи. Тихий, безмолвный, самодостаточный любимец. Не льстивый песик и не трусливая овца, а кто-то покорный с виду, но несгибаемый в душе. Кто умеет слушать и понимать. Ты подойдешь, птичка. Я верю в тебя.

Тарико припомнила грозного человека на трибуне в день прибытия и усомнилась в словах медсестры, но спорить не стала. Да и некогда, доктор Яримаки вернулся в кабинет с разбитым лицом. Гуна захлопотала насчет примочек, грозилась пожаловаться хозяину.

– Нуями совсем взбесился. За что он набросился на тебя? Нельзя это так оставить. Утром пойду к Багери, пусть держит своего пса на привязи, нечего ему бродить у нашего госпиталя.

Тарико чувствовала, как в теле пробуждается голод, а в душе злость. С этой минуты она твердо решила выжить любой ценой, а значит, нужны силы и ясный разум. Больше она не станет отказываться от еды и искать смерти. Когда вокруг сгустился туман, можно оставаться на месте и ждать пока он рассеется, а можно попытаться найти тропу. Кроме последней лазейки, есть еще столько способов испытать себя…

Глава 5
Тайна искусства

Утром Гуна действительно осмелилась обратиться к начальнику лагеря с просьбой защитить старого Яримаки от нападок развязного охранника. Выслушав еще пару донесений по хозяйственной части, Субад снова наведался в лазарет, и лишь переступил мокрый порог сразу вспомнил о художнице, за которую просил доктор.

Неужели Нуями ночью приходил за девчонкой, а упрямый лекаришка смог ее отстоять? Подумаешь, важная птаха! Яримаки ни за кого прежде так не заступался. К тому же Субаду хотелось еще раз взглянуть на картину, а потому он быстро прошел до конца коридора и открыл палату с разукрашенной стеной. Сейчас из-за решеток окна проглядывали светлые лучи, на редкость ясный день в начале зимнего сезона.

Но к удивлению Субада картина изменилась настолько, что он не сразу поверил глазам и даже попытался рассмотреть ее с разных ракурсов, отходя назад и приближаясь на расстояние вытянутой руки. Сейчас плавные линии волос на женских плечах оказались струями водопада, вместо играющего с кубиками ребенка – нагромождение скал и пара сухих деревьев в расщелинах.

– Яримаки! – заорал Субад. – Живо сюда! И девчонку свою прихвати.

Выслушав грубые претензии хозяина, Тарико простодушно ответила, что не вносила в набросок ни малейших поправок. И тихо добавила:

– С моими работами бывали похожие случаи. Каждый в них видит что-то свое. О чем тоскует сердце и плачет память, к чему стремятся мечты.

Субад презрительно улыбнулся, скрестив руки на груди.

– Ты полагаешь, что в окружении пяти сотен отборных бабенок я скучаю по женщине?

– Но ведь у вас нет семьи… впрочем, я не знаю, что именно вы увидели в моем наброске, – сдержанно ответила Тарико.

Субад снова прищурился на стену и, не поворачивая головы, важно сообщил:

– Хочу проверить твои способности в деле. У меня умерла собака, сейчас в мастерской готовят надгробие. Ты должна начертить эскиз, который дальше выбьют на камне. Силуэт пса, бегущего краем моря. Тебе по силам такая задача?

Тарико растерянно вздохнула, взгляд заметался по серым стенам, будто в поисках выхода.

– Простите, господин Багери, я не рисую на заказ. И не рисую живые объекты.

– Что? – Субад решил, что ему послышалось. Девчонка едва ворочала языком от волнения.

– Я же сказал, моя Кама зарыта в земле. Ей нужен достойный памятник. Ты в состоянии начертить рисунок собаки, который мастер перенесет на гранит?

Тарико облизала пересохшие губы и с расстановкой произнесла:

– Я могу изображать только неживые тела. Если вы хотите собаку, я нарисую ее бездыханной. Она может лежать на берегу или на траве… как желаете.

Субад почесал переносицу и подпер щепотью подбородок, задумчиво глядя на доктора, приглашая в свидетели.

– Она чокнутая? Тогда почему здесь? По каким статьям ее обвиняют?

В свою очередь Яримаки развел руками.

– Все дела хранятся у вас, хозяин. Какая может быть вина… Картины Тарико Сан произвели большое впечатление на устроителей и гостей прошлогоднего фестиваля в Хорсаки.

– Ты-то откуда знаешь, старый червяк? Ты безвылазно сидишь в этой проклятой дыре и рассуждаешь о столичных выставках.

– Почему вы так неуважительно обращаетесь к доктору? – вдруг прозвенел голос Тарико. – В округе больше нет специалистов широкого профиля, а случись вам самому заболеть, кто поможет?

– Ах, ты воробышек наивный! – зловеще ухмыльнулся Субад. – Маленькая дурочка! В случае острой необходимости меня увезут в ближайший воинский госпиталь. Всего полчаса на летмобиле, не вижу проблем.

– Вашу собаку это не спасло, – невпопад сказала Тарико и, словно жалея о дерзкой реплике, поспешила добавить:

– Я постараюсь выполнить вашу просьбу, господин Субад. Я нарисую Каму так, что все примут ее за спящую. Вы обещали дать ее снимок…

– Благодарю за одолжение, номер семьдесят седьмой третий корпус «Уригучи», закрытый сектор Дайон! – с нескрываемой издевкой поклонился Субад.

– Мое имя – Тарико. Номера не очень удобны, я полагаю, они нужны только для отчетов.

«Какой задорный воробей! Она либо совсем рехнулась, либо просто не понимает, куда попала. А с лекаришки сошло семь потов, уже не знает, куда смотреть, – трясется за нее, правый глаз заплыл, нос распух. Нуями придется наказать, и хотя он самый верный пес после Камы, доктора не стоило трогать даже ради свежего лакомства. Далась ему эта невинность… еще разобраться, кто из них более безумен».

Прозвище любимого питомца из уст арестантки кольнуло недавней болью потери. Субад сверился с часами и пошел к двери, давая понять, что разговор окончен. У порога круто обернулся и приказал:

– Когда рисовальщица закончит с уборкой, ко мне пришлешь. Пусть Хамус проводит.

Он сделал эффектную паузу, а потом скользнул цепким взглядом по прямой фигурке Тарико.

– Я тоже хочу быть в курсе культурных новинок большого мира. Мы тут в болоте совсем отстали от цивилизации, пусть твоя протеже меня просветит.

Яримаки поклонился и не сразу выпрямился, когда дверь захлопнулась за начальником. Казалось, доктору удобней ходить, глядя в пол, чтобы не видеть лиц.

– Как вы здесь оказались? – спросила Тарико.

Она уже несколько дней носила вопрос на кончике языка и наконец решилась его задать, предчувствуя скорое расставание.

– Я лечил высокопоставленного человека, а он умер, потому что не выполнял предписания в должной мере. Комиссия составила акт об отравлении, нужен был виновный. Меня могли казнить, но отправили сюда, потому что трудно найти хорошего врача в Дайоне. Господин Багери заботится о здоровье заключенных. Он приказал отремонтировать медблок и следит за списком препаратов.

– А Гуна?

– Она вольнонаемная. Приехала за дочерью, – Яримаки запнулся. – Но ее уже схоронили к той поре. Гуна так и осталась при лагере. Тебе пора, Тари. Господин Субад ждать не любит.

– С ним еще кто-то живет? – замирая, спросила она, выходя за доктором в коридор.

– Раньше Кама жила, а теперь никого.

– Я должна прибрать в его комнате? Не верю, что он хочет узнать про картины.

Яримаки издал слабый возглас не то согласия, не то удивления. Потом кликнул охранника со двора и передал распоряжения хозяина узницы номер семьдесят семь.

Куртка была не по размеру Тарико – рукава широки, петли расхлябаны, некому подшить, с душным запахом спирта, зато теплая, другой свободной в госпитале не оказалось. Под курткой больничная роба, на ногах разношенные полусапожки, к которым тут же прилипла грязь. Пожилой охранник провел девушку между домиками персонала и указал на отдельно стоящее строение, облицованное бурым, растрескавшимся от времени камнем.

– Тебе туда! Топай быстрее.

