Николай Масленников
Ненависть навсегда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕРЬМО – ЧАСТЬ БОЛЬШОГО ПЛАНА

Глава 1

Звезды сверкали золотом у дяди на плечах. Среди строго синего пиджака с подпирающим горло галстуком выделялось лицо, которое можно было считать неприметным, если бы не это серьезное, начальственное выражение. Сидя в кресле под щитом с золотым двуглавым орлом России, дядя походил на крупного представителя государственной власти или миллионера, в распоряжении у которого находятся самые богатые рудники страны.

Но вместо гор золота он воротил горы бумаг, для девяноста девяти процентов людей представляющие нулевую ценность. Должность занимал тоже неблагодарную – что за работа копаться в чужом белье? В переносном смысле, конечно. Так-то он сидел перед раскрытой папкой и изучал, что натворил подросток за последний месяц.

Чтение длилось минут десять.

Пролистав до последних показаний, глаза его вернулись к лицевой странице документа: к фотографии под арестом, а затем обратились на парня, находящегося в кабинете по ту сторону стола. Перемены во внешности подростка могли бы удивить любого, видимо, даже такого важного прокурора. Тот мальчик с нежной кожей и курносым носиком, что испуганно глядел с обложки личного дела, превратился в мужика с пучком черных волос на подбородке. Единственным сходством были ресницы, такие же длинные и пышные, как у девочки, но и они теперь неспособны перекрыть враждебного взгляда карих глаз.

Если глаза являются зеркалом души, то сейчас самое время продемонстрировать свою враждебность, подумал подросток.

– Мое имя Войнов Глеб. – Несмотря на мысли, начал он достаточно вежливо. – Девяносто восьмого года рождения.

– Вижу. В мае месяце исполнилось семнадцать лет, и уже шесть приводов.

Прокурор отвечал медленно и отсутствующим тоном, вновь обнаружив что-то интересное в бумагах. Глеб хотел сказать, что на заборе тоже много чего написано, но решил подождать, пока тот не поднимет голову. В ожидании прошла минута. За ней прошла вторая, третья. Прокурор все читал, будто в руках у него был увлекательный роман. То, что на Войнова Глеба обращали так мало внимания, служило ярким доказательством его формального присутствия.

Медлительность, а главное бессмысленность происходящего начинала раздражать.

– Извините, но я писал ходатайство о рассмотрении дела в мое отсутствие. Сотрудники выдернули меня из дома с кисточкой в руках, даже переодеться не дали. А я рисовал.

Прокурор поднял недоуменный взгляд, как если бы рисование являлось какой-то сверхспособностью.

– Занимаешься художеством?

– Да. Пробую перерисовывать известные картины, но пока что получается отвратно.

Как бы не хуже, добавил про себя Глеб. Он не преувеличивал: с живописью у него совсем не клеилось. Наверное, принять этот факт было бы не так обидно, если у него имелись таланты в любом другом творчестве, но беда в том, что их не было совсем. Ни в рисовании, ни в стихах, ни в игре на гитаре Глеб не находил способностей. У него самого складывалось впечатление, будто кроме драк и умения влипать в разные неприятности он ничего не умеет. Очередной привод в отделение – красноречивое тому подтверждение.

– Что ж… – Прокурор отодвинул бумаги и с ходу выдвинул: – Меня не волнуют художества, если это не акт вандализма. Но тебе и без дополнительных статей грозит от трех до девяти месяцев лишения свободы в воспитательной колонии общего режима.

Ухмылка вылезла у Войнова Глеба помимо воли. Он понимал, выглядит она неуместно в эту минуту, но все-таки: сколько раз ему угрожали подобным наказанием? Дайте подумать. Воспитательной колонией его запугивали ровно пять раз, как в прошлом месяце, так и два года тому назад, при первом аресте. Мы лишим тебя свободы, парень, говорили представители органов власти, посадим за решетку вместе с уголовниками, отправим уведомление в школу, поставим печать в паспорте, и все, жизнь под откос. Когда-то давно это заставило струхнуть, но теперь Войнов Глеб не мальчишка какой-нибудь, он, можно сказать, собаку на этом съел и в методах воздействия разбирается ничем не хуже, чем сама власть.

– Окончательное решение вынесут на суде, но я, как представитель государственных интересов, буду настаивать на максимальном наказании. – При движении плеч погоны вновь блеснули золотом. – Я сказал что-то забавное? Тебе смешно?

– Да нет, это я так, вспомнил кое-что.

– С такими, как ты, мне приходится работать четырнадцать лет, и за это время я убедился: нет более жестокого, тупого, беспощадного преступника, чем подросток. Ко всему прочему и бесстрашного. Вы чувствуете свою безнаказанность и, совершив преступление, знаете, что никто не сможет наказать вас из-за возраста. Закон остается законом, даже если он не соответствует нынешним реалиям. Так устроено, что в отношении к несовершеннолетним уголовное законодательство более гуманное, чем к взрослым преступникам. И иной раз эта гуманность доходит до абсурда. Твой случай тому доказательство: в документах перечисляются преступления небольшой тяжести, средней тяжести, имеется рецидив преступлений, отягчающие обстоятельства, и, несмотря на это… – прокурор усмехнулся от переполняющего его возмущения, – и, несмотря на это, судом ни разу не применялось наказание в виде лишения свободы: какие-то шуточные штрафы, условные и исправительные работы. В то время совершеннолетнего за одну подобную статью сажают.

Прокурор отыскал в бумагах дату первого ареста.

– На учет ты поставлен в две тысячи тринадцатом году. Прошло два года, с того же периода было совершенно шесть преступлений. На год по три противозаконному действию, если рассчитывать математически. Но фактически же складывается иная картина. За нынешний год у тебя четыре привода, и с крайних двух преступлений еще не прошло и месяца. Месяца! В начале июля ты, Войнов Глеб, нанес тридцатилетнему гражданину Матросову побои, повлекшие по неосторожности причинение среднего вреда здоровью, а спустя двадцать шесть дней, то есть сегодня, третьего августа, тебе выдвинуто обвинение в преступлении против собственности. Под угрозой расправы отнял телефон у четырнадцатилетнего подростка.

Прокурор вынес руку, намереваясь на пальцах продемонстрировать число нарушений. Будто бы Глеб сам не знал их количество.

– Мелкое хищение. Распитие спиртных напитков в общественных местах. Нападение на сотрудника при исполнении, статья триста восемнадцатая Уголовного кодекса. Статья сто двенадцатая с отягчающими обстоятельствами, – здесь прокурор загнул сразу несколько пальцев, – это все твои драки, в том числе и в образовательном учреждении, когда еще ты там учился. А также разбойное нападение, за которое ныне задержан.

«И на которое я писал ходатайство» – мысленно возразил Войнов Глеб, сквозь прищур приглядываясь к прокурору. Тот потряс своими загнутыми пальцами и сказал:

– Путь молодого уголовника.

– Ну уж нет. Я вам никакой не уголовник.

– Кто же ты тогда, раз не уголовник?

Войнов Глеб вспыхнул, горячая кровь дала о себе знать.

– Может, шпана, может, трудный подросток, но не тот, за кого вы меня принимаете! Да, меня можно назвать рецидивистом, потому что я часто махался в школе. Меня можно обозвать вором хотя бы за то, что я однажды прибрал две шоколадки в магазине, – Глеб постарался выделить следующие слова: – но это было всего единожды. Все, что стоит за мной, никак не относится к тяжким преступлениям. Я не совершал ничего ужасного! И никогда не собираюсь совершать.

– Вышеперечисленные статьи не являются для тебя чем-то значимым?

– Конечно нет! – Глеб знал, что ему не следовало это произносить, но он уже разгорячился. – Такими вещами занимается каждый в моем возрасте, но гоните вы только на меня. Знаете, в чем причина всех моих приводов?

– Ну? – Прокурор нахмурил брови.

– В невезении. Некоторым везет больше, чем мне, вот и все! Меня вы каждый раз ловите, на любую шалость подбираете статью. Относитесь так, будто я единственный трудный подросток – других для вас нет! Будто сейчас никто не выносит сладости из магазина. Никто не пьет и не дерется. Прямо в эту минуту, пока мы с вами здесь сидим и беседуем!

– Не каждый подросток ворует, пьет или дерется, – отчеканил слова прокурор. – Многолетняя практика показывает, что большое зло начинается не сразу, а постепенно, ему предшествуют десятки правонарушений, маленьких, незначительных, которые выглядят как шалость. Но все это устроено по принципу снежного кома.

Глеб вздохнул, устало опустился на спинку стула, также по своей многолетней практике определив, куда катится разговор. Сначала будут вправлять мозги, затем пойдут беседы о причинах его трудного поведения. Сколько можно выслушивать эти дешевые лекции? Деревянная мебель скрипнула под спиной, и тогда у Войнова Глеба промелькнула дикая, но заманчивая мысль: если прокурор поднимет тему неблагополучия семьи, он разнесет этот кабинет. Разнесет в пух и прах, пусть после этого возникнут огромные проблемы! Терпеть нравоучения не в характере Войнова Глеба.

Никто не знает, что творится у него в душе, но все пытаются что-то растолковать, направить на путь истинный. На лекциях в отделе по делам несовершеннолетних утверждали, что за развитие духовных и нравственных качеств, как, в принципе, за все мировосприятие подростка отвечает семейное воспитание. Подросток не вразумит, что хорошо, а что плохо, если ему это не разъяснят родители. Тот педагог провел около пяти лекций, прежде чем Войнов Глеб отправился жить в Санкт-Петербург. На новом месте поджидал не менее вдохновленный инспектор, который с пылкостью заявлял, будто поведение подростка объясняется событиями, произошедшими с ним в период взросления. Если отрицательных больше, то вы, дармоеды малолетние – так инспектор обозвал всех присутствующих на лекции – вы, дармоеды малолетние, оказываетесь в стенах исправительного учреждения и слушаете мои воспитательные речи. Третий специалист носил очки, был не то философом, не то мистиком, а также веровал: не единичный фактор влияет на формирование личности, а их совокупность. И воспитание, и социум, и жизненный опыт играют одинаковую роль, да и вообще якобы сама судьба подсовывает юной душе определенные испытания, чтобы она стала такой, какой ей стать предназначено.

Инспектора – люди опытные, все имеют высшее образование, занимают должности по вправлению мозгов, но лучше бы они сперва вправили их себе. В своих ничтожных попытках объяснить чужую душу они, очевидно, не учитывают главного условия вопроса: человек не выбирает, каким родиться. Человек выскакивает на этот свет уже с заложенной мерой добра и зла в своей натуре, и никакое воздействие жизненных сил не может определить его сущность и не продиктует, каким он будет, плохим или хорошим. Жизнь является лишь катализатором реакции – катализатором, при взаимодействии с которым наглядно выявляется соотношение светлых и темных сторон человека – и не более.

Войнов Глеб не отводил упрямого взгляда от стены, видом показывая, что не имеет желания продолжать разговор. Бессмысленный с первой минуты разговор. Напрасно он здесь разоткровенничался. Забыл, что ли, где находится? Для власти он типичный преступник, а раз так, то следует вести себя соответствующим образом.

Краем глаза было заметно, как по бумаге двигается прокурорская рука. Что пишет, интересно? Очередное постановление: где, кому и когда требуется выплатить компенсацию?

Шлепнув печать поверх влажных чернил, прокурор потянулся к краю стола и вдавил кнопку.

После продолжительного дребезжания несовершеннолетнего нарушителя взяли.

Глава 2

– Снять шнурки? – переспросил Глеб и, получив от сотрудника утвердительный ответ, опустился на корточки, чтобы расшнуровать обувь.

«Ладно! Я сделаю, но если вы думаете напугать меня, у вас, козлы поганые, ничего не выйдет».

