С. И. Гольдфарб
Волшебный меч Курыкан

© С. И. Гольдфарб, текст, 2022

© Издательство «РуДа», 2022

© Л. Д. Магонова, иллюстрации, 2022

* * *

Курыканы

Сколько в мире народов? Одни говорят – три тысячи, другие – четыре, а третьи утверждают – пять. Кто бы ни был прав, мир наполнен их историями, легендами и преданиями. Бывает, в какой-то момент целое племя или даже народ исчезает вместе со своей неповторимой культурой. И лишь спустя время найденные археологами великолепные артефакты свидетельствуют, как прекрасны были созданные ими предметы искусства, хозяйственного быта, вооружения, одежды…

Вечным спутником ушедших остаются тайны, которые предстоит разгадать…

Хазары и печенеги, скифы и половцы, анты и буртасы, авары, сюнну, тайрона, чавин, мочака, майя… и, конечно, курыканы. Это загадочное племя, которое обитало на землях Алтая, Приангарья, Прибайкалья, Забайкалья, создавшее собственную культуру, которую учёные назвали курумчинской.

…В 552 году нашей эры орхонские племена объявили о погребальном торжестве в честь родоначальника орхонских ханов Бумын-кагана. Путь приглашённых лежал на Орхон. Орхон – правый приток реки Селенги, берущий начало в Хаганских горах. Орхон знаменит ещё и тем, что в долине его располагалась древняя столица уйгурского государства Хара-Балгас и Каракорум – ещё одна древняя столица – монгольской империи Чингисхана.

На торжества прибыли представители главных племён, входивших в тюркский союз.

Конечно же, приехали гулигани – курыканы. Те самые, что были объединены в три рода во главе с сыгинами и Великим сыгином во главе всех.

Бумын-хан был известным тюркским предводителем, по отзывам современников – хитрым и умелым дипломатом. Когда в Северном Китае началась война, правитель Восточной империи Вэй заключил союз с жужаньским ханом и тогонским царём и напал на Западную империю Вэй.

В поисках сторонников правитель Западной империи Вэй отправил посла к Бумын-хану. Его приняли радушно, но тайно, чтобы жужаньский хан не расценил такой шаг как нелояльность тюрков по отношению к нему.

Западные телеские племена восстали против жужаней. Но Бумын-хан, ведя собственную игру, не позволил им напасть на жужаней. А когда телеские племена изъявили покорность Бумын-хану, он принял их в свою орду, чем ещё больше укрепил собственные позиции. Лев Гумилёв высказал такое мнение: «Стремясь вызвать конфликт с жужанями и вместе с тем не желая оказаться в роли обидчика, Бумын пошёл на провокацию. Он обратился к жужаньскому хану Анахуаню с просьбой дать ему в жёны царевну. Это сразу поставило бы его, по степным обычаям, на равную ногу с ханом, на что тот не мог согласиться, не роняя своего авторитета. Разгневанный хан отвечал грубо: «Ты мой плавильщик (тюркюты плавили для жужаней железо), как ты осмелился сделать мне такое предложение». Отказ ставил Бумына в положение обиженного, а он этого и добивался. Чтобы отрезать путь к примирению, он велел казнить жужаньского посла, и теперь союз с Западным домом Вэй ему весьма пригодился. Немедленно он возобновил переговоры с Вень-ди и летом 551 года получил в жёны китайскую царевну Чанле, что закрепило его авторитет среди кочевников. Стремясь использовать внезапность нападения, Бумын выступил в поход зимой 552 года и одержал полную победу над жужанями. Анахуань кончил жизнь самоубийством, а сын его Яньлочен бежал к своим союзникам цисцам. Бумын принял титул Иль-хана, но в конце 552 г. умер».

На погребальную церемонию и отправилась делегация курыкан. Приглашали самых уважаемых.

Когда вверху возник свод синий Тенгри,
А лоно бурое Умай сотворено внизу,
Меж ними род людской был порождён и жил.
И над детьми Умай и Тенгри снова воссел Бумын-каган,
А Истеми-каган умножил труд Бумына.
Они закон и власть над общим Элем тюрков
Установили, берегли и высоко держали.
Народы все по четырём углам врагами тюрков были,
И силою оружия их принудили к миру.
Смиренно головы склонила знать,
Народы в страхе пали на колени.
Вплоть до каракового Кадыркана и до Темир-капыга
Каганы расселили тюркский род.
Отвагой, мудростью они держали Эль,
Народ был верен им и приказные тоже.
По справедливости всегда творили суд.
И вот они скончались…
На тризну послы из разных стран прибыли:
Из стран восхода солнца – народ степи Беклийской,
Ещё – табгач, тибетцы и послы страны Пурум.
Скорбь от кыргыз, уч-курыкан, огуз-татар, кытай и татабый,
Явившись к нам, сочувствовали дружно…

Каиржанов Абай

О курыканах, загадочном и таинственном племени, и по сей день спорят историки, лингвисты, этнографы.

Глава 1
Пришли ниоткуда, изчезли в никуда

Селина влетела в кабинет Вигдора в неурочное время. А ведь все в компании, в том числе и она, знали: первый утренний час рабочего дня – его личное пространство. Да пусть бы он ничего не делал, пусть даже тупо пялился в открытое окно, за которым гремели трамваи и бепрестанно двигались прохожие, – никто не смеет вторгаться в это его личное пространство!

А она всё-таки нарушила неписаный закон, она бывает такой несносной порой, и он был готов произнести что-нибудь такое, что сразу осадит эту эгоистичную и наглую юристку, возможно, обидит и заставит исчезнуть на эти 60 минут.

Он исподлобья глянул на весь её «боевой» облик (модная короткая стрижка, волосы цвета блонд, пунцовая помада на губах, длинные вампирские ярко-красные ногти под цвет лакированных лодочек) и понял, что ничего не скажет «такого», не станет намекать, что так ведут себя только взбалмошные и нервные особы. Сегодня отчего-то не хотелось никаких конфликтов и напряжений. Разве что посмотрит с явной укоризной.

Селина склонилась над приставным столиком, опёршись на него руками, и выжидала, когда его внутреннее эго упадёт до уровня «чёрт с тобой, вздорная помощница».

Она всегда безошибочно ловила этот момент, вот и сейчас, решив, что он наступил, как ни в чём не бывало присела на стульчик у стола переговоров.

– Звонил Герман.

Вигдор и правда остыл, но молчал, созерцая, в общем-то, приятную во всех отношениях молодую особу.

– Звонил Михаил – три раза!

Вигдор снова никак не отреагировал на её реплику.

– В конце концов, обязана заметить, неприлично и неинтеллигентно не отвечать на звонки увлечённых людей. Тебе что, было с ними плохо на Байкале?

Тут, по «сценарию», Селина «упала» в огромное кресло и как-то сразу потерялась в нём, став хрупкой, невинной жертвой директора-монстра, не отвечающего на звонки двух известных археологов.

Потом вспыхнул огонёк, тонкая струйка дыма от длинных дамских сигарет «Фемина» заплясала, извиваясь от ударов по золотистому мундштуку тонкого пальчика Селины.

«Всё, – подумал Вигдор, глядя на мигающую огненную точку. – Все приёмы использованы, надо отвечать, а то следом начнутся слёзы».

– Занят был, зол, не в настроении. Вот и не отвечал. Зачем свои эмоции на хороших людей переносить.

– А чего?

– А то ты не знаешь!

– Тю, ну уехала жена с очередной выставкой. Тоже мне, повод для расстройства для интеллигента в первом поколении.

От такой наглости он чуть было не бросился на неё, чтобы силой вытолкать из кабинета.

– Ладно, ладно, босс. Шутка! Ты у нас потомственный интеллигент. Но войди ты в наше бабское положение. Лучшего специалиста лучшего музея отправили в лучшую командировку в лучший Китай в лучший месяц. Опять же. Сколько плюсов – она тебе термос дефицитный привезёт, всегда будет кипяточек наготове, чай будем с тобой пить; соскучишься, осмыслишь своё поведение…

Вигдор снова чуть было не сорвался на Селину. «Вот именно, лучший месяц! У них аврал – партнёры попросили показать вазы династии Юань, которые за каким-то бесом оказались в закромах здешнего музея. Мы, в конце концов, можем хоть в чём-то быть провинцией?! Ну, чтоб дефицит, чтоб не было ваз, коллекций буддийских статуэток, Родена, Репина, Караваджо! Ну почему у нас есть всё?!»

Селина, словно уловив его мысли, улыбнулась.

– Гордись! У нас есть Юань! Кстати, ты не знаешь, какой сейчас курс юаня? Не прикупить ли пару соточек, может быть, я когда-нибудь вырвусь к самому жёлтому морю? Ой, прости, тебе-то откуда знать. Это наш музеевед наверняка знает, но она в отьезде… Так расслабиться хочется, Виг-дор! Набираться сил на природе, поди, не зря археологи телебонькали. А то рванём, как в прошлом году, на Ольхон, прочистим головы. К приезду жены-красавицы станешь молодцом-огурцом, будешь бить «копытом», как боевой конь доблестных рыцарей-тамплиеров, и предстанешь перед ней не заморённым городской жарой и пылью директором, а крутым мачо. Нет, конечно, ты человек с именем, но какой-то такой усталый…

Она говорила и говорила. Он уже не слушал её, а думал, что и впрямь, может быть, Герман и Михаил пригласят в новое путешествие. На Байкале действительно было очень хорошо.

Селина вытянула губки, потом свернула их почти в трубочку и усиленно искала подходящее слово, чтобы добить, в смысле убедить Вигдора немедленно звонить учёным. Но, видимо, не нашла. Губки «встали на место», и единственное, на что у неё хватило сил, выдохнуть – «ты такой неподъёмный»…

К её удивлению, в этот раз много слов-убеждений не понадобилось. Вигдор сдался быстрее, чем она думала.

– Выкладывай, чего там доблестные «землекопы» предлагают на этот раз.

– Нынче мальчики отправляются на большую реку.

– Ехал грека через реку, видит грека – в реке рак, – съязвил Вигдор.

– Вот-вот, и был прав грека. На реку надо обязательно! Мальчики-копальчики нашли там остров, а на острове обнаружена кузница, то ли пятого, то ли восьмого века. По их предположению, это кузница таинственного племени курыкан.

Вигдор с удивлением посмотрел на Селину, словно она произнесла какое-то ужасное словечко.

Селина смутилась.

– Ты чего, босс? Я, может, не очень точно выразилась, связь была плохой.

– Да нет, выразилась ты очень точно. Точнее не бывает. Было такое племя в наших краях – пришло ниоткуда – ушло в никуда.

– Ну, тогда хорошо, они сказали, что, кажется, нашли следы курумчинской культуры. Всё.

Селина замолчала, ожидая реакцию Вигдора.

– Надо звонить.

– Кому? Михаилу или Герману?

– Кто трубку возьмёт. Они в одном кабинете обитают.

– А чего ты так быстро согласился? – Селина с недоверием посмотрела на шефа.

– А я не чё. А ты чё?

– Ну, не дури, правда, так быстро согласился. Эти курыканы тебе, случайно, не родственники?

Вигдор расхохотался.

– Случайно нет, никогда нет. Ну какой из меня тюрок!

– Это да, прости, не подумала.

– Впрочем, говорят, мы все тут на земле родственники – от одной обезьянки пошли. И ты, между прочим, тоже.

Селина явно обиделась.

– Ну, извините, мы ваших историй краеведческих не читаем.

– А зря. Чтобы ты знала: курыканы – хотя и недооцённая, но история мировая. Они не сто, не двести и даже не пятьсот лет тому назад жили…

– И откуда же вы, Вигдор Борисович, всё-то знаете?

– Так книжки читаем, дорогуша.

– Ойц, мы тоже не пальцем деланы.

– Ладно, звони мужикам. Остров так остров. А уж если курыканы!

Селина вальяжно загасила сигаретку и быстро отстучала пальчиками телефонный номер.

Трубку долго не брали. Она несколько раз набирала цифры; наконец, длинный гудок прервал хриплый громкий голос Германа:

– У аппарата!

Пока Селина воевала со связью, Вигдор машинально вспоминал всё, что он слышал о таинственном племени курыкан ещё в студенческую пору от знатока курумчинской культуры, музейщика и археолога Владимира Владимировича Савнина. Да и как не вспомнить, если рассказы эти проходили, как говорится, на месте событий – на Байкале, на острове Ольхон, у каменной стены, много столетий назад сложенной курыканами для обороны. Тогда весь курс бредил желанием разгадать загадку исчезнувшего народа.

«А почему бы и правда не поехать?» – подумал Вигдор. На Байкале прошлым летом было чудесно! И полезно! Он не только купался и загорал, но и закончил рукопись, с которой так долго возился в городе. Не иначе духи Ольхона помогли.

Селина снова ворвалась в его кабинет.

– Всё тик-ток, завтра Герман предлагает заехать к ним на факультет. Пардоньте, на ваш, Вигдор Борисович, факультет. Он завтра читает лекцию студентам о… э-э-э… не ошибиться бы, счас, записала ведь, ага, вот: о курумчинских кузнецах. Знаешь таких?

– Ага, знаком, шапочно, правда. Эдак веков двенадцать прошло, как познакомились. – Вигдор махнул рукой: – Хорошо, поедем, там и поговорим.

Селина ушла. Вигдор снял с книжного стеллажа несколько книжек, посвящённых степи. В студенчестве очень интересовался кочевыми империями. В самом деле: курыканы – это предки якутов или нет? Они ушли из Прибайкалья на север, и как же сложилась их дальнейшая судьба?

Вигдор раскрыл редкое издание «Предания, легенды и мифы Саха (якутов)». Книга начиналась с рассказа о предках Саха. Он стал читать:

«Много-много лет тому назад, когда этот край (нынешнюю Якутию) населяли одни тунгусы, Омогой Баай, ставший первопредком якутской народности, из-за больших распрей и вражды потерпев поражение, примерно с двадцатью домочадцами и рабами с реки Ангары приплыл по реке, говорят, в этот край – в Сайсары, или иначе в Необозримую Туймааду, на место нынешнего города [Якутска].

Он прибыл сюда, говорят, потому что там, на родине, на реке Ангаре, при нём шаман Аан-Эсэр, камлая по случаю болезни проказой дочери одного богача, поведал о своих видениях. Во время камлания перешёл восемь речек и добрался до девятой речки, впадающей в реку Лену, где находится корень болезни прокажённых. Затем, вернувшись назад на одну ступеньку, останавливался в местностях Ойуу Хатынг, Ой Бэс, Необозримая Туймаада, и дух этих краев Хо-тун, женщина ростом с урасу, подойдя к нему, говорит: «Шаман! Отправь мне хотя бы одного человека, который не имеет жилья, не может найти себе пропитания, я могла бы его приютить-накормить и умножить [его род]».

Так Омогой Баай, поверив в видения шамана, говорят, скрываясь, приплыл и поселился в этом краю…»

«Именно курыканы однажды покинули берега Ангары и Байкала и отправились на север осваивать новые земли. А что известно про кузнецов? Они же были признанными мастерами… – Вигдор пролистнул несколько страниц, пробегая глазами текст. – Ага, вот… «Когда Омогой, поселившись в этом краю, состарился, также из-за вражды со своими соплеменниками через юг по реке Лене прибыл сюда с востока вместе с тремя друзьями – своими соплеменниками – Эллэй Боотур, который заикался, произнося: «Эллэй-ЭЛАЭЙ».

Прибыв, он остался у Омогоя в работниках. Был он кузнецом, плотником, обладал даром благословения. Эллэй поставил в юрте якутскую печь с дымовой трубой, пробил в стенах юрты окна, сделал дверь.

