Арина Остромина, Юлия Комарова, Таня Манов, Максим Урманцев, Елена Шальнова, Наталья Славина, Елена Ивченко, Ольга Баринова, Екатерина Ильинская-Мораг, Екатерина Саможнева, Екатерина Казанкова, Светлана Волкова
Бахтарма

Таня Манов

Чистые руки

«В плюс: восемьсот за уборку, шесть тысяч пятьсот зарплата. В минус: тысяча пятьсот за жилье, шестьсот пятьдесят на садиковскую продленку, электричество, вода, выплата в больничную кассу, городской налог, телефон. Данькины штаны все короткие, а ботиночки, что Лиат отдала, великоваты, но это к лучшему, на зиму хватит. Но куртка… И тысяча четыреста – выплата за ссуду – чтоб он сдох, сволочь. А если снова карантин? Тогда шесть пятьсот убираем, три двести прибавляем – пособие. Не хватит, не хватит, не хватит…»

Привычные мысли заевшей пластинкой отщелкивают список, пункт за пунктом. Не дай бог забыть, упустить мельчайший должок: вырастет, раззявит пасть и сожрет их с Данькой, только косточки хрустнут.

Семь тридцать пять утра. Накрапывает. Улитки тянут блестящие нити от мокрых кустов к влажным стенам. В банкомате на углу осталось тридцать пять тысяч триста шекелей, у женщины в машине на перекрестке бриллиантовые серьги, в сумке – бутерброд с колбасой и йогурт.

Юлька чувствовала мир со всеми его скрытыми соблазнами. Так, не поднимая глаз от книги, знают – по зябкому касанию ночного сквозняка, что окно за спиной прикрыто неплотно, а по звонким редким шлепкам представляют капающий кран и миску в раковине. Радар Юлькиного желания сканировал пространство, выхватывая из бесцветных сумерек призывно рдеющую вожделенную добычу. Беззащитную – только помани – за любыми стенами, любыми дверьми.

Светофор загорелся зеленым, женщина уехала, увозя свой бутерброд и серьги. Юлька привычно подавила инстинкт, перевела внимание. Данька уже в садике, а ее ждет уборка в крохотной квартирке на Дизингофф. Старики-хозяева будут медленно шаркать из комнаты в кухню, и нужно вежливо улыбаться и делать вид, что она совсем не торопится. Зато предложат кофе с печеньем.

Желудок заурчал. Чем тревожнее денежные расчёты, тем злее голод, гудит и ревет, как пламя в топке. Свой бутерброд да остатки Данькиных хлопьев, и все мало. Вот бы в садике тарелки за детьми подчистить, может, наелась бы. Живо представилась громогласная Данькина воспитательница Сарит, объемистая тетка в бархатном тюрбане. Вот бы она закудахтала, застав «эту русскую», тайком подъедающую кускус с томатным соусом с детских тарелок!

Смешно, конечно, что Юра вернулся в Россию, а она, русская, застряла в Израиле. Ну, да какой выбор оставил ей муж, когда взял в банке ссуду на общий счет – пятьдесят долбаных тысяч! – и слился, оставив ее выплачивать долг? Долбаный супружеский долг.

В памяти привычно всплыл жаркий сонный день, роман Донны Тарт, который она читала, сидя за кассой, звонок из садика: почему не забираете ребенка? Юрин телефон не отвечал, ни тогда, и никогда больше. Дома ждала записка: «Юля, я возвращаюсь. С твоими способностями вы не пропадете. Привет Даньке!»

Привет Даньке. А потом привет из банка.

Просроченный кредит, минус на счету, муж выехал из страны. Официальных доходов – ее зарплата продавщицы в книжном. Юльке закрыли границу, и это было даже смешно. Будто бы им было, куда ехать.

Юля, сдвинув бесцветные брови, споро протирала мутное зеркало в ванной, пахнущей лекарствами. У свекрови вот так же квартира валерьянкой провоняла. И снова всплыла в памяти Юркина записка. С твоими способностями… Подлец. И проживем! Без способностей.

Зива, хозяйка, позвала пить кофе и, шаркая, побрела за деньгами, оставив Юлю наедине с мгновенно исчезнувшими крекерами. Сотка пахла нафталином, и так же пахли еще тысяча восемьсот на полке в скрипучем шкафу. Запах пропитал одежду: платья прежней пышной Зивы и костюм Шимона, оставленный на похороны, и альбом с фотографиями их старшего сына, погибшего на Шестидневной войне, и пожелтевший платочек – память о маме Шимми. Нафталин и тонкий, как давнее воспоминание, аромат духов, исчезающий, если распахнуть дверцы, и накапливающийся вновь в зыбкой темноте.