Войнова Глеба не проведешь, он наперед знал, что будет происходить. Сейчас его посадят в машину с решетками, покатают минут двадцать, затем высадят на окраине города, где-нибудь возле леса, пнут пару раз и отпустят. Сотрудники могут попросить рублей двести на кофе, но денег у Глеба, как всегда, не окажется. Они пнут его еще раз и тогда окончательно отвяжутся. Глеб придет домой весь пыльный, перепачканный, может, с порванной штаниной, и застанет там куратора из отдела по делам несовершеннолетних. Тот начнет утверждать о долге гражданина перед государством, посмотрит строгим взглядом и тоже отвяжется. Всю эту процессию Глеб проходил тысячу раз, в каких бы частях России ни находился: и в Санкт-Петербурге, и в Краснодаре, и сейчас, в подмосковном городе Мытищи везде одно и то же. Все это будто замкнутый круг.

– Ремень есть? – спросил сотрудник. – Тоже снимай.

Войнов Глеб посмотрел на человека в форме, как на тупого.

– У меня спортивные штаны, какой ремень?

– Значит, – помедлил сотрудник, – вытягивай резинку с пояса, раз у тебя спортивные штаны.

Раньше, конечно, не просили заниматься подобными глупостями, подметил Глеб, но понять органы тоже можно. Если перестать вводить в представление новые декорации, то такой придирчивый задержанный, как Войнов Глеб, просто потеряет интерес и перестанет бояться арестов. Первое время они приставляли все более сердитых сотрудников для сопровождения в бобике, а теперь добавили этот трюк со шнурками.

Когда Глеб откинул поясной шнурок в сторону, так сказать, сыграл отведенную ему роль, он стал ждать, когда сотрудник исполнит свою.

– Лицом к стене, руки за спину!

Несовершеннолетний преступник остался впечатлен приемами. Пусть было больно, ухмылка не сходила с лица Войнова Глеба даже в момент, когда холодное как лед железо стянуло запястья.

Ну а дальше все происходило по накатанной: шум рации, испуганные и удивленные взгляды посетителей участка, парадный выход гусиными шагами. Глеб злобно улыбался старушкам, а те дружно ахали и прикрывали рты ладошкой. Крепкие руки толкали в спину, хоть он торопился как мог. Шагать с заломленными руками не так уж просто, особенно в ботинках без шнурков. Но разве образины в форме могут это понять?

Сквозь дверное стекло, искрящееся солнечными зайчиками, Глеб заметил бело-синий бобик и группу из четырех человек с автоматами наперевес. Хотелось получше рассмотреть их обмундирование, но когда вывели наружу, Глеб зажмурился. Солнце било в лицо тяжелыми лучами. Шарканье ног по асфальту нарушало общую тишину. Улица молчала. Подобного пекла в последний месяц лета, такого крепкого и продолжительного, Войнов Глеб давно не встречал. В полуденное время асфальт успел нагреться до такой степени, что плесни водой – пошел бы пар. При мысли о воде представился берег озера: лежать бы сейчас на полотенце, купаться и загорать, а не все это. Но в следующую секунду Войнов Глеб напомнил себе, что от реальности не убежишь. Открыв глаза, ощущая резь, Глеб через ресницы увидел перед собой раскрытые дверцы багажника и железную клетку, которая надвигалась все ближе и ближе. Металл светился внутри, как бриллиант. Бросило в пот.

Глава 3

Еще издалека виднелось облако пыли, несущееся навстречу как ураган, а когда автозак подъехал к воротам и проскользил шинами по земле, то и дышать стало невыносимо. В сухом воздухе крутилась тысяча песчинок, которые сквозь ноздри проникали в самые легкие.

От знойного обеденного солнца не выручал даже головной убор. Черепушка гудела, как раскаленный металлический котел. Еще эта попойка вчера. Нет, очередного такого дня он не вынесет.

Паршивая работенка, подумал Повислый, работать тюремщиком это чертовски паршивое занятие. Пусть этот плевок будет тому подтверждение.

После он заложил пальцы в рот и оглушительно свистнул, подавая прибывшему конвою команду. В автозаке сразу засуетились. Подвеска скрипела и переваливалась с одного колеса на другой, один только водила сидел и безмятежно курил, наблюдая в зеркало заднего вида, как из клетки вытаскивают малолетнего осужденного.

А малой как будто и не сопротивляется, заметил Повислый, видимо, бывалый арестант. Одни зеленые мочатся в трусы.

Кто приезжает на зону впервые, на выходе из транспорта ведет себя так, будто это последние минуты в его жизни. Мальчишки либо упираются ногами и кричат, что больше не будут творить ничего дурного, либо, наоборот, становятся бледными как мертвецы, когда служивые протаскивают его через ворота с колючей проволокой. Не то, чтобы это обязательный ритуал – по уставу положено провести малолетнего преступника через контрольно-пропускной пункт – но ему, тюремщику, полезно изучать прибывших арестантов: сразу видно, кто каков по натуре.

Временами случается наблюдать и улыбки. Мальчишки радуются, когда оказываются в знакомых окраинах. Но этого, прибывшего, вели лицом вниз. Трое служивых по форме, с дубинками, автоматами, тащили мелкого и худого подростка, который и без того был закован в наручники. Повислый поднес палец к ноздре, выдул увесистый шмоток соплей, который так долго мешал дышать.

– Дальше я сам! – Сил терпеть это смехотворное зрелище не было. – Кто главный?

– Я, – отозвался тот, что шел самый последний и все контролировал. – Лейтенант Майоров.

– Отрапортуй в дежурке и заполни протокол прибытия. Малого сюда.

Майоров заложил пальцы за ремень, в то время как двое служивых передали заключенного. Мальчишка выпрямился и с вызовом оглянулся на служивых. Черноволосый, вроде бы русский, а вроде бы есть что-то цыганское. Козья бородка просто так не вылезает в таком возрасте. Ведет себя дерзко, поведением показывает отсутствие страха. Но где-то здесь кроется подвох, Повислый чувствовал это. Повадки бывалого арестанта, и лицо ожесточенное, но все-таки не такое, как бывает у заядлых преступников. У отморозков оно как белый лист, пустое и безэмоциональное. А этот…

– Урод чуть нам клетку не разнес, – пожаловался на него Майоров. – Приковали к стояку, чтобы не буянил, так он ногами стекло вынес! Научите его уму разуму.

– Где личное дело?

Майоров вытащил из подмышки папку.

– Там все документы. Таких только «Мажайка» исправит. Уделите ему особенное…

– Отправляйся в дежурку, – перебил Повислый, не в состоянии удержать раздражения. Плевок, отправленный под ноги, был служивому уроком. – А свои советы засунь куда подальше, уяснил?

Повислый сгреб под руку цыганенка и двинулся сам. Черт знает что, конвой превратился в клоунаду! Если три здоровых мужика не могут утихомирить семнадцатилетнего мальчишку, то с какой стати они едят свой хлеб?

Минуту шли в тишине, но молчание прервалось, когда мальчишка брыкнулся.

– Эй! Я могу шагать и без посторонней помощи.

– Шагай ровно.

– Да… – попытался вырваться тот, – да, бляха муха, куда вы меня ведете?

Все прежнее расположение как рукой сняло. Кровь застучала по черепушке, будто дубинкой, стоило Повислому крепко сжать наручники.

– Молчать! Все вопросы к Дежурному. Мне с тобой лясы точить некогда!

Выплюнутый шмоток желтого цвета был предупреждением.

Глава 4

Удивительным образом распоряжается своими дарами невидимая рука вселенной. Имея все для сотворения справедливости, она кому-то устилает красную дорожку, вбрасывая лепестки цветов под ноги, а в кого-то швыряется гнилыми помидорами.

Кто в свои семнадцать лет может похвастаться таким событийным вихрем жизни, как трехкратное отчисление из школ, вечные переезды из одного города в другой и отсутствие домашнего очага? У многих в семье нет одного из родителей, – и Войнов Глеб не исключение, он никогда не видел своего отца, ровно как твердого мужского воспитания – однако мало кто попадает в ситуацию, когда и второй родитель всячески пытается отстраниться от тебя.

Мама произвела Глеба на свет в свои неполные восемнадцать, и произошло это не от великой любви к мужчине, а, скорее, по случайному стечению обстоятельств. Она являлась женщиной не столько эгоистичной, сколько натурой, влюбившейся в жизнь, поэтому просто не могла отречься от мирских удовольствий. Бог тому свидетель, она пыталась подарить мальчику материнскую любовь, но временами обстоятельства оказывались куда сильнее ее.

Известным камнем преткновения становились любовники. Нет, она не была проституткой, просто поступала, как все женщины: сначала делала, потом думала. Она заводила отношения, но вскоре разочаровывалась в них, и поэтому меняла мужчин как перчатки. Мужчины же, в свою очередь, бесились, когда замечали, что любовь ее растрачивается не только на них одних, и ревниво колотили женщину на глазах ребенка. Глеб до сих пор помнит сцены скандалов, пощечины, крики, когда мама с разбитой губой и потекшей на глазах тушью поворачивалась к нему и просила уйти в другую комнату, чтобы дать взрослым поговорить.

А что оставалось делать Глебу? Он, будучи тринадцатилетним мальчиком, не в силах был противостоять здоровому мужику.

И все-таки один раз он не сдержался. Пытаясь защитить родителя от очередных побоев, в разгар конфликта Войнов Глеб накинулся на маминого любовника сзади: обвил его шею руками, вцепился зубами в первую попавшуюся мышцу – то ли в шею, то ли в плечо. Челюсти стиснулись не по мере детской силы, в ту же секунду послышались дикие вопли. Обидчик брыкался, как бешеный, и все пытался стащить Глеба со спины, нанося удары через плечо и хватая мальчика за волосы. От этого Глеб дурел, сжимал челюсти сильнее, и, в конце концов, дошел до такой степени, что озверел совсем. Он пришел в себя лишь некоторое время спустя. Мама громко кричала. Сам он лежал на полу, в объятиях находилось бесчувственное тело. Любовник потерял сознание от удушающего приема. Но хуже всего, во рту скользил какой-то кусок, будто льдинка, который Глеб незамедлительно выплюнул на пол. Тогда мама заверещала сильнее прежнего.

После этого инцидента мама уже с опаской совмещала в домашнем быте сына и любовников, отчего Войнов Глеб в скором времени был вынужден переехать к старушке в дождливый город Санкт-Петербург, своей бабушке.

Но это было несколько лет назад.

Сейчас Глебу семнадцать лет. Каждый в семнадцать осознает свое одиночество. Даже если тебя не покидали родители. Даже если есть близкие друзья.

Но что чувствует тот, у которого нет самой элементарной опоры? Войнов Глеб не успевал привыкнуть к компании, как его сразу же из нее выдергивали. Он на своих глазах видел, как сходились люди, как ругались они между собой и все крепче любили друг друга, пока сам он находился в стороне – печальный и одинокий. У него не имелось ни одного человека, с кем можно было бы посмеяться над пустяками, погрызть сухариков или подраться ради забавы, как делают все обычные парни. Подобные мечтания делали его все грустнее, он чувствовал, догадывался, что не встретит родственную душу. Все самые крепкие связи зарождаются в детстве, и ни пережитые трудности, ни совместный труд, через который прошли люди, ни страсть, ни горе не имеют веса перед узами, которые возникают во времена взросления и безделья, когда два человека бок о бок бьются с беспечными минутами жизни. Именно так иной раз и сходятся люди совершенно противоположного склада, те, кто, на первый взгляд, не имеет ничего общего, кроме как дружбы самой.

Но если людей все-таки сближают общие интересы, то и здесь Войнову Глебу не повезло. У него не имелось ярко выраженных пристрастий. Еще в детстве он не видел себя там, где остальные дети: они мечтали стать пожарными, врачами, космонавтами или другими важными персонами. Войнов Глеб никогда не знал, кем хочет стать. Даже сейчас не знает, когда ему исполнилось семнадцать.

Глава 5

На лестничной площадке двое сотрудников в специализированной черной одежде, видимо, тюремщики, месили кого-то дубинками. Комок на полу охал и извивался, как будто ему в одно время было и больно, и задорно. Войнову Глебу никогда не приходилось видеть, чтобы человек умел так искусно обороняться. Обычно, упавший в драке считается обреченным – максимум, на что способен, это выставить блок и терпеть, надеяться на лучшее. Но этот случай был исключительным. Наглость защищающегося удивляла: парень хватал дубинки, со свистом опускающиеся вниз, не боялся, вязал руки и брыкался. Крутился он настолько проворно, что каким-то образом успевал следить за разными направлениями чужих атак. Смутно чувствовалось, будто он вот-вот вывернется и уже сам побьет обидчиков, несмотря, что был вдвое меньше фигур, одетых в черное.