Такого Омогой и его домочадцы не видели и не знали, эти новшества им показал только Эллэй. Кроме того, он изготовил верши, самострелы и пасти, стал добывать лучших особей разных зверей и ловить рыбу…»

«Хорошая тема – эта история с таинственным племенем курыкан, – подумал Вигдор. – Надо сходить, давненько не был на родном факультете».

Глава 2
Поговорим о курыканах

Вигдор давно не был на истфаке. В альма-матер, похоже, мало что изменилось. Всё те же стенды с фотографиями знаменитых историков, на этажах несуразные лавки (где их только нашли), «неумытые» доски, толпы подпирающих стены студентов, шумные коридоры…

«Я уже мало кого здесь знаю, – подумал Вигдор. – Преподаватели почти все новые. Да и меня, скорее всего, никто не помнит».

…Они с Селиной пристроились в самом последнем ряду аудитории-амфитеатра, где читал лекцию Герман. Сразу было видно, кто самый популярный лектор на истфаке.

Селина крутила головой, разглядывая слушателей.

– У нашего-то слава! Смотри, сколько желающих послушать Герыча собралось. А ты ещё раздумывал.

– У вашего-то, да, – подмигнул Вигдор.

…Герман вошёл в аудиторию, но показалось, что влетел. Все разговоры, и даже просто шорохи, прекратились в тот же миг. Авторитет и популярность его были непререкаемы. Он всегда «что-то» знал, чего другие знать не могли. Он завораживал студентов своим бархатистым, хрипловатым голосом, своим юмором и знаниями, которые, кажется, буквально лезли из него.

Герман обвёл взглядом аудиторию, благосклонно кивнул одновременно всем, взмахнул руками, приветствуя каждого, как дирижёр машет палочкой, предупреждая оркестр о начале работы, и уже без всяких вводных слов, чуть раскачиваясь, начал свой рассказ. Это не была лекция в прямом смысле слова. Это был именно рассказ, в который он втягивал всех и каждого, кто находился перед ним. Вся аудитория становилась не просто количеством людей, внимающих лектору, а соучастником повествования.

– Что мы знаем об одном из самых культурных и… политизированных племён наших благословенных мест? Красивое, звучное название. Курыканы! Ку-ры-ка-ны! Знаем много и одновременно мало! И всё-таки есть, есть за что зацепиться думающему историку.

Восточная Сибирь – дом для многих племён кочевников и скотоводов. Удивительно, как гостеприимна была эта земля от Алтая до Забайкалья. При этом у всех здесь была своя история, своя судьба и будущее тоже будет своим. Среди всех племён было, пожалуй, одно, которое самым таинственным образом появилось на берегах Байкала и Ангары, а потом так же таинственно исчезло. В древнейших источниках их называли «люди страны Солнечного восхождения». А ещё людей этого племени называли гулигань – курыканы. Они поставили свои городища на берегах Байкала и реки Ангколан, и это, как считают многие, не что иное как река Ангара.

Как, однако, непостоянны и сложны ветры истории. В 552 или 553 годах нашей эры делегация курыкан в числе других участвует в погребальных торжествах важного тюркского предводителя.

А что это значит? – Герман сделал настоящую театральную паузу, обвёл взглядом аудиторию, которая напряжённо соображала, что бы «это значило»… – Дорогие студиози и все присутствующие, прошу вас запомнить на все времена: любая цифра кроме точного смысла несёт в себе массу оценочных суждений. Сделаем, так сказать, отступление и попробуем дешифровать эти цифры – 552 или 553. Какие будут версии?

Почти с самой задней скамьи раздался твёрдый женский голос, который Вигдору и Селине показался знакомым. Ну конечно, это же Оля, та самая первокурсница Оля, с которой они познакомились в экспедиции на Ольхоне. Она тогда поражала познаниями о местах на Байкале, связанных с великим полководцем Чингисханом.

Вигдор подмигнул Селине – «Знай наших!».

– Итак, прошу!

– Пять-пять-два или пять-пять-три дают нам представление с большой точностью о некоторых фактах из истории племени курыкан.

– И что же они нам дают?

– К примеру, можно поискать сведения о климате в эти годы, а от климата зависели качественные характеристики почвы и растительности. Если они высокие, то курыканы, как скотоводческое племя, могли получать хороший приплод скота, люди могли позволить себе разнообразное меню животного происхождения. Поскольку курыканы были ещё и земледельцами, то благоприятный климат и в этом случае позволил бы им получить хороший урожай и снова иметь разнообразие растительных продуктов.

А ещё цифры свидетельствуют, что курыканы реально были участниками поминальной церемонии, а следовательно являлись уважаемым племенем, ну или с ним считались другие сильные племена. Пригласили на важное мероприятие, не забыли… А ещё…

– Стоп, дивчина! – Герман развёл руками и выдохнул: – Встретимся на экзамене и тогда расскажете всё-всё-всё. Ваша фамилия, кажется, Кузовлёва, а имя Оля?

– Да, – смущаясь и краснея, ответила девушка.

– Товарищи, перед вами редкий экземпляр продвинутой студентки нашего факультета. Оля Кузовлёва в прошлом году была на байкальской археологической практике, и она, скажу я вам, ходячий кладезь знаний о легендах и преданиях о Чингисхане. Всем брать пример с этой студиози! Поаплодируем, не стесняемся!

…Продолжим. Курыканы – очень таинственное племя! Неизвестно, откуда и как появились и когда и куда ушли, так сказать, с насиженных, а точнее, с насиженно-нагуленных мест – тоже. Но зато хорошо известно другое. Они активно помогают уйгурским племенам и огузам в сражениях с орхонскими тюрками.

– Ну всё, держись, Герман, – прошептал Вигдор Селине. – Огузы тоже тюрки. Счас девочка Оля начнёт свой поход к истине.

И он не ошибся.

– Можно вопрос товарищу лектору? – Оля подняла руку.

– Глагольте. – Герман тоже ничуть не удивился напористости знатока байкальских легенд о Чингисхане.

– А почему тюрки огузы стали воевать с другими тюрками?

– Да потому, уважаемая Оля Кузовлёва, что каган Ильдес, или Кутлуг, создавший в конце VII века на Орхоне тюркское государство, напал на уйгуров, огузов и курыкан! Ограбил и объявил себя ханом.

– Спасибо…

«Легко отделался», – подумал Вигдор.

Герман продолжил рассказ:

– Курыканы, судя по источникам, храбрецы и умелые воины. Их конница – одна из лучших в раннем сибирском средневековом мире. Кто видел Шишкинские писаницы[1]? М-да… Лес рук – один, два, три… много. Хорошо, поверьте мне на слово. Изображения курыканских воинов впечатляют. Они в защитных одеждах, на огромных конях. С флагами и мечами! Серьёзные ребята! Их лошадки рады приобрести многие племена, а 5000 всадников, которые курыканы могут выставить на битву – грозная сила, своеобразный конный таран, элита!

Курыканы были наследниками уникальной для своего времени курумчинской культуры. Им не было чуждо искусство. Возвращаясь к Шишкинским писаницам, верим мне на слово, – на скалах ленских берегов прекрасные иллюстрации, как бы сегодня сказали, жизни и деятельности таинственного племени. Тот, кто видел эти рисунки, конечно же, обратит внимание не только на всадников со знамёнами, но и на обычных людей, повозки, животных и птиц, сцены охоты… И всё это принадлежит племени, которое пришло неизвестно откуда и ушло неизвестно куда.

При всём при том кое-какие подсказки курыканы нам всё-таки оставили: мы находим их поселения-городища, могильники, стоянки, писаницы… Изучение этих обьектов поможет желающим узнать об удивительном мире людей курумчинской культуры, их занятиях, военных успехах, повседневной жизни.

Оля снова подняла руку:

– Можно вопрос?

– Конечно.

– Это правда, что курыканы вывели какую-то особую породу лошадей?

– Я словно бы снова на Ольхоне, – улыбнулся Герман. – Кто не знает, скажу ещё раз – первокурсница Оля была у нас на археологической практике. И я вам уже говорил, что лучшего знатока чингисхановских памятников на Байкале я не знаю. А теперь начинаю думать, что Оля – специалист по курыканам. На конкретный вопрос отвечаю – правда! Тюркам удалось получить прекрасные табуны. В летописях говорилось, что страна гулиганей, так называли курыкан хронографы, производила «превосходных лошадей, которые с головы похожи на верблюда, сильны, рослы: в день могут пробегать по нескольку сот ли».

Кто-нибудь знает, сколько метров составляет один ли?

– 500, – отозвалась Оля.

– Молодец! Считай, я мысленно дарю тебе волшебный меч курыкан.

– Нам определённо надо ехать на поиски волшебного меча, – шепнул Вигдор Селине.

– А я говорила! Только насчёт ваших волшебных мечей… Они, наверное, уже все найдены.

– Герман так не считает…

А лектор вошёл в раж: он сыпал терминами и фактами, перемежал свой рассказ цитатами из древних сочинений, призывал на помощь записки путешественников, пророков, по памяти воспроизводил целые куски из летописей и рунических надписей. Зал притих, почувствовав, что это уже не просто лекция, а целое путешествие в удивительный и таинственный мир исчезнувшей цивилизации…

Лекция длилась больше положенного времени. Уже прозвенел звонок на перемену, уже новый трезвон известил, что начинается следующая пара, а Герман всё витийствовал, погружал аудиторию вглубь древней истории…

Наконец, он завершил свою лекцию и поднял руки, словно решил сдаться на милость слушателей, и тихо-тихо произнёс:

– На сегодня всё! Встретимся через две недели.

Вигдор и Селина поджидали его в коридоре. Он увидел их, разулыбался, подошёл и обнял, и сразу повеяло воспоминаниями о байкальской ухе с затушенной в ней сосновой головешкой, о путешествии по острову Ольхон, о славных вечерах под звёздным небом.

– Я очень рад вас видеть, дорогие друзья-товариши, «писхатели» и ихние всемогущие помощники! Не сильно скучали? Не очень занудствовал ваш покорный слуга?

– Всем бы в такой лекторской форме быть. Вот за что люблю родной истфак! Здесь древние миры благодаря таким, как ты, оживают, и словно переносишься в те времена.

– Ойц, представила тебя на лошади с волшебным мечом, – прыснула Селина. – Многим бы не поздоровилось.

– Насчёт меча, это ты, Селина, прямо в точку! Курыканы были потрясающие кузнецы, и однажды лучший мастер выковал такой, что…

Договорить Герману не дали. Студенты обступили его плотной толпой, и начались жаркие споры, какие обычно случаются между хорошим лектором и его слушателями.

Наконец, Герман освободился.

– Мои уважаемые и дорогие! Ну что, махнём на остров?! Он расположился на большой, нет, великой исторической реке. Нет, вы представьте себе большую реку, остров, почти таинственный и необитаемый. Впрочем, есть там лесовичок. Он наш, исторический. Поедете, познакомитесь, будете в восторге от общения с ним.

Ну что ещё об острове – как там пел Цой: «А вокруг благодать – ни черта не видать». По утрам, конечно, бывает туман. Но мы туманов не боимся, мы их теплом костра разгоняем. Как там у замечательного барда: «Дым костра создаёт уют…» Поехали, поехали – будем искать волшебный меч курыкан. Я вам потом расскажу эту дивную легенду, а может быть, и миф, а может, и реальное событие. В общем, мы с Мишкой вас шибко зовём с собой в это маленькое путешествие.

– А студентка Оля тоже поедет? – улыбнулась Селина.

– А то как же, вместе с женихом Колей. Он тоже наш студент. Отряд нонче будет небольшой, финансы поют романсы. И кстати, а чего это мы в коридоре зависли. Пойдёмте в лабу, там и Мишка, поздороваетесь, чайку попьём…

Глава 3
Посольство Серенгина

Московский царь Алексей Михайлович вовсе и не был «тишайшим». И повоевал, и побил многих. Да и в миру был твёрд и последователен в достижениях своих целей. Царю – царёво! Жестоко подавив восстание Степана Разина и раздав новые привилегии дворянам, он устремился к абсолютной монархии. Не без успеха. Воюя, между тем не забывал про экономику своего царства-государства, поощряя торговлю. Частенько прибегал к протекционизму – это при нём был принят Таможенный и Новозерновый уставы, которые серьёзно облегчили жизнь русскому негоцианту.

А про внешнюю политику и говорить нечего – был и разумен, и решителен, да и жесток, когда необходимо.

Это при нём Украина воссоединилась с Россией, и Речи Посполитой ничего не оставалось, как этот факт признать.

Это он начал движение к Балтийскому морю, успешно повоевал с Османской Портой, это при нём армия начала подвергаться реформе. А вот времени у Алексея Михайловича-то и не хватило. В 47 лет ушёл! И, разумеется, не вовремя! Царедворские смуты начались – немудрено при двух малолетних наследниках – Иване и Петре. Последний – дивное дитя, которое, став Петром I, известно, что с патриархальной Россией сотворил!

В отдалённых уголках царства почуяли, что Москва занята делами ближних княжеств да европейскими коллизиями, то тут, то там вспыхивали бунты-восстания. Этому способствовали и территориальные проблемы. В частности, с Китайской империей оставались неурегулированными пограничные вопросы. Ничего хорошего смутные времена не приносят, одни огорчения и потери.

…Шёл 1686 год. Немало лет минуло с той поры, как Ефимий, Кирьян, Михей и Хват тайно были отправлены в секретную экспедицию на остров Ольхон – самый большой на Байкале. Туда, по дипломатическим донесениям, монгольский Очарой-хан снарядил своих лазутчиков, приказав найти и доставить ему котёл Чингисхана. Острожники планы шпионов расстроили и после многих приключений вернулись в Иркутский острог.

С тех пор многое изменилось. Острог стал городом. Прежний воевода Яков Иванович Похабов отбыл на другое место службы. Вместо него поставили Леонтия Кислянского – дипломата и художника. Много чего успел новый воевода: знатно писал иконы, расписывал храмы, слыл талантливым рудознатцем, в Енисейске послужил, получил чин письменного головы…

Живописцем, кстати сказать, слыл хорошим, золочением и серебрением славился. За труды свои стал московским дворянином. А теперь вот в Иркутске – главный.

Время такое наступило, что царю сведущие люди понадобились, которые в месторождениях руды разбираются, краски, слюду, нефрит добывать умеют. Здесь Леонтий проявил себя как знаток горного дела: сумел найти слюду около Байкала и на Ангаре, голубую краску на Витиме, графит, жёлтую краску и красную – в окрестностях Селенгинска…

А ещё Леонтий открыл в Иркутске иконописную мастерскую, завёл учеников. Вот какого воеводу посадили управлять городом.

По вечерам Леонтий частенько отправлялся в иконописную мастерскую. Писал сам да приглядывал за молодыми учениками. Хотел, чтобы здесь, в Иркутске, утвердилась его школа иконописи. И то – хорошие ученики подобрались, смышлёные.

Вот и сейчас воевода собирался в иконописную. Но не случилось – влетел запыхавшийся, весь в пыли гонец от приказчика Тункинского острога Могулёва. Поглядев на гонца, Леонтий спросил:

– Гнал?

– Так, как не гнать, когда воевода приказал срочно известие передать.

– Ну, передавай!

– Велено на словах сказать. Писать было некогда, торопились очень.

– Ну, давай на словах.

– Просил воевода сказать, что прибыло в острог посольство Очирой Саин-хана, большого правителя северо-монгольской стороны. А во главе посольства – Серенгин Зорикту, человек бывалый, хитрый и знающий.

Гонец, донеся послание, как-то сразу успокоился. Он свою работу сделал. Теперь с любопытством рассматривал Леонтия, главного человека в новом рубленом городе Иркутске. Слыхал о нём, иконы пишет.