На пороге показалась толстая женщина с корзиной мокрого белья, смерила Тарико враждебным взглядом, а поравнявшись, прошептала:

– В комнаты не суйся, жди в кухне. Скоро придет.

– Может, вам помочь?

– Ублажи его хорошенько – всем поможешь. Хоть пару дней без ночного досмотра.

Тарико не поняла ее слов и без единой связной мысли, начала подниматься по каменным ступеням. Края их щедро обросли мхом, на стенах под сетчатыми окнами виднелись желтые пятна лишайника и завитки сухой повилики.

Сердце Тарико забилось сильнее. Она могла бы нарисовать заброшенное здание в сырой низине заболоченной местности. Сумрак, тучи, ветер – и слабый огонек света в доме, где не спится чудовищу. Ждет новую жертву? Она уже здесь и почти не боится.

В прихожке стены подпирало трое псов и молодой офицер в строгой, чистой форме. Он узнал, кто прислал Тарико и кивнул ей в сторону белого коридора с низкой, обшарпанной аркой.

– Справа будет помещение для обслуги, там помоешься и поешь.

Что делать дальше Тарико не осмелилась спросить, к тому же смутил изучающий взгляд одного из охранников. Она с облегчением нырнула в тишину коридора, словно измученная зверушка в норку. Здесь пахло тушеными овощами и специями.

Мыться в административном корпусе не хотелось, Тарико еще утром разделась до пояса и обтерла себя влажной тряпкой в палате, но пообедать не успела, и сейчас горячий суп или каша пришлись бы кстати.

В кухонном отделении было пусто, хотя кастрюля слегка дымила на плите, а на столе лежали помытые стебли сладкого лука. А еще мягкий, бугристый сыр – очень белый и нежный на вид. Тарико отщипнула кусочек и размяла во рту, старясь слегка прикасаться зубами, подольше растянуть блаженство. Благородный, пикантный вкус. Не хватает острого завершения.

Тарико оглянулась на открытую дверь и поспешно схватила со стола упругий зеленый стебель. Так, держа его в руке, и отправилась дальше по коридору, начисто забыв о совете кухарки сидеть смирно.

За пищевым блоком следовала пара хозяйственных помещений, а дальше на полу появился вытертый темно-бардовый ковер, и запах сменился на сигаретный флер. Скоро Тарико оказалась в полупустом кабинете с почти протопившимся камином.

Отсюда вела дверь в санузел с бочкообразной ванной и раковиной в форме отвисшего уха. Но причуды дизайна не так впечатлили Тарико, как лист, неровно вырванный из глянцевого журнала и прикрепленный над унитазом на уровне лба самого высокого жителя Петри.

На листе было изображено фото миловидной женщины, только вместо глаз и губ зияли дыры от пуль. Тарико не боялась вида увечий и самой смерти, но противно было представить, как Багери стрелял из пистолета по фотографии, справляя естественные надобности тела. Что она ему сделала, если ненависть заставляет так изобретательно – мелко мстить?

Тарико вернулась в комнату и присела на жесткий табурет у окна, оглядывая скудную обстановку и полагая, что помещение принадлежит кому-то из слуг, пока не заметила собачью миску под кроватью. На боку выгравирована надпись, желая прочесть ее, Тарико опустилась на колени.

Символы были незнакомы, скорее всего, язык одной из народностей Чантаса. Отец говорил, что сианцы падки на изящные предметы чужих культур, поскольку порвали связь со своими корнями, прибыли в Антарес на военных кораблях после распада собственной цивилизации.

Тарико также заметила на полу кожаную плеть и дорогой ошейник с эмблемой парящего ястреба. Знак непобедимой Сианы. Даже в захудалую провинцию Дайон она простерла свои мощные кривые когти.

В пересыльном пункте заключенные шептались о том, что именно Сиана должна свергнуть жестокий режим на Петри и дать свободу невинно осужденным. Сиане до всего есть дело в Антарес. Особенно если речь идет о природных богатствах и технологических достижениях планеты в состоянии гражданской войны.

Надо подождать… Может, год или два. Ее обязательно отпустят и вернут доброе имя семье Сан. И Кауми призывал быть сильной, а она в последние дни была с ним холодна и жестока.

Подбородок Тарико задрожал. Она громко всхлипнула и, прижав собачью миску к груди, легла на свернутое вдвое покрывало у камина. В голову закрались мысли о начальнике лагеря.

«Он увидел женщину вместо гор на моем рисунке. Он повесил у себя в ванной женщину и лишил ее глаз, чтобы стереть память, и губ, чтобы не желать поцелуев.

Если так будет легче всем, я попробую заменить Каму. Буду молчать и слушать, буду лизать его руку. Пусть бранится или смеется – все равно… Пусть хлещет плеткой и выводит гулять на поводке. Я вытерплю. А когда он привыкнет и не сможет без меня обходиться, возьму его сердце в ладони и ни в чем не получу отказа».

Она широко раскрыла глаза, потому что не узнавала себя. Чей змеиный язык нашептал ей новые, коварные мысли? Разве когда-то прежде она бывала расчетливой?

Колени подрагивали, и Тарико поджала их ближе к животу, хотя в комнате царило тепло. Старое покрывало пахло звериной шкурой и дымом, в одном месте край обгорел и осыпался. Каминную плиту плиты испещряли царапины-зарубки, кто-то считал месяцы или годы, скуля в душе от невыносимой тоски.

«Он сказал, что хочет говорить о культуре, но в его логове нет ни картин, ни книг, даже видеоэкрана для просмотра фильмов. Как он отдыхает от работы? В том железном шкафу должно храниться оружие, Гуна сказала, порой он уезжает на охоту или на горячие заводи в скалах».

На потолке у светильника тоже виднелись глубокие щербинки от пуль. Наверно, Кама спокойно относилась к его привычкам.

"Значит, и я выдержу".

Глава 6
Сумерки

Из госпиталя Субад сразу же вернулся в административный корпус и потребовал у младшего офицера дело заключенной Тарико Сан. По вине секретаря вышла небольшая заминка. Сначала на стол Субада легла папка с данными прежней арестантки под номером семьдесят семь. С фотографии глядела изможденная сорокалетная женщина, недавно отбывавшая срок в «Уригучи». Теперь ее место в бараке должна занять юная художница Тарико.

Взбешенный Субад швырнул утратившие актуальность бумаги в лицо бледному секретарю и разразился бранью в адрес местной картотеки.

– Петрианские недоумки! До сих пор не можете наладить виртуальный архив. Скорей бы Сиана навела здесь свои порядки.

Привыкший к подобным выпадам офицер только вполголоса проворчал:

– За такие слова можно получить выговор с самого верха, господин Багери. Будем благоразумны.

– Не ты ли на меня донесешь, щенок?

Держа мятые листы под мышкой, офицер выпрямился и четко отрапортовал:

– Мне осталось всего полгода до смены, хочу закончить службу под вашим руководством, господин Багери.

Субад откинулся на жестком стуле, достал сигарету – единственное дорогое удовольствие, на которое не скупился в этой вонючей дыре.

– Ты – хороший солдат, Шухо. Ты мне нравишься.

– Рад стараться, хозяин!

В карих глазах офицера мелькнули веселые искорки. Он знал, что начальник благоволит ему за уравновешенность и опрятность, а также умение слушать там, где следует, и вовремя говорить то, что требуется. Ценное качество для подчиненного.

Наконец материал на Тарико Йори Сан оказался в руках Субада. Изучение ее короткой биографии и решения суда заняло у начлагеря не более десяти минут. Особенно пристально он рассматривал показания свидетелей. Так, например, в деле была справка за подписью директора Музея прогрессивного искусства господина Магуто. В ней говорилось, что работы молодой художницы несут дух упадничества, присуждение им премии на фестивале в Хорсаки было ошибкой, за которую уже смещены с должностей нерадивые сотрудники.

В дверь постучали и тот же молодцеватый офицер доложил Субаду, что заключенная под номером семьдесят семь доставлена из лазарета в управление. Дожидается в «бытовушке».

– Быстро сработали! – резюмировал Субад. – До вечернего обхода свободен. Я буду у себя.

– Здесь вас Нуями хочет видеть, – с оттенком пренебрежения доложил офицер.

– Что-то срочное?