Пора было бежать, и Юля на мгновение замерла, чувствуя чужой дом, как уютный заношенный свитер на плечах: запах дождя из окна, картины на стенах, потертые золотые кольца в шкатулке, слои краски на дверях, как годичные кольца на дереве, застоявшаяся тишина гостиной, запылившиеся ботинки в шкафу и окаменелая мочалка под раковиной, хрустальные рюмки в серванте, а в узкой вазочке наверху – иссохшая моль. Она поманила тайком, вежливо улыбаясь хозяевам, и легчайший серый трупик рассыпался в пыль в ладони. А вазочку она через неделю протрет.

В десять ноль пять подняла решетку, закрывающую витрину русского книжного «Зеленая дверь». Переоделась в подсобке, включила чайник и день потянулся. Звякал колокольчик, спрашивали все больше детские книги. За окном декабрьский дождь неустанно лупил по тротуару, стекал с выгоревшего козырька над входом. Половина ноября да начало декабря – меньше месяца магазин открыт после второго карантина. Покупают мало, выручки с гулькин нос. Юля внимательно читала новостную статистику: сколько заболевших, сколько подключенных к аппаратам. С каждым днем все больше. Вот-вот снова страну закроют.

Первые месяцы карантина, с марта по апрель, они сидели с Данькой дома на пособие по безработице, и счастье еще, что банк заморозил временно выплаты по ссуде. Летом магазин с перебоями, но работал, а осенью снова пришлось уйти в отпуск без содержания. Все запасы, которые еще оставались у нее, иссякли. Вот она, безысходность, дышит за последней чертой.

Навязчивые мысли. Привычный гнетущий страх. А ведь у хозяина соседнего киоска в ящике за стойкой двадцать пять тысяч, розовой резиночкой для волос перехвачены. Юля чувствовала эти деньги, могла бы рассмотреть каждую банкноту. Одно усилие, поманить – и…

Она невольно глянула на свои ладони, подержала их лодочкой перед глазами, перевернула и вгляделась в обкусанные ногти.

Чистые руки, мама, у меня чистые руки. Ну, почти.

Заварю еще кофейку.

В четыре пришел Константин Иосифович. Неловко обнялись, не снимая масок и старательно отворачиваясь. Юльку больно кольнуло: как он постарел после карантина! Глубоко запали потерявшие блеск глаза, обмякла кожа, стала тоньше переносица над маской и посерел лоб. Она отвела глаза, пробормотала приветствие и с облегчением выбежала на улицу: забирать Даньку с продленки. Сарит вынесла подарок: кулек с детскими кофтами, забытыми с прошлого года, и – вот это да! – яркую желтую куртку со Спайдерменом на спине. Сказала, бросили в ящик для пожертвований, что у ворот. Везет им с Данькой сегодня!

– Ты ведь помнишь, что завтра начинаются каникулы, а, Юлия? – крикнула вслед Сарит. Юлька обернулась, открыв рот:

– Что?! Да садики только открылись после карантина!

– Ханука, милая! Веселого праздника!

– Веселого праздника, – пробормотала Юлька растерянно. Три года в Израиле, и каждый чертов раз детские каникулы налетают на нее, как коршун на зазевавшуюся мышь!

По дороге задержались на детской площадке – крутануться разок на мокрой визгливой карусели под сеющим дождем. Из жратвейки на углу шел умопомрачительный аромат, и Юлька, не сдержавшись, мысленно потянула за ниточку запаха – и поспешно разжала кулак, зашипев сквозь зубы. Горстку раскаленных чипсов умяли в секунду, и, слизывая с пальцев масло и соль, она спокойно подумала: «Вот следы греха на руках моих, мама».-

– А ты знаешь про Хануку, мама? Я тебе расскажу! – болтал Данька, мешая языки, и она привычно повторяла за ним по-русски, поправляя.

– Маккавеи дрались с греками, и рука их поднялась над греками, и забрали обратно бейт амикдаш!

– Что сделала рука?! А, поняла, маккавеи победили греков и… – Юлька лихорадочно рылась в телефоне, – Храм, Данька, евреи отвоевали свой Храм.