– Всё?

– Так всё.

– Тогда иди отдыхай.

– А передать что?

– Передать? Так соберёмся, обсудим, поразмышляем, чего услышишь – то и передашь.

Гонец кивнул и вышел.

Передавать действительно было пока нечего. А краткость сообщения не позволяла сделать хоть какие-то распоряжения.

Не нравился Очарой иркутскому воеводе. Будучи вассалом китайского богдыхана, норовил свою собственную политику вести. Играл! Отправлял, однако, послов своих в Москву жаловаться на селенгинских жителей, обвинял их в набегах и грабежах. Не по делу Очарой обижался, хитрил. Сам нарывался на конфликты. Всё пугал казаков, наговаривал, натравливал на них бурят, да и своих монголов в набеги отпускал, а когда тунгусский князец Гантимур с племенем на русскую сторону переселился, то и вовсе распоясался. Требовал выдать Гантимурку, людей засылал под видом купцов разузнать про гантимуровский улус. Китайские пограничники тоже хотели Гантимура вернуть.

Однажды Очарой доигрался и сам себя перехитрил. Дело было так.

Переход Гантимура в русские земли Очароя так взбесили, что он стал посылать своих людей в набеги аж до Еравнинских озёр. Тунгусы Телембинского острога стали жаловаться, что табунутские воровские людишки собираются в большие отряды – доходило до двух тысяч человек – и промышляют соболя на чужой территории! Да ладно бы зверя брали, но и самих тунгусов побивают.

Леонтий знал, что воевода Шульгин с Очароем встречался, писал ему, так, мол, и так, попридержи своих разбойников. Но тот юлил и мер не принимал. Тогда воевода Телембинского острога собрал войско в 400 служилых да охочих бойцов, которые в степи табунутов около тех самых Еравнинских озёр положили. Тогда-то Очарой зашумел, занервничал. В жалобы ударился. Но против фактов куда: что хотел – то и получил.

Другой раз Очароя свои спасли – брат Кутухта. История приключилась такая. Когда китайцы разорили Албазин, цари Иван и Пётр Алексеевичи в Китай грамоту отписали. Дескать, никому война не нужна и будет отправлен для переговоров окольничий Головин.

Пока послы с одного конца света на другой добирались, богдыхан потребовал помощи у Очароя и Кутухты. И Очарой чуть было не напал на Селенгинский, Братский и Балаганский остроги. Кутухта брата отговорил. В тот раз сладили. Но ненадолго…

Когда Фёдор Головин пришёл к китайской границе, Очарой смекнул, что русское войско прибыло невеликое, человек 200. Монголы вдвое больше народу собрали, да к тому же при пушках и огнестрельном бое.

И потребовал Очарой возврата братских, которые кочевали по обе стороны Байкала. И опять Кутухта проявил талант дипломата – стал посредником между китайцами и русскими. Не без боя, не без стычек, но до сражения не дошло. Всё миром уладили.

И вот теперь посольство!

Было от чего схватиться за голову воеводе Леонтию. В остроге людей раз-два и обчёлся. А надобно показать, что много, что ни в чём у Иркутска нет недостатка, а в людях и вовсе.

Придумал хитрость Леонтий – решил устроить очароевскому посольству встречу, как если бы в столице дело было…

В воеводской избе собрался ближний круг – дьяки и подьячные. За длинным столом кроме приказных расположились купцы гостиной сотни Ушаков, Бобровский, от приказчика Тункинского острога Могулёва человек.

Сидели и решали, как встречать посольство.

– Леонтий Константинович, дозволь спросить.

– Говори, купец, чего надумал?

Ушаков встал, оглаживая пышную бороду.

– Мира хотим или повоевать?

– От те на, воевать! Сам ведь знаешь, зачем нам воевать? Да и нет у нас такого войска, чтоб всю степь побороть.

– А крепость есть! – Ушаков впился ладонями в столешницу.

– Точно, крепость есть. Пасад есть, торг идёт, караульные на башнях дозорят, а войска нет.

– Так и я о том же, Леонтий Константинович! Нам зачем через Очароя с богдыханом ссориться? Мы послушаем, что монголы попросят, да и подумаем, как лучше ответить.

– Предлагаешь, значит, закрыть глаза на очароевские проделки? Они нас задирают, грозятся, а мы мириться? Тебе, купчина, конечно, мир подавай. Караван в пути! – Леонтий хитро посмотрел на Ушакова. Но тот, словно бы не поняв воеводской насмешки, продолжал:

– Караван в пути, а драка ничего не решит. Сейчас не решит. Пока «там», – Ушаков поднял палец кверху, – не договорятся, надо наблюдать и в свару не ввязываться, чтоб под раздачу не попасть. Силов-то у нас военных маловато будет, а торговлишка какая-никакая посильнее сабельки. Сабелькой-то не всяк машет умело, да и польза от покалеченного невелика – ни пахать, ни сеять без рук, без ног! Ну, примем Серенгина Зорикту как умеем – тихо, ласково, хлебосольно…

Леонтий усмехнулся – народу что с сабельками, что с грабельками, – мало. Толпы даже не составить для видимости.

Леонтий умел, а главное, любил слушать, вслушиваться в слова, подмечать интересные мысли. Когда сам говоришь, многое пролетает мимо незамеченным и недооценённым. Правильно молчать, когда говорят все желающие, считал Леонтий большой наукой. Да по весу слово молчащего всего ценней.

Шумели ещё долго, все, кто хотел сказать, – выговорились. Но окончательного решения воевода не принял. Решил подождать, всё взвесить. Само придёт.

– А мы подумаем, подумаем, Леонтий Константинович. Чай, не впервой тень на плетень наводить.

За столом все дружно прыснули смехом.

– Ох, и тяжёлая у купца Ушакова жизнь, проверю, однако, твои записи, купец.

– Да ради такого дела, Леонтий Константинович, счас же начнём тесто заводить да вино цедить.

За столом опять зашумели, заговорили, разголосились…

– Прав Ушаков, надо посольство принимать.

– Воевать не с руки, нема воинов!

– Как воевать – так сразу не с руки, не с ноги, не с головы! Дашь слабину – сядут на шею, не слезут потом.

Леонтий Кислянский и сам понимал, что лучшая тактика, когда ни войска, ни огневого боя не хватает, – тянуть время. Знал, что очароевские послы в Москве ждут аудиенции у царей, знал о зависимости самого Очароя от китайского императора. Но так же хорошо знал о давней идее хитрого монгола возродить империю Чингисхана. Лавры великого покорителя половины мира не давали ему покоя. С чего бы? Кто Чингисхан и кто Очарой! Слышал и то, что лазутчики Очароя рыскали везде в поисках ханских реликвий. Вот и на Ольхон забирались – искали котёл.

– Однако, встретим посла с почестями, с праздником. Пусть Серенгин Зорикту расскажет, как уважили его посольство.

…Все разошлись, и Кислянский засобирался было в мастерскую. Но в последний момент почувствовал, что хочется побыть одному. Ничего не делать, просто сидеть, глядеть на свечу и не двигаться.

Сколько лет уже в Сибири? В Иркутск, считай, третий раз его на воеводство посадили. А нонча цари Иван и Пётр указ дали – впредь в воеводах вместо прежних двух лет быть по четыре, пять, а то и более, «глядя на достоинство оных».

«Видать, достоинства у меня с лихвой, коли столько служу, – подумал Леонтий. – Эх, дьяки вы столичные, плохо Сибирь ведаете. Это ж как они размышляли в приказах, чтобы в конце концов прийти к выводу, что долгая служба поможет устранить потери казны! Дескать, воеводы часто менялись и беспошлинно, дескать, провозили к новому месту службы вино и разные товары. Ладно бы только прогонные деньги на поездки с отчётами в столицу тратить, тут никуда не деться. Но ещё каждый раз струги надобно строить, опять же – ямщикам платить за обывательские подводы…

А намедни дьяков и поддьяков возвеличили – отныне все дела и отписки государям присылать не иначе как скреплённые по листам да за подписью воеводы и со скрепою подьячих. Ясно дело, подпись поставил – в связку попал. Слово не воробей, сказал – мазал, а скрепу сделал – всё. Не отвертеться, на других не свалить.

Господи, а сколько свечей пожгли из-за другой истории! Ещё при отце наследников, царе Алексее Михайловиче, велено было, чтобы во всех приказах судьи и дьяки на службу «поранее» приезжали, а из приказов выходили попозже. А потом и разъяснили – за дела садиться с часу ночи и заниматься до восьми часов. Считай, работали в самое тёмное время, когда спать по природе человеческой надлежит… Замирить бы всех да попроситься на покой, – подумал Леонтий. – Устал… и на живопись совсем времени не остаётся».

…Посольство остановилось в местности под названием Мельничный луг за Ангарой. Сюда прибыли иркутские казаки, чтобы сопроводить дипломатов к воеводе. На берегу их ждал дощаник[2] с пушками. Их по случаю торжества начистили до блеска. Плыть недолго, но всё равно монголы с опаской взошли на судно – не по душе им, степнякам, водные путешествия.

К берегу пристали выше острога. Коней оставили слугам и отправились на переговоры.

Вдоль улицы, по которой двигалось посольство, воевода выставил, считай, всех, кто был в Иркутске. А было 336 служилых, посадских, промышленных людей. Все они под знамёнами да под барабанный бой приветствовали гостей. Для пущей толпы даже «гулящих» людей отмыли, приодели и накормили. Дали им пики и пищали, но строго наказали – стоять прямо. А ещё 60 всадников гарцевали вокруг.

Торжественная встреча началась на славу – послам такие почести и многолюдство понравились. Но толпой дело не обошлось. Уже в самом городе на площади перед посольской избой увидели монголы выставленную на показ крепостную артиллерию.

Пригласили Серенгина Зорикту на крыльцо, обитое красным и зелёным сукном. Провели в избу. А там столы под коврами, лавки под паласами. Во главе стола воевода Леонтий, рядышком – приказные и служилые люди, купцы.

Леонтий Кислянский встал, подошёл к послу и, не дожидаясь, когда он скажет протокольные приветствия, заговорил первым, взяв инициативу в свои руки:

– Здравствуй, Серенгин Зорикту! Всегда рад видеть тебя в добром здравии и хорошем настроении.

– И тебе здравствуй, воевода Леонтий Константинович, – монгол расплылся в улыбке.

– Я слышал, ваши пастбища хороши, стада тучнеют и люди в степи всем довольны. Кругом мир и спокойствие.

– Это так, это так, – согласился Серенгин. – Всё хорошо, всё хорошо. Наш Очарой-хан мудро правит и во всём полагается на волю Тенгри[3].

– Очарой-хан – мудрый монгольский правитель. Наши цари в своей грамоте отметили его справедливость и желание жить в мире с их подданными.

Серенгин, конечно же, знал об этой грамоте Петра и Ивана Алексеевича, в которой они просили Очарой-хана оказать помощь русскому полномочному послу Головину в переговорах с цинским императором.

Серенгин закивал головой. Чего в словах русских царей больше – снисходительности, доверия? А может, такой плохой толмач попался и сделал негодный перевод:

«…мы, великие государи, наше царское величество и впредь к тебе, Очарою Саин-хану, наше царского величества милостивое снисходительство имети учнем…»

Первый раз прочитав послание, Серенгин обиделся и рассердился за снисходительный тон, но потом подумал, раз хан отправил замиряться с воеводами острогов, значит, он, Серенгин, всей цепочки желаний и действий правителей не знает, значит, есть что-то такое, что делает его миссию важной для Очарой-хана.

…После речей, пожеланий добра все ушли, а Кислянский и Серенгин Зорикту продолжили переговоры с глазу на глаз. Воевода знал о хитрой игре Очарой-хана, который, будучи вассалом китайского богдыхана, пытался вести свою самостоятельную политику и отправил послов в Москву.

Слушая Зорикту, Кислянский вспоминал недавнюю встречу с посланцами Бушухту-хана калмыцкого. Эту встречу он подробно описывал воеводе Щербатову.

Калмыки пришли из мунгальской земли людно: с жёнами и детьми, юртами и всем домашним скарбом. И было их ни много ни мало 70 человек. Да ещё бухарцы, торговые люди. Подьячные насчитали 170 верблюдов!

Возглавлял калмыцкое посольство мергень[4] Косючей и мергень Баахан. На прямой вопрос, зачем пожаловали, Косючей не моргнув глазом ответил, что послал его Бушухту-хан справиться о здоровье московских царей. Леонтий непроизвольно заулыбался, вспоминая, как долго они это выясняли. Воевода знал, что монголы, упустившие Гантимура и его стойбище, побаивались, как бы и бушухтаевские люди не захотели перебраться в русские степи.

Косючей много раз во время беседы говорил: «Наш Бушухту-хан с государевыми людьми живёт в мире, вот и отправил послов к Москве и в Тобольск. Прослышал Бушухту-хан, что есть люди великих государей в дальней стороне, близко Китайского государства, и отправил он своих посланцев проведать «государеву землю и бухарцев с торгом, чтоб-де жить в мире и впредь приезжать и торговать».

…На обеде в честь посла Серенгина Зорикту, когда было много чего сказано, монгольский посол поднял чашу, чокнулся с Леонтием и спросил тихо, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал, о маньчжурах, настроенных агрессивно и дерзко нарушавших покой на границах.

Леонтий пожал плечами, поскольку много чего знал и слышал от лазутчиков, но делиться с непредсказуемым Очарой-ханом не хотел.

– Знай, воевода, в ближайшее время они будут воевать русские остроги, – сказал Серенгин.

Несмотря на то что косвенные сведения намекали на это, слова монгола были важны – степняки к маньчжурам были ближе и знали больше.

Леонтий поблагодарил посла за важную информацию и обещал немедленно доложить о том в столицу.

…Серенгин возвратился в степь и в самых мелких подробностях пересказал всё хану о поездке и встречах.

– Мой хан, подарки воевода Кислянский не принял.

Тот вопросительно посмотрел на Серенгина:

– Как так?! Подарки были бедные? Испорченные?

– Он сказал, что жалованьем пожалован и ничем не скуден.

Хан хмыкнул, но ничего не ответил. О двойном налогообложении бурят не договорились, подарки не приняли, о маньчжурах подробно не расспрашивали, значит – сами знали.

– Зря встречались? Серенгин!

– Не зря, мой хан. Приём был торжественным и почётным. Уважение к тебе, мой хан, выказали заметное. Торговлю поддержали.

– И?

– Воздержимся от набегов и стычек. Понаблюдаем, а потом решим.

…Потом была осада Албазинской крепости, Селенгинска и Удинска, попытки прорваться к Иркутску. Потом случилось и вовсе непонятное – десятитысячный монгольский отряд осадил Тункинский острог, который защищали 43 человека. Месяц шла осада. Десять тысяч против сорока трёх!

Острог прикрывал путь на Ангару, а значит – на Иркутск. Очередной штурм шёл три дня и три ночи – отбились! Отбились! Это немыслимо, но отбились. Кислянский вместе с отрядом в 120 человек отправился на помощь тункинским казакам. Сто двадцать человек да сорок три против десяти тысяч!

Что же случилось, как смогла горстка храбрецов противостоять неприятельской туче?! Монголы – храбрые воины – осаду сняли и ушли в степи.

В исторических хрониках записано, что за подвиг казаков и Кислянского наградили отрезами кумача. А воеводе кроме того дали ещё серебряный ковш, соболей и китайские ткани…

…Очарой-хан не выдержал. Получив помощь из Китая, осадил забайкальские остроги. И тут случилась замечательная история. Составилось против монголов ополчение, в которое вступили буряты с ленских улусов, с реки Белой, Китоя, Иркута. Из Иркутска пришло 200 служилых, промышленных и гулящих людей. И обоз с боеприпасами в 80 подвод! В итоге разбили войско Очарой-хана в пух и прах.