– Просил сообщить, что вопрос касается условий проживания личного состава.

– Давай его сюда! Я спешу.

Скоро в двери боком просунулся невысокий крепыш с мясистым багровым лицом. По петрианскому обычаю он поклонился, подняв ладони над головой в знак наивысшего уважения.

– Чего тебе? – буркнул Субад, выходя из-за стола.

– Господин начальник, ты знаешь, я твой преданный пес, по первому слову любому глотку перегрызу. Брось мне одну сладкую косточку за верную службу.

– Совсем ошалел? Чего еще не хватает, и так каждый месяц отправляешь родне арестантское барахло на продажу, сам жрешь в три горла. Ну, говори, зачем пришел?

Субад был голоден и после обеда планировал отдохнуть на своей половине, разобраться с памятником для Камы и еще эта девчонка, похожая на озябшую пташку… надо наконец разобраться с надгробием, отдать последний долг мохнатой любимице.

– Отдай мне новенькую из больнички, – выдохнул вдруг Нуями, сверкнув маленькими свинячьими глазками.

– Кого? – усмехнулся Субад, но уже твердо знал, что откажет. Правда, Нуями – хороший пес и заслуживает обоснования.

– Я оставил ее себе. Выбери другую. Больше вопросов нет? Можешь идти.

Нуями на мгновение замер, словно обдумывая слова начальника, а потом попятился задом к дверям и внятно, с угодливыми интонациями протянул:

– Тогда разреши взять после тебя, когда надоест. Больше не обещай никому. Окажи мне большую честь… после тебя.

Субаду кивнул и быстрым шагом покинул кабинет.

Раньше на домашней половине Управы его ждала бы Кама. Теперь – несколько подобострастных слуг и ни одной близкой души. Может, взять нового щенка из петрианских гончих или кротовников? Начать сначала, заново привыкать, снимать ржавые засовы с души.

Толстуха Риза встретила его на кухне с таким видом, будто обед подгорел.

– Где девчонка? – сразу спросил Субад. – Ты случайно в пирог ее запекла?

– Я все тут обыскала – нет ее. А на вашу сторону ходить без разрешения не велели. Может, позвать господина Шухо?

– Зачем, если я уже здесь. Собери еды, унесу в кабинет.

– Да, господин.

Первый год в «Уригучи» Субад требовал тщательно накрывать на стол и приглашал офицеров, но светский налет постепенно исчезал из его быта вместе с желанием говорить с подчиненными на отвлеченные темы. Субад дичал, замыкался в себе, проявляя худшие черты нрава – равнодушие и жестокость.

Иногда его посещала странная мысль, что сам он все еще под арестом, только сменил сианский застенок на более сухой и комфортный кабинет в Дайоне. Отсюда все равно не выбраться. Другие пути для него закрыты. Подлая дрянь не даст поднять голову выше болот.

Заключенной не было видно. Субад раздраженно грохнул высокобортный поднос на стол и уже хотел как следует всыпать охране, но потревоженная шумом девчонка вдруг поднялась с пола у камина.

– Что ты там делала?

– Ждала вас.

– Кто позволил тебе сюда зайти? Разве двери были открыты?

– Да, конечно. Иначе я бы не смогла попасть.

Субад хотел еще что-то грубо спросить, но заметил смятые стебли лука в красной миске Камы, и несколько тише сказал:

– Ого! Жратвой запаслась. Давно тут прячешься?

Она кивнула, будто самое обычное дело узнице разгуливать по спальне начлагеря. Субад никогда не опускался до осужденных. Одно время он спал с девицей из архива, но та умудрилась простудиться и не вернулась из города. В лагерь пришел приказ о ее переводе. Субад не жалел. Как работник и шлюха та была не слишком расторопной.

Пятый месяц без женщины прошел легко, если не считать участившихся приступов бессонницы. И Яримаки недавно нашел перебои в пульсе. Дотошный лекаришка составил схему лечения на основе нетрадиционной медицины, скармливает начальнику толченые грибы, кору целебных деревьев и прочую гадость.

Может, нужно всего лишь наладить постельный режим. Малышка из Хорсаки еще не успела пропитаться лагерным духом, чистенькая, домашняя.

– Сними одежду в коридоре. Мне паразиты не нужны.

Она послушно вышла за двери и вернулась в безобразной больничной робе.

– Нет. Все… все сними, Риза потом заберет.

Тарико задержалась в коридоре дольше, а потом предстала перед ним в застиранной короткой сорочке и полуспущенных чулках грубой вязки.

«Истинный воробей!» – подумал Субад. – «Но держится хорошо. Должна сразу понять, чего я от нее хочу».

– Садись! Ешь! Я буду звать тебя Тарико, правильно произношу?

– Благодарю… господин Субад.

Она непривычно обратилась к нему по имени, но поправлять он не стал. Воробушек еще не успел отойти от столичных замашек. Пусть в этот раз все будет необычно.

Субад подцепил кусок краба с тарелки, смачно извалял в густом красном соусе и отправил в рот. Поколебавшись, Тарико сделала то же самое, только без соуса, а потом разлила по двум чашечкам минеральную воду.

На миг вспомнились вечера, проведенные с отцом, когда она хозяйничала за столом, развлекая уставшего Йори Сан легкой беседой. Потом они обычно выходили в сад, обсуждали картины, планировали завтрашний день или читали стихи.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Субад.

Тарико вздрогнула и подняла на него большие глаза.

– Я чувствую себя морковкой, которую выдернули из гряды и оставили зря сохнуть под навесом.

– Почему же зря… – задумался Субад. – На что-нибудь да сгодишься.

– Да, я помню, все должны приносить пользу.

Ему почудилась неуместная ирония в ее словах, как бы воробей не распушил перышки.

– Закончишь с едой – сделаешь мне ванну.

Она гневливо свела брови, а затем снова кивнула, чем вывела Субада из себя.

– Ты должна отвечать: «Да, господин!»

Она закивала еще энергичнее и торопливо вытерла губы, собираясь выполнять приказ.

– Я сыта. Благодарю Вас!

– Сядь на место! Хочу еще кое-что сказать.

Субад сдвинул поднос в сторону и положил ладони на стол.

– Здешние охранники не могут привезти в лагерь жен, а потому вынуждены пользоваться услугами арестанток. Это не запрещается правилами, но лучше, если женщина сама дает согласие в обмен на послабление режима. Так вот… охранник Нуями ищет подружку, и ты ему приглянулась. Что скажешь?

В глазах Тарико разгорался ужас, и Субад не без удовольствия продолжил:

– Выбор у тебя есть. Петрианская медицина рекомендует мужчинам, страдающим бессонницей, брать в постель молодую женщину. В последнее время у меня плохо со сном. Будешь меня лечить?

– Я не умею, – с искренним сожалением ответила Тарико. – Я думала, вы хотите рисунок, я за этим сюда пришла.

– Не прикидывайся дурочкой! – рявкнул Субад. – Спать со мной или с Нуями? Отвечай живо!

– Да, господин!

– И как я должен тебя понимать? – раздраженно бросил Субад.

– Я приготовлю ванну… и все, что вы пожелаете.

Внезапно Субад заметил, с какой силой она стиснула заостренную палочку для накалывания рыбы. Страха в ее глазах больше не было, только спокойная решимость.

– Хорошо. Думаю, мы поладим.

Оглядывая ее плечи, он уже представлял, как приятно будет касаться гладкой и нежной кожи, аккуратных холмиков грудей… невинная, чистая… его захлестнуло неистовое возбуждение.

– Пойдем!

Тарико первой проскользнула в комнату для мытья, но не сразу разобралась с кранами, и воду Субад включил сам.

– Кто так нелепо тебя подстриг?

– Гуна. У нее затупились ножницы, – ответила Тарико.

– Вранье! Хотела сделать тебя неприглядной. Какую прическу раньше носила? До плеч или ниже?

– У меня были длинные волосы.

Стоя за спиной Тарико, Субад пальцами обеих рук помассировал ее голову, зацепил неровные прядки, заставив ее откинуться назад и тихонько вскрикнуть. Потом положил ладони на горло и вдруг резко стянул застиранные лямки сорочки.

Тарико дрожала, закрыв глаза, пока Субад раздевал ее до чулок.