Все произошло в момент. Раздался шлепок, за ним – вопль. По эмоциям, возникшим на лице тюремщика, стало ясно, что кроме этого нездорового любования чужим страданием иных удовольствий у него не имеется. Тюремщик занес дубинку, чтобы ударить еще, но звук приближающихся шагов на лестнице его отвлек. На Глеба и своего усатого коллегу он вроде бы посмотрел, но как будто не заметил, и вновь повернулся к своей жертве. Все приготовились к очередному крику. И крик прозвучал. Но ожидать, что заорет сам тюремщик, никто не мог. Глаза его выпучились, резиновое оружие застыло в воздухе, руки с удивительной быстротой потянулись к животу. Обнаружив чужую стопу, упершуюся в пах до упора, тюремщик хотел было что-то сказать, но ничего не смог, кроме писка, и повалился вперед, как подстреленный. Если бы парень не успел перекатиться, грузная черная фигура придавила бы его, а так лишь зажала ноги.

Но дубинки было две. В момент, когда парень перемещался, то пропустил удар. Оружие с глухим стуком опустилось по макушке, после чего реакция защищающегося значительно замедлилась. Парень потерял азарт своих движений, а потом стало еще хуже: он пропускал удары и почти что не реагировал на них. Ужасно смотреть, как человеку бьют по голове чем-то тяжелым, а он даже не спешит загородиться руками, и если поднимет их, то спустя три-четыре секунды и с таким выражением на лице, будто ему не до этого, будто он сконцентрирован на чем-то другом.

Глеб был в метре от избиваемого, когда совсем юное лицо, с мягкими формами, но изуродованное злостью и кровавыми подтеками, вылезло из-под кулаков. Парню было не больше пятнадцати лет. Голова рухнула на плитку, а глаза неестественным образом закатились наверх. Но тюремщик как будто этого не замечал, он продолжал махать дубинкой. Криков больше не происходило, лишь удары порождали чавканье.

Внутри мутило, и если бы в желудке у Глеба нашлась крошка пищи, его бы наверняка вырвало.

Усатый тюремщик толчками в спину завел в кабинет. Здесь тоже оказалось паршиво. Грязно и неряшливо, как бывает при творческом беспорядке, однако творчеством и не пахло. Стол занимал большую часть помещения и до отказа был завален кофейными стаканчиками, бычками, стопками бумаги. На стенах помимо многочисленных благодарственных писем висел государственный флаг, чуть ниже – портрет президента. Возле окна на стуле развалился играющий в телефон сотрудник. По значку на груди Глеб сразу догадался, что у него имеется какое-то особое звание. Закрывая за собой дверь, тюремщик рявкнул у Глеба за спиной:

– Дежурный, запротоколируй цыганенка!

– У нас новенький? – безучастно спросил тот, даже не взглянув на вошедших.

– Да, и какой! – Тюремщик приблизился к столу, взял курчавящийся бычок с пепельницы, затянулся. – Ты только взгляни на личку!

– Да ну, – отмахнулся Дежурный, недовольно поерзав задом на стуле, – блевать уже тянет от одного и того же: кража, вандализм, кража. Надоело!

– Работа такая. Ты думаешь, мне это удовольствие приносит?

– Конечно. Иначе бы не работал здесь хренову тучу лет.

Только шлепок приземлившейся на стол папки смог оторвать Дежурного от телефона. Подняв глаза, Дежурный с вызовом посмотрел на своего усатого коллегу, но как только заметил преступника, прежнее равнодушие вернулось. Он глубоко вдохнул, провел ладонью по лицу, словно движение это могло придать сил, и небрежным движением развернул папку.

Но спустя минуту чтения чужих грехов Дежурный заметно повеселел. Усы тюремщика тоже согнулись дугой, выдавая какую-то подозрительную улыбку. Войнова Глеба посадили на табурет.

– Малого можно в ШИЗО воткнуть до выяснения. Служивые говорят, бодро ехал.

– ШИЗО? – Дежурный будто удивился произнесенной аббревиатуре. – Было бы лихо, согласен.

– В чем проблема? Определяй!

– Для Штрафного Изолятора нужны более веские причины, – с горечью отозвался тот. – Нужно что-нибудь придумать.

У Глеба возникло желание подняться и потребовать объяснения: что значат все эти слова? Нелегко догадаться, сотрудники колонии задумали что-то гадкое, но что именно? Войнов Глеб еще внимательнее пригляделся к Дежурному, который сидел напротив, к его значку на груди, плечам, его не столько толстому, сколько кабаньему телосложению. Простое русское лицо, как у деревенского Алеши, только тридцатилетнего возраста: взъерошенные волосы, нос картошкой, глаза выдают все эмоции. Затем Глеб, стараясь не совершать лишних движений, поднял взгляд на тюремщика – худого, но жилистого человека, из щек которого, как пыль, сочилась двухдневная щетина. Из-за искривленной осанки его голова находилась несколько в наклоне. Нос, и без того орлиный, с нижнего ракурса выступал, как утес, а широкие ноздри выпускали воздух настолько мощными рывками, что даже щетина усов приходила в движение. Глаза его постоянно мигали – это выдавало взрывной нрав тюремщика. Вообще-то, Войнов Глеб еще у ворот понял, что к этому человеку бесполезно обращаться.

Глеб повернулся назад к Дежурному, но тот опередил его:

– Имя? Фамилия?

– Войнов Глеб. – «В документе сложно, что ли, прочитать?»

– Полных лет?

– Семнадцать.

– За что в колонию несовершеннолетних направили, понимаешь?

Глеб кивком выразил понимание, но оказалось, от него ждали только устных ответов. Пришлось произнести:

– Да.

– За что?

– За плохое поведение.

– Конкретней. – Дежурный по-бычьи вытянул шею, и эта грубость подняла дух сопротивления.

– Если нужны конкретные объяснения, прочтите в документах. – Не успел Войнов Глеб договорить, как к нему, точно сорвавшийся с цепи пес, подлетел тюремщик.

– Слышишь, ты, щегол! – Табурет дрогнул от удара. – Разговаривай уважительно! Ты теперь не со своей потаскухой матерью обращаешься!

– Никогда не упоминай мою мать!

Глеб и сам не понял, как, подскочив, оказался напротив пышных усов и клювоподобного носа, но в ту же секунду отчетливо ощутил боль в животе. Согнувшись пополам, он опустился назад, не находя возможности стоять на ногах. Перед взором возник пол, собственные колени. Чужие кожаные сапоги находились совсем близко. Боль не позволяла пошевелиться. Не видно, что происходило сверху, хотя по голосу Дежурного можно было догадаться.

– Убери дубинку, Повислый! Отставить! Я сказал: отставить! Паренек нам понадобится со своей дерзостью! – Сапоги тем временем подступили ближе, и Дежурный гаркнул как можно строже: – Ты команду слышал, Повислый?!

Тюремщик по прозвищу Повислый издал страшный звук горлом – то ли прохрипел, то ли прорычал, и, выражая явное недовольство, убрал дубинку.

– Ничего, – процедил он, – сукин сын еще получит свое.

В ту же секунду Глеб почувствовал прикосновение рук к плечам, они грубо выпрямили его на табурете. Но ненадолго. Мышцы на животе свело судорогой, и туловище согнулось само по себе, как чемодан. Тогда Войнова Глеба вновь разогнули, на этот раз удерживая, чтобы он смутным взором наблюдал выставленный палец Дежурного. Тот наказывал:

– Горбатого могила исправит, знаешь выражение? У нас здесь тоже самое: «Мажайка» для таких горбатых малолеток и создана. Не исправим, так сломаем. Это наш девиз. Повислый, – обратился Дежурный куда-то в сторону, – Повислый, вот тебе и повод нарисовался! Веди паренька в ШИЗО!

Стены расплывались перед глазами, и ничего не волновало Глеба, как раньше. Пусть ведут куда хотят. Главное, чтобы уже оставили в покое.

Глава 6

– Сука! – прокричал цыганенок, влетая в камеру с вытянутыми вперед руками. Он чуть было не совершил кувырок, когда на полном ходу упал на бетонный пол и проехался по нему локтями.

Повислый не сдержался и заржал так, что даже звука железных затворов было неслышно, хотя они всегда грохочут, как сумасшедшие. Особенно по утрам, когда у него раскалывается голова. Если возможно было, он вообще не появлялся бы в Штрафном Изоляторе, спихнул бы работу на другого, кого-нибудь помоложе. Но сделать этого не может, видите ли, это прямая его ответственность. Подумать только! Будто никто другой не в состоянии стучать в дверь камер, проверяя, живы ли малолетние заключенные, бить их и раздавать похлебку.

Сказать откровенно, ему опротивело вести надзор за Штрафным Изолятором. В ШИЗО всегда нужно быть собранным. Никогда не знаешь, чего ждать от бешеных и озлобленных малолеток, которые содержатся на особенных условиях, в камерах с решетчатыми дверьми. Они, как скоты, сидят среди голых стен и хрен знает о чем думают – могут накинуться в любую секунду.

За двадцать три года службы на Повислого совершали нападения два раза, и то на первых порах. По молодости лет он действовал согласно протоколу: скручивал заключенного и держал на полу до прихода врача. Но если бы на него кто-нибудь накинулся сейчас, он бы ни за что не стал церемониться. Повислого знают как жесткого тюремщика, он зарекомендовал себя с действенной стороны, и все знают об этом.

Мальчишка тем временем настойчиво долбил в дверь.

– Открой, гнида усатая! – Кричал он и теперь, сквозь одно решетчатое ограждение, когда основная дверь открылась.

– Ну! Что тебе? – гаркнул Повислый.

В ту же секунду цыганенок подпрыгнул к решетке и, просунув руки меж прутьев, попытался схватить его. Мальчишка зацепился правой рукой, скрутил воротник. Лицо было перекошено злобной гримасой, как у зверька, но Повислый нисколько не испугался, и это заставило того призадуматься. «Почему ты не сделал ни шага назад, когда я вроде бы держу тебя за шиворот?» – как будто хотел спросить малолетний заключенный. Для уверенности схватил за воротник второй рукой.

Повислый подхватил кисти и подтянул к себе. Он мог бы сломать цыганенку руки, рванув их вниз прямо сейчас, но тогда придется вызывать врача, писать рапорт. А это слишком много мороки. Пусть себе прыгает, если охота, но за слова ответить придется!

Повислый уперся ногой в решетку и что имелось силы дернул малолетнего заключенного. Трудно понять, чем ударился, то ли зубами, то ли лбом, но звук был отменный. Тот поочередно мигнул глазами, в которых более не было выражения, и рухнул через мгновение.

– Я предупреждал, что ты получишь свое, – сказал Повислый, надеясь, что его слышат, – а ты не верил, сукин сын!

Но мальчишка, судя по всему, не слышал. Он лежал на полу, раскинув руки по обе стороны, и как-то очень смешно выпятил заросший подбородок. Допрыгался! Повислый прочистил нос, шмоток соплей звучно впечатался в бетонный пол.

Только повернувшись, тюремщик вспомнил, что из глубины камеры за ними наблюдает третье лицо.

– Будьте дружны, мальчишки!

Поправив воротник, он запер дверь и направился к выходу, получая огромное удовольствие от гулкого стука, которые производят каблуки под темными сводами Штрафного Изолятора.

Глава 7

Сквозь темноту ресниц Глеб увидел желтые разводы на потолке. Он подтянул руки к лицу, ощупал переносицу. Кость цела.

Хриплый стон, какой-то слишком старческий, выскочил из горла, когда Войнов Глеб приподнялся с пола. Ему захотелось оглядеться, выяснить, что собой представляет Штрафной Изолятор, этот предмет многочисленных разговоров тюремщиков, но кровь прилила к голове. Пушечный залп боли разразился в висках, эхом пробежавшись по всей черепушке. Глеб улегся в прежнюю позу, надеясь, что боль уймется. Тщетно. Сознание пульсировало. Он потрогал затылок – крови не было. Значит, голова не пробита. Хоть какая-то положительная новость среди дерьма, которое обрушилось на него в последние часы.