– Да, храм, его бог построил.

– По слову господа построили Храм, – поправила Юлька, и ясно услышала мамин истовый голос: «По слову Его!»

– Да, и хотели зажечь… ну, лампу… но масла остался один такой маленький… ну…

– Кувшинчик, да? Они хотели зажечь лампадку?

Запах нагретого масла, мечется в лампадке язычок огня, отражается в дверцах серванта. Мама стоит на коленях и крестится, и кладет поклоны. Голос взлетает, звенит в темноте и падает, срывается в безмолвный крик, сухой всхлип и вновь – шепот. Мартовский ветер качает приоткрытую форточку, пахнет талым снегом. В чужих окнах мерцают экраны телевизоров, ветки деревьев взволновано царапают стены – чувствуют весну. Очень хочется есть, но лучше на кухню не идти, а то мама вспомнит о ней и заставит молиться. Можно тихо позвать, вытянуть руку – и хлебная корка, возникнув, царапнет ладонь, но если мама узнает…

Вздрогнув, как от удара линейкой по пальцам, Юлька возвращается к сумеркам и взвизгам карусели. К Даньке.

– …да, лампу хотели зажечь, а масла один кувшинчик. Вот столечко, и все. Они зажгли все равно, потому что так надо, а чуточки масла хватило на восемь дней, потому что это чудо. Поэтому на Хануку всегда надо зажигать свечки и есть суфганиет.

– Пончики, – поправила автоматически. Вздохнула, затолкала озябшие руки поглубже в карманы. Вот бы им с Данькой тоже немножко чуда. Только мама права. Таким, как Юлька, благодати не видать.

Дождь усилился, и, подхватив сумки и ребенка, Юля помчалась на работу. Мельком разглядела на площади гигантский подсвечник с девятью ветвями – хабадовскую ханукию. Стремительно темнело, и два языка пламени – служки-шамаша и первой свечи Хануки – уже плясали под порывами ветра, сникали и вытягивались вновь к подсвеченным городскими огнями плотным облакам.

В магазине, устроив Даньку в углу с бумагой и карандашами, подошла к хозяину и специальным бодрым голосом спросила:

– Как дела?

Константин Иосифович не поднял глаз от ноутбука. Сидел, не шелохнувшись, не отрывая взгляда от строчек в экселе. Долго молчал.

– Плохо, Юленька. Не вытянем. Извини, милая.

От ужаса перехватило дыхание. Ей захотелось затопать ногами, завизжать так, чтобы заглушить ни на секунду не умолкающий монотонный безжалостный пересчет в душе: «За жилье, за еду, и ссуда, и коммунальные, и Даньке, и больничная касса, и я не вытяну, я не вытяну, я не вытяну!»

Сжав кулаки и зубы, не в силах вымолвить ни слова, она ждала, глядя, как трясется голова Константина Иосифовича. Совсем старик. А ведь еще весной была уверена, что хозяину магазина лет сорок. Да ему же за восемьдесят, глянуть только на дрожащие иссохшие пальцы. Они не виделись весь карантин, и даже когда открылись, он почти не появлялся, и зачем – продаж-то не было. И что же, вот так совсем сдал – из-за денег?

– Константин Иосифович, не переживайте вы так. Ну, как-нибудь… Этот магазин прогорит – другой откроете!

Голос дрожит. Что она несет. А я? А я как же?! А нам с Данькой как? Но так страшно было смотреть на седые виски мужчины, которому она еще в марте несмело строила глазки.

– Юленька, милая, не в том дело.

Мокрая тьма за окном, сопит Данька. Тишина серым пуховым платком укутала каждый звук, и, подчиняясь ее власти, Юля перешла на шепот:

– А в чем?

Мягко сияли лаковые матрешки на полке, и круглощекий Ванька-встанька в своей коробке надул пухлые губки. Хозяин поник, съежился, будто тая, превращаясь в тень, в дуновение сквозняка, в горстку пыли.

– Я умираю, когда мои книги не продаются. Правда, глупо звучит? Но это так. Такая судьба.