– Повернись, хочу на тебя посмотреть… маленький, тощий воробей. И чем тут можно любоваться? Полезай в воду!

– А вы?

Ему захотелось взять ее немедленно, не заботясь о мытье. Стереть с милого личика выражение притворной покорности. Действовать грубо, получить короткое удовольствие, а после выкинуть из комнаты в коридор. Однажды он так и поступил… а в итоге скатился до торфяных болот «Уригучи».

Правда та, первая девственница в его жизни вела себя куда активнее и развязней этого жалкого «воробья». И была привлекательна, а на эту смотреть тошно, губы посинели, кожа покрылась пупырышками.

– Замерзла? Вода теплая, чего ждешь?

Она нагнулась, чтобы стянуть чулки, а он сел на крышку унитаза, наблюдая за каждым движением. Да, худенькая, но грудь вполне развита и плавные линии спины расширяются на округлые ягодицы. Стройные длинные ноги были безупречны.

Субад приподнялся, чтобы расстегнуть штаны.

– Принеси со стола бутылку! Хорошо. Теперь встань на колени.

Он невольно отметил, с какой грациозностью она выполнила его приказ и еще раз похвалил себя за терпение. Девочка того стоила.

– Когда-нибудь делала такое мужчине?

На удивление она догадалась быстро, и отрицательно покрутила головой.

– Нет. Но я научусь, если так нужно.

Ему казалось, что каждый звук, слетающий с ее губ, тотчас болезненно отзывается внизу живота. Субад плеснул себе в пах минералкой и растер влагу по всей длине напряженного члена.

– Возьми в рот и соси, как конфетку.

Он хмыкнул, заметив, как возмущенно взметнулись ее темные брови, и ехидно добавил:

– Можешь сразу сесть сверху, я не против. Давай же, я жду.

Тарико осторожно коснулась его члена рукой и, часто-часто моргая, приблизила лицо к мокрой головке. Не выдержав, Субад опустил ладонь ей на затылок и толкнул вперед.

– Урок первый! Практическое занятие. Приступай, девочка.

Он легко скользнул в рот – был прохладный и солоноватый от минеральной воды. Тарико не знала, как правильно держать руки, а еще ее смущали громкие вздохи Субада. Неужели ему настолько приятно? Она задвигалась быстрее и скоро ощутила на языке незнакомый привкус. Захотелось немедленно избавиться от вязкой субстанции, но жесткие пальцы Субада не позволили поднять голову. Тогда она попыталась упереться в его разведенные бедра, но тот перехватил ее руку и заставил сжать тугую мошонку.

– Давай, девочка, сильнее!

Она уже плохо понимала приказы, глаза застилали слезы, не хватало воздуха. Наконец Субад ослабил хватку и убрал с ее затылка ладонь. Тарико вытерла губы тыльной стороной запястья, стараясь в то же время избавиться от неприятного вкуса на языке.

Субад заметил ее брезгливый жест и протянул наполовину пустую бутыль.

– Прополощи рот и сплюнь, чистюля.

Он великолепно себя чувствовал и ее не хотел видеть грустной. Просторная бочка до краев наполнилась водой, впервые за пять лет в лагере Субад собирался разделить купание с женщиной.

Глава 7
Обрывки ночи

Он мыл ее сам – с добродушным ворчанием, словно забавного щенка.

– Надо же, какая беленькая и гладкая! Наверно, росла на миндальных орешках и купалась в молоке.

– Нет… Йори Сан забрал меня с Гиды. Я плохо помню ранее детство, но снимки отца показывают картины голода и разрухи.

– Тебе повезло попасть в богатую семью, – заметил Субад, скользя руками по ее животу и бедрам в пузырьках голубоватой пены.

– Да… я очень везучая.

«Даже сейчас могло быть хуже – гораздо хуже».

Тарико пыталась отрешиться от происходящего, но поймала себя на мысли, что не испытывает отвращения, как если бы ее пытался ощупывать стул или робот в аэропорту. Так же глупо ненавидеть голодного льва, играющего с добычей. Он создан мучить и убивать, он не может иначе. Надо одолеть его или сбежать, а если таких возможностей нет – смириться, терпеливо ожидая новых возможностей.

Стоя позади в теплой воде, Субад сжимал в ладонях ее груди, покусывал шею, терся щекой об изгиб плеча.

– Сладкая девочка! Не бойся.

Она глубоко вздохнула, когда его пальцы снова опустились ниже и попытались раздвинуть ноги.

– Расслабься. Я не сделаю слишком больно. Ты должна привыкнуть. Потом будет хорошо, если постараться. Ну, ответь что-нибудь!

– Да… я знаю.

– Что ты знаешь? – вдруг резко спросил Субад. – Ты уже трахалась с кем-нибудь? Яримаки меня обманул?

Он развернул ее к себе лицом и грубо стер со лба сиреневый клочок пены.

– Не обманул, – прошептала она, догадавшись о сути его вопроса. – У меня не было мужчины, но я читала в книгах и видела фильмы. А еще картины с обнаженными людьми. Я была на закрытой выставке… Это красиво, если выполнено честно и с доброй душой.

Она заставила себя улыбнуться, но взгляд упал на изображение женщины с дырками вместо глаз. Тарико несмело положила ладонь на плечо Субада и перевела его внимание на страничку журнала.

– За что ты с ней сделал такое?

– Она искалечила мою жизнь, – пробормотал Субад. – И живет как богиня среди роскоши облаков, а я вынужден следить за отбросами.

– В таком случае нужно сжечь картинку и дым унесет плохие воспоминания. Может, она давно забыла тебя, а ты все еще держишь…

– Замолчи! Дай свои губы.

Он удивился, когда она стала отворачиваться и вырываться. Еще минуту назад спокойно переносила его ласки, когда он теребил маленькие соски и ощупывал ее ниже пояса. Что же случилось?

– Не дергайся, воробей!

Наконец он поймал ее рот и жадно скользнул языком внутрь, невольно представив, что там недавно хозяйничал его член. Хотелось быть сразу везде, полностью подчинить ее хрупкое тело своей бешеной страсти. Легкое отрезвление пришло с болью от проделок острых ногтей на спине.

Субад тотчас оторвался от ее губ, решив, что на сегодня был достаточно сдержан. Одним рывком он вытащил Тарико из бочки и метнулся следом. Потом сорвал с крюка полотенце и шлепнул им сжавшуюся у дверей, мокрую фигурку.

– Пора в кровать, милая!

Но девчонка смогла добрести только до подстилки у камина. Может, так будет правильней. Не хотелось пачкать постель. Субад бросил полотенце на пол и приказал Тарико лечь, а сам встал на колени между ее ног.

– Я же сказал, что ты должна слушаться и привыкать. И болтать поменьше.

Когда он опустился всем весом, она слабо вскрикнула и оставила на его предплечьях еще пару глубоких царапин. Потом зажмурилась и сжала губы, а дальше… дальше Субад на нее не смотрел. Он хотел побыстрее закончить нелепую возню и перейти на свою кровать.

А потом словно крепкое вино ударило в голову и отозвалось блаженным покоем в каждой клеточке тела. Запоздало решив, что может ее раздавить, Субад приподнялся на локтях и развернул к себе запрокинутую голову Тарико.

– Да ты что… Эй!

Она была в глубоком обмороке, губы обметала синева, нос заострился. На скуле темнели пятна от его жестких пальцев. Субад укрыл ее своим покрывалом и принес воды. И долго сидел на кровати, ожидая, когда очнется.

В изголовье Тарико валялась красная миска, в которую прежде он насыпал корм для Камы. Последний месяц псица так же безучастно ко всему лежала у камина, согревая старческую кровь. Субад присаживался рядом и рассказывал, как прошел его день. Скучно, грязно, однообразно. Кама все понимала и лизала его ладонь сухим горячим языком. А теперь ее законное место заняла странная девчонка. Слишком нежная и чувствительная для местных болот.

Взяла в рот его член, но брезговала поцелуями. Даже не смогла притвориться, что ей льстит внимание хозяина. Шлюха поумнее бы знала, как обратить ситуацию в свою пользу. Но шлюху бы он прогнал сразу после собственной разрядки, прежняя любовница никогда не оставалась у него на всю ночь.