От бетонного пола разило холодом. Кругом тихо, слышно лишь шорох собственных ботинок. Наконец, выдалась минута, чтобы обдумать событие, но мозг отказывался. Неудивительно. Кто вообще способен принять резкий переворот в своей жизни? Не то чтобы анализировать, но и принять, поверить в подлинность момента сложно. Глеб в тюрьме – шутка ли? Нет, это невозможно, не может быть, все случилось слишком быстро. Еще суток не прошло, как он ел на завтрак сырники, запивал дымящимся чаем, смеялся с младшим братом, затягивался сигаретой, а теперь вдруг лежит на полу тюремной камеры? Вряд ли. Также сомнительно, что здесь, в этой каменной темнице размером два на два метра пройдут следующие месяцы его жизни. Три месяца заключения или два при образцовом поведении, как сказали в суде. Судья стукнул молотком, немногочисленные присутствующие поднялись, один Глеб сидел, потерянно озираясь по залу, и повторял один и тот же вопрос: «как три месяца?»

Признаться, он и сейчас его повторяет, только к недоумению прибавились более жуткие чувства. Ужас, тревога, невыразимое отчаяние. Ничего другого не возникает при виде места, где он очутился. В существующих условиях не проживет ни одно существо, не протянет и недели. Как можно говорить о сроке в три месяца? Глеб не вытерпит, умрет прямо сейчас, от холода, голода и боли.

Какое-то скверное, похожее на мистическое предчувствие терзало Войнова Глеба: он не мог представить свое будущее. Как бы ни пытался, но ему не удавалось найти своего присутствия в завтрашнем дне, не было ни дела, каким бы он мог заняться, ни ожиданий, ни эмоций, лишь одна пустота на горизонте. Это настораживало. Неужели он и вправду погибнет совсем скоро? Бетонные стены шептали ответ: трое суток, максимум трое суток, после которых человек теряет рассудок. Может, он свихнется чуть позже, но главное не затягивать с этим. В конце концов, умирать дураком не так уж и обидно, подумал Глеб и попытался примерить состояние сумасшедшего. Как тогда заиграет мир в его глазах? Что станет мерещиться при виде бежевой краски, ровным контуром тянущейся по стене? Смирится ли его глаз к полумраку, и какого размера должно быть окно, чтобы в него проходило так мало лучей? Глеб повернул голову к источнику света.

Чье-то лицо висело над ним, близко, всего на расстоянии вытянутой руки. Глаза, цвет которых было не разобрать во тьме, смотрели неподвижно, сосредоточенно, как будто изучая.

Войнов Глеб подпрыгнул, в висках стучало, но больше всего беспокоило другое: кто находится перед ним, человек или тень? Встречный луч ослеплял, рассмотреть силуэт было невозможно.

Глава 8

Он долго разглядывал гостя в попытке определить реальность. В его камере кто-то оказался или ему опять кажется? Он сидит в Штрафном Изоляторе слишком долго, слишком, уже бывали галлюцинации.

Солнечные лучи, копьями торчащие из амбразуры-окна, летели незнакомцу в лицо и озаряли враждебно надутые скулы. От носа и выше залегала тень – под черной занавесью скрывалось все, кроме блестящих глаз. Незнакомец застыл, выставив кулаки вперед, точно в нерешительности, но от этого казался не менее грозным. Грозным и великолепным. Будто сам Бог отправил в стены посланника, который или убьет, или спасет его – неважно. Главное, положит конец многим его страданиям.

Сказать честно, он уже потерял надежду видеть в своей камере такого же молодого парня, как и он сам. О, эти проклятые тюремщики просто ненавидят его, и этот усатый Повислый больше всего! Ни дня не прошло без оскорблений, он только и делает, что пинает кирзовыми сапогами да отпускает грязные шутки. Ради очередной потехи Повислый вздумал держать его в изоляции. Штрафной Изолятор – так называется эта мрачная тесная камера, но за что дали статус особого опасного преступника, никто не сказал.

Один Бог ведает, сколько тянется это одиночное заточение. Месяц, два, полгода? Сам он давно потерял счет времени, а когда в последний раз спросил Повислого, скоро ли закончится содержание в таких жутких условиях, то получил сапогом в живот. Ни одна душа не отвечает на вопросы. Никто с ним не разговаривает. Он плакал, его не слышали. Он клялся, что покончит жизнь самоубийством, его все равно игнорировали. Мрачные мысли никуда не уходят, возникают все чаще и чаще. Всему виной одиночество. Тишина разъедает изнутри, как ежедневная порция яда.

Но отныне ему незачем молчать. Он решил заговорить первый:

– Ты тоже не угодил тюремщикам? За что тебя наказали?

– Не знаю. – Гость придвинулся, чтобы лучше рассмотреть своего нового друга по несчастью. Кожа у него отливала бронзой, в темных глазах таилась тревога. – Ты кто?

– Саша.

– А фамилия?

– Пастухов.

– Почему в Штрафном Изоляторе сидишь? Штрафник? Особо опасный?

– Я не знаю, кем меня считают. Сижу в одиночке очень долго.

– Сколько?

Вопрос вызвал горькую ухмылку.

– Не знаю. В этих бетонных стенах я точно потерялся.

Саша замолчал. Ком поднимался к горлу. Если он скажет еще слово, то остановить очередную истерику будет невозможно. Каждый раз, когда вспоминает перенесенные оскорбления, он будто бы переживает их заново. «Мразь». Удар мыском по ноге. «Гнида». «Тварь». Усатый тюремщик заносит дубинку. Саша поднимает руки, чтобы защитить лицо, но получает кулаком в солнечное сплетение. Падает на пол. Плачет. Задыхается. Ревет.

Незнакомец ходил кругами, знакомясь с камерой. Остановившись посередине, он вытянул руки, чтобы измерить расстояние от стен. Не хватило какой-то ладони, чтобы дотянуться до двух одновременно. Затем незнакомец проверил койку на прочность. Толстая полка сомнений не вызвала, ибо была сколочена из досок крепкого сорта древесины, но цепь, на которой держалась вся конструкция, почернела от старости и в отдельных местах покрылась ржавчиной.

– На каком этаже ты спишь? – спросил гость, когда уже запрыгнул на второй этаж.

– На первом.

– А матрасы где?

– Выдадут на вечерней поверке. И то не факт.

Незнакомец скорчил гримасу, улегся на голую деревянную койку. Знакомиться он не спешил, поэтому Саша спросил сам:

– Как хоть тебя зовут?

– Войнов Глеб. И когда у него болит голова, я за него не ручаюсь.

Я тоже за себя не ручаюсь, хотел ответить Саша, но промолчал. Незачем портить себе и другим настроение. Сегодня настоящий праздник, ведь у него наконец появился собеседник!

Когда послышалось мерное сопение, Саша Пастухов подкрался к своей койке, как мышь, стараясь не производить лишнего шума. Усевшись, он наклонил голову так, чтобы правое ухо было обращено вверх. И с жадностью стал ловить звуки. Такое странное и блаженное чувство. Кажется, он целую вечность не слышал дыхания другого человека.

Глава 9

Иногда час пролетает за минуту, а иной раз длится целую вечность. Если ощущение времени зависит от темпа жизни, то в Штрафном Изоляторе всего этого не было – ни темпа, ни жизни. Имелась только бетонная плита сверху, давящая массой, как крышка гроба, стена справа, стена слева. Глухо, темно. От пола разило канализацией, и Глеб этим дышал. Неудивительно, что он стал похож на мертвеца. Его миндальная кожа побледнела минимум на тон.

Свыкаясь с ролью особо опасного преступника, большую часть времени Войнов Глеб проводил на верхней полке, направив взгляд в пулеметное окно. Эта пятисантиметровая щель под потолком, куда не поместилась бы ладонь ребенка, являлась в Штрафном Изоляторе окном, но по устройству напоминала амбразуру для стрельбы из пулемета. Поэтому так и называли – пулеметное окно. Для чего сюда вогнали чугунные прутья, вразумить было сложно. Но посыл однозначно чувствовался: не пролезешь, не проползешь и белого света не увидишь. И все-таки Войнов Глеб пытался. Он пытался разглядеть небо, деревья или что-нибудь живое, напоминающее о лучших временах, и иной раз смотрел в просветы целыми часами.

Когда не моргал слишком долго, яркий уличный свет, точками сочась сквозь стекло, обретал вид живой картинки. То ли начинало находить безумство, то ли это дремота одолевала при открытых глазах, но Глеб видел перед собой, как живые, улицы Москвы. Почему именно Москвы? Совсем недавно она была так близко.

Впрочем, и сейчас недалеко. Воспитательная колония, где собрались несовершеннолетние преступники из Москвы и области, удалена от столицы на километров сто – намного ближе, чем все прежние места жительства. Санкт-Петербург находится в шестистах, а Краснодар вообще в тысячах километрах. Но обидно больше всего другое: когда Глеба скрутили сотрудники, он был практически в Москве. Где-то совсем рядом, в двадцати километрах, в городе Мытищи, в гостях у мамы. Ничего не предвещало беды, он прекрасно проводил время: играл с младшим братом в приставку, курил на балконе и жил не выходя из дома, как хипстер. Кто же мог подумать, что именно та роковая башенка, растворяющаяся в синеве горизонта, рисующаяся поверх необъятных зеленых лесов с балкона, нарушит устоявшийся образ жизни? Останкинская, понял он, затягиваясь сигаретой, и вместе с этой затяжкой на душе стало тоскливо. Именно в тот момент он осознал, как скучает по бесшабашной жизни, которую вели они с друзьями в Санкт-Петербурге. Если там они могли засесть в любой пивной, то здесь Глеб один, без гроша в кармане. В Москве без денег не отдохнешь, это знает каждый. То был отправной момент всех теперешних бед. Он дернул у школьника мобильный, а на следующий день дернули его самого. На допрос.

Глеб моргнул.

Самое обидное, черт, продать телефон так и не успел. И погулять в Москве тоже. Отныне приходится гулять в своем воображении! А что, времени на это достаточно. Неспроста же он когда-то листал фотографии Москвы и удивлялся контрасту в архитектуре. Среди потока автомобилей и бегущих по своим делам людей, среди кофейни и рыбного ресторана, практически у самого метро возвышалась какая-то древняя красивая церквушка. Возле двухэтажных домов, окрашенных в нежно-голубой, зеленый, розовый, точно в каком-нибудь девятнадцатом веке, при Пушкине, стоит современная баскетбольная площадка, где бегают по пояс голые парни и кидают мячик в кольцо. И больше всего удивляет, что при всей этой многогранности и сложной совместимости, древние строения остаются в идеальном состоянии. За культурное наследие Глеб может пояснить кому угодно, за два года проживания в Санкт-Петербурге он научился многому. И с уверенностью заявляет, что в Москве жить лучше. В Москве дома имеют ухоженный вид, не обшарпанный, на стенах нет грязи и шелушившихся слоев краски. Столица совмещает в себе как современный, так и исторический облик России, что делает ее намного разнообразней, а значит ценнее и богаче Культурной Столицы.

Глеб моргнул.

Первым делом он направился бы не на Красную площадь, а в развивающийся деловой центр Москва-Сити. Река там изгибается так, что создается впечатление, будто небоскребы стоят на острове. Остров со стеклянными горами – где можно увидеть подобное, как не в столице? Там шумит вода, на поверхности играется рябь, где-то кричат галки. В реке отображается стеклянное здание, уходящее в голубизну неба, и чтобы увидеть верхушку, нужно высоко задрать голову.

Но Глеб моргнул. Не сам, что-то толкнуло в плечо.

– Просыпайся, уже шесть часов. С минуты на минуту начнется поверка. – Лицо сокамерника своей бледностью выделялось на фоне серых стен. Луч солнца мечом разрезал камеру.