Как в воду глядел хан. Вновь начались переговоры о совместных действиях против монгольских войск. Кислянскому поручено было вновь «всякие наши великого государя дела делать заодно».

А потом наступил мир…

Глава 4
Задание воеводы

Прошёл год после секретого задания на острове Ольхон на Байкале, где монгольские лазутчики искали котёл Чингисхана. Да что там прошёл – пролетел, промчал, проскочил. Когда день-деньской в постоянных трудах и заботах, дни и ночи мелькают. Иркутским воеводам на лаврах почивать не приходилось – дел невпроворот. Даром, что ли, Иркутский острог ставили на века? Да и не острог уже – рубленый город! Событий уйма, чередом валят проблемы большие и малые. То из Енисейска нарочный, то «немирные» из-за холмов выскочат, пасад пугают. Тогда служилые на башни забираются, к обламу[5] быстренько пристраиваются, огненный бой настраивают. А те, немирные, на конях погарцуют, сабельками помашут, что-то своё прокричат, да и назад за холмы и лес ускачут, а острожным что ночь, что день глаз не сомкнуть.

Опять же – стройка нескончаемая. Уже вроде и башни стоят, и амбары, арсенал и стены высятся, однако воевода – выдумщик! То одно, то другое ему подавай. Нонче решил кочи[6] строить, а как же – Ангара рядом, Байкал под боком! У воды жить, а до моря на телеге трястить – неправильно.

К Яндашу, князцу мирных бурят, заехать надо: когда ясак[7] взять, когда по дружбе поговорить, поесть-попить.

Да кабы только это. Пасад растёт. Народ разный, за порядком следить время пришло. Караул никто не отменял. По хозяйству присмотреть тоже! Поле-огородец в порядке держать надо. Кто кормить будет?!

Летит времечко быстро!

После байкальских приключений Ефимий, Михей, Хват и Кирьян старались держаться вместе. Конечно, когда получалось. Домики справили, только хозяек пока не привели. Но об том не печалились – вся жизнь впереди, найдутся девушки-красавицы.

В конце дня после всех работ, бывало, шли к реке, разжигали костерок, болтали обо всём, вспоминали свои приключения, без злобы мыли кости строгому десятнику да землемеру Кузьмичу, который приехал из Енисейска, чтобы навести порядок в быстро растущем посаде.

– Где-то сейчас наши монгольские Джоги и Хоро, – лениво протянул Михей, помешивая в котелке иван-чай.

– Неужто соскучился? Так пулей, волосы назад сгоняй к немирным, они всё тебе расскажут, – гыкнул Хват.

– Злой ты, Хватушка, ой-ей злой. Кто за тебя такого девку отдаст.

– А кто-нить найдётся. Вот скоро печку поставлю, а где тепло – там и жёнка добрая и детки весёлые.

– Хорошо!

– Чего хорошо, Кирюша? – Михей подсел к нему поближе. – Чего хорошего? Сон, что ли, поймал вещий, делись. Мы тут все товарищи.

Кирьян крепко обнял Михея.

– Всё-то тебе, добрый человек, знать надо. А нету никаких тайн и снов нема – сплю как убитый. Только подушку увижу – и всё, проваливаюсь. Просто, Михей, хо-ро-шо-о! Каждый день при деле, воевода не серчает, дружки мои, слава богу, живы-здоровы. Вот, к примеру, Михей умничает без умолку, Хватушка силён, а Ефимий уму-разуму учит. Так чего ж ещё надо! Хо-ро-шо-о!

Поняв, что из Кирьяна ничего не «вытащить», Михей махнул рукой и замолчал, потеряв интерес к беседе «ни о чём».

– Михей, в котелке забулькало, поди, готов чаёк-то. Давайте уже почаёвничаем, да пора на полати. Завтра опять день-деньской работный.

– Счас, счас, Ефимушко, счас, голубчик, почаёвничаем. Куда спешить, раздольно как, ночь тёплая, братцы, тихая, светлая. Лето! Хо-ро-шо-о!

Только Михей стал снимать котелок с огня, послышались шаги. Этого гостя острожники, кажется, с закрытыми глазами разпознали бы. Вскочили, поправили одёжку. Замерли от удивления, глядя на воеводу. К добру ли сам пожаловал? Мог бы и призвать…

А тот, словно старый дружок, не замечая удивления острожников, плюхнулся у костра.

– Сидайте, говорю, чего застыли как истуканы. Или чайку жалко?

– Да бог с вами, Леонтий Константинович, неожиданно только всё, – Михей засуетился, наливая кипяточек для воеводы.

– Поближе придвигайтесь, – воевода поманил рукой, – поближе. Разговор у нас секретный. Для такого дела место здесь само то и время сподручное. Послушайте, что я вам скажу, а потом уж решим, как действовать.

Острожники устроились поближе и приготовились к секретному разговору.

– Неспокойно на границах, шалят монгольские князцы, богдыхан караваны задерживает, – начал Кислянский. – Купец жалуется. Свои ватажки пограбить не гнушаются. Сухопутный путь в Иркутск долог и утомителен. По воде-то сподручнее будет. Река наша до Братского острожка, говорят, судоходна, а там через пороги страшные пробиваться надо, можно их посуху обходить. Так сколько потерь – разгрузить товар, пустые суда провести через пороги, потом опять загрузить! Обход – крюк немалый. Да и сам водный путь до Братского выведан плохо. Ни карты нет, ни лоции. Пришло, значит, тайное послание от Енисейского воеводы, а ему от самого государя – пройти реку нашу где вдоль берега, где по воде до самого Братского и всё-всё-всё разузнать про глубины водные, про берега для пристаней и верфей пригодные, про селян, что прижились там, сеют и жнут. А как по воде пойдёте, то лоцию чертить, а посуху смотреть, где какой проезд, а где ещё дорожки устроились, да береговую линию рисовать. А заодно наблюдать и собирать всё, что на слуху.

Ну вот такой приказ донесли до меня. Могу, конечно, и балаганских в дело запустить, да вот вначале решил с вами посоветоваться, возьмётесь ли?

Но это только часть дела. В тех местах давным-давно, в древнюю древность, жили племена другие. И были, значит, среди них знатные кузнецы. И ковали они не только подковы, наконечники для стрел и копий, но и ножи, и мечи знатные. Те мечи легко рубили щиты и доспехи, и не было спасения никому от их разящего удара. Так что вот вам, следопыты, и второе дело – разузнать про эти самые племена что можно, а если меч попадёт, то в острог доставить. Знатный подарок будет царям нашим…

– Серьёзное дело, воевода! – протянул Михей. – Ой непростое, опасное. За короткий срок не осилить…

– Не без того, да вам-то, молодцам, любое дело по плечу! И время есть. Экшпедиция не в один год! Сколько успеете нонче пройти, столько и будет. Что старшой думает? Ефимий, тебя старшим назначить хочу.

– Как скажешь, Леонтий Константинович. Думаю, поход нам по плечу. Так, мужики?

К удивлению старшого, товарищи молчали.

Воевода окликнул Ефимия:

– Притихли-то твои товарищи, сильно задумались что-то. Прям дар речи потеряли. Не под силу, видать, задание!

– Задумались, – согласился Ефимий. – А что тут говорить, Леонтий Константинович. По воде ходить мы обучены, вон, Михей мореход-то первейший, его байкальская волна – и та не берёт, Кирьяну тоже всё нипочём, лишь бы жемчуг половить. Да и мы с Хватушкой не лишние в лодке. Пройдём реку, не сомневайтесь, Леонтий Константинович. А с мечом как быть, сразу и не скажу. Думаю, мужики об нём и задумались. Видать, предмет старинный, поди, многие хотели бы его раздобыть. Таинственная получается история.

Тут и мужиков прорвало.

– Жемчужины, котору Кирьян подловил, как раз на сруб хватило. Однако надо стайку, амбаришко ставить. Кирьку женить пора. Разузнаем всё как есть, и про народы разузнаем. Найдём мы меч тот, волшебный кладенец, – зачастил Михей, – вы, Леонтий Константинович, даже не сомневайтесь. А задумались – то мы от радости, огорошил ты нас на ночь глядя. Кирьку женить пора, но без стайки и бурёнки кто его в замужи возьмёт!

Михей прыснул в кулак, Кирька ткнул его в бок. Остальные молчали, обдумывая воеводское задание.

– А чего тут рассуждать, правильно Михей всё высказал. С берегами разбираться не впервой. Есть меж нас грамотеи-мореходы, – Кирьян кивнул на Ефимия. – Справимся, однако. Это полегче будет, чем за лазутчиками гоняться.

– Полегче, – согласился Хват.

– Ну вот и ладно. – Кислянский встал. – Готовьтесь к походу. Провианту возьмёте в казённом анбаре – отпустят сколько положено. Бумагу и чернилы сам дам. У себя храню от греха подальше. Завтра и начинайте собирать всё до кучи.

Воевода ушёл, а острожники, озадаченные новым заданием, сидели огорошенные. Ладно бы река, берега срисовать, поспрашивать. А эти самые племена? Что за народ такой?

Глава 5
Курумчинские кузнецы

Нет, ну где же быть археологической ла – боратории, как не в подвале, придавленной пятью этажами, где когда-то размещался элеваторный узел и бомбоубежище одновременно?! Умудрились растащить сеть труб по периметру и спрятать их со вкусом под новомодными стройматериалами. Отцы-основатели лесовской школы археологии устроили здесь кафедру, музей, библиотеку знаменитых на весь мир «копателей».

Увидев Вигдора и Селину, Михаил бросился им навстречу, сграбастал в своих объятиях и, не давая опомниться, стал хвалить очерки Вигдора об ольхонских раскопках. Они реально помогли со спонсорами. Финансирование было получено, и работы продолжены.

– Как же я рад вас видеть! А вы, а вы, Селина, божественны! Меркитская принцесса ничуть не меняется.

Селина кокетливо стрельнула глазками:

– Полноте, Михаил. Что люди скажут!

– А пусть говорят, нам-то что? Чайку?

И, снова не дожидаясь ответа, стал плескать заварку и кипяток в кружки, стаканы, пиалы, сохранившиеся от экспедиционных будней.

– Ну что, ребята, вы на реку с нами? Вигдор, принцесса, – Михаил возбуждённо потирал руками. – Там сказочные места, там настоящий отшельник бродит по лесным опушкам, там курыканы-кузнецы делали волшебные мечи.

Вигдор с удовольствием прихлёбывал кипяток, ухватив пару конфеток-подушечек, знакомых с детства.

– Предложение заманчивое, ребята. В прошлый раз было хорошо.

– Сейчас будет ещё лучше. Это ж вам целая культура, цивилизация, я бы сказал, Герыч не даст соврать, – Михаил опасливо покосился на коллегу.

Герман согласно кивнул:

– Не дам.

– Курумчинская культура – сенсация может случиться на наших глазах.

– С этого момента поподробнее. – Селина пристроилась рядом с Михаилом. – Как всегда, жду красочного рассказа.

Михаил сразу посерьёзнел и уже другим, «лекторским» голосом стал погружать компанию в историю таинственного народа.

– Да чего я разошёлся, здесь у нас эксперт Герман.

– Я так коротко, как ты, не умею, – съязвил Герман.

– Не завидуй моему лекторскому горю. Давай как умеешь, мы все во внимании. Жалко, нет на тебя девочки Оли, – пробурчал Михаил, и в тот же самый момент раздался робкий стук в дверь, и, не дожидаясь приглашения, на пороге появилась Оля.

– Аплодисменты, – искренне воскликнул Михаил. – Нам тебя, дорогуша, очень не хватало. Ну вот, теперь почти все в сборе. Теперь, Герыч, тебе ничто и никто уже не помешает рассказать историю о курумчинских кузнецах и их волшебном ремесле.

– Поскольку все вы будущие участники нашей экспедиции, то позвольте кратко и, по возможности, быстро погрузить вас в суть наших, так сказать, поисков, познакомить с легендой нашего предприятия. Я начну с кого бы вы думали?

– С Чингисхана?

– Да что же это такое, Оля! Твоя погружённость в биографию завоевателя меня пугает.

– Тогда меркитской принцессы!

– Селина Ивановна, увы. Наша история сложилась значительно раньше. Какие ещё будут варианты?

– Обещал быстро и кратко, – буркнул Михаил.

– Так точно, ты прав, мой старый друг. Буду. Я начну с Рериха.

– С Рериха? – удивился Вигдор. – А он-то тут каким боком? Как говорил один мой начальник, все вопросы решаются сзади или сбоку. Видимо, это как раз тот случай.

– А вот и не сбоку, а именно с Рериха.

– Никогда бы не догадалась, – вставила Селина.

– Селина Ивановна, в этом ваша сила. Зато вы наверняка догадаетесь или, точнее, ответите на вопрос об одной из самых знаменитых его картин. Как она называется?

– Легко, – парировала Селина. – «Нибелунги», или, как её ещё называют искусствоведы – «Ковка меча».

– Вау, вау, вау. Перед нами знаток творчества Рериха.

– Ой, хвалите меня, хвалите. Я репродукцию видела, когда в Белокурихе отдыхала. Спасибо, Вигдор Борисович, за то, что заботитесь о здоровье своих сотрудников. На самом деле у моего шефа жена в художественном музее работает. Я у неё нахваталась.

– Хорошо, продолжим. А может кто-то вспомнить, что изображено на уникальном полотне Рериха?

– Господи, я ж сказала, что видела эту репродукцию. Грот, а может, пещера в скале. Один кузнец поднял молот или молоток. Я в ваших мужских инструментах плохо разбираюсь, и обрабатывает заготовку для меча. Другой кузнец, наверное, его помощник.

– Селина Ивановна, снимаю шляпу. Всё-таки, вы истинный знаток Рериха. Но давайте вспоминать дальше. Кузнецы, стало быть, имеют какую внешность?

Воцарилось молчание. Все пытались найти ответ на вопрос Германа, и пауза затянулась.

– Такой простенький вопросик, – смутился Герман. – Подсказываю – азиаты! Азиаты стучат молотками по наковальне. Ну, ну, ну! Думайте! Подсказываю – типичный разрез глаз, выпирающие скулы, суженное к подбородку лицо… Понял, ответа не будет. В одной из своих книг художник, а по одной из версий ещё и разведчик, написал, – Герман достал из кармана видавший виды блокнот и, найдя нужную страницу, стал читать: «Курумчинские кузнецы – странные, непонятные народы, которые не только пришли, но и жили в пределах Алтая и Забайкалья. Общепринятые деления на гуннов, аланов, готов – разбиваются на множество необъяснимых подразделений. Насколько всем известно, моменты с определёнными датами иногда попадают в совершенно несоответствующие своему времени условные периоды. Оленьи камни, керексуры[8], каменные бабы, стены безымянных городов хотя и описаны, и сосчитаны, но пути народов ещё не выявлены. Как замечательны ткани из последних гуннских могил, которые дополнили знаменитые сибирские древности». – Захлопнув блокнот, Герман продолжал: – И вот Рерих, путешествуя по Алтаю, услышал о курумчинских кузнецах, которым не было равных в обработке металла. Так и родилась идея его картины «Ковка меча», или, как её ещё нередко называют, «Нибелунги».

– Где Алтай, а где Байкал, Ангара, Селенга! – усомнился Вигдор.

Оля подняла руку.

– Можно я добавлю?

– Летай, юная птица, блесни опереньем.

– Раньше Рериха о курумчинских кузнецах узнал этнограф, иркутянин Бернгард Петри. Он ведь первым нашёл следы культуры, которую и назвал – курумчинской.