Нет, такого славного воробышка надо приберечь для себя! Может, если изменить прошлый сианский сценарий удача вернется?

Субад вышел в подсобку и снял с антресолей матрас в фабричной упаковке. Застелил его чистой простыней и уже хотел переложить на него девушку, но громко выругался и полез в стол за аптечкой.

– Эй! Тарико Сан, хватит дурить, от этого не умирают.

Не сдерживая брани и потешаясь над собственной неуклюжестью, он смыл с нее кровь и укутал в чистую рубашку. Потом поднес к лицу бутылек с пахучей жидкостью. И вдруг поймал себя на мысли, что готов и дальше держать ее в руках. Маленькая, слабая, беззащитная. Он только что сделал ее женщиной, пустил в нее свое семя. Утром надо позвать Гуну, пусть позаботиться, чтобы не было последствий.

Тарико приподняла веки, и Субад поразился тому, как в тусклом свете ночника блестят ее глаза, лишь потом сообразил, что в них стоят слезы.

– Эй! Не стоит… ты бы все равно не осталась здесь невинной малышкой.

Он недолго поколебался, а потом вытянулся рядом с ней на матрасе.

– Смотри, как ты меня исцарапала! Храбрая птичка. Мы почти в расчете.

«Почти в расчете…» – эхом подумала Тарико, покорно укладываясь на его груди и вслушиваясь в ритмичный стук чужого сердца под собственной ладонью.

Ей вспомнились петрианские легенды о женщинах-лисах, которые нарочно завлекали мужчин, чтобы после соития обратиться кровожадной тварью и растерзать мирно спящего партнера, чтобы упиться властью.

«Нет, я не умею причинять боль, и для него я лишь жалкий воробушек со слабыми коготками… Субад… Субад…»

Она заставила себя прошептать его имя вслух – примеряясь, привыкая, запоминая тяжесть короткого слова, так же как тяжесть его мускулистого тела.

– Отдыхай, птичка! Спи. Завтра будет лучше.

– Я знаю.

На этот раз он не стал ее поправлять.

* * *

Субад проснулся от неприятного предчувствия, может, в обрывках сна уловил подступающую беду. Девушки рядом не было. И мысль о ней тоже показалась странной, он ведь привык просыпаться один. Но сейчас была четкая потребность знать, куда делась маленькая художница. Сбежала на кухню? Моется в уборной? Неужели замерзла и забралась в его кровать, там одеяло потолще.

Субад бросил взгляд на укрепленное решетками окно и вскочил с пола, не удосужившись прикрыться покрывалом. Девчонка прижалась к стене и пыталась воткнуть себе в грудь острую палочку для рыбы.

– Что ты задумала, идиотка?

Он грубо схватил ее за плечо и выхватил из рук опасный предмет, внезапно оказавшийся простым карандашом. Тарико рисовала, держа бумагу ближе к единственному источнику света. Субад выдохнул с облегчением.

– Покажи! Дай сюда.

Она неуверенно протянула ему скомканный лист, на краю которого виднелись столбики цифр. Значит, стащила со стола расчеты отгрузки торфяных брикетов на ближайшую станцию. Но Субада не волновал черновик, его поразил новый рисунок Тарико.

– Ты мне льстишь, птичка, даже в гробу нарисовала красавцем.

В ответ она смущенно улыбнулась, а в глазах ее мелькнул тот же отрешенный свет, что раздражал Субада еще в лазарете. Похоже, сейчас ее волновал только серый лист с черными штрихами.

– У меня первый раз получилось изобразить живого человека. Я думала, никогда не научусь, не смогу. Смотри лучше, ты не умер, ты спишь.

– Погоди-ка! Ты наблюдала, как я сплю и рисовала с натуры? У тебя больше дел не нашлось?

Тарико заметно расстроилась, но Субад заметил, как обиженно дрогнула нижняя губа. Рисунок был неплох. Вот только тряпки у его головы смахивают на складки траурного облачения армейского гроба.

– Пророчишь мне скорую гибель? – недобро усмехнулся Субад. – И не надейся! За пять лет в «Уригучи» я пережил три покушения. Последнее прошлой весной на сплаве. Зацепили бревном.

– Зачем мне твоя смерть? Просто больше не хочу изображать пустые тела, – прошептала Тарико и невпопад пообещала:

– Теперь я нарисую тебе пса, бегущего у воды. Теперь у меня получится. Отец был бы очень рад. Он всегда говорил, что это придет…

Субад не знал, что сказать. Очевидно, художница не дружит с головой. Так часто бывает с творческими людьми. Они прячутся в своих фантазиях и мечтах от ужасов реального мира. Нормальный способ самозащиты для таких нежных созданий, как Тарико Сан.

– Надо бы подыскать тебе одежду и отправить в лазарет. Еду возьмешь на кухне у Ризы. Пусть сама отведет к Яримаки. Попросишь средство против зачатия.

Она опустила голову и процедила сквозь зубы:

– Не нужно никуда идти, Гуна еще вчера поставила мне укол. Я буду бесплодна до конца года.

– Прекрасно! – одобрил Субад.

Примерно с минуту он разглядывал ее безобразно подстриженную макушку. Тарико так и не подняла глаз, заметно напряглась, будто угадав, о чем размышляет хозяин. Субаду хотелось снова повалить ее на постель, но вдруг потом она вообще разучится рисовать. От этой гиданки можно ожидать чего угодно! Налет цивилизации с дикарей мгновенно слетает, стоит вернуться в хлев.

"Хм… вот уж не знаю, насколько "Уригучи" похож на гиданский приют, откуда ее забрал жалостливый богатенький петрианец…".

– Давай сделаем так! Я покажу тебе снимки Камы и ты приступишь к работе пока Риза ищет одежду. Меня не будет до обеда, прибери постели, вычисти комнату, растопи камин. И не суйся в стол. Бумагу и карандаш я тебе дам.

Ее щеки окрасил слабый румянец, в глазах загорелось предвкушение новых художеств. Субад поспешил убраться из собственных покоев, чтобы принять утренний доклад Шухо. Девчонка никуда не денется, она теперь его собственность. У Субада тоже бывают фантазии, в которых ей найдется славное местечко.

Глава 8
Живые

Низкое небо насупилось, будто перед дождем. Тарико вымыла стекла и стерла пыль с некогда белых блоков оконного проема, но в комнате не стало светлее.

«Как мог он по доброй воле оставаться здесь несколько лет. Глядеть на унылый двор через прутья решетки, как обычный узник. Может, сам выбрал такое наказание, совесть мучает за прошлую провинность».

Она старалась смотреть вперед и не вспоминать события ночи, иначе к горлу подступала тошнота. Субад – животное. Большое, сильное, говорящее по – человечески… От этого еще более отвратительное.

«Сколько я смогу притворяться? Надо привыкнуть, стать бездушной машиной с набором полезных функций. Кауми просил терпеливо ждать. Будет ли от него письмо? Что с моими картинами? Захочет ли госпожа Фалид их забрать и позволят ли ей… Совет Петри настороженно относится к Сиане».

В камине потрескивали крупные куски каменного угля. Тарико согрела вблизи пламени озябшие руки и продолжила уборку. Одну из ножек стола подпирала книга о геологических разработках в Дайоне. Размазывая по полу грязную воду, Тарико случайно сдвинула ее с места, а потом не могла засунуть обратно и принялась листать. Единственная книга в спальне начлагеря была вся испещрена карандашными пометками.

Недалеко от «Уригучи» протекала полноводная река, по ней в долину справляли бревна, а дважды в году проходили баржи с углем и торфяными брикетами. На севере провинции располагался невысокий горный кряж – древний, заросший стройной дайонской сосной. В тексте вскользь упоминались поселения шахтеров, лесорубов и рыбаков. На юге скрещенными черными мечами были обозначены карьеры с железной рудой. Мрачный край имел удивительную историю.

Затачивая притупившийся карандаш, Тарико вдруг подумала, что злая судьба ищет ее по всей системе, но какой-то могучий покровитель продолжает оберегать. Сначала Йори Сан увез ее с Гиды во время мора, потом двенадцать счастливых лет в богатом столичном доме, и вот проклятье накрыло всю Петриану, чтобы добраться до маленькой Тарико, – лишить приемной семьи, чести, свободы, волос… Дух-покровитель очнулся, пытается что-то исправить.