– Я не спал, – пробурчал Глеб, с разочарованием плюхнувшись назад. Мысли о свободе хороши, но они побуждают в нем злость. Жизнь за стенами кипит без его участия, и никому нет дела, что он погибает в Штрафном Изоляторе. Люди занимаются делами, кто-то встал пораньше, чтобы выгулять собаку или сходить в тренажерный зал, кто-то спит этим солнечным утром, а Войнов Глеб должен заниматься не пойми чем. По правилам утренней поверки заключенные должны находиться у решетчатой двери, должны быть в одних трусах, стоять плечом к плечу, просунув руки в отверстие решетки. Если тюремщик входит в камеру, то заключенные перемещаются к дальней стене, уткнувшись носом в бетон. Когда тюремщик забирает матрасы и запирает дверь, поверка заканчивается. Тогда заключенным предоставляется свобода действий, они уже могут заниматься чем угодно. Будто было бы чем.

– Зачем мы каждый раз раздеваемся? – Войнов Глеб снял рубашку, но спрыгивать босыми ногами на бетон пока не спешил. Когда услышит Повислого в коридоре, тогда слезет.

– В целях безопасности. Чтобы мы не могли спрятать какой-нибудь камешек в складках одежды. Повислый боится, что мы ему по башке треснем. – Взгляд Саши задержался на груди Глеба. – А еще он проверяет, нет ли у нас побоев.

– Которые он сам же нам оставляет. – Пошутил Глеб, но как-то самому стало паршиво от своей шутки.

В коридоре грохнула дверь, и Войнов Глеб, спустившись со второго этажа, занял исходное положение рядом с сокамерником. Ступни жгло холодом.

– Я тебя еще ни разу не спрашивал: откуда ты родом? Не из Москвы, случайно?

– Я родился в Рязани, – ответил Саша Пастухов. – Но и в Москве тоже бывал.

– Много раз?

– Много.

– Москву-Сити видел?

– Что?

– Москву-Сити, – повернулся к нему Глеб. – Небоскребы. Стеклянные высотки, как в Америке или Арабских Эмиратах, разве не знаешь?

– А-а. Ну да, видел.

Врет, понял Войнов Глеб, опять обманывает. Саша неоднократно рассказывал какие-то странные, похожие на выдумку истории. Когда он описывал поездку на кабриолете, Глеб ухмылялся. Потом мелкий, щуплый сокамерник стал утверждать, что побил здорового тридцатилетнего мужика. Глеб старался пропускать вранье мимо ушей, но сейчас оно взбесило.

– Нет, ты не видел Москву-Сити!

– С чего ты это взял? – задрал нос Саша Пастухов. – Я много путешествовал. Я Эйфелеву башню в Париже видел!

– А затем сел в колонию несовершеннолетних?

– Я сел из-за избиения. Мужика до крови избил.

– Слушай, зачем ты мне заливаешь? Какие мужики, какой Париж? Какой кабрио…

Глеб не закончил вопроса, кто-то плеснул кипятком на руки. Он отпрыгнул от решетки и завыл при виде, как пальцы заливаются синевой.

– Когда проводится поверка, – гаркнул Повислый, – должны стоять с закрытой пастью. Запомнишь, или тебе повторить? – Усатый тюремщик постучал дубинкой по решетке. – Не слышу, цыганенок!

– Пошел ты на хрен, – прорычал Войнов Глеб, корчась и крутясь по полу от боли. – Я тебя еще придавлю! Тварь усатая, вот увидишь!

Но Повислый не зашел в камеру, как желал Глеб, а только заржал во всю глотку – сука!

Пальцы сжирал огонь, сводило судорогой, словно под ногти вгоняли иглы. Глеб сдерживал вопль, но на руку не смотрел, боялся обнаружить открытый перелом.

Глава 10

В последнее время редко случались ясные ночи. Нынешний вечер был вроде исключения. Никакие облака не заграждали видимость, и небо, это грандиозное полотно, будто пылало черным пламенем. Глеб не мог ощутить температуру, но по виду на улице было холодно: звезды сияют так ярко только в мороз. Где-то высоко, в недосягаемой пустоте бродило тысяча небесных тел, которые отсюда кажутся серебряными крохами. Только из пулеметного окна можно насчитать около десятка созвездий, а сколько их там, на Южной и Северной стороне, где видимость перекрывает бетонная стена?

Но особенную ценность сегодня представляла луна. Не успели мандариновые пятна уходящего солнца потухнуть в сумрачной краске, как она, идеально круглая, размером с пятирублевую монету, поднялась над воспитательной колонией и налилась каким-то особенным оттенком. Цвет был непривычен глазу – ни холодный белый, ни серебряный и даже ни желтый. Глеб понял, в чем дело – это Кровавая луна.

Он еще на свободе слышал, что под конец августа произойдет явление, при котором ночное светило окрасится в алый. «На рекордные четыре часа» – твердили по всем каналам в телевизоре. «Полное лунное затмение! Багровая ночь! Восход дьявола!» Новость подняла на уши также и интернет, но впервые Глеб услышал об этом от своей старушки. Натянув две пары очков на нос и оттого держа газету на расстоянии вытянутой руки, она прочла внуку статью с заголовком: «Что предвещает Кровавая Луна? Факты и вымыслы».

«Глеб, может, не поедешь в Москву? Я волнуюсь»

«Все вещи собраны, поезд через два часа. Хватит читать ерунду»

«Это не ерунда, это – народные приметы. В ночь Кровавой Луны сиди дома, иначе может произойти несчастье»

«Конечно. Кому эта луна вообще нужна?»

«Ты что! Это явление ожидает вся страна. Только вдумайся: человеку раз в жизни выпадает наблюдать такое редкое и аномальное событие. Ни в коем случае не проворонь!»

Разглядывая луну, Глеб мысленно повторял слова старушки. Чудо природы. Кровавая луна. Насилу моргнув и протерев кулаками глаза, он вновь уставился ввысь, мимо решетки. Может, со зрением что-то не так? Почему нет заявленного цвета? Название будоражит воображение, но фактически же… фактически луна замызгана грязью больше, чем обычно, и если пытаться выявить еще какие-либо цвета, то можно распознать легкую примесь оранжевого оттенка. И ни капли кровавого. Если бы Глеб был астрологом, то он прозвал ее «грязной». Куда более правдоподобное название.

Снаружи раздался электрический треск фонарей. Войнов Глеб подполз к пулеметному окну поближе и стал наблюдать, как на улице один за другим вспыхивают ледяные огни. Свет катился по периметру забора, как змея залезал на каменные стены и решетчатые ограждения, обозначая границы воспитательной колонии. Острые колючки сверкали ярче платины.

Сияние сочилось сквозь стекло, полосуя и без того уродливую руку. На месте пальцев торчало четыре фиолетовых крючка, они распухли, как сардельки, и при малейшем движении разрывались болью. Один большой палец выглядел по-человечески, но, сказать прямо, Глеб плевать хотел, как выглядит рука. В его организме происходили другие куда более тревожные изменения.

Сколько он уже за решеткой, две недели? За две недели у него ни разу не поднимался член. Стоит ли говорить, насколько это странно? Совсем недавно у того была своя жизнь, мог ни с того ни с сего подняться в любом общественном месте: как в автобусе, так и магазине, даже если Глеб сам этого не желал. И вот случилось, когда организм не реагирует даже по утрам! В это сложно поверить, учитывая прежнюю настырность. Еще во времена школы, когда старушка будила к первым урокам, Глеб просил дать ему еще пять минуточек, якобы прийти в себя. Не мог же он расхаживать по квартире со вздутыми трусами.

Первое время Глеб оправдывал свою внезапную немощность волнением и стрессом, но стресс не может длиться две недели. Здесь другое, что-то в образе жизни. Может, все из-за того, что он мало двигается, кровь не циркулирует и, самое главное, не подступает к его мужским жизненно важным точкам?

Эта мысль заставила сердце биться быстрее. Конечно, осознал Глеб, сейчас он разомнется и все будет, как прежде. Почему он раньше не додумался, что причина в таком пустяке? Вот же, бляха муха!

Глеб слез с верхней полки, чуть не придавив сокамерника. Бедняга аж вздрогнул от испуга, когда Войнов Глеб приземлился на пол, как летучая тень. Поджав колени, Саша Пастухов в испуге вытаращил глаза. Полоса уличного света ложилась сверху, отчего бритая голова его казалась особенно бледной. Разве что мешки под глазами отличались насыщенным цветом. Глеб не мог не заметить, как сильно сдал сокамерник в последние дни. К ужину он не притрагивался, от утренней каши отнимал не больше двух ложек. Когда тюремщик Повислый отпирал дверное окно и просовывал две миски, то Саша, вцепившись в свою дрожащими руками, глотал бульон прямо из посудины. Ложки для слабаков, подмигивал Повислый. «Да пошел ты» – отмечал про себя Глеб, наблюдая, как по шее сокамерника струится бульон. Саша выпивал половину, затем ставил миску назад и спешил обратно на койку. Фантастическим историям пришел конец. Со вчерашнего дня Саша перестал одеваться, сидел на своей деревянной полке с утра до вечера, накинув тряпки на костлявое тело – точь-в-точь как сейчас.

Под молчаливым взглядом сокамерника Глеб отошел к стене и сделал пару разминочных движений. Он десять раз присел, затем приступил к наклонам, чтобы растянуть мышцы спины. При каждом наклоне колени хотели согнуться, но приходилось держать их ровно. Главное, размять нижнюю часть тела: таз, ноги. Начав вращать тазобедренным суставом, он заметил, что Саша смотрит на него прежним застывшим выражением. «Как бы не отъехал» – с опаской подумал Войнов Глеб и окликнул:

– Эй, ты когда в последний раз разминку делал?

– Здесь ни разу. Для чего? – ответил тот, пошевелив одним ртом.

– Прогнать кровь в организме. – В правом колене звонко щелкало при приседании. – Когда тебя отправили в колонию?

– В марте.

– Пять месяцев тому назад, – посчитал Глеб и запнулся. Может, Саша что-то знает, и Глеб сейчас тщетно занимается разминкой? – Как думаешь, нам бром в чай подмешивают?

Если бром замедляет не только биологические, но и умственные процессы, то состояние сокамерника ясное тому подтверждение.

– Не знаю. Зачем это?

– Так делают в армии, чтобы солдаты не возбуждались в окопах. Может, здесь так же? Как в колонию посадили, у тебя проблем со стояком никаких не было?

– У меня? – Буря пронеслась по бледному лицу. Саша откинул тряпки и вскочил с такой неожиданной легкостью, что Войнов Глеб не понял, как в метре от него очутился совершенно голый сокамерник. – Как тебя подселили, проблема теперь только одна! Вот она!

Член кинжалом торчал между тощих ног. Саша напирал шажками, в его крошечных зрачках отсутствовал разум.

Глава 11

Что-то с сумасшедшей силой давило Саше на виски, и он еще с большим усилием сжимал их ладонями.

Во всем виноват Глеб, это он ударил по голове. Саша Пастухов привык, что его оскорбляют все кому не лень. И он знает почему. Причина в его большом чистом сердце. Саша Пастухов не умеет врать, он говорит только правду, ту, что лежит на сердце. Большинство людей трусы, а он – нет, ведь чтобы жить, не скрывая чувств, нужна смелость. За это Сашу презирают. Но если Войнов Глеб нравится ему, почему он должен это скрывать? У соседа слишком соблазнительный торс, чтобы молчать. Жгучие черные волосы. Глеб худой, но хорошо сложенный, каждая мышца на теле прорисована, будто его лепил сам Микеланджело.

Саша Пастухов не думал причинять зла, просто открыл свой секрет, но сосед закричал, будто его убивают. Войнов Глеб колотил кулаками в дверь, и на шум прибежал Повислый. Открыв дверь, усатый тюремщик сразу понял, в чем дело. Выставив желтые зубы, он с явным удовольствием оглядел Сашу Пастухова, забитого в угол. Потом крикнул что-то, но перекричать Глеба не смог. Повислому пришлось вытащить дубинку, чтобы тот утихомирился хоть на секунду.

– Что за беспредел? Что разорался?

– К кому вы меня подсадили, – вновь прорвало Войнова Глеба, – вы знали, кто он такой, теперь я тоже знаю!