Она смотрела, пытаясь понять – это шутка? Метафора? Иносказательная цветистость? Что за…

Дверной колокольчик звякнул, и Юля скорее отвернулась и чуть не бегом кинулась к покупательнице. Позже, вкладывая чек в пакет со сборником стихов Барто, глянула мельком на хозяина магазина и замерла: лоб его чуть порозовел, разгладился, будто смягчился. Перехватив взгляд, Константин Иосифович пожал плечами, качнул головой. Маска, натянувшись, дернулась – наверное, улыбнулся. И она поверила.

В семь собрались и пошли с Данькой домой. Константин Иосифович кивнул рассеяно им вслед. В черноте зимнего вечера дождь то польет, то утихнет, и огни светофора поплывут в дрожащих лужах, а на столике у кассы лампа с зеленым абажуром так и будет гореть допоздна, подобно одинокому флагу над осажденной крепостью.

После Юриного побега сняли с Данькой очень дешево пристройку в частном доме на тихой улице, минутах в десяти ходьбы от книжного. Над последним островком старой застройки высились однотипные коробки семидесятых, светились окнами; звуки – телевизоры, музыка, раздраженные голоса, гогот и плач – без помех проносились над позеленевшими крышами припавших к земле беленых домишек. В пристройке одна комната и крохотная ванная комната (унитаз вдается в душевой закуток, а раковина такая маленькая, что после Данькиного умывания весь пол можно вымыть разбрызгавшейся водой). В комнате матрац на полу, шкаф с косо висящей на одной петле дверцей, электрическая плитка на одну конфорку и чайник. Для еды хватало детского столика, подобранного на улице, а сидеть очень удобно на диванных подушках, подаренных хозяйкой. На стенах Данькины рисунки и плакаты, и летом в комнате уютно, плещется за открытыми ставнями зеленая тень игрушечного садика, птицы поют. Но сейчас, в начале зимы, дома пронзительно холодно и влажно; дверь выходит прямо в заросший высокой мокрой травой палисадник, а полукружья плесени проявляются и темнеют под окном, и у входа, и на потолке. К тому же, старенький кондиционер жрет так много, а они так экономят. Зато есть горячая вода из хозяйского бака, и можно рвать сколько хочешь мелких лимонов с дерева, и мяты, и базилика с розмарином с грядки. Вот сейчас они поужинают яичницей с питами, выпьют чай с мятой и лимоном и заберутся в постель с книжкой. Здорово же, правда? Зябкая темнота сгустится под потолком, Данька заползет под одеяло и прижмется к маме, чтобы не слышать дробный перестук капель за окном и влажные шлепки, будто за стеной кто-то бродит, босой, зеленый, склизкий, по заросшей пышным мхом дорожке.

Перед последним к дому поворотом – открытая допоздна пекарня-кондитерская. Яркие радостные огни за стеклянной стеной, разноцветье крема и глазури, подносы с истекающими сиропом марокканскими сладостями, рассыпчатая сухость миндальных печений, золотистые халы – Юля ненавидела пекарню за ту жадность, с которой сама же глядела и выбирала мысленно: вот это, и то, и огромный стакан кофе из блестящей, шипящей, стучащей машины, и… и самое худшее – за ту же жадность и тоску на Данькином лице. Прошлой зимой она каждый день покупала ему в пекарне бурекас с сыром или пышную плюшку с корицей, а то и кусок пиццы с оливками, а потом настал карантин, магазин закрылся, Юля вышла на пособие, а денег на глупости не стало.

Она сжала детскую ладонь и ускорила шаг.

Там, за запотевшим стеклом, в теплой пахучей радостной тесноте, покупатели набирали в коробки ханукальные пончики-суфгании: самые простые в белой шапочке пудры, и с пятнышком яркого малинового варенья, и с завитком коричневой вареной сгущенки, и в разноцветных сахарных шариках, и облитые шоколадом, и….

Она обнаружила, что стоит и пялится, приоткрыв рот, а Данька стоит рядом и ревет.

Ее идеальный Данька, подарочный ребенок, тихий, послушный, веселый, никогда в жизни не устроивший ни единой истерики, закатывался в визге и топал ногами:

– Хочу пончик!

Она так растерялась, что застыла на месте, не зная, подхватить ли сына на руки и убежать, или зайти и купить, ведь все равно все очень плохо и будет только хуже, или нельзя, ведь в следующем месяце зарплаты, наверное, не будет, и надо растягивать, экономить изо всех сил.