– Ну, где ты бродишь, на каких неведомых небесах треплет вихрь твои жемчужные крылья? Разве не видишь, как я погибаю здесь – слабая, униженная… Вернись ко мне. Сбереги. Защити.

Она запрокинула голову, тщетно пытаясь заметить на щербатом от пуль потолке хотя бы тень небесного посланца. Зато у порога послышался сдавленный кашель.

– Я нашел тебе кое-какую одежду. Риза сказала, ты еще не брала еду. Опять задумала голодать? Я тебе не Яримаки! Со мной эти штучки не пройдут. Живо пошла на кухню! Слуг у тебя здесь не будет.

– Благодарю, господин Субад.

Она поклонилась, расправляя собранные в узел края рубашки на бедрах. Но Субад успел оценить ее ноги и несколько изменил собственный распорядок дня.

– Сначала примерь то, что я принес.

Тарико замешкалась с кнопками на рубашке, и он благодушно подбодрил:

– Давай-ка быстрее. Ты мылась утром?

– Да, конечно.

– Я ж говорю – чистюля, – проворчал он.

– Вам это не нравится?

Субад сделал вид, что пропустил вопрос мимо ушей и принялся подавать детали одежды, взвешивая каждую на руке, наслаждаясь смущением заключенной.

– Сначала повязку на грудь, трусики позже.

Он смаковал зрелище обнаженной девушки в своих покоях. Бесцеремонно поворачивал Тарико за плечи, разглядывал при дневном свете каждый изгиб тела, каждую родинку.

– Волосы внизу надо убрать!

– Я не нашла в ванной средство… – на миг Тарико захотелось ответить ему грубо, сбросить чужую мозолистую ладонь со своего гладкого живота.

– Пойдем на кровать, – хрипло приказал Субад.

– Нет, пожалуйста, у меня очень болит там… прошу вас, не сейчас, – прошептала Таркио.

Он порывисто вздохнул, расстегивая ремень на брюках.

– Есть же другой способ, ты неплохо справилась вчера. Повторим урок.

– Можно мне сначала одеться?

– Ты совсем дурочка?

Субад сел на стул и приглашающее похлопал себя по колену.

– Иди ко мне! Потом будешь полдня отдыхать, пришлю Гуну, пусть осмотрит, даст какую-нибудь мазь, чтобы не так саднило после вчерашнего.

Тарико растерянно повела взглядом по комнате.

– А-а… минеральной воды больше нет?

Субад досадливо кивнул на ящик у окна.

– Быстрее, принцесса! Меня ждут другие дела, кроме того, чтобы совать тебе в ротик.

– Так не суйте, займитесь делами, – пробормотала Тарико, напрасно пытаясь открыть бутылку с водой дрожащими пальцами.

От ее дерзости он оцепенел на секунду, но в следующее мгновение бросился к окну, выхватил из рук Тарико воду, а саму ее уронил животом на стол.

– Ты… маленькая, капризная дрянь, еще будешь указывать, как удобнее трахать тебя!

Субад слышал, как она всхлипывает под ним, и долго не мог получить желаемое, мысль о том, что причиняет ей боль, мешала сосредоточиться на собственных ощущениях.

– Заткнись, сучка! Иначе навсегда успокою.

Он не подозревал, что Тарико нельзя было напугать смертью.

– Ненавижу тебя, тупое животное! – прошептала она, не заботясь о том, как расценят ее слова.

Субад вышел из нее, резко развернул на спину и влепил пощечину. А потом наклонился, чтобы посмотреть прямо в лицо.

– Ну, что уставилась? Теряй сознание, у тебя хорошо получается отключаться в нужный момент.

Тарико слабо пошевелила губами, и ему пришлось наклониться еще ниже, чтобы расслышать.

– Ночью я не нарочно это сделала. А сейчас не могу… Ты меня изменил. Сейчас я хочу все знать, все чувствовать и помнить. Боги накажут тебя, Субад Багери. Они уложат тебя в самый красивый гроб. Мне нужно только немного исправить рисунок.

– А если я переломаю тебе все тонкие пальчики? – с жуткой лаской в голосе спросил он, целуя ее плечо и опускаясь к груди. – Ты не сможешь держать карандаш и совсем рехнешься от горя, что любимую игрушку забрал.

– Тогда придется и голову разбить, потому что все мои черновики там.

– Гиданская ведьма!

Он действительно колебался, не придушить ли ее прямо на столе. Какой в ней прок? Но тогда придется искать новую исполнительницу для наброска Камы. Поднимать списки заключенных, показывать фотографии и объяснять, что ему нужно. Опять же провал статистики. Никто не должен покидать унылый ад лагеря слишком скоро.

И еще стол шатается, левый край ниже, наверно, опять ножка подогнулась. Субад раздраженно бросил скомканную одежду в лицо Тарико и подошел к стене, где находилась кнопка вызова.

– Скоро принесут еду на двоих. Потом сядешь за работу, набросок мне нужен к вечеру. Не справишься, выгоню в барак.

Требовалось починить стол и Субад нагнулся, чтобы осмотреть ножку.

– Здесь была книга или какая-то другая подпорка. Ты убрала?

Путаясь в длинных рукавах теплого платья, Тарико сдавленно отвечала:

– Простите, она выскользнула, когда я мыла пол. Там скопилась куча ореховой скорлупы и разного мусора. Я сдвинула совсем немного… Вот она ваша «История геологических изысканий…».

– Я помню, что это за книга! – рявкнул Субад. – Не прикасайся больше к моим вещам.

– Еще пару лет и страницы сгниют, – укоризненно сообщила Тарико. – Издание очень хорошее, библиографическая редкость.

– Может, через пару лет и нас здесь не будет, а ты беспокоишься о грязной книжонке.

– Когда-то ее листы были сочной древесиной с ходами для невидимых рек, текущих в обе стороны – с земли до неба и обратно. Они помнят шум ветра на холме и перекличку птиц.

Тарико сама с собой разговаривала, наводя на столе прежний порядок, будто забыла, что жизнь ее только что висела на нитке. Крепкой, шелковой нитке в руках Субада. Ему еще не приходилось встречать таких женщин – спокойных внешне с бурями внутри. Выдержанных и натянутых, как струна.

– В ванной я нашла куски разбитой плитки. Можно ими стол подпереть, а книгу оставить в покое. Вы позволите?

Субад не сдержал насмешливого возгласа. Девчонка поражала его на каждом шагу. Только что сыпала проклятьями и обещала уложить в ящик для подземного спуска, а сейчас как ни в чем не бывало просит сберечь бумажную рухлядь. Будто надев длинный балахон, приняла его за броню, которую и пулями не возьмешь. Но платье комнатной работницы ей очень идет, отложной закругленный воротник подчеркивает тонкую шею и гордую посадку головы.

Тарико подвязала волосы платком и спрятала кончики назад. Стала выглядеть, как скромная служащая. Вот только ее глаза – непокорные, бесстрашные, вызывающие. Ничего не умеют скрыть.

Толстуха Риза принесла обед, и пока почтительно расставляла парящие блюда, Тарико стояла у камина, чинно сложив руки внизу живота, как хорошая горничная.

Попробовав горячий суп с кореньями, на которых настоял доктор, Субад отпустил кухарку и жестом велел Тарико сесть за стол.

– Попробуй, должно быть вкусно. Раньше Риза готовила для крупного фабриканта. Ему отрубили голову за измену, а всю дворню сослали в здешние болота.

– Благодарю, господин Субад!

Он с удовольствием наблюдал, как из общей миски она берет на свою тарелку разваренные овощи и тонкий лепесток соленой рыбы. «Поняла, что нельзя спорить со мной!»

Но дальнейшие действия Тарико заставили его отложить вилку и гневно сжать кулаки. Девчонка уселась со своей порцией на матрас у камина и лишь там, ловко орудуя палочками, приступила к обеду.

– Что такое? – глухо спросил Субад, – тебе общество мое не подходит или ниже твоего достоинства сидеть за перекошенным столом?

Тарико шмыгнула носом и поспешно проглотила кусочек тушеной моркови.