– Ну да, – Повислый засиял сильнее прежнего, – твой сокамерник оказался голубком. Чего тут такого? Страшно?

– Страшно? – возмутился Войнов Глеб. – Мне страшно, что убью его, бляха муха, если он еще раз на меня посмотрит. Он ходит голый и постоянно смотрит мне в грудь! Я себя мясом чувствую! Переселите меня!

– Так ты скажи, чтобы не смотрел, мать твою!

– Он больной на голову, ему бесполезно что-то говорить! Если не уберешь его от меня, Повислый, я, клянусь, забью его голыми руками! УБЕРИ ЕГО! ИЛИ ПЕРЕСЕЛИ МЕНЯ!

– Тогда тебе, Войнов, прибавят десятку. По совершеннолетию пойдешь по этапу!

– ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ! Я ЗА СЕБЯ НЕ ОТВЕЧАЮ. ПЕРЕСЕЛИТЕ МЕНЯ!!!

– Еще раз так шуметь будешь, приду и отобью тебе вторую руку. Я предупредил!

Повислый ушел, хлопнув дверью.

Войнов Глеб вцепился в решетку и сотрясал до тех пор, пока не понял, что ему не под силу справиться с чугунными прутьями. Тогда он обернулся и предостерегающе покачал Саше пальцем, приказав больше не приближаться. Саша хотел подняться с пола, но сосед пнул его. «И не вздумай смотреть на меня» – добавил тот.

Саша поджал ноги и опустил голову на колени. Так легче переносить соблазн взглянуть на Войнова Глеба. Он бы может и поднял глаза, но боялся. Он бы переместился на свою койку, а не жался в грязном углу, если не сосед не был таким грозным.

Дрожь бьет тело, руки трясутся. Саша чувствует, что с организмом происходит что-то неладное. Даже голова дрожит. Ему холодно? Неудивительно, ведь он уже несколько часов находится на бетонном полу. Нет, холода он не чувствует. Это мандраж.

Саша понял, что продолжаться так дальше больше не может. Всю жизнь проявлял смелость, а тут взял и испугался? Ни за что! «Люди по своей природе трусы. Все, кроме меня». Сосед поклялся забить голыми руками. Но этого сделать не посмеет! Видит Бог, Саша Пастухов не хотел причинять зла, но тот, кто пытается избежать злого чувства, чаще всего на него и напарывается.

В камере потемнело, пока он пребывал в углу. Лишь бледный свет придавал стенам общие очертания. Шершавые бетонные стены блестели. Когда Саша Пастухов поднялся на ноги, то понял, что бояться нечего. Войнов Глеб спал. Шатаясь, но тем не менее верно ступая на звук сопения, Саша приблизился к койке. Движения были тверды и размерены, будто сам Черт наводил его во тьме. Саша Пастухов нащупал цепь верхней полки, подтянулся, залезая к соседу со стороны ног. Раздался визг железа, который показался пронзительным в совершенной тишине. Сердце стучало в висках, Войнов Глеб повернулся на звук. Лунный свет показал его сонное лицо. Глаза были закрыты, но, невзирая на это, он напрягся, приподнялся, храпнул носом, проглотил что-то. После блаженно расслабился. Этот глоток соплей, это движение кадыка на открытой шее придало Саше злости. Жилистые пальцы и вцепились в шею точно тиски.

Глава 12

Глеб вздрогнул от внезапного звука и не успел толком продрать глаза, как что-то вцепилось ему в шею. Черный силуэт растворялся в ночи, и он попытался сбежать от него, но сделал только хуже. Нечто тяжелое навалилось сзади и придавило спину. Узел, который сжимал горло, разжался, но произошло это для того, чтобы через секунду сдавить еще с большей энергией. Глеб почувствовал, что голова надувается, точно воздушный шарик, в груди же, наоборот, все сворачивалась, проминалось, кололо от нехватки воздуха. Ужасный сон. Сейчас он улетит в небо, в стратосферу, и чем выше будет подниматься, тем меньше кислорода останется для дыхания. Попытка вдохнуть через силу привела еще к большей жажде. Внутри больно екнуло, руки принялись сдирать удавку. Ему требуется расслабить узел, иначе он взорвется, как и другие шарики, когда в них накачивают слишком много воздуха. Прошла секунда, вторая, третья. Ничего не получалось, кровь барабанила по голове – что за дурацкий сон?

Жалобный, будто детский писк, происходящий от усилия, вылетел у Войнова Глеба из глотки, и в ответ где-то совсем-совсем близко над ухом раздался искаженный злобой голос:

– Я просто смотрел на тебя. Я не желал зла! Но тот, кто пытается избежать, чаще всего на зло и напарывается!

Ужас отобразился у Глеба на лице. Он вдруг понял все. Он понял, что нет никакого шарика, нет сна, что в настоящую минуту совершается нечто жуткое, его хотят задушить насмерть.

– Нет! – только и крикнул он, прежде чем неестественный хрип оборвал голос. Саша, лежа сверху, вдавливал его череп в деревянную поверхность. Он душил не руками, а какой-то удавкой, слишком сильный напор для его тощих рук. Но размышлять времени не было, и Глеб с размаху саданул кулаком себе за плечо. Послышался удар обо что-то твердое. Саша охнул. Удавка впилась в шею сильнее. Борьба усилилась, и вместе с тем яростное сопение, возня, шлепки рук по телу отчетливее гремели в воздухе тюремной камеры.

Разноцветные колючие точки замельтешили перед взором. Глеб услышал резкий писклявый звук и ощутил, как руки с каждой секундой становятся тяжелее. Вместо той привычной легкой энергии по мышцам потекла вязкая субстанция, которая сковывала движения. И вдруг случилось ужасное: в момент очередного удара кулак, зависший в темноте, медленно потянулся вниз, свесился с края койки и больше не подавал признаков жизни. Левой рукой Войнов Глеб тоже ничего не мог сделать, потому что сдерживал напор удавки. Отчаяние завладело всем его существом. Глеб что есть силы рванул к краю, надеясь слететь со второго этажа, пусть разобьет голову, но не будет задушенным. Но едва сдвинулся в места.

«Нет! Нет, нет, дерись, не сдавайся, – кричало внутри, – СОБЕРИСЬ!»

Гигантский колокол загремел над головой, оглушительным звоном отразился в ушах. Звон этот отодвинул звуки борьбы на второй план. Больше как будто ничего не слышно. Слабость разлилась по телу, и Глеб, теряя равновесие, начал проваливаться куда-то в темноту. Ему казалось, что под ногами образуются кочки, дыры и ямы. Он бежит по полю, черная трава доходит до груди и мешает ему выбрать путь. Гряда холмов поднимается из земли внезапно. Нога попадает во впадину, он вытаскивает ее и бежит дальше.

Именно с этого момента все переменилось.

Отныне весь белый свет потерял значение, так как первостепенную роль обрел мир внутренний. Ощущение целостности и нерушимости собственного организма стало для Глеба главной жизненной ценностью, и значение этой ценности все более возрастало от борьбы, которая велась за нее. Но кто? Кто был его врагом? Войнов Глеб больше не знал этого. Тот враг, человек из внешнего мира, жаждущий его смерти, как-то растаял перед лицом более грозной, могущественной силы, возникшей из ниоткуда. Если раньше имелось представление о противнике и известно было, куда следует наносить удары, то сейчас же велась борьба вслепую – борьба, которая из физического обретала исключительно нравственный облик. Какая-то неведомая темная сила умоляла Глеба остановиться, перевести дух, прилечь на траву. Но поддаваться слабости нельзя. Глеб знал это. Напрягаясь и сопя от напряжения, он двигал ногами, проваливался, поднимался и продолжал бежать вновь. Он жабрами души чувствовал в траве смертельную опасность, чувствовал, что если расслабится хоть на мгновение, то темнота завладеет им безраздельно. И наступит смерть. Теперь он был уверен, что темнота есть смерть.

Когда находишься на грани между жизнью и смертью, плевать становится на прежние волнения. Плевать на существование близких, на свое прошлое, на будущее, главное – нерушимость собственного организма. Только это имеет значение, и ничего более. Ты не переживаешь жизнь за секунду, как показывают в фильмах, не видишь светлых воспоминаний или кадров счастливых моментов. Никакие философские мысли в критический момент тоже не появляются. Все это для ублюдских фильмов. Здесь же ведется борьба со смертью, и нет времени для инородного чувства. Здесь лишь ужас и паника, а также миг усилий, потому что надеешься, будто что-то еще зависит от тебя. И обступаешь ямы, внезапно вылезающие под ногами, пыхтишь, как бы не упасть, не потерять сознание.

Глеб чуть ли не закричал, когда заметил перед собой белесого человека. Тот сидел в траве и на звук приближающихся шагов поднял голову. Саша Пастухов. Хилое тело его было оголено, черепушка выбрита до белизны, весь в грязи, он казался еще более убогим, чем обычно. Заметив Глеба, он взорвался визгливым смехом. «Это я! Давай ударь меня напоследок! Я знаю, ты любишь драться!»

Войнова Глеба охватил гнев, он еще никогда не испытывал столько ненависти к одному конкретному человеку. С ревом бросился вперед, влетая с ноги в костлявое тело Саши. Все перевернулось, пошло кувырком. Вот и смерть, подумал Глеб. Или уже умер? Вопрос времени.

Темнота крутилась, пока боль не проткнула правую сторону лица. Под рукой твердая поверхность, явно не трава. На том свете тоже бетонные полы? Надо же, какое совпадение, у него в Штрафном Изоляторе были такие же. Сквозь сумрак виднелись стены, освещенные луной. Потолок кружился. Сверху что-то упало, рядом раздался грохот, стон.

Темная фигура шевелилась, но недостаточно быстро, чтобы уползти от Войнова Глеба. Она издавала какие-то завывания, когда Глеб залез сверху и ударил в отверстие, откуда исходило большинство звуков. Раздался треск сломанных зубов, брызнула жидкость. После того как бритая голова несколько раз соприкоснулась с полом, шума больше не происходило. Но это не остановило, а наоборот, придало Глебу энергии. Он с размаху вогнал кулак во что-то мягкое и склизкое, и каждый последующий удар возбуждал все большую и большую злость. Эти смачные шлепки, этот холодный пол, эта темнота бесила! Ведь из-за темноты Глеб не сможет рассмотреть лицо человека, который хотел убить его. Пусть от лица там мало что осталось, кроме крови и месива, он бы все равно нащупал две щелочки и раскрыл их, дабы взглянуть в глаза этой твари.

Войнов Глеб скатился только когда начал задыхаться. Сердце стучало как после часовой пробежки. Немного остыв, он ощутил, что сидит в луже. Вода светилась красным цветом, здесь же отражалась луна. Не может такого быть, подумал Войнов Глеб, неужели все это – кровь?

Он заржал, когда догадался.

Так это же Луна Кровавая!

Смех раскатился под потолком, будто десятки заключенных смеялись вместе с ним. Почему бы и нет? Это смешно. Правда смешно! Это не кровь, просто освещение такое. Кровавое!

Глеб заслонил лицо руками, чувствуя, что сейчас умрет от смеха. Такого абсурда в своей жизни он еще не встречал.

Глава 13

Они сидели вместе с Повислым среди синих стен дежурного кабинета и глотали горькую водку. Со скуки, как говорилось между ними, но Дежурный знал истинную причину – работа такая. В плане не водку пить, а переносить тяжелую моральную нагрузку, от которой необходимо отдыхать.

Как и всегда в конце смены, после проведения вечерней поверки заключенных, они со вздохом падали на стулья и запирали дежурку изнутри. Распахнув по-домашнему кителя, ослабив шнуровку на берцах, блюстители порядка наконец доставали стаканы и звучно брякали их об стол. Повислый извлекал из неиссякаемой нычки бутылку водки, шуршал пробкой, а затем решительными движениями начислял. Стаканы были большие, граненые в СССРовском стиле и наполнялись как минимум наполовину. В садике имелась такая же посуда, ностальгировал Дежурный, только раньше он пил более безобидные напитки. В молодости он был максималистом и ужаснулся бы от мысли о своей будущей профессии. Что-то в нем все-таки осталось от того прежнего мечтающего мальчика, это временами проявляется в недовольстве собой и собственной работой. Но в подобные моменты он напоминает: нет худа без добра, и дерьмо – это часть большого плана. Пусть он проводит дни в воспитательной колонии несовершеннолетних преступников, это ненадолго, это необходимо для будущей карьеры. Жизнь научила, что невозможно просто взять то, что хочешь. Прежде необходимо выслужиться.