– И это правда, – подтвердил Герман. – Он первым в 1912 и 1916 годах в ходе раскопок у улуса Шохтой Курумчинского ведомства в долине реки Мурин раскопал жилища кузнецов. По тем временам курумчинцы получали железо, в котором основного вещества было 99,4 %! Они придумали свою технологию получения металла. Выплавка шла в глиняных горнах, куда слоями закладывали уголь и руду. Через отверстие нагнетали воздух. Когда появлялся металл, глиняный горн разбивали. Это так называемое прямодельное или сыродувное железо.

Получение металла, дамы и господа, – чудо. Представляете, руда на вид обычный камень, а если болотная руда, то вообще, фу-фу-фу, приятного мало, но в итоге появлялся жидкий металл.

И чудо это случилось в племени курыкан, носителей курумчинской культуры. Но выплавить металл было половиной дела, а вот выковать из него меч, нож, стремена, доспехи и даже посуду – действительно было делом сложным и требовало искусства и мастерства.

Оружие, которое ковали курумчинские кузнецы, очень ценилось в древнем мире. Его сила и качество считались непревзойдёнными, потому эти изделия наделяли волшебной силой, а обладателей таких мечей знали как сильных воинов-командиров.

Всего я вам про курыкан рассказывать не буду, дня и ночи не хватит. Оставим что-то на экспедиционные будни. Там я вас обещаю загрузить по полной.

– Так мы едем меч искать?

– Нет, Селина Ивановна, наша задача посильнее будет – начнём поиск исчезнувшей цивилизации! Целого народа!

– Я совершенно согласна.

– Давай, Оля, жги дальше! Буду слушать, с чем ты согласилась, внимать и получать удовольствие.

– Я серьёзно, не шучу. У меня с вами научное согласие. Курыканы создали собственную культуру. Вот вы не упомянули про Шишкинские писаницы, а ведь там столько рисунков курыканского времени. Вы назвали Лену, Алтай, Байкал, Ангару – места расселения курыкан, и ведь это огромные площади. Но географические расстояния, связанные однотипными ремёслами, методами обработки полезных ископаемых, хозяйственными отраслями, не могли не повлиять на создание чего-то более важного и общего. Ну… как это выразить точно, не знаю – над всем этим что-то должно было получиться в итоге.

Селина захлопала в ладоши:

– Ничего себе, Оля, выдала спич! Глубоко копает товарищ.

– Так цивилизация, уважаемая, цивилизация! – Герман принялся ходить по лаборатории. – Курумчинская культура имеет гораздо более глубокое значение!

Почувствовав одобрение, Оля продолжала:

– Цивилизация может появиться где угодно. Цивилизацию что отличает?

– Вот именно, что? Очень интересно, – подзадоривал Герман.

– Общество определяет период, когда достигает своей кульминации. Кульминация и есть цивилизация!

– Мудрёно-забубённо, – бросил Михаил. – Фелипе Фернандес-Арместо[9], между прочим, определил цивилизацию как тип отношений с естественной средой, которая была преобразована так, что удовлетворяла потребностям человека.

– Тоже мудрёно, но хотя бы знакомые слова, – отозвался Герман.

– Э-э-э-э, друзья, похоже на спор физиков и лириков, вам не кажется? Кстати, кто всё-таки оказался прав, кажется, так до сих пор и не выяснили? – Вигдор тоже стал заводиться на фоне неожиданной дискуссии. – На мой взгляд, цивилизация – это возможность процветания общества. Нет? Да! Почему гибнут великие цивилизации? Да потому, что, достигнув общего развития, вдруг вспоминают о своём превосходстве над другими. Курыканы, или гулигане, двигались к созданию универсального общества, они полуоседлые скотоводы и земледельцы, они кузнецы и умельцы-ремесленники, плавильщики и… художники.

– Значит, ты, Вигдор, настаиваешь на универсальном государстве и, соответственно, универсальном обществе?

– Таки да, Герман! Для того времени это почти фантастично. Но версия может быть рабочей, учитывая, что в названных местах проживало очень большое число разных народов. И они имели возможность взаимообогащаться.

– Точнее – быстро взаимообогащаться, – добавил Герман.

– Тем важнее будет найти как можно больше артефактов и хоть на шажок продвинуться в изучении истории таинственных курыкан, – подытожила Оля и выдала такую топотушку, что все присутствующие раскрыли рты, наблюдая, как замелькали каблучки девушки.

– Вот это класс, повезло же Коле. Против этого аргумента нет никаких иных мнений, – с искренним восторгом заметил Герман.

– Как, однако, вы изменились за год! – воскликнула Селина.

– Это всё влияние Коли, Селина Ивановна. Он сказал, что мой застенчивый характер надо выдавливать неожиданными действиями.

– Характер у вас, на мой взгляд, вполне нордический. А вот поясните-ка лучше вашу глубокую мысль, ту, которая мелькнула в вашем выступлении до фольклорного представления.

– Вы считаете, Михаил, что в ней есть рациональное зерно?

– Однозначно.

– Всё просто. Многие разводили в те времена лошадей. У монголов и бурят были чудесные такие, такие лохматые, низкорослые…

– Одним словом, непрезентабельные лошадки. Так?

– Точно, такие кони-пони. Но степнякам других и не надо было, именно низкорослые длинношерстные, выносливые и неприхотливые. Вы же видели курыканских коней на Шишкинских писаницах?

– Красавцы скакуны! – искренне поддержал Герман.

– Ну вот… Помимо скакунов у курыкан были большие стада крупного рогатого скота, – продолжала Оля.

– Даже верблюдов видим.

– Совершенно верно, Герман Германович, и верблюдов. А таким стадам что было необходимо?

– Что за вопрос, вода, конечно, пастбища!

– Да, Михаил Петрович! А ведь вода была далеко не везде, где травка зеленеет. То мало снега в горах, то реки и ручьи пересыхают…

– Согласен, Оля, – подыгрывал Михаил.

– Мне кажется, я понимаю, куда она клонит, – вклинился в разговор Герман. – Чтобы напоить скот, и получить корма для стад в нужном количестве, и что-то заготовить для зимовки, и в случае неурожаев, курыканы…

Михаил и Герман впились взглядами в студентку Олю.

– И-и-и… курыканы… – протянул Михаил.

– Стали строить оросительные системы, – выпалила Оля.

– И-и-и… курыканы… – подбадривал Герман.

– Возможно, они таким образом оставляли до зимы нетронутыми, так сказать, отдельные поля.

– Давай, Гера, поставим ей сразу пятёрку за будущий диплом.

– Позвольте и мне свои восторги по части курыкан добавить…

– Милости просим, Вигдор Борисович.

– Признаться, я не знал, что среди Шишкинских писаниц есть и курыканские рисунки. Сами петроглифы мне знакомы, изучал во время экспедиционной практики, а потом издал чудесную книжку на их основе.

– Уф, – Герман обеими руками пригладил волосы. – Я устал и хочу есть. Предлагаю всё, что мы ещё не вспомнили про курумчинских кузнецов, художников, курыкан-воинов, пастухов оставить на время экспедиции. Наговоримся…

Глава 6
Лодка, парус и весло

Порассуждав и прикинув, сколько времени потребуется на сборы, отплытие назначили через три дня. Может показаться странной такая подготовка у острожников, которые собираются в путь-дорогу. В самом деле, на что им три дня: котомка с едой, рубаха и шаровары на смену, невеликий экспедиционный бутор: верёвки, крючья, ножи да топоры, которые не для боя, а для жизни: дров нарубить, подколотить, подбить в случае нужды чего, для ремонтных целей. А ещё гвозди, скобы, костыли…

В особом ящике хранились склянки с чернилами, бумага для письма и рисования, особый грифель для черчения, особый песочек, дабы чернила посыпать, чтобы они быстрее сохли и не размазывались в случае неловкости «писаря».

За всем этим походным хозяйством надзирать поставили Михея, и он, гордый оттого, что его назначили к этому делу, сразу заважничал, заворчал. Даже на Ефимия поначалу зыркал, когда тот несколько раз нечаянно задевал экспедиционный бутор. Но тот сам глянул на Михея строго, да ещё и приструнил. Хват – тот просто кулак показал, чтобы Михея сразу в себя привести, а Кирька внимания на командирские замашки товарища особо не обращал. Воевода ясно сказал, кто за главного.

За канцелярским ящиком Ефимий приглядывал сам. Не дай бог, чернила утекут или бумага намокнет! Как описание делать?

Лодку Ефимий подыскивал тоже лично. Оно и понятно, кто лучше поморских знает толк в этом деле, навыки морские не растерял. Выбирал долго, не спеша, придирчиво.

Михей посмеивался:

– Ефимий, это тебе не конь, не в коня овёс, как говорят. Лодка она и есть лодка: парус да весло. Не по окияну, не по морю-Байкалу пойдём. Река!

Ефимий отвечал по-доброму, словно Михей дитя малое, неразумное, подтрунивая над ним:

– Чё-то ты, Михейка, недогоняешь, однако, выставляешься несмышлёным в таком важном деле. Это ж не просто лодка – наш дом на воде. Или забыл, какая водица в реке? Если посудина развалится, ноги-руки вмиг сведёт, и пойдёшь, ты, брат Михей, топориком на дно.

Михей сразу утих и, семеня за Ефимием, который прикидывал, как распределить груз по лодке, уже с видом знатока поглаживал вёсла, царапал ногтем смоляное покрытие бортов, наклонялся к уключинам, дёргал руль на корме…

Наконец Ефимий остановил свой выбор.

– Вот эта всех выдержит точно. И для груза места хватит. Если что, Михея сразу за борт. Так-то он весу невеликого, но с болтовнёй своей тяжеловат будет.

Михей обиделся, хотя и понимал, переживают мужики – вот и шутят, вид показывают, что всё им нипочём.

– А чё сразу Михей, Хватушка потяжелее будет. Тут даже одним глазом видать, какое облегчение кораблю станет, если Хватушку за борт. Может, Хватушку на плотик отдельный посадить, да на буксире потянем. Всё-таки по течению пойдём…

Хват, как и Михей, не очень-то любил водные путешествия. На воде он чувствовал себя неуверенно, лишний раз встать боялся, а ну как от неловкости своей перевернёт лодку! И от балагурства Михеева он рассердился не на шутку:

– Счас у меня кое-кто топориком поплывёт. Даже без плотика!

И он уже собирался для видимости подняться и потрясти Михея за грудки, но остальные, в том числе и Михей, расхохотались, и Хват, в душе добряк и балагур, видя такое настроение товарищей, развеселился тоже.

– Эко ты вспыльчивый какой, ну куда мы без тебя, – обнял силача Ефимий. – Я без тебя точно никуда не поплыву.

Кирьян и Михей – те просто повисли на его ручищах.

– Шутил я, Хватушка, шутил. Да я за тобой сам на плотике пойду… – приговаривал Михей.

Лодка меж тем была не простая. В народе звали её «илимка». При всей своей внешней простоте, судёнышко, приспособленное для долгого хода, было к тому же крыто специальным навесом. Илимки использовали, когда нужно было взять много людей и груз. Если ходили против течения, то кроме вёсел использовали парус и лямки (когда лодку грузили по полной, лямки пристёгивали к лошадкам и те тащили илимку). По течению илимка шла самоходом плавно, не рыскала и хорошо держала волну. Тогда и управлять ей было несложно. Она послушно откликалась на каждое движение руля и весла. Быстрое течение помогало развивать хорошую скорость.

Обычно на илимке было четыре матроса и один кормовщик.

Кормовщиком стал Ефимий, как самый опытный на воде. Остальные на подхвате.

Илимка на реке – кормилица семьи. Пока шла навигация, успевала такая лодка сделать три-четыре рейса, развозя по деревням и сёлам людей и грузы. А то, бывало, связывали две илимки бортами и шли до самого Енисейска вниз по течению.

– Я ведь однажды чуть было на этой реке на спарке не пропал.

– Ты-то, Михей?! Как такое может быть, даже в огне ты не горишь, – Кирьян явно намекал на историю с нефтяными камешками, которые от огня клубились чёрным дымом и взрывались, словно пороховые заряды. – В воде не тонешь, помнится, когда жемчуг искал – обнырял всю Ангару, взбаламутил реку так, что она не знала куда сбежать.

– А вот так, чуть не утопли. Шли мы на спарке спокойно, и вдруг ветер осерчал, как налетел, как застонал. И начало нас крутить-вертеть, волна поднялась. То боком под волну поставит, то кормой вперёд развернёт. Жуть… Раскачивало так, что воду бортами черпали, едва выплёскивать успевали. Всё, думал, конец тебе, Михейка.

– Так надо было сигать в воду и своим ходом…

– Да куда там, Кирюша, вода холоднющая. В момент скрутит.

– Эй, хлопцы! Счас отчаливать будем, готовы?

– Готовы, старшой, командуй.

– Все готовы?

Острожники дружно согласились, ещё не совсем понимая, что нежданно-негаданно они сделались моряками, картографами, географами…

Ефимий махнул рукой, Хват и Кирьян дружно оттолкнули лодку шестами от берега.

…В тихую погоду илимка плавно скользила по воде, послушная рулевому. Ефимий на корме у руля, Хват на носу с шестом, на тот случай, если придётся обходить скрытую шиверу[10] или надолбы. Кирьян и Михей на вёслах. Но они пока особенно были и не нужны – в умелых и опытных руках кормщика илимка хорошо держала курс.

Михей поначалу вцепился в весло обеими руками, крутил головой, всматриваясь в берега, которые, на первый взгляд, выглядели однообразно. Но «таёжникам», а все четверо немало походили по здешним лесам, многое было заметно из того, что далёкому от тайги человеку никогда не поймать взглядом. И Михей, постепенно освобождаясь от волнения и переживаний, что под ногами не твёрдая земля, а речная быстрина, потихоньку возвращался в своё обычное состояние. Вскоре он уже, не умолкая, то вскрикивал на каждый всплеск рыбы, то посвистом привлекал внимание товарищей к водным дорожкам, которые оставляли выдры, к «пасущимся» на лёгкой прибойной волне уткам, к чьей-то возне у берега, от которой густые кустарники ходили ходуном.

«Однако, мелкая животина к водопою пришла», – подумал Михей и представил, как бы хорошо было поймать того зверя и приготовить на костре жарёху.

Однажды он увидел лося. Даже издалека зверь казался огромным. Лось без всякого удивления проводил людей и лодку взглядом. Долго не менял позы и смотрел на странный предмет, уходящий вниз по реке.

– Вот это рога, гора костяная, а не рога.

– Вот бы тебе, Михей, такие, – съехидничал Кирьян.

– С тобой поделюсь, мой юный друг.

– Мне чужого не надо.

– Ой, не знаю, Кирюша. Дело-то такое, они без согласия вырастают.

– Тьфу на тебя, Михей! Злой ты, шуток не понимаешь.

– Не, не понимаю, – огрызнулся Михей. – Да и шуточки у тебя дурацкие. Михея каждый обидеть может. – И тут же поинтересовался у Ефимия: – Старшой, когда привал скомандуешь?

– Глядите, Михейка-то уже уработался. Оно и верно, за весло подержался, шибко много сил потратил.

– Ты бы, Хватушка, со своей дубиной повнимательнее был, да на разговоры не отвлекался. На воде, поди.

– Будем идти до Матвеевки. Оттуда начнём карту рисовать. Там и заночуем, – положил конец спору Ефимий.

Подул боковой ветер.

– Однако, хиус[11] потянул, – отметил он. – Можно парус ставить. Веселее пойдём.

Илимка стала раскачиваться, рыскать носом от резких порывов. Но когда подняли парус и он наполнился ветром, лодка пошла ходче и показалось, что качка поубавилась.