– С вашего позволения мне хотелось бы занять место Камы.

– Что-о-о?

– Свою собаку вы не били и не насиловали. Вы вместе гуляли в лесу и вечерами сидели молча у огня. Я бы не отказалась от такой жизни. Я хочу стать вашей новой Камой. И еще немножечко рисовать.

– В жизни не слышал такого бреда.

– Вы еще не старый человек и впереди могут ждать новые открытия. Надо быть ко всему готовым. И стараться честно исполнять свои обязанности. Вы легко можете найти женщину для постели, но не вторую Каму. Я обещаю очень стараться.

Субад натянуто рассмеялся, собираясь с мыслями. Она сейчас была очень забавная с поднятыми коленками и зажатой между ними миской. Длинные мягкие рукава трогательно прикрывали ладони до кончиков пальцев. Можно снять мерки и ей сошьют платье по размеру. И не такое скучное, причем, вырез на груди можно сделать больше и снабдить застежкой до пояса. Субад даже представил, как сам ее медленно расстегнет.

– Твой план только с виду прост, птичка! А ты уверена, что все знаешь про мои отношения с Камой?

Она глубоко вздохнула, прежде чем ответить.

– Я уверена, что вы очень любили ее и берегли, а она отвечала взаимностью.

– Я вырастил ее почти с рождения. Я был для нее богом.

– Если вы будете хорошо ко мне относиться, я тоже попробую…

– Молиться на меня? – хмыкнул Субад, нехотя возвращаясь к еде, лишь бы не показывать, как заинтересован беседой.

– Полюбить, – тихо сказала Тарико. – И нарисовать для вас самое светлое будущее. Это удивительно, господин Субад, но позвольте мне поделиться… Дома, среди изящной мебели, фарфора и гобеленов мне хотелось изображать ужасы войны и скитания одиноких душ, а сейчас перед глазами цветущий сад. Когда нас везли в Дайон, я смотрела в узенькое окошко и мне чудились табуны диких лошадей, мчащихся в густой жирной траве. А трубы заводов дымились, словно вулканы… Сам «Уригучи» показался муравейником.

– А я? – перебил Субад. – Что ты думаешь обо мне?

Тарико склонила голову набок, почему-то разглядывая решетки на окнах.

– Вы – лев, томящийся в клетке, которую сам же и выбрал для себя. Когда-нибудь ее стены станут для тебя малы и ты выскочишь на свободу.

– В ближайшее болото? – язвительно бросил Субад, потешаясь над тем, как простодушно она сокращала дистанцию, переходя на "ты".

– Нет-нет, – убежденно вскрикнула Тарико. – Ты будешь крылатый лев, как на гербе Чантаса. В Антарес много планет и стран. И каждый год открываются новые земли. Пираты и военные, космические искатели приключений и странствующие мошенники, торговые флотилии, разведчики. Столько путей и обличий…

– А чем ты займешься, когда кончится срок заключений? – вдруг резко спросил Субад.

– Я? Не думала еще… не уверена, что выдержу здесь семь лет – это очень долго, – она заметно смутилась. – Но в Хорсаки возвращаться не хочу. И даже если пропадут картины – не жалко. Здесь истязают людей взаправду. За правду – послушай, как это странно звучит! На мне нет никакой вины, я никого не предавала. Почему с меня сорвали одежду и дальше жестоко, несправедливо унизили. Но нельзя жаловаться и ныть. Меня больше никто не ждет в городе, а у других могут остаться родные, возможно, дети.

Субад видел, каких душевных сил стоит ей непростой разговор. Он понимал, что Тарико попала сюда по надуманному, нелепому обвинению, а значит, страдает зря. Как и добрая четверть петрианок в соседних бараках.

– Я надеялась, что смогу прекратить это быстро, а потом увидела доктора Яримаки, узнала историю Гуны. Они не сдаются. Они не превратились в животных, а стараются помогать остальным. Мне…

Субад слушал ее, помешивая остывающий суп и замечая, как поднос с приправами съезжает на край стола. «Проклятая ножка! Угораздило же девчонку вытащить книгу. Кстати, я уже и забыл о ней, а в первую зиму читал каждый вечер. Как быстро меняются интересы и цели в этой гнилой дыре…».

Он подхватил поднос и, держа его у груди, обошел стол, чтобы присесть на матрас к Тарико. Какое-то время оба молча брали еду, глядя в пасмурное окно.

– Могу я спросить? Вы не рассердитесь?

– Ну, попробуй, – лениво процедил Субад.

– Вы кладете слишком много острых приправ и обильно льете в тарелку соус. Это… это не очень правильная привычка. Вы перебиваете вкус рыбы.

– Ворчишь, как старый Яримаки! Я совсем не чувствую вкуса и запаха еды. Только жар или холод, а в остальном как мокрые тряпки. Только специи и спасают. Ну, и тело надо поддерживать.

– Значит, ваш интерес к жизни гаснет. Нужно что-то менять.

Субад отодвинул поднос ногой и разлегся перед камином, упираясь головой в теплое бедро Тарико. Смотрел в потолок, слушал шипение догорающих угольков.

– Я все здесь перепробовал. Даже внес кое-какие инновации в работы по добыче торфа и упаковке брикетов. Лично участвовал в сплаве, поднимал затонувшую баржу. В первый год мне хотелось добиться максимальной эффективности лагеря. Выйти на полное самообеспечение, построить крепкую трудовую колонию. Мы разбили теплицы и собирали два урожая овощей в год. Я разрешил открыть маленький театр для заключенных, потом что-то вроде музея. Пытался сделать их пребывание полезным… копался в судебных делах, представлял судьбы.

– Тебя не устроили результаты или просто охладел, устал?

– После второго покушения стало ясно, что она никогда меня не отпустит.

– О ком ты говоришь?

– О моем личном демоне с внешностью богини.

– Ты очень ее любил? – тихо спросила Тарико.

– Ни одной минуты! – жестко ответил Субад. – И пока я жив, она мне этого не простит.

Глава 9
Впервые

Он не трогал ее уже восьмые сутки, Тарико немного окрепла и успокоилась. Долгих разговоров меж ней и начальником лагеря тоже не случалось. Субад сухо одобрил рисунок бегущей собаки и занялся устройством плиты на могиле Камы. Приходил поздно, – нелюдимый, мрачный – уставившись в одну точку на стене, наскоро глотал обильно приправленный ужин, потом плескался в душе и падал на кровать. Наверно, очень уставал или просто потерял интерес к Тарико.

Лежа на матрасике у камина, она долго вслушивалась в мерное дыхание хозяина, перебирала в памяти лучшие события своей не такой уж длинной жизни, мысленно говорила с отцом, загадывала, что будет рисовать завтра и засыпала.

Субад позволял ей гулять вокруг административного корпуса под присмотром Ризы, а днем Тарико помогала толстухе на кухне или рисовала, пряча шершавые плотные листочки под матрас. Дважды в отсутствие Субада ее навещала Гуна. Вчера пришла с круглолицей разговорчивой женщиной, которая назвалась бригадиршей Насимой и ловко сняла с Тарико мерки.

– Хозяин хочет видеть тебя в красивой одежде. Это хороший знак, значит, оставит при себе. Мы и белье сошьем и ночные сорочки, я сама сплету кружева на ворот. Саири передает тебе привет. Помнишь Саири? Хочет повидаться, может, спросишь позволения у хозяина? Перед отбоем мы сидим на бревнах у шестого цеха. Приходи, если разрешит.

– Я попробую. Значит, Саири с вами? Я рада, что ее не отправили на болота.

– Сумела одному псу угодить, так он взял ее в местные жены, забирает почти каждую ночь. Бедняжка не высыпается. Госпожа Тарико, подними руки… теперь повернись. Какая ты стройная и держишься прямо. Молодец!

– Не называйте меня госпожой, мы здесь все равны. Вдруг скоро мне подберут другое место…

– Не думаю, что уж очень скоро, – уклончиво отвечала швея. – Но мне приятно, что ты не задираешь нос. Всякое может случиться. Сегодня ты здесь, а завтра попадешь к нам в цех. Я замолвлю за тебя словечко перед женщинами.