Толстая тетка, выйдя из пекарни, зыркнула укоризненно, пробормотала что-то, то ли про избалованных детей, то ли про этих русских, у которых сердца нет, то ли просто про дождь, снова дождь, крупные капли барабанят по лбу, все учащаясь, и…

Красная бумажка спланировала на мокрые плитки тротуара, празднично яркая в свете фонаря. Юлька открыла было рот окликнуть уходящую, глянула на Даньку, закрыла рот. Сгребла деньги – двадцать шекелей, ну это же немного, всего-то на пару пончиков, да еще останется на булочку, или нет, приберечь сдачу на завтра! Ведь она даже не знает точно, откуда деньги. Просто вот, вдруг упали к ногам. Мгновение еще колебалась, глядя на двадцатку – неоново-желтым фломастером на ней была выведена восьмерка, а сверху справа надорван край.

Данька выбрал пончик с шоколадом, а Юлька не удержалась, купила один и себе – самый дешевый, без ничего, за четыре шекеля, и получила восемь шекелей сдачи – хватит на два простых или один с шоколадом, что Данька завтра выберет. Добычу сберегли до дома, забрались под одеяло скорее и съели с чаем с лимоном, обсыпав постель сахарной пудрой, да и черт с ней.

Данька уже заснул, когда позвонил Константин Иосифович. Тусклым голосом, неживым, шелестящим, как страницы выгоревших газет, сказал:

– Вводят карантин на Хануку. Мы снова закрываемся. Ты не бойся, я за декабрь выплачу, а потом… а потом уже, наверное, не будет. Ты, Юленька, приди завтра с Данькой в книжный, я партию елок получил, хорошие, качественные, двух размеров. У кассы коробка – соберите в витрину, и коробки с елочными игрушками вокруг, и подсветку зажги, но решетку не снимай и двери не открывай, чтоб штрафа не дали. А под елкой ханукию – не забудь, на второй день Хануки – две свечи и служка. Пойдем на дно красиво, Юль. Пускай Данька выберет себе паззл: скажешь, что от меня, на праздник. Ну, не реви. Как-нибудь… Как-нибудь.

Развешивая на просушку влажную одежду, Юля сунула руку в карман джинсов, достать сдачу, чтоб не потерялась. Восьми шекелей не было. Она еще обшаривала карманы куртки и рюкзак, – и уже знала, что чуда не будет. Как пришло, так и уйдет – мама говорила.

Наутро отправились в книжный отогреваться. Распаковали и собрали пушистую елку с искусственным инеем на длинных иголках. Данька, повизгивая от восторга, развешивал брызгающие веселыми зайчиками шарики и в каждый долго строил рожицы. Звонил Константин Иосифович, спрашивал, все ли нашли, да не подняли ли, забывшись, решетку, да включили ли кондиционер – сырость-то какая. Странно говорил: повторялся, мучительно подыскивал слова, обрывав фразы, будто обессилев.

Пообедали бутербродами, и Данька уснул в подсобке на кресле, а Юлька стрельнула сигарету из хозяйской заначки, выскочила на улицу. Полюбовалась сквозь решетку елкой – красота, на улице серость, а у них праздник. Будто все в порядке. Будто они не прогорели уже.

Мужчина остановился у витрины, нахохлился, рассматривая бегущие огоньки. Спросил, едва двигая губами:

– Почем елка?

– Магазин закрыт, карантин.

– Так елка-то почем?

Юля старательно отвернулась в другую сторону, процедила:

– Метр пятьдесят – двести, метр – сто шестьдесят, только наличкой и книга в нагрузку с доплатой!

Мужчина испуганно дернулся:

– Какая книга?!

– Можно нового Пелевина, Акунина, сборник сказок братьев Гримм – очень красивое издание, прекрасный подарок под елку!

– С ума сошли?

– Тогда Мураками! Или вот кулинарную рекомендую: сто супов на зиму!

Она ждала, проклиная себя за риск. А ну, как это полицейский? Или стукнет на магазин?

Мужчина цыкнул досадливо.

– Черти что. Беру большую елку и братьев Гримм.

Полицейский или нет? Дождется, пока она деньги возьмет, да влепит штраф! Но… Она вспомнила, как Константин Иосифович повесил трубку, даже не попрощавшись, будто забыв о ней, утонув в усталом равнодушии. И решилась.