Перед первым приемом они, обычно, не обмениваясь друг с другом ни словом, запрокидывали голову и в несколько глотков выпивали содержимое. «Фу-у-ух! – корчил рожу Повислый, – э-э-э!» Тот вытирал усы и приходил в порядок. А вот ему, Дежурному, давалось нелегко, он не привык поглощать такие объемы за раз. Жидкость обжигала внутренности, особенно после первых глотков. На объекте он служит полтора года, еще не успел привыкнуть к здешним обычаям, в отличие от коллеги, который топчет в колонии двадцать с хреном лет.

Когда Дежурный отнимал стакан ото рта, усилием кадыка проталкивая спиртовые газы вглубь, чтобы организм не отверг выпитое, Повислый уже ждал его с бутылкой в руках.

– Так сразу? – удивлялся он первое время. – Может, передохнем для начала?

– Мы на службе, – шевелил усами Повислый, – отдыхать нам по уставу не положено!

Повислый любил пить беленькую большими глотками, так, чтоб в глотке екало, и презирал всех, кто делал это иначе. Единственный момент, где Дежурному не удалось переделать коллегу под себя. В остальном тот был послушен, как пес, поэтому, собственно, и образовалось прозвище Повислый. Когда напивался, он опускал голову, а на трезвую славился взрывным нравом по отношению к заключенным, точно цепная псина.

Они подняли стаканы, и как бы нехотя чокнувшись, выпили еще. По традиции бутылка заканчивалась за три начисления. И нынешний вечер был не исключение. Дежурному самому не верилось, что человек может так выпивать, но они как-то умудрялись. От выпитого горело лицо, даже в пот бросало.

– Когда ты, говоришь, отваливаешь? – спросил Повислый, разрывая кусок бутерброда зубами. Бородинский хлеб и вареная колбаса с мясными вкраплениями, выглядит вкусно. Рот наполнился слюной. Может Дежурному тоже что-нибудь съесть?

– Через две недели будет полтора года, тогда и свалю. Дай колбаски.

Повислый протянул ломоть на острие ножа.

– Оставайся, что ты как черт? Тебе плотят больше, чем мне. Чего тебе все не хватает, м?

– Дело не в бабках, – тщательно пережевывая, ответил Дежурный. – Мне нужно было отработать с трудными малолетками полтора года, и я это сделал. От звонка до звонка, как говорится. Этого ада с меня достаточно! – Колбаса скользила по зубам, но от духоты, стоящей в кабинете, пропадал аппетит. Может, он и вправду находится в преисподние? Дежурный провел рукой по влажному лбу, хотя всего сильнее досаждало другое. – Слышишь, открой окно, от твоих башмаков ужасно воняет.

– А от твоих будто бы не воняет, м? – упрекнул его Повислый. – Они у меня новые. Посмотри, мать твою, как сверкают!

По столу прошла дрожь, когда Повислый поместил на него свои ноги. Крепкий запах гнили распространился в радиусе метра, и Дежурный быстро переместился к окну. Растворив раму, он вдохнул. Свежий ночной воздух ударил в оголенную грудь, но удар был мягок и приятен. Где-то вдалеке висела ржавая луна. В окне, точнее, в раме между двумя стеклами лежала гора засохших мух, как на какой-то известной картине с черепами. Как же он понимает их предсмертные мучения, подумал Дежурный, он сам едва не задохнулся. Но теперь стало легче. Ветер ласкал грудь лучше всякой любовницы. Еще сигаретку покурит, и вообще красиво будет.

Вытащив нос из щели окна, Дежурный подкурил, а затем отправил пачку на стол. Сигареты звучно врезались в бутылку, но Повислый будто и не заметил этого. Он в каком-то самозабвении разглядывал свои блестящие мыски.

– Настоящая кожа, крепкая. Высшее качество, мать его! Такие берцы долго прослужат. – Остального мира для Повислого в эту минуту не существовало. Только он и сапоги. – Военная обувь, она как баба: если ухаживать правильно, то целую жизнь верой и правдой прослужит.

– Теперь понятно, отчего ты каждый день их драишь.

– Сук судят по глазам, мужчин – по прическе. А служивого судят по обуви. Это считается его вторым лицом, ты слышал об этом? Взгляни-ка на свои.

Выдыхая крепкий дым, Дежурный опустил взгляд. Сапоги как сапоги, подумал он, только слегка потрепались и не блестят. Да и нужно ли это? Через полторы недели они окажутся в мусорном баке. Он – молодой майор, и следит за своей карьерой, нежели за армейскими сапогами.

Дежурный затянулся, красный кончик сигареты пылал, комната устилалась туманом. Ему показалось или этот усатый сукин сын позволяет говорить что-то нравоучительное?

– Убрал живо свои говнодавы со стола, – сказал он начальническим голосом.

Повислый медленным движением перевел два глазика на Дежурного, хотел сцепиться, но кое-что осознал.

– Мать твою, ну и слово. Где ты его взял – «говнодавы»? От малых нахватался?

– Из книг вычитал. – Заслышав еще одно странное слово, Повислый недоверчиво прищурился, и Дежурному пришлось выпустить облако дыма, чтобы скрыть улыбку. – В книгах таится великая сила, Повислый.

– Тебя не смущает, что чтение это бабский удел?

– С чего бы?

– Мужик создан действовать, отсиживать зад за чтением не в его природе. – Убрав ноги, Повислый теперь раскачивался на ножках стула, и с каждым счетом делал это все амплитуднее. – Этим занимаются сопливые девки.

– Да ну? А как же дети, профессора? Что, по-твоему, читают бабки, отжившие свой век, но у которых еще осталась привычка жизни? Их впирает Донцова, ведь там любовь и убийства. Так они вспоминают, что было, и готовятся к тому, что будет, то есть, к смерти.

– А я вижу, ты шаришь! Сразу так и не скажешь, что увлекаешься книжками!

Своим язвительным тоном Повислый хотел вывести Дежурного из себя. И, признаться, у него это получилось. Слова ощущались как пощечина. Дежурный, который провел половину жизни в учении, а другую в терпеливом служении, двинулся большими шагами к тюремщику. Приблизившись вплотную, он склонился и назидательно вынес палец, чтобы Повислый раз и навсегда зарубил себе на носу.

– Книжками увлекаются люди, которые витают в облаках и ни капли не разбираются в жизни! Литература создана для салаг! Только зеленые мальчишки ставят перед собой задачу набраться ума с каракулей. Но ты не вынесешь что-то для себя с чужих историй! Постичь правду жизни можно только в жизни самой, а не на листе бумаги, где через каждое слово чертово прилагательное!

Повислый выругался, прежде чем поджать усы и отвернуть лицо в сторону, будто при виде чего-то противного.

– Меня эти прилагательные тоже бесят! В школьные годы заставляли читать, и меня это занятие просто убивало!

– А ведь считается, чем больше литературы ты прочитал, тем умнее! – продолжил рассуждение Дежурный, чтобы коллега понял его позицию. – Но кто бы ни говорил, ни доказывал значимость книги, мне плевать на их мнения совершенно, понял? Это не тот случай, где нужно иметь большой ум, чтобы разобраться в вопросе. Я тоже живу, думаю, чувствую, и я с уверенностью заявляю: исписанные бумажки не несут в себе ценности. Человек сейчас другой пошел, не тот, что на бумаге, а это значит, весь опыт, основанный на человеческих отношениях, тоже обесценивается, становится ненужным хламом.

Повислый в знак одобрения кивал. Понимает ли он, как показывает это?

– Вот скажи, – обратился к нему Дежурный, – скажи: будет ли писатель писать про все низменные и туфтовые вещи, которые происходят у нас здесь, в настоящей жизни? – Он развел руками, акцентируя внимание на убогих синих стенах кабинета, а затем сделал этими же руками красноречивый жест. – Вот тебе, кукиш! Ему подавай возвышенность.

Дежурный ждал какой-нибудь реакции, но Повислый потупил глаза, видимо, пытаясь обмозговать мысль, которая не умещалась в голове. От долгого слушания он помрачнел, сгорбился. Чтобы как-то расшевелить тюремщика, Дежурный совершил начисление.

– Ну, давай! Нужно жить и не жалеть даже о самых дерьмовых моментах в жизни. Тогда ты будешь доволен всему, что у тебя есть. Тогда не будет и нужды в чтении бредовых историй, написанных какими-то там обабившимися натурами!

– Обабившиеся, это точно! – быстро и злобно проговорил Повислый, еще не оправившийся после выпитого стакана. – Будет ли нормальный, здоровый, полный сил мужик сидеть целыми днями на стуле и писать о чем-то несуществующем? Моя бывшая жена как раз ушла к такому журналюге! У него там, видите ли, в газете целая колонка! А у меня, мать твою, что, хуже? У меня целая колония. КО-ЛО-НИЯ! Сотня щеглов, готовых растоптать мир, если выпустить их на свободу! – Он поднял взгляд, будто произносит речь перед всевышним. – Ну и что, сука, шкура, кто из нас большую пользу обществу приносит? – Произошел такой удар по столу, что подпрыгнула бутылка. – А ты знаешь, что она мне перед самым уходом выкинула?

– Ну?

– Ты, мол, обреченный человек.

– Обреченный?

– Да, мать его! Я тоже сначала не понял и спросил почему. Она мне сказала, что у меня искаженное представление о мире. Неправильная философия. «Ты занимаешься тем, чем заниматься не хочешь, злишься из-за этого, но ничего не меняешь, я устала от этого» Она заливала мне про работу!

– При чем здесь работа? – Спросил Дежурный, но икота прервала слова.

– Потому что работа должна приносить удовольствие! Где ты видела, чтобы работа приносила удовольствие, шкура? РАБОТА – ЭТО РАБОТА. «Вот поэтому я от тебя и ухожу!» Неправильная философия, врубаешь? Она ушла… ушла потому, что я серьезный, ответственный человек! Я тот, кто занимается тяжелым делом и получает за это копейки. Это минус, но не все исчисляется в деньгах. Есть то, что не купишь! Вещи, важнее денег. Например, мужество. Есть честь, которая не позволяет метаться от одного к другому, как собака. Кто, если не я? Я посвятил себя суровой профессии, вложил всю свою жизнь, от которой теперь не вправе отказаться. Это долг, ответственность, это мужество! Я несу крест потому, что никто кроме меня это делать не будет. Я плюнул на себя ради дела, стал жалким, знаю это, и мне все равно. Но когда плюют на твое дело, которому ты посвятил себя, это совсем другое. – Повислый помотал головой. – В каком-то смысле я лучше многих других: я верен своему делу, и раз взялся за что-то, то буду стоять до конца. Я мужчина в истинном смысле этого слова, я не стремлюсь успокоить свое эго, мне не требуются большие деньги, чтобы почувствовать свою значимость. А она… – на последних словах голос тюремщика пискнул, – …а она от меня ушла, сука!

Короткое мгновение спустя Повислый сдался, опустил голову. Слезы душили его. Минуты две он плакал, хлюпая носом. Потом собрался, поднял мокрые стеклянные глаза, которые вдруг вспыхнули силой и самообладанием.

– Начисляй! И давай посмотрим, чем там занимается наши Войнов и Пастухов! К черту сопли! Слезы у мужика должны течь только из-за злости!

– Давай.

Дежурный запустил компьютер, на мониторе высветилась загрузка.

– Думаешь, успеют зарубиться в мои оставшиеся две недели?

– Черт его знает. – Повислый задумался. – Все к этому идет.

– А вдруг кто-нибудь из них того?

После загрузки дело оставалось за малым: попасть курсором на программу видеонаблюдения. Но картинка в глазах разбегалась.

– Что – «того»?

– Поляжет к чертовой матери!

– О. Ну, в таком случае навесим срок.