Из-за холмов левого гористого берега стал вылезать туман, и скоро будто бы слой ваты покрыл всю реку.

Заморосило, и ветер, словно собранный из туманов и намоченный дождём, вовсе стих. Парус ещё ловил остатки его, а потом повис, и его пришлось убрать.

– Хват, будь начеку и гляди в оба, ничего не видать, как бы с кем не столкнуться. Гребём к берегу, отстоимся, пока туман не уйдёт, – распорядился Ефимий.

Кирьян и Михей дружно навалились на вёсла. Когда ткнулись носом в твердь, то решили, что пристали к берегу маленькой бухточки, которую вода и ветер соорудили, выгрызая землю вершок за вершком. Здесь образовалось тихое плёсо. Кажется, совсем недавно они неслись по быстрой воде, а теперь вмиг всё переменилось, словно кто-то могущественный отнял у реки стремительность.

С туманом пришла сырость и прохлада. Стало зябко и промозгло. И тишина, такая тишина, как будто на реке нет никого, кроме них. И вроде спокойно всё, но отчего-то тревожно. В тумане всё становится как-то невесомее, что ли, обостряются слух и зрение. Но тревожность скоро ушла, сама по себе – раз, и не стало. Люди почувствовали что-то похожее на успокоение и лёгкость – кажется, взмахни руками – и полетишь, воспаришь над водой и землёй, лесом и лугами. Совсем как птицы.

И никто не проронит ни слова, словно все онемели от тишины и невесомости.

Первым почувствовал неладное Хват, он упёрся в шест, тяжело дыша, недоумённо глядя на товарищей. Хотел что-то сказать, но только открывал рот, глотая воздух, – не мог выговорить ни слова. Затем послышалось, как застонал неугомонный Михей. Тонким, дребезжащим стариковским голосом он прохрипел:

– Дру-жо-чки, вы что?

Кирьян, словно не отдавая себе отчёта в действиях, вцепился в весло и пытался грести.

– Суши вёсла, Киря, суши вёсла, – тихо сказал Ефимий, пытавшийся скинуть с себя эту необьяснимую дремоту.

Туман стал ещё плотнее, а сырость, кажется, пропитала всё вокруг. Заметно похолодало…

Следопыты то засыпали, то открывали глаза, шепча как в бреду какие-то обрывки фраз.

Михей и Кирьян не выпускали из рук вёсла, Ефимий полусогнулся на корме, привалившись к толстой рукояти руля, Хват лежал на носу рядом с шестом, который умудрился бросить вдоль борта.

Илимка покачивалась на плёсовой зыби как ни в чём не бывало; убаюкивала их и медленно двигалась сама по себе в небольшой бухточке, пока снова не ткнулась носом в берег.

Так крепко они не спали давным-давно. И не знали, да и знать не могли, что в пору, когда не было ни острогов, ни посадов, а только реки, ручьи, горы и пастбища, не тронутые стадами, пришли в эти места курыканы, племя кочевников и скотоводов, умелых ремесленников и торговцев. А илимка пристала к острову, где в древности располагалась самая настоящая кузня, в которой курумчинские кузнецы выделывали железо, а из-под их молотов рождались ножи и украшения, подковы для лошадей и наконечники для стрел, лезвия для копий и многое другое. А ещё кузнецы, которые хотели, чтобы слава их утвердилась окончательно, ковали мечи. Мастер за всю свою жизнь делал много оружия, но меч, которым был бы доволен сам кузнец, случался редко. Он сиял каким-то особым волшебным светом, его рукоять и ножны отделывались зелёным, чёрным и белым нефритом. Такой меч не имел цены, и считалось, что он может подчиняться только настоящему воину, герою своего народа. Сила места, где был рождён курыканский меч, сохранялась столетиями…

Глава 7
Мечи и легенды

К месту археологических работ экспедицию должен был доставить катерок со странным для этих мест названием «Нибелунг». Он видел разное, этот старенький кораблик, с самого рождения приписанный к Байкальскому пароходству, и трудился не покладая всех своих машинных силёнок. Но вот кто и когда дал ему такое имя, никто уже и не помнил. Конечно, звучит красиво и гордо. Однако есть доля истины в том афоризме, который так нравится мореманам: «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт». Но в данном конкретном случае необходимо знать, что у штурвала «Нибелунга» с самого его рождения был один-единственный капитан. Так они и взрослели вместе. И ещё одна деталь, которую вполне можно считать счастливой, – за все эти долгие годы никто в пароходстве не предлагал списать катерок за выработкой ресурса, а капитана отправить на пенсию по выслуге лет.

В общем, всё у них было на двоих, и если кто усомнится, что они понимают и слышат друг друга с полуслова, тот будет просто не прав. По паспорту капитан был Юрий Евгеньевич, но коллеги сократили его имя до ЮрГенича. Ему много раз предлагали повышение и разные должности на современных судах: на первом «Метеоре» и «Ракете» – судах на подводных крыльях, на быстроходных «Баргузинах», что мчались по морю на воздушной подушке, но он неизменно отказывался. Нравился ему расторопный «Нибелунг», и точка. На пару обошли они все байкальские берега, бухты и заливчики, чалились там, где большое судно подойти не может, и Ангару, считай, исходили вдоль и поперёк. Правда, была у ЮрГенича небольшая белоснежная яхточка, которую он построил самолично. Но отпусков он почти не брал и практически не покидал «Нибелунга».

Последнее время «Нибелунг» был посыльным директора пароходства. Катерок среди капитанов окрестили «Туда-сюда». Предприятие было большое, службы раскиданы по реке, так что дел у ЮрГенича и его «Нибелунга» всегда оказывалось под завязку.

– Вот это «Нибелунг» так «Нибелунг», – не удержалась Селина при виде ветерана речного флота. – Он точно на плаву? Мы не ляжем на дно?

– Селина, прекрати свои истерики, хорошо, что капитан не слышит, – вступился за катерок Вигдор. – Злая ты. Да этот работяга в своей стихии.

…Встречать пассажиров вышел ЮрГенич. Одет он был с иголочки и выглядел в своём отутюженном форменном костюме так, словно собрался не в обычный рейс по реке, а в торжественный поход. О таких говорят «ладно сбитый». ЮрГенич внушал уважение, оптимизм и уверенность одновременно, так что через минуту-другую Селина уже не сомневалась, что на воде у ЮрГенича всё под контролем. Капитан был русоволосый, и Селина подумала, что ему пошла бы пиратская бородка. От его белоснежной рубашки слепило глаза, капитанская фуражка, загорелое лицо с озорными и добрыми глазами с весёлым прищуром – одним словом, настоящий кэп. ЮрГенич был высокого роста, и казалось, он с трудом умещается в низкой рубке. Можно было только удивляться, как он приловчился к «Нибелунгу», в котором всё было «маленько и низенько». В довершение ко всему у ЮрГенича с лица не сходила улыбка. Она притягивала и успокаивала одновременно. А если бы Селина знала, что ЮрГенич – выпускник знаменитого Севастопольского кораблестроительного института, да ещё почти десять лет бороздил моря и океаны на каботажных судах, то ей даже в голову не взбрело бы волноваться по части надёжности «Нибелунга».

– Мы, случаем, не на парад идём? – заигрывающе поинтересовалась она у ЮрГенича.

– У нас с «Нибелунгом» каждый рейс как праздник, – вполне серьёзно ответил капитан.

Селина про себя подумала: «Начало настраивает, поглядим, что будет в пути».

– А вы, я вижу, уже и познакомиться успели, – это Герман затащил на корму два огромных баула с экспедиционным грузом. – ЮрГенич, здравствуй, дорогой, – он обнял капитана. – Это Селина Ивановна, у которой в волшебной сумочке есть всё, что только может пожелать уставший археолог после сенсационного открытия парного захоронения. А это, дорогая Селина, Юрий Евгеньевич, которого все в этом водном миру зовут ЮрГеничем, и он, не сомневайся, лучший капитан пароходства и большой друг всех археологов. Чтоб ты знала, когда идёшь с ЮрГеничем по реке, туманов, гроз и дождей не бывает. Они его боятся. И последнее – наш капитан ещё и лоцман, и механик, и синоптик.

– Про синоптика ты точно сказал. Как начинает ныть плечо – делаю самый точный прогноз, – ЮрГенич махнул рукой. – Грузитесь быстренько. По хорошей погоде пойдём, чего нам на пирсе париться.

Он галантно подал руку Селине, и она грациозно вспорхнула на палубу «Нибелунга».

Пока учёные грузили инвентарь, Селина обошла катерок вдоль борта, спустилась в небольшой кубрик, краем глаза заметила, где находятся индивидуальные спасательные плавсредства, и осмотрела рубку.

Поймав Вигдора, шепнула ему на ухо:

– Ты как считаешь, эта посудина доставит нас без приключений? И, кстати, почему у посудины такое странное название?

– Спроси у капитана, на оба твои вопроса он даст исчерпывающие ответы. Кстати, твоё собственное имя тоже не без странности.

Селина зыркнула на Вигдора:

– Твоё имя тоже, кстати, выглядит шибко современно.

– Что делать, мы свои имена не выбираем. Мама с папой решили, что это подойдёт мне больше всего.

– Но мы, в конце концов, не корабли. А тут «Нибелунг». Слово-то вообще не местное.

– Так спроси, спроси у капитана, и мне потом расскажешь.

– Я стесняюсь!

Вигдор снисходительно улыбнулся:

– С каких это пор стеснительность стала твоей кармой?

– Противный! Это не аргумент.

– Тогда поразмышляй. Кто такие нибелунги?

– Кажется, герои немецкого эпоса.

– А чем они занимались в этом самом эпосе?

– Кажется, что-то хранили, ну то есть были хранителями. Я что, с тебя теперь буду каждое слово клещами вытягивать?

– Господи, какой несносный характер у тебя становится. Буквально допрос учинила! Клад они сторожили.

– Ну и?

– А потом утопили его в глубоком месте реки Рейн.

– Это ты к тому, что мы тоже поищем глубокое место и этот «Нибелунг» скинет нас в пучину?

– Оптимизм у тебя, деточка, на нуле. Мне кажется, что кораблик назвали так, потому что нибелунги были карликами и наше судно маленькое. И потом вслушайся в музыку букв: «Ни-бе-лунг!» – красиво звучит.

Селина зыркнула на Вигдора.

– Час от часу не легче. Сколько нам ходу на этому пароходу?

– Часов пять или шесть, а может, и все семь. Как погода сложится.

– Мы, что ли, лодка с парусом или чёлн с крыльями – взлетим и понесёмся?

– Ну, в общем-то, близко по смыслу. При попутном ветре волна нам будет не помеха и дойдём раньше.

Селина вздохнула и спустилась вниз дожидаться отплытия. Вскоре к ней присоединилась Оля.

– Привет, дорогая, рада тебя видеть.

– Спасибо, Селина Ивановна, я тоже.

– А где твой фрэнд?

– Мужчинам помогает.

– У вас прям романтическое путешествие получается.

Оля покраснела.

– Ой, стеснительная какая! Не робей!

– Я не робею, но вы как-то так громко сказали. Коля диплом про знаменитые мечи пишет. Когда узнал, что мы едем курумчинских кузнецов изучать, пошёл к Герману Германовичу проситься с нами. Тот любезно согласился.

– Как интересно, значит, нам удастся послушать сагу о мечах!

…Наконец всё было погружено, и «Нибелунг» заурчал, задымил, зафыркал и стал медленно отходить от причала. Все высыпали на палубу, провожая берег, к которому предстояло вернуться спустя месяц.

– Ну что, дамы и господа, – не желаете ли походного чайку, – предложил Герман. – Не простого, с травками-муравками.

– Очень даже желаем, – моментально поддержала Селина. И вдруг неождинанно запела:

И кое-что ещё,
И кое-что другое,
О чём не говорят,
Чему не учат в школе.

– Это можно, это даже надо, это, в общем-то, традиция. Побурханим, товарищи, задобрим духов реки, чтобы всё сложилось успешно.

– Ты, Михаил, истинный хранитель традиций. Пять минут, мы с Олей намечем на стол.

…В маленьком кубрике разместились, как говорится, впритык. Но было чудесно тепло от такой прекрасной компании, оттого, что впереди столько интересных дней, что хорошая погода, да и вообще жизнь прекрасна и удивительна.

Когда уже, по местному выражению, «побурханили», когда во славу капитана и его корабля был поднят тост и все принялись за чай, наступила пауза.

– Коля! А Оля сказала, что ты большой знаток знаменитых мечей, диплом будешь писать, – вспомнила Селина.

Коля был высоким и худым. Длинные русые волосы, обрамлявшие лицо, придавали ему вид человека, который только что слез с очередной модной диеты. Нос картошкой, светлые глаза, пушистые светлые же реснички выказывали в нём добрейшего человека. Впрочем, таким он и был на самом деле.

Коля возвышался над всеми за столом и больше молчал, потому что в этой компании он был новенький и ему было сложно поддерживать разговор на равных. Селина ему старалась помочь, подбрасывая тему, в которой он хорошо разбирался.

– Я пока ещё изучаю вопрос. В Англии и Японии не был – с их хранилищами доспехов не работал.

– Какие ваши годы, Николя! Я, положим, тоже не в Америке юриспруденцию изучала. Но работодатель мной премного доволен. Вигдор Борисович, вы довольные?

– А то как же. Очень-очень…

– Не поняла, это юмор или весь словарный запас остался на берегу? – Селина явно обиделась.

– Истинная правда, очень доволен. А в Америке побываешь ещё. И Коля объездит все музеи и все доспехи осмотрит. Коля, а правда, давай про мечи!

Коля посмотрел на Германа и Михаила. Те, потягивая чаёк вприкуску, согласно кивнули, а Герман Германович, который был научным руководителем диплома, ещё и выдохнул: «Жги».

– Я про все не буду, слишком долго, устанете ещё. Остановлюсь на двенадцати. Но, прежде чем начать, хочу отметить, во все времена меч был не просто оружием. Вы же видели, как в фильмах полководцы и рыцари, принимая меч, целуют ножны, в которых меч хранится, а, к примеру, тюрки ещё и прикладываются к ним головой. Они даже за трапезу садились с мечом на поясе. Это оружие можно сравнить с партнёром по жизни и сражению, боевым конём, который – ближайший друг. Большое горе, когда в сражениях конь падёт под тобой, а если ты теряешь меч – это большой позор.

Меч всегда обладал таинственным ореолом и волшебными свойствами. Великие полководцы часто давали клятвы именно на своих мечах. Вы, конечно, слышали о знаменитом мече короля Артура.

– Даже я знаю, – выпалила Селина. – Смотрела отличный сериал про рыцарей Круглого стола.

– Так вот именно король Артур воткнул свой меч, обладающий волшебной силой, в камень, и никто не мог его оттуда вытащить.

– Я читала, что в итальянской часовне Монте-Сьепи хранится глыба, а в ней меч, который, по преданию, принадлежал рыцарю Гальяно Гвидотти.

Коля согласно кивнул головой:

– Этот факт хорошо известен.

Он достал свою записную книжку. Полистал, нашёл нужную страничку.

– Да, вот что сообщают источники. Воин Гальяно вёл не очень примерный образ жизни. И однажды к нему явился архангел Михаил и предложил встать на путь истинный и пойти в монахи. Рыцарь рассмеялся и сказал, что стать монахом для него то же самое, что разрубить камень. И после этих слов он вытащил меч и ударил по валуну. Меч легко вошёл в камень. Поражённый Гальяно после этого стал примерным человеком, и после смерти был канонизирован церковью.

– Сказки, – фыркнула Селина, – но интересно.