– Отличный выбор. Деньги положите в почтовый ящик, через пять минут заберете покупку вон из той подворотни. Вечером, на подходе к пекарне, Юля сунула руку в карман за мелочью. Что толку экономить четыре шекеля, когда идешь ко дну. Данька глядел насуплено, и она кивнула, улыбнувшись, вытаскивая из кармана все, что нашарила – шекель, два… красная двадцатка. Надорванная, с неоново-желтой восьмеркой. Медленно повернула банкноту: знак математической бесконечности. Повернула снова: восьмерка.

И явлено было чудо, и купили они пончики.

А сдача снова исчезла.

На третий день Хануки с утра закончила составлять рекламный листок: «Книги с доставкой на дом! Наш сайт… Телефон… Звоните – мы ждем! Лучший подарок на карантин! Богатый выбор елочных игрушек и паззлов!» Распечатали, разрезали листы на восьмушки – мало, ужасно мало выходит. Но все же побегали с Данькой, разнося флаеры.

«Чепуху делаешь, – думала Юлька, – капля в море. А могла бы…»

Мир, осязаемый, перечисляемый, со всеми своими богатствами, лежал вокруг и только ждал, чтобы она поманила. Деньги в банкоматах, в машинах UPS, в карманах у прохожих, домашние заначки, что светились для нее сквозь стены, как угольки на кострище. Любая одежда за запертыми дверьми магазинов, какая хочешь еда, да хоть балык за двести шекелей килограмм! Картины в музее искусств, такие же беззащитные перед ней за решетками и сигнализациями, как листья на тротуаре – все подчинилось бы ее желанию в мгновение ока, и поди докажи, что это она, Юлька.

Да скупить весь магазин, со всеми залежами никому не нужной классики, да заказать книг на сотню лет вперед! Живи да радуйся, Константин Иосифович! Проблема ли?

Никакой проблемы. Дьяволово искушение – говорила мама. Подумаешь, дьявол! Что там какой-то дьявол перед отчаянием и горечью предательства, куда ему до моего мужа.

Остановились отдохнуть на детской площадке в маленьком парке. Небо поднялось высоко, синее, в белых грядах облаков, резкий ветер высушил дорожки. Детей было мало, все незнакомые. Грустная в этом году Ханука: ни тебе детских спектаклей, ни развлечений на главной площади.

Данька пару раз скатился с горки на ногах, изображая ниндзя, покачался на качели, заставляя петли отчаянно взвизгивать, взобрался на лазательную стенку и затих наверху, наблюдая за тремя мальчишками, засевшими под лестницей. Внизу шла серьезная игра в бакуганы. Перед каждым выстроились на карточках разноцветные шары: у одного игрока их было три, у другого четыре, а у третьего – о-о-о! – гордым полукругом целых девять!

У Даньки тоже был боевой бакуган, подарок на день рождения летом. Только он потерялся дома во дворе: полетел, отскочил, да в сорняки. Две недели обшаривали каждую щель. Не нашли. С концами ушел. Иногда утром, по дороге в садик, сын задерживался у калитки, ерошил палкой траву – надеялся. И сейчас Данька, не отрываясь, глядел вниз, на чужие сокровища.

В такие минуты Юлька была рада маске. Нос покраснел, а губы жалко скривились. Хреновая она мать.

– Данька, побежали в магазин! Ханукию зажжем, может, еще гирлянду повесим, а?

Он не слушал. Подобрался, как пантера в засаде. Вытянул вперед ладонь лодочкой: знакомый жест, нет!

– Данька, не смей!

Не смей что? В чем она его подозревает? И какое право говорить нет, если нечего дать взамен?

Мгновенный промельк, едва уловимое движение. Угольный матовый шар, ударившись о ладонь, раскрылся, и две драконьи головки на длинных шеях качнулись и клюнули детские пальцы. Данька быстро сжал кулак, и шар послушно сложился, замкнулся, затаился.

Юля глянула вниз – в полукруге осталось восемь бакуганов, крайняя слева карточка была теперь пуста.

– Ты что! – зашептала в испуге.

Сын только глянул на нее мельком, искоса, сжал игрушку крепче.

– Данька, верни сейчас же! Это чужое! Мальчик плакать будет!

– Не будет, у него много. – Вредный мальчишка даже не понизил голоса. – Подумает, что укатился, и все.

Горячо стукнуло в груди и ослабли от страха колени. Вот оно. Унаследовал, значит. Сатанинскую метку, воровской талант. Ее способности. Как она – мамины. Ох, мама, напрасно ты молилась.