– Давно вы в лагере? – проговорила Тарико, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Лучше спроси, сколько мне осталось, – весело заметила Насима. – Ровно год. И я не слишком спешу в большой мир, по слухам там беспорядки творятся, а здесь у меня есть работа и уважение. Если выполним норму, то увеличат паек. Можно жить. В городе вряд ли устроюсь на фабрику с оранжевой карточкой осужденной.

– За что вы сюда попали?

– Мы устроили забастовку. Слышала о деле сотни ткачих? Мы к ним присоединились.

– Нет, – печально вздохнула Тарико.

– Ну, еще бы… Ты же художница и в богатом квартале жила, доктор сказал, о твоих полотнах сняли фильм.

– Маленький репортаж, – уточнила Тарико и поспешно добавила:

– Если смогу прийти к вам в цех, сделаю набросок. Я уже нарисовала Яримаки в больнице и Гуну за стиркой, а еще как Риза шинкует овощи.

– Рисуй-рисуй, может, хозяин опять разрешит устроить весенний базар, там все выставляют свои поделки. Можно обмениваться или покупать за мелкие монеты, – кивнула Насима.

– Вряд ли кому-то нужно, – слабо улыбнулась Тарико, – я пишу для себя, как будто только что научилась, и еще хочу запомнить вас всех. Иногда картины переживают художников и рассказывают об истории лучше книг.

– Вряд ли твои листочки покинут лагерь, – усомнилась Насима.

Тарико улыбнулась и пожала плечами.

– Это раньше я волновалась об их сохранности, так что ночей не спала. Теперь меня мало волнует судьба моих картин. Пусть о них заботятся небесные покровители. Если они важны, Создатель найдет способ показать их людям.

– Да-да… ты, главное, себя береги. С тех пор, как с ним живешь, хозяин потише стал.

– Я ничего для этого не сделала, – торопливо заметила Тарико. – Последнее время он будто не замечает меня.

Насима с Ризой переглянулись и, как по команде, опустили взгляд. Потом Риза сняла с плиты кастрюлю и пробормотала вполголоса:

– Сколько можно тебя учить… Вот он приходит к себе – ты, наверно, сидишь, как мышонок в углу. А ты предложи ему сама вымыть ноги и хорошенько разотри между пальцами. Мужчинам это нравится, у них сразу теплеет в паху. Расправь постель, и когда он завалится, разомни шею и поясницу, да тихонько скажи, что весь день ждала его и скучала, только не болтай много. И будь послушной – делай все, что попросит, не скромничай. А будешь лежать под ним, шумно дыши и постанывай, будто не можешь сдержаться от удовольствия. Вот тогда Багери станет ценить твои услуги и долго не прогонит.

Тарико чувствовала, как горит лицо, а Насима презрительно засмеялась, обратившись к кухарке:

– Видно, ты не только в овощах разбираешься, толстая задница! Может, госпожа Тари оттого и живет в его покоях, что сама не лезет в штаны. У хозяина нрав переменчивый. Попробуй угадать, что ему надо. Велел сшить платье с глубоким вырезом на застежке, велел связать тонкие чулки. Хочет порадовать нашу девочку, значит, она ему дорога. Никому прежде таких подарков не делал. А ткань приказал взять самую лучшую, из который шили рубашки для офицеров.

Тарико вышла проводить швею и возле главного корпуса наткнулась на жадный внимательный взгляд Нуями. Хотела юркнуть обратно в здание, но охранник схватил за рукав фуфайки.

– Куда спешишь? Назовись, как положено. Или думаешь, нравишься хозяину, так сама стала здесь хозяйкой. Запомни, ты мусор для него. Скоро господин Багери прогонит тебя, а уж я подберу, будешь мою постельку греть.

– Слюни вытри, по земле тащатся! – грубовато одернула его толстуха Риза, едва не окатив ведром грязной воды.

Вечером за ужином Тарико сама начала разговор с Субадом, и с горечью поняла, что, в самом деле, боится потерять привилегии. Вдруг Нуями прав и в ближайшие дни ей предстоит покинуть теплые апартаменты начальника? Удача на миг улыбнулась и снова грозит показать звериный оскал реальности.

– Сегодня ты поздно вернулся. Наверно, устал… Приготовить тебе ванну? – ей был противен собственный угодливый голос, но она заставила себя улыбнуться.

Субад продолжал ковыряться в тарелке, делая вид, что не расслышал вопрос или просто не снисходил до ответа.

Тарико вдруг увидела себя со стороны – маленький, жалкий «воробей» с тонкой шеей и нелепой стрижкой. Стоит ли вообще рот раскрывать. Она судорожно вздохнула, накалывая на вилку крупные разваренные бобы.

– Гадость, правда? – тихо спросил Субад.

– Что? – вскинула она на него глаза.

– Как ты можешь есть эту дрянь без подливы! И хлеб засох… Ты бы знала, как надоела мне местная трава. Риза неплохая стряпуха, из кожи вон лезет, чтобы угодить, но я бы полугодовое жалованье отдал за чантианское жаркое из перепелок. У них косточки хрупкие, а мясо тает во рту.

– Разве не можешь взять отпуск и съездить домой? – робко спросила Тарико.

– Куда домой? – насмешливо бросил Субад. – Я вырос в сианском гарнизоне. Мой отец был механиком, а мать работала в баре. Обоих давно нет в живых. Но я рад, что ушли на взлете моей карьеры. Помню, гордились мной, а я уже начинал их стыдиться. Мечтал до генерала дорасти, шел по головам. И ведь удача сама падала в руки, – хватай в охапку и выжимай соки. Знаешь, что меня подвело?

Тарико отрицательно покачала головой.

– Я не сумел притвориться влюбленным придурком. Кто бы мне раньше сказал, что поскользнусь на женском капризе и чуть головы не лишусь! Ее папаша оказался слишком важной персоной, а она похотливой кошкой, которой не терпелось заполучить в коллекцию новый экземпляр.

– И ты до сих пор не можешь забыть?

– А ты забудешь, как из нарядного домика в Хорсаки попала в вонючий Дайон? – свирепо рявкнул Субад.

– В отличие от меня ты свободен. Можешь заказывать еду и сигареты. Выбирать женщин.

Вспомнив последнюю вспышку его гнева, Тарико старалась держаться нейтральных тем.

– Сегодня швея сняла с меня мерки, сказала, платье будет готово через два дня. Разреши зайти к ним в цех, посмотреть, как идет работа.

– Я подумаю. Покажи, что успела нарисовать за день.

– Тебе, правда, интересно? – она вскинула на него большие глаза, нетерпеливо прикусила губу, доставая наброски.

Субад благосклонно кивнул, а потом нахмурился.

– У тебя забавная техника. Несколько линий передают характер. Я только не пойму, когда это офицер Шухо успел тебе позировать? Как долго ты сидела с ним в прихожей?

Тарико приоткрыла рот, собираясь с мыслями.

– Несколько минут, кажется…

– О чем вы говорили?

– Офицер Шухо спросил о моем отце.

– Еще один знаток искусства нашелся! – раздраженно выпалил Субад, отодвигая тарелку с бобами. – Налей мне воду погорячей, я сегодня продрог.

Он выбрался из-за стола, чтобы подкинуть полено в тлеющие угли. Тарико же отправилась выполнять поручение хозяина, и пока бочка наполнялась, разглядывала картинку на стене. Имя женщины было зачеркнуто, но несколько фраз на сианском давали представление о пышном банкете во время круиза знатных персон вдоль исторических мест побережья.

Рядом зашуршала одежда, – Субад раздевался, и Тарико ощутила смутное волнение, припомнив советы Ризы и комментарии швеи Насимы.

Надо ли проявлять инициативу, как воспримет ее покорность хозяин…

– Чего застыла? Щетку подай.

– Можно я сама помою тебя? – несмело предложила Тарико.

– Тогда шевелись, я хочу побыстрее лечь.

Она поднялась на ступеньку и густо намылила жесткую мочалку из водорослей, потом осторожно прошлась по широким плечам Субада. Невольно отметила про себя, как хорошо он сложен. Ей прежде не приходилось близко видеть таких высоких и крепких мужчин, тем более без одежды.

Прикрыв глаза, он довольно фыркал, потом облокотился на край бочки, подставив спину и наконец выпрямился в полный рост.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.