– Может быть, может быть. Но один сотрудник Университета Павии по имени Луиджи Гарласкелли решил сделать углеводородный анализ этого меча и этого валуна. Им ведь, по легенде, под 800 лет. Так вот данные анализа подтвердили, что оба предмета относятся ко времени жизни Гвидотти.

Ещё один знаменитый меч – Кусанаги-но цуруги.

– Что в переводе с японского – «меч, скашивающий траву», – уточнил Герман.

– Совершенно точно, Герман Германович. У таких мечей, как правило, несколько имён. Ещё одно – «меч, скашивающий облака рая».

– Как романтично, – воскликнула Селина. – Облака рая!

– У него целая история, – продолжал Коля. – Легенды говорят, что его нашёл бог ветра в теле убитого им восьмиголового дракона. Он подарил этот меч своей сестре – богине солнца. Потом меч перешёл к её внуку и, наконец, к полубогу Дзимму.

– Который стал первым императором Страны восходящего солнца, – закончил Михаил.

– Да вы и так всё знаете, зачем рассказывать!

– Что ты, что ты, Николай. Это некоторые всё знают, – Селина посмотрела на Германа и Михаила. – Для меня так это настоящее погружение в мир истории. Мне так нравится ваш рассказ. Продолжайте, пожалуйста.

Коля посмотрел на Олю.

– Продолжай, – строго сказала та. – Селине Ивановне интересно!

– Нам всем очень интересно, просто мы с Германом тоже хотим блеснуть эрудицией. Не сердитесь на нас. Мы хорошие!

– Тогда мысленно отправляемся в Европу, во Францию, в небольшой городок Рокамадур. Часовенку Нотр-Дам знает каждый житель здешних мест. Многие века все, кто посещал её, видели меч в стене. Он, по преданиям, принадлежал Роланду[12]. Но вряд ли это был легендарный Дюрандаль.

– Тогда какой?

Коля пожал плечами:

– Никто не знает, Селина Ивановна… Может быть, все устали слушать военные легенды?

– Давай-давай, Николя! У тебя хорошо получается. Благодарная аудитория в напряжении, – поддержал студента Герман.

– Коленька, расскажите о мече, который больше всего нравится вам.

– Да вы прирождённый интервьюэр, Селина Ивановна, – не удержался Вигдор.

– Вы ещё многое не знаете о своём помощнике.

– Коля, расскажи о «Радостном», – попросила Оля.

– Оля! – с укоризной посмотрел на невесту Николай.

– А что, интересно ведь!

– Ты, Колян, не сильно-то нос задирай, просит девушка, ответствуй. Тем более Оля! Она же кладезь знаний, – вступилась Селина.

– Давай-давай, блесни опереньем, – подбодрил Герман. – Какой такой «Радостный»?

– «Жуайёз» – в переводе с французского означает «Радостный», – подсказал Вигдор.

– Ой, мамочки мои, чего ты, босс, только не знаешь!

– Книжки надо читать, дорогая, умные и толстые.

– Ладно, разберёмся. Давай, вьюноша, удиви нас этой радостью, наконец, – поторопил Михаил.

– Этот меч принадлежал Карлу Великому, основателю Священной Римской империи. Предания доносят до нас свидетельства, что лезвие этого оружия в день могло менять цвет до тридцати раз! И блеск его был ярче солнца.

– Коля, Коля, ну, пожалуйста, ещё одну историю про какой-нибудь меч-кладенец, так интересно, – не унималась Селина.

– Да вот, про меч курумчинских кузнецов. Герман Германович уже рассказывал про картину Рериха «Нибелунги». А что они, собственно, ковали?

– Да ладно, неужели меч?!

– Не знаю, Селина Ивановна. Но почему бы не предположить, что именно меч, – Коля покосился на Германа.

– Не терзайте студиози, Селина Ивановна, – вступился за дипломника Герман. – Что они ковали, мы не знаем, но, в принципе, Коля прав, почему бы и не меч? Курыкане по одной из версий ушли в будущую Якутию и стали пра-пра-прародоначальниками современных якутов, среди которых кузнечное дело достигло вершин искусства. Но, но, но! Товарищи, было бы странным, если бы такие умелые кузнецы не передали своё мастерство по наследству. Не гнуть же столетиями исключительно подковы. Совсем недавно в Якутии был найден меч, сработанный курумчинскими кузнецами.

– Волшебный? – мечтательно протянула Селина.

– Однозначно.

– Я серьёзно! Михаил!

– Да уж куда серьёзнее. Такие изделия сами по себе были маленьким чудом. Кусок бесформенной крицы[13] превратить в сверкающую, совершенную по форме вещь, которая помогала мужчине стать воином и героем. Кстати, о мечах, саблях, клинках, кинжалах и прочем холодном оружии в Сибири множество сказок. О чём это говорит?

– Не трудно догадаться, Михаил.

– Итак, версия Вигдора Борисовича. Проверим тебя на историка.

– Сказка – ложь, да в ней намёк…

– Попытка засчитана с первого раза.

– Действительно, тут и выдумка, и фантазия, в которых всё-таки запечатлено то, что, возможно, в каком-то виде было в реальности, то, что человек хотел, чтобы было!

– Принимается и это.

– Сказка – это отражение внешних событий во внутреннем восприятии создателя.

– Всё, пять баллов! Бинго. Может быть, как и в легендах, преданиях, мифах, события реально не происходили, но в какой-то степени что-то могло трансформироваться, преломиться и появиться на свет через сказителя.

– Пойду и утоплюсь, – Селина явно заскучала. – Ну вот так, без предупреждения перейти на серьёзные темы! Лучше бы и правда сказку рассказали. А то забубнили что-то научно-непонятное общественности. А, Михаил, слабо сказку?

– Могу, конечно, но в вольном изложении, сокращая некоторые монологи и описания. Нам ведь важен в конкретном случае меч. Он будет. А сказка, между прочим, называется «Сабля-невидимка». Это русская сказка, и родилась она в Сибири. Добавлю, что фольклористы относят её к разряду героических.

Тут же раздался нестройный хор голосов:

– Даёшь фиклёр!

– Даёшь!

– Народное творчество в массы!

– Какие ещё будут предложения и лозунги? – спросил Михаил, обводя взглядом присутствующих.

– Начать!

– Хорошо.

…Как водится, жил да был царь-государь. И была у него дочь-красавица, безобразница, да к тому же хитрющая бестия. В один распрекрасный день она пропала. Была – и нету. Что делать? Не знает государь, он с таким сложным делом никогда раньше не сталкивался. И тут повстречался ему солдатик. Царь-государь к служилому, так, мол, и так, помоги.

Служилый руками разводит, где ж её искать? А царь-государь ему в ответ: «Есть такое место, остров на реке, что ли. Точно не скажу, какой, только знаю, что на острове она!»

Стало быть, дело солдатское – исполнять приказы начальства. Снарядил он спасательную экспедицию – корабль, набрал команду и отправился искать тот остров. Нашёл один. На нём повстречал великана. И повадился тот громила на обеды к спасателям. Те бунтуют – зачем им такой великан, он всё съест и никому ничего не оставит.

Но Иван-солдат великана уважил и за стол позвал. А тот, в свою очередь, Ивана пригласил к себе.

Великан, конечно, задумал хитрость, но служилый его переиграл – упоил, тот и уснул мертвецким сном. В великаньем жилье нашёл наш солдатик саблю и тем оружием великана порешил. И там же, в доме, обнаружилась царская дочь. Повёл Иван её на корабль. А когда уже надо было отплывать, вспомнила девушка-царица, что вещицу одну забыла, и послала служилого ту вещицу принести. Пока солдат ходил – корабль с девицей уплыл.

Вздохнул Иван-солдат горестно и пошёл восвояси пешком. Шёл-шёл и встретил на острове ещё одного великана. Как уж там случилось, неведомо, но со вторым великаном солдатик поладил. И великан не стал забирать у него саблю и коня. А конь не простой.

– У тебя эта лошадь что лодка, – сказал великан. – Никого тебе больше не надо. Лошадка по прямой и пойдёт, ей хоть вода, хоть суша – всё одно! Только назад тебе незачем смотреть. Ты, главное, не бойся, не волнуйся. Вот так вот.

– А что с саблей делать?

– А что с ней делать? Пойдёшь, на пути горы, сплошные скалы, дороги и нет. Ты их близко-то не подпускай до себя… Махнёшь сабелькой раза два, от силы три, и всё – дорога будет! Прорубишь, значит, себе путь. А где какие люди воюют между собой или где перестрелка между ними идёт, ещё что-нибудь – саблю вытащи. Махни ей – ничего не останется, всё кончится. Вот так вот… – Михаил замолчал.

И все молчали. Кажется, даже дизелёк «Нибелунга» стал работать тише. Всем было интересно, что же случится дальше.

– Так и будем молчать?! – не выдержала Селина. – Сабельке-то работа нашлась?

– Покурить бы, люди, – с виноватой улыбкой предложил рассказчик.

– Вон чё надумал, – возмутилась Селина, которой не терпелось дослушать историю до конца.

Михаил вздохнул.

– А дальше было так. Кораблик служилый догнал на волшебной лошадке великана, но царёва дочка оказалась ещё той штучкой. Вместо того чтобы быстрее к папеньке-царю возвращаться, написала письмецо другому королю, чтобы он прибыл с войском. Но Иван не испугался, сабельку как поднимет, как махнёт ей раз-другой, и всё – ни короля, ни его войска!

Не обманул великан – волшебная сабелька оказалась.

Видя такое дело, царевна непутёвая сабельку эту хитростью разной взяла да и подменила. Ну и завертелось дальше всё по-сказочному. Что случилось бы – неизвестно, если бы не великан. Он помог служилому сабельку вернуть назад. Царская дочка осталась ни с чем, солдатик разбогател. И, как говорится, в огороде стоял колодец, а в колодце рыба елец – и моей сказке конец.

В кубрике опять повисла тишина.

– Всё, товарищи слушатели. Концерт окончен. Я ж вам не ради фольклора декламирование затеял, а ради того, чтобы навести всех присутствующих на мысль про волшебство, которое несёт с собой простенькая на вид сабелька.

– Это что же получается – меч, сабля, клинок наделялись волшебными свойствами?

– Селина, я ваш навек. А если разрешите мне устроить перекур, то я ваш на два века. Но, чтоб осадочка не осталось, поясняю – перечисленные вами виды оружия всегда носили оттенок героического, спасительного, справедливого.

Все потянулись за Михаилом на палубу и сбились на безветренной стороне кораблика. «Нибелунг», который хотя бы именем был причастен к оружейной тематике, шёл небыстро под весом людей и экспедиционного бутора. Береговая линия, вдоль которой пролегал фарватер, оказалась безлюдной. Хозяином в этой чернеющей и ползущей вверх по холмам тайге было зверьё. Между гористых холмов шли распадки. Они начинались прямо у кромки воды и неровными промежутками резали эту, казалось необитаемую, часть света. А когда попадались жилые строения, хозяйственные постройки, покосившиеся причальные выступы, люди на палубе оживлялись, махали руками и даже пытались кричать что-то типа «Привет», «Всё хорошо!». Их, конечно, никто не слышал, басовитый движок «Нибелунга» заглушал их голоса, но им всё равно было приятно, что люди в округе всё-таки есть.

– Да, вот, кстати, про волшебство и иные силы. В Сибири у разных народов множество примет и заговоров, в которых использовалось холодное оружие, – продолжил разговор о магических мечах Вигдор. – Счас вспомню что-нибудь, писал ведь статью. Ага, вот, от головной боли.

В голове нет боли, в мозгах нет хвори.
Пойди, хворь, на нож, с ножа пойди на яйцо,
С яйца пойди под крыльцо.
Под крыльцом крот,
На себя мою хворь крот возьмёт.
Слово моё крепко, дело моё лепко.
Ключ, замок, язык.
Аминь. Аминь. Аминь.

А вот заговор, чтобы с обидчиком справиться. В некоторых селениях ставили на огонь кастрюлю с водой, а в неё клали три ножа. Не мечи, конечно, но предметы из той же серии – острые. Когда вода закипала, говорили вслух:

Ты, огонь, гори, ты, вода, кипи.
И пусть так же у моих врагов (имена)
Кровь огнём кипит,
А душа у них день и ночь болит.
Пусть они страдают,
Никогда покоя не знают.
Ешь их, тоска, съедай,
Горячую кровушку выпивай.
Гони их прочь от меня
Быстрее резвого коня.
Крути их, верти, мозги их мути.
С порога моего отправляй,
Назад на порог не пускай.
Ты, огонь, яро гори! Ты, вода, яро кипи!
Ты, тоска, (имена) прочь гони!
Моё слово первое и второе,
А моих врагов никакое.
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

А утром нужно вылить воду у порога!

– Эх, как бы запомнить! Вы, Вигдор Борисович, мне потом медленно продиктуете, я выучу и буду моим обидчикам читать, гордо глядя в глаза, – торжественно произнесла Селина.

– Ой, боюсь, боюсь, боюсь, – Вигдор принял виноватый вид.

– Герман Германович, – хитро щурясь и подмигивая коллеге, улыбнулся Михаил. – Мы тут всё сказочки, понимаешь, рассказываем, а когда же ты возвестишь о своём открытии?

– Опаньки, опаньки, – тут же отреагировала Селина. – Я опять что-то пропустила?

– Что вы, что вы, дорогая Селиночка. Счас Герман откроет тайну находки и сокровенное желание одновременно.

Герман сердито зыркнул на Михаила.

– Давай, давай, люди имеют право знать…

Глава 8
Дурман-трава

Первым очнулся Кирьян. Перед глазами всё плыло, как в тумане. Усилием воли он всё-таки приподнялся и, пошатываясь, попытался оглядеться. Илимка уткнулась в берег и тихо покачивалась на воде. Острожники спали в неурочное время, причём в несуразных позах, словно какая-то неведомая сила подстерегла и усыпила крепких мужиков.

Кирьян зачерпнул ладонями воды, умылся, потом ещё и ещё раз, прогоняя остатки дрёмы, которая не хотела сдаваться и тяжестью давила на глаза.

«Ещё поспать? – мелькнуло в голове у Кирьяна. – Да с чего это нас так сморило? Нечисто дело. Неспроста провалились в сон в разгар дня. Надобно мужиков растолкать».

Его покрикивания, просьбы «просыпаться» действий не возымели. Попробовал растолкать, но и это ничем не закончилось. Пустое!

В отчаянии, что приятели заснули намертво, он стал поливать их, опрокидывая им на головы котелки холодной речной воды. И, наконец, к радости и облегчению Кирьяна, они стали подавать признаки жизни. Первым зашевелился Хват. Приоткрыв глаза, он пытался сообразить, что произошло, недоумённо глядя на Кирьку, который плескал воду на него и других. Но сказать ничего не мог, даже вымолвить слово не получалось. Сил хватило только «лупать» глазами и «мычать» какие-то звуки. Прошло ещё какое-то время, пока Хват огромными усилиями перевалился из лодки на берег и упал ничком на траву.

Постепенно стали приходить в себя и все остальные. Михей тихонько стонал, пытаясь прикрыть руками лицо от Кирькиного «водолечения», силился сесть, сползти с лодки не берег. В итоге плюхнулся в воду, и Кирьяну пришлось вытаскивать его на бережок.

Хуже всех дела обстояли с Ефимием, он что-то бормотал, как в бреду, но двигаться по-прежнему не мог, и Кирьян отчаянно продолжал «отливать» старшого. И только когда Ефимий очнулся окончательно, он смог покинуть лодку, а оказавшись на суше, отползти от воды.

Пока все приходили в себя, Кирьян развёл костёр, повесил над огнём котелок с водой, заварил иван-чай, которого хватало с избытком. Потом стал отпаивать друзей горячим отваром, стаскивал с них мокрую одёжку и помогал приблизиться к костру.