Мама рассказывала, что в детстве воровала постоянно – для родителей-пьяниц, для младшего брата. Взяла его с собой однажды, оставила в подворотне, а сама к гастроному во дворе подобралась – колбасу с хлебом подманить. Брата сбил грузовик. Продуктовый.

– За грех мой умер брат мой, – Юлька, сжавшись, терпела мамин взгляд. Отведешь глаза – получишь пощечину.

Мама сбежала из дома, но воровать не бросила – а как бы выжила? «Всякое делала. Всякое». В девятнадцать родила, в двадцать крестилась, дождалась Юлькиных восемнадцати и ушла в монастырь. А покуда не ушла, хлестала дочку по рукам и приговаривала: смертный грех на руках твоих, проступает печать дьяволова, больно тебе? Запомнишь, как воровать!

Все мамины руки были в шрамах (резала себя быстро, сосредоточенно, без стона) и сигаретных ожогах до плеч. Юлька не знала, любит она мать или нет, и всегда ломала свои линейки: короткими не так размахнешься.

Но мама ведь ее душу спасала. А теперь Юлькин черед.

Влепить пощечину? Схватить за шкирку, трясти (деревья размажутся перед глазами зелеными всполохами, вышибет воздух из груди и не взвизгнуть) пока не разожмет кулак, пока не отдаст, чтоб запомнил, как воровать? Тело пожалеешь – душу не спасешь!

Накрыла ладонью кулак сына. Стиснуть изо всех сил, чтоб заорал, чтоб не повадно!

Сглотнула.

Осторожно разжала детские пальцы, глянула.

– Красивый. – Сын кивнул, не поднимая глаз. – Но чужой.

Данька мотнул головой отрицательно: мой.

– Каждый раз… – проглотила комок. Мама гневно смотрит из-за плеча, уже подняла линейку. – Каждый раз на руках остается след.

«Адское клеймо!» – взлетает к кухонной лампе тонкий голос и бьется о стены.

– Это грязный след, ведь ты сам знаешь, что взял чужое, и забыть это невозможно. Следы наслаиваются один на другой, и даже если вымыть руки с мылом, чистыми они уже не будут. Никогда.

«Нищенское морализаторство, – подумала с тоской. – Не поможет».

Снова нагнал ветер серую хмарь, закапало. Она натянула Даньке капюшон, надела и свой. Редкие капли звонко щелкали по макушке. Данька не отвечал, лежал ничком, положив щеку на решетчатый холодный настил, и смотрел на игрушку из-под пушистых бесцветных ресниц. Внизу завозились, послышался возмущенный голос: «Эй! А где…».

Черный отсвет мгновенного движения.

– А, вон, к лестнице укатился!

Сжалась пустая ладонь. Юля сняла его, обмякшего, и понесла, маленького, несчастного на плече в книжный.

Поняли, что двадцатка возникает в кармане куртки не раньше, чем за десять шагов до входа в пекарню. Взяли с вареной сгущенкой и еще пару булочек на утро.

Четвертый день Хануки: клиент заказал книгу по оригами по телефону. Занесли на соседнюю улицу, оставили под дверью. Вскрыли паззл с собакой и мячом: белый пес на зеленой траве, красный мяч с желтой полоской. Юля домыла, наконец, подсобку: плафон на потолке, все углы, покрытый многолетним слоем жирной грязи кухонный уголок. Сбегала еще на уборку, оставив Даньку одного в магазине – а что делать, а ну как заразит старенькую хозяйку квартиры. Русская бабушка Ирина лопотала, шамкая, перебирая в пальцах кисти пухового платка, не обращая внимания на то, что собеседница скрылась из виду и ползает в ванной на карачках, вымывая плитку по низу. Рассказывала свое, не обращая внимания на то, что уборщица, морщась, выливает в унитаз прокисший суп и оттирает кастрюлю. Говорила, говорила, говорила под вежливые Юлькины кивки, а о чем – бог ее знает. Не понять.

Данька в тишине и одиночестве заснул. Растолкала, дала яблоко. Зажгли четыре свечи на ханукие и пошли домой. Шли мокрой печальной улицей, мимо закрытых магазинов. Данька все выворачивал шею, заглядывал искательно в лицо. Не выдержал, спросил: а пончик будет? Выждав правильного момента, – десять шагов до пекарни, не раньше! – Юлька сунула руку в карман и испугалась: пусто. Улыбнулась сыну жалко, но он не заметил: высунув кончик языка, вытягивал красную бумажку из бокового карманчика Юлиного рюкзака. Счастливый, поскакал к подносам, и Юля за ним, поглаживая пальцами надорванный край.