– Но и на нас ответственность ляжет, – Дежурный повернулся и пристально вгляделся в лицо тюремщика. Теперь и оно расплывалось. – По протоколу мы не должны помещать психологически несовместимых в одну камеру, понимаешь?

– Да фиолетово, отмажемся! Навесим все на заключенного, как на особо буйного и невменяемого. Будто не знаешь, как все делается.

«Знаю, но отчетность себе портить не хочу в последние две недели»

После нескольких попыток удалось кликнуть нужный столбец. На мониторе высветилась трансляция камеры Штрафного Изолятора.

– Цыганенок! Матерь Божья!.. – челюсть Повислого отвисла от увиденного на экране.

Стаканы звонко опрокинулись, когда Дежурный с Повислым выпрыгнули из-за стола.

Глава 14

На дворе стоял тот классический осенний полумрак, по которому нельзя определить время и разобраться, утро сейчас или близится вечер. Понятно было одно: в данную минуту самая светлая часть дня. Ярче уже не будет. Коридор из каменных и бетонных блоков сам по себе казался мрачной постройкой, а этот бледный свет делал его еще более убогим. Если дождь когда-нибудь прекратится и солнце вновь поднимется над горизонтом, то вряд ли эти стены несколько преобразятся.

Он зевнул так сильно, что пасть себе чуть не разорвал. Как же спать хочется! Из-за погоды постоянно клонит в сон, но, сколько бы ни отдыхал, все равно не восстанавливаешься. Тем более, он только что глаза продрал. Виделись какие-то ужасы, словно у него пропал пушистый рыжий хвост, и вместо своей уверенной походки ему приходилось бродить на двух лапах, по-человечьи. Он разговаривал на чужом языке, но никто не понимал слов. Люди смеялись над его цветом шерсти. «Рыжий, рыжий!»

Вот приснится какая-нибудь гадость – и все настроение к чертям собачьим летит! Он тряхнул мордой. В животе заурчало. Это голос голода, мяса хочется. Может, прогуляться до кухни, поводить хвостом, глядишь, угостят чем? Нет, опять сапогом под зад ударят. Надоело! Повара дают обед в разное время, когда им удобно, а то, что ему нужно питаться чаще, чем раз в день, им все равно. Его организм растет, требует пищи. Он желает есть, как только возникнет желание, а не по расписанию.

Он, конечно, не сидит взаперти, как некоторые люди, но чувствует себя не более свободно. Никакой жизни здесь нет. С виду может показаться, что он лоботрясничает – но нет. Он несет караул. И в каком жутком месте! От подоконника идет холод, а по стеклу без остановки барабанят капли, и так сильно, что ему временами кажется, будто они вот-вот пробьют прозрачное ограждение и вода хлынет прямо на морду. Воду он терпеть не может. В жизни ничего не боится, кроме мерзкой влаги, которая делает из него медлительного и неповоротливого. Все сородичи этого боятся. Дождливый день срубил многих сторожил, и за нехваткой караульных поставили его, как самого молодого. Тоже, нашли щенка! Подрастет немного, задерет тут всех!

Внизу что-то мелькнуло. Серое пятно юркнуло и засело в тени снова. Пусть пятно скрылось с виду, но уши слышат чье-то присутствие. Где же оно? Его глазам потребовалась секунда, чтобы распознать уродку. Крыса, это крыса бежит! Люди боятся, вернее, кричат от омерзения, когда видят ее, но он испытывает к уродке только ненависть. Среди полной тишины раздавалось шуршание. Кровь вскипала, но нутро призывало к спокойствию. Ему нужно выждать еще мгновение, прежде чем прыгать. Он пригнулся, напряг лапы. Подождать, когда крыса выйдет на свет.

В нос ударил запах сухой травы. Мышь, понял он. Крысы пахнут помоями: сгнившими плодами, картоном, тряпками, а мыши – сеном. Первые облезлые, шерсть грубая, слипается от жира и торчит сосульками, к ним прикасаться неохота, не говоря уже, чтобы потреблять внутрь. А мыши ухаживают за своей шерсткой, расчесываются так тщательно, что подавиться нереально. Об этом рассказывали на лекции, в настоящей жизни он еще ни разу не пробовал.

Ни о чем не подозревая, мышь семенящей походкой вышла на свет, и он сиганул с подоконника, расправив лапы в воздухе, как рыжая летучая смерть. Уродка аж взвизгнула от страха. Опомнившись, ринулась вперед. Это и нужно. Он бежал наперерез.

На расстоянии двух прыжков она поняла, что бежит в ловушку и проскочить не успеет ни при каких обстоятельствах. В черных как бусинки глазах мелькнула жажда жизни. Уродка на полном ходу выгнула спину и понеслась дугой. Будет метаться по кругу, учили на лекции. Такими легкими маневрами его не проведешь. Чтобы не занесло на повороте, он выпустил когти. Помимо писка, теперь слышался скрежет когтей по камню. Дистанция сокращалась благодаря его тонким, но жилистым лапам. Никуда ты не уйдешь, передал он ей мысленно, я уже у тебя за спиной. Уродка. У тебя слишком мало места для маневров. Хвост, тонкий, серый, маячил перед носом, и он цапнул его клыками. Заверещав от боли, мышь брыкнулась, но он держал ее крепко. Чувствуя дыхание смерти за спиной, она предприняла отчаянную попытку оцарапать его коготочками, но он огрел по голове, и весь забег закончился. Уродка потеряла сознание.

Разжав челюсти, он тронул мышь лапой. Придуряется, подумал он, и чтобы рассеять сомнения, вонзил ей в шею клыки. Теплая кровь брызнула в стороны. Мышь расслабилась, так и не издав предсмертного писка. Всего-то? А ему рассказывали, будто она изрекает не только самые грязные слова, но и проклинает всю родословную, прежде чем испустить дух.

Что ж, это его первый трофей. Он бы уродку сохранил на память, но попробовать мышиного мяса тоже хочется. Вкус крови разыграл аппетит.

Схватив за хвост, он оттащил мышь на линию света. С чего бы начать? С головы, брюха или лапок? Брюхо, как говорят, самая деликатесная часть. Слюни текли из пасти. Начну с хвоста, решил он, наконец.

Хвост у мыши был маленький, размером с червяка, хрустящий, без ярко выраженного вкуса, с прожилками – словом, что надо для разминки. Затем он отделил лапку, разгрызая клыками. Хруст косточек и хрящей приносил большое удовольствие, но передняя лапка была неподходящих размеров, чтобы распробовать мясо. А вот брюхо было в самый раз. Сладкое и сочное мясо, будто бы уже с бульоном, нежное, с теплой жировой прослойкой. Кровь текла по усам, и он слизал ее языком. Если бы он был голоднее, то съел бы внутренности тоже, но от них исходит не самый привлекательный запах. Пусть собаки доедают, если охота.

Перекусив, он залез назад на подоконник. Вот и обед подвернулся не по расписанию. Очищая кровь из-под когтей, он ощутил, какое блаженство жить в мире хищником. Он, в принципе, и человека загрызть может, если захочет. Но сперва ему предстоит подрасти, задрать некоторых сторожил, тем самым завоевать лидерство в стае, и тогда можно будет думать о великих свершениях. Армия хвостатых… Он явится на кухню и заявит: «Ну что, собаки, кого вы там под хвост пинали?»

Он почти задремал, как с левой стороны коридора хлопнула дверь. Ветер принес запах пота, железа и еще чего-то специфичного, но приятного. Раньше он не встречал такого аромата. Он еще принюхивался, когда в проходе показалось два человека. Первого с ключами в руках, усатого, он знал. «Повислый» – его человечье имя. А вот этого, что плетется в железе, видит впервые. Цепи белоснежной змеей оплетали руки и брякали под каждый его шаг. Одежда была залита черной краской. Кровь, с воодушевлением понял он, но кровь не свежая, трехдневной давности, прогорклая. Это именно от одежды исходит дурманящий дух. И пот трехдневный, человек не мылся три дня. Нюх никогда не поводит.

– Давай, – Повислый толкнул человека в спину, – давай пошевеливайся. Сейчас умоешься, смоешь с себя все дерьмо.

«Дерьмо, вот как называется этот приятный запах на человечьем. Дерьмо. Интересно, надо запомнить»

Человек шел, волоча ногами, но сам хранил молчание. Глаза у него злобные, как у хищника, и не растворялись в тени, а наоборот, становились более насыщенными, потому что имели собственный темный цвет. От каменных стен, дождя, затуманенного неба исходила та же мрачная сила, что от его облика, как будто этот человек был вожаком темной энергии.

Но больше всего, конечно, симпатизировал запах. Люди пропитывают свое тело ароматами, пытаясь слиться с природой, и если бы у него, хвостатого, была такая возможность, он бы прыснул себе на холку пару капель прогорклой крови.

Когда люди прошли мимо, обдало ветром. Дурманящий запах поднял такое сильное влечение, что лапы сорвались и побежали сами по себе. Следуя за людьми по коридору, они вышли к раковинам и унитазам. Эту комнату он терпеть не мог, но сейчас был исключительный случай.

– Как же я буду умываться? – Человек поднял руки, звеня железом.

– Твои проблемы! – Ответил Повислый и скрылся за углом.

Человек постоял минуту, вглядываясь в своего сородича в отражении. Когда тот улыбнулся ему, послышался треск тряпки. Человек разорвал одежду и скинул ее на пол. Засунул голову в раковину. Зажурчала вода – самый раздражительный звук на свете. Хотелось убежать, но в воздухе стали распускаться новые ароматические оттенки. Вода разбавила тот крепкий дух прогорклой крови, делая его все более и более сладким.

Шея, грудь, руки, некогда окрашенные у человека в черные и алые тона, становились бледно-розовыми. Не смывай, хотелось крикнуть ему, оставь, тебе так лучше идет – но кто будет слушать хвостатого? Пусть дурман уходил, но влечение к человеку оставалось.

«Вот он, человек, которому я готов подчиниться. Приятель, хозяин и Вожак»

Твердыми ударами по плитке Повислый принес Вожаку одежду.

– Держи, натягивай. Я расстегну кандалы, чтобы ты лучше умылся. С мылом. Потом отправишься на свиданку.

– Куда?

– На свиданку. К тебе мать пришла.

Вожак отшатнулся от связки ключей, как от огня.

– Шутишь, Повислый?

– Ни разу.

– Нет, так я не пойду. Я не могу ей показаться в таком виде.

– Без кандалов пойдешь. Но не расслабляйся. После я надену их снова. – Он расстегнул железо и добавил: – Я тебе не Повислый, сукин сын!

Через пять минут, когда хвостатый вместе с Вожаком перепрыгнул через высокий железный порог, какая-то женщина вылезла из-за стола и воскликнула:

– Глеб!

– Мама… – чуть слышно сказал Вожак. Он имел такой вид, что, казалось, вот-вот упадет. Женщина бросилась с объятиями, но он устоял. – Как твои дела?

– Горе ты мое луковое! Как могут быть дела у матери, когда у нее сын в заключении сидит? Плохо, конечно, Глеб, я себе места не нахожу. Мечусь из угла в угол… но сейчас чувствую себя лучше. Так рада видеть тебя!

– И я, поверь мне.

– Ну, как ты здесь? Рассказывай. Как кормят?

– Сносно. Три раза в день, как в лагере.

– Там кормят четыре раза. Ты, между прочим, похудел.

– Теперь понятно, почему.

– А условия в общем какие?

– Ну, я не зря вспомнил про лагерь. Здесь практически так же, только…

– Только вместо вожатых тюремщики.

– Ага. Так воспитывают плохих парней.

– Глеб…

– Не печалься, у тебя всегда будет возможность вырастить хорошего и примерного сына. Как Илюша? Хорошо себя ведет?

– Хорошо, только отметки плохие получает. Три тройки на прошлой неделе! Математика не его конек. Но замечаний по дисциплине пока нет. Некоторые учителя даже хвалят. В школе недавно спектакль проходил, Илюша в роле Кощея Бессмертного выступал. Ты бы видел, как он отыграл! Все учителя хвалили, но я сама вижу, что у него талант. Думаю, может в школу актерского мастерства его записать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.