Прошло ещё какое-то время, и все, слава богу, очнулись от дурмана.

– Это чё такое было? Это чё? – твердил Михей, стуча зубами от холода и прихлёбывая кипяточек.

– Ты кружку-то не сломай, эвон колотишься! Гром стоит по всему лесу.

И тут острожников прорвало.

Смеяться по-настоящему сил не было: кто хихикал, кто улыбался, но все вдруг почувствовали облегчение и такую неописуемую радость оттого, что беду они всё-таки одолели, пережили пока ещё необъяснимую напасть. И Михей тоже улыбался, протянул руку к Кирьяну и похлопал его по плечу.

Одежда у костра подсохла, и заботливый Кирьян помог товарищам одеться. Тёплая ткань хорошо подействовала – Ефимий и Хват сделали попытку встать – получилось; попытались идти, но смогли сделать всего несколько шагов и присели отдохнуть. И лишь к концу дня силы стали возвращаться.

Ухаживая за остальными, Кирьян умаялся так, что сам валился с ног, но виду не подавал, ходил от одного к другому, отпаивал кипяточком с заваренной травой, пытался покормить болтушкой – кипятком с мукой – с кусочками сухарей.

– Мужики, мы живы или это добрый ангел в образе заботливого Кирьяна? – дребезжащим голоском простонал Михей.

– Ну, теперь точно живы, – ответил Хват. – Коли Михей-ка ёрничать начал, точно живы будем.

– От, Кирька, какой добрый парень. Товарищам помог, из воды вытащил, обогрел, накормил. Век не забуду. Всё-таки живы!

– А может, и полуживы. Это кто ж на нас такую порчу навёл? Словно белены объелись, – произнёс Хват.

При слове «белена» Михей встрепенулся и хотел было встать, но не рассчитал силы и упал на коленки. Но и тогда не перестал двигаться, а стал медленно ползать в высокой траве, словно что-то потерял. И так он уполз довольно далеко от костра.

– Михей, ты чего потерял? В траве жемчуг не водится! – крикнул ему вслед Хват.

– Хлопцы, дружок наш совсем сполоумел. Надо его ловить, вязать и бережно в лодку кинуть. Пусть там отлёживается. Да вот беда, силов нема! – подал голос Ефимий.

– Дождись, когда одыбаешь, чего потерял? – позвал товарища Кирьян.

Но Михей дожидаться явно не хотел. Впрочем, он скоро вернулся, так же ползком, в заметном возбуждении, держа в руках пучок какой-то травы.

– Ой, смеяться не могу, а то бы с радостью, нет, ну точно с Михеем того-этого, – выдавил Хват. – Однако, Михей нас за лошадок или козочек принял. Вишь, травки принёс. Сам насобирал, молодец. Спасибо!

– Нишкни, – беззлобно, но твёрдо огрызнулся Михей. – Вот откуда наша сонливость! Глядите, дурман-трава, как есть, она, вражина. Белена! Видать, её тут полно по берегам. Туман втянул её в себя, а мы сколько в молоке шли? То-то и оно… Слава богу, водичка рядом, отпоил нас Киря, отлил! К утречку будем хороши. Я тут ещё кой-какой травки пособирал, чтобы белену совсем вынести.

Михей зачерпнул в котелок водички, бросил в неё какую-то травку и устроил поближе к огню.

– Слышь, мужики, а мы тута не окочуримся? Травка-то никуда не девалась! Вона сколько Михей её нарвал, кругом, говорит, растёт. Может, пока мы оклемались, поплывём дальше?

– Да нет, Хватушка, туман, видишь, рассеиваться стал. Теперь не надышимся.

– Есть охота, мужики, – не унимался Хват. – Видать, трава не только усыпляет, но ещё и голод вызывает.

Все не сговариваясь посмотрели на Хвата, да и стали не то что смеяться, хохотать до слёз. Только недавно он боялся заснуть и не проснуться, а узнав, что горестное дело не грозит, тут же вспомнил про желудок.

– Ты… ты, Хватушка, прав, прав, ёшка-морошка, исть охота сильно, – согласился Михей.

– Да, зажевать чего-нибудь хорошо бы! – мечтательно протянул Кирьян.

– Вот спасибо, уважили, поддержали, поедим хотя бы на словах. – Хват, потирая руки, встал. Он ещё немножко покачивался, но дурман постепенно уходил, и жажда действия возвращалась к силачу.

– За живностью гоняться поздно, да и силов пока нет, а что, Кирюша, попытаем счастье на рыболове? Ты будешь ловить, я на кукан нанизывать.

– Это дело, – подтвердил Ефимий. – А мы с Михеем осмотримся, что поблизости есть, куда нас прибило.

Пока они медленно и всё ещё неуверенно пробирались по здешним поросшим сосной, берёзой, осиной и ивой местам, казалось, и правда пристали к острову. Несколько раз выходили к реке, которая огибала сушу.

Но вот уткнулись в узкую косу, нанесённую течением и ветрами. И этот песчаный перешеек делал это место полуостровом.

Перешеек начинался высокими глыбами, которые словно кто-то специально поставил одну на другую.

– Ты поглядь, Ефимий, камни, как караульные, в рядок вытянулись.

– Есть такое.

Ефимий уже достал бумагу и стерженьки, которыми его снабдил Леонтий, и стал умелой рукой переносить всё, что увидел. Между каменными колоннами, скальными валунами, расставил деревья. У подножия «караульных» истуканов разбросал здоровенные округлые гальки-лепёшки. Тёмными змеевидными линиями показал урез воды. У подножия – целая стайка кустарников.

– О-е! Точь-в-точь как наяву, – удивился Михей, поглядев на рисунок. – И где ж ты так наловчился?

– Гиде-гиде, на бороде, – продолжая рисовать, пробубнил Ефимий. – Отец у меня знатный рисовальщик был. Как назовём, Михей, сие место?

Михей призадумался. Ему ещё никогда в жизни не доводилось давать имена. Казалось бы, так просто, сколько слов и событий на памяти, ан нет, труднее трудного. Это слово не звучит, другое не соответствует, третье, четвёртое, пятое однобоко…

– Растерялся, что ли?

– Есть маленько.

– Тогда давай вместе рассуждать. Мы думали, что это остров, а оказалось не совсем остров. Куда коса ведёт, разведаем позже. Может, просто Остров? А?

– Ну чё просто-то, всё-таки имя, навсегда. Я вот думаю, остров этот нас скараулил. Может, назовём остров Караульный?

– Так сам сказал, с косой вроде и не остров.

– Тогда так: остров Караульный с косой.

– Мудрёно так-то, длинновато. Но для почина пусть будет по-твоему – остров Караульная коса! Хотя… чё-т как-то не ложится.

– Ёшкин-морошкин, на что лечь-то должно?

– Да на сердце, Михей. Ну чтоб красиво, звучно, приятно на слух!

– Тогда не знаю. Пусть просто Караульным зовётся!

– Пусть! А вдруг косу вода растащит, так и совсем в точку имячко.

На том и порешили. Ефимий большими заглавными буковками пометил на будущей карте – «Остров Караульный».

– Слышь, старшой, пойдём поближе, к тем вон каменюкам здоровенным. Походим, поглядим на них, сдаётся, тут не только мы малевали.

Подойдя ближе, оба замерли. Скалы отсекали свет, который издалека мешал разглядеть рисунки – белые и красные линии, которые превращались в лосей и птиц, всадников на лошадях со знамёнами.

– Ёшка-морошка, – удивлённо прошептал Михей, да так и замер с открытым ртом. Такого он в своей жизни ещё не видал.

Ефимий тоже впервые столкнулся с наскальными росписями. Они долго молча стояли и рассматривали рисунки, не похожие ни на какие другие виденные ими.

– Мать честная, это как же они на такую высоту с красками-то забирались, как на скале-то можно рисовать? – наконец заговорил Михей.

– Не ведаю того, впервые вижу подобное. В монастырях поговаривали о росписях наскальных, но это ли имели в виду или что другое…

– Гляди, старшой, быки? – Михей ткнул пальцем в верхний угол скалы. – Спаси и помилуй, чё это за мужики с дубьём в руках? Такого днём увидишь – Кондрат хватит, он и на камне страшон, а живьём?

– Ты вот что, Михей, помолчи чуток, не сбивай меня, пока срисовывать буду. Лучше походи вокруг, осмотрись.

Михей подошёл вплотную к скале, разглядывая рисунки. Ничего не получалось – глаз выхватывал только куски линий и фрагментов. Затем отошёл. На расстоянии линии сразу составили цельные рисунки. Особенно его привлекли фигуры всадников. Это не были охотники, скорее воины по виду, могучие, рослые, облачённые в защитные одежды, с копьями, знамёнами. У одного в руках необычный меч. Под стать им и кони, на которых они мчались.

Ефимий, начав срисовывать наскальные сюжеты, тоже немало удивлялся: «Странно, все воины без щитов. Может быть, в бою их защищали панцыри из кожи, наручья и поножи, а ещё шлемы?» Он знал, что степняки умеют делать кожу твёрдой и непробиваемой даже стрелой.

Он приблизился к рисункам почти вплотную: «Да вот же – воин заштрихован ромбиками! Панцырь! Конечно, на нём защитный панцырь. И лошадь под ним тоже в ромбиках. Значит, и её панцирем укрыли. Но так упрятана только одна коняга. Может быть, это конь командира?»

На другой стене Ефимий разглядел всадника совсем в другой одежде. Она была покрыта длинными вертикальными линиями. «Наверное, эти металлические пластинки – железные доспехи?»

Чем дольше Ефимий смотрел на рисунки, тем больше деталей замечал. К примеру, все всадники были облачены по-разному. Вот воин, у которого защитный панцирь только спереди, у другого покрыта только спина, а третий закрыт с ног до головы. Но есть воин, у которого и конь сплошь покрыт бронёй из пластинок. «Такую броню могли сделать только очень искусные кузнецы и оружейники», – подумал Ефимий.

Одежду этого воина он рисовал особенно тщательно.

Получился широкий длинный халат с нашитыми пластинками. Ефимий даже пересчитал их – 150! Самые большие накладки располагались на спине и груди, мелкие по бокам. Панцирную защиту дополняли широкие и длинные штаны, тоже покрытие пластинками.

Ефимий представил, как эти всадники в панцирных доспехах в отблесках солнца несутся на врага. Неудержимая сила сметает всё на своём пути!

Размышления прервал истошный крик Михея:

– Ефимий, старшой, скорее сюда, сюда, скорее, я нашёл…!

Михей вопил так, словно всадники спустились со скалы и наступают на несчастного Михея.

Ефимий поспешил на помощь.

Он обнаружил товарища рядом с большой дырой в скале – по-видимому, входом в пещеру. Возбуждённый, раскрасневшийся Михей суетился подле неё. Увидев Ефимия, со всех ног бросился к нему.

– Скорее, пойдём, я нашёл такое, такое!

Не дожидаясь реакции, он потащил Ефимия внутрь.

Перед ними открылась большая выемка в скале. Поскольку она не уходила глубоко, дневного света вполне хватало, чтобы рассмотреть и догадаться о её предназначении. Это была кузница. Да-да-да, Михей нашёл самую настоящую кузню. Посреди на скальном полу на камне-подставке располагалась массивная наковальня, рядом, в углублениях, проделанных в стенах, лежали длинные железные полоски, видимо, заготовки, из которых кузнецы ковали свои изделия. У наковальни были разбросаны кузнечные молотки, прихватки. Тут же рядом имелось ещё одно углубление, скорее всего для воды, которая стекала со стены. Наверное, в нём закаливали металл.

Рядом с наковальней сохранился горн. Судя по всему, кожаные меха кто-то заменил на новые – они разительно отличались своей свежестью от остальных инструментов. Складывалось впечатление, что кто-то работает в этой кузнечной мастерской и по сей день.

– Ефимий, ты поглянь, ёшкин-морошкин, настоящая кузня!

– Не суетись ты, дай хорошенько осмотреться и подумать.

Михей обиженно притих и сел на корточки у входа.

Ефимий походил по древней кузнице, опробовал молоток, несколько раз стукнув по наковальне, – звук шёл звонкий, чистый… Потом взял металлическую заготовку, помахал ей, словно бы в руках у него не железная полоска, а самый настоящий клинок.

Потом достал бумагу и стал зарисовывать всё, что увидел в кузнечной мастерской.

Солнце поднялось так, что свет его стал сильнее освещать кузницу, и, вероятно, один лучик попал в самую неприметную выемку, в которой в куче были свалены заготовки. И что-то там блеснуло, что одновременно не только заметили, но и почувствовали Михей и Ефимий. Блеснуло и, отразившись от предмета, больно резануло по глазам, так что они зажмурились от неожиданности. Оба вскочили и не сговариваясь бросились к стене, чтобы посмотреть, что так ярко вспыхнуло. Больно стукнулись лбами, выругались и, потирая ушибленные места, зыркнув друг на друга, стали разбирать груду наваленного металла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шишкинские писаницы – археологический памятник, состоящий из наскальных рисунков, выполненных в период от эпохи позднего неолита до XIX века. Комплекс расположен вдоль берега реки Лена, вблизи посёлка Качуг Иркутской области. Он насчитывает более трёх тысяч рисунков, а его протяжённость составляет около 3,5 км. На скалах изображены различные животные, мифические существа, картины о путешествиях, военных походах и праздниках. Фигуры нарисованы охрой либо выбиты на скале (здесь и далее прим. ред).

Вернуться

2

Доща́ник – плоскодонное деревянное речное судно небольшого размера с палубой (или полупалубой) и одной мачтой, использовавшееся, главным образом, для транспортных целей.

Вернуться

3

Те́нгри, или Тэнгри – небо, небесный дух; верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

Вернуться

4

Мергень (м.) – «смелый охотник, хороший стрелок», из монг. mergen, калм. mergn «мастер, ловкий, охотник», которое проникло также в тюрк.

Вернуться

5

Облам – зд.: Нависающая в сторону противника площадка на деревянной крепостной стене, имеющая в полу боевую щель для действий против осаждающих в непосредственной близости к укреплению, которые из-за этого недоступны обстрелу из бойниц.

Вернуться

6

Коч, также кочь, ко́ча, кача, кочма́ра – русское морское парусно-гребное судно поморов и сибирских промышленников; деревянное, однопалубное, промысловое, размерами меньше ладьи, использовавшееся в XI–XIX веках.

Вернуться

7

Яса́к – в России XV – начала XX века натуральный налог с народов Сибири и Севера, главным образом пушниной.

Вернуться

8

Керексу́ры – погребальные сооружения в виде грунтово-каменных насыпей высотой от одного до двух-трёх метров, находящиеся на территории Монголии и южносибирских регионов России.

Вернуться

9

Фелипе Фернандес-Арместо – известный современный историк, преподаватель Университета Миннесоты, лауреат нескольких профессиональных премий и автор международных бестселлеров, среди которых особое место занимает фундаментальный труд «Цивилизации».

Вернуться

10

Ши́вера – относительно мелководный (глубина до 1,5–2 м.) участок реки с беспорядочно расположенными в русле подводными и выступающими из воды камнями и быстрым течением.

Вернуться

11

Хиус – резкий, пронзительный, холодный ветер, чаще всего дующий по долинам рек.

Вернуться

12

Знаменитейший из героев французских эпических сказаний цикла Карла Великого.

Вернуться

13

Кри́ца – рыхлый ком размягчённого губчатого железа в смеси со шлаком и частицами несгоревшего угля, образующийся при плавке железной руды в условиях низких относительно доменной плавки температур. Название произошло от древнерусского «кръч» – кузнец. Также крицу называют сыродутным железом.

Вернуться