Пятый день праздника: никто не звонит. Приоткрыла решетку, встала у входа, кивала прохожим. В голове крутилось: «Цигель-цигель, ай лю-лю!» Ничего. Никому не нужны книги. По улице медленно проехала машина с музыкой и горящим девятисвечником. Выбежали с Данькой проводить, но быстро надоело. Двадцатку нашли у Даньки в сапоге, он ужасно хохотал. Заметили, что восьмерка как-то побледнела, не светится. Просто желтая.

На шестой день Юля сама позвонила Константину Иосифовичу. Гудок за гудком, нет ответа.

Укрыв спящего в кресле Даньку куртками, выскочила покурить.

Из магазинчика через дорогу доносился громкий хохот. Там, в узком, ярко освещенном закутке, бликовали на полках бутылки, крутилась и прыгала на экране реклама лотереи. Хозяин магазина курил трубку, и вишневый табачный дымок мягко прокрадывался под темными кронами старых деревьев, дразнил, как дразнит мягкий отсвет торшера на коже дивана и коньячный янтарь в пузатом бокале.

«Конечно, эти-то открыты! – думала она с острой завистливой досадой. – Книги кому нужны, а без соленых семечек и тотализатора разве ж можно прожить: жизненно необходимы! У него и так денег полно…»

Чужие деньги лежали в узком ящике в стойке, в коробочке с нарисованной на крышке машинкой для самокруток. Юля чувствовала, как мягко распирают картонную крышку изнутри сложенные пополам банкноты, а между третьей и четвертой сверху бумажками распластались несколько табачных крошек.

Широкоплечий бугай в потертом шлеме вышел из магазинчика, опустил в мотоциклетный багажник звякнувший пакет и с ревом умчался. Уставившись в пол, не рассуждая, она протянула руку, и голубая двухсотка скользнула в ладонь. Нырнув обратно в книжный, сдула табачные крошки, вложила деньги в кассу и долго рылась на полках, подбирая получше и подешевле. «Гордость и предубеждение», «Шерлок Холмс», «Голем», «Тринадцатая сказка». Заготовила фразу: «В это нелегкое время примите подарок от магазина «Зеленая дверь»!» Книги раздарила быстро: красивая старуха, неторопливо бредущая за дрожащей собачонкой, пугливая пара пенсионеров, высокая тонкая девушка, которая долго не могла сообразить, о чем речь, и благожелательный хипстер, обещавший непременно прийти в магазин, как только, так сразу. Пока рассыпались друг перед другом в любезностях, выполз на улицу заспанный Данька, прижался к маминому боку.

«Никогда уже не будут чистыми».

Юля украдкой все вытирала ладони о джинсы.

Вечером включили елочные гирлянды, шесть свечей и служку на ханукие, а подсветку погасили совсем. Полюбовались сквозь решетку на витрину, таинственно и разноцветно мерцающую, подобно сундуку с сокровищами. На небе выглянули звезды, пронзительно ясные в холодной ночи. Данька болтал без умолку, всю дорогу выбирая, что будет брать – пиццу или пончик. У входа в пекарню чуть задержались: звонил, наконец-то, хозяин книжного.

– Здравствуй, Юленька, как, что? Домой идете? Сигнализацию включила? Молодец. А скажи… магазин ведь закрыт? Точно? Ну… ладно. Слушай, Юль, тут такое дело: договорился кое с кем, будем на подхвате у kniga.il. У них сайт раскручен, а с поставками пролет вышел. Завтра сделай вот что…

Константин Иосифович долго еще расписывал в деталях, что надо сделать, и когда он подъедет, и что упаковать с утра. Голос был бодрым. Данька, сопя, тем временем обшарил Юлькины карманы, поискал в сапогах, заглянул в рюкзак – и нашел-таки двадцатку, удивительным образом прилипшую к Юлиной спине.

На седьмой день Данька доделал паззл. Промазали клеем, решили повесить дома. Юлька домыла витрину, кассу, книжные стеллажи; закончила расставлять по жанрам, алфавиту и авторам книги. Упаковала на доставку десять посылок, четыре они с Данькой доставили сами недалеко, а шесть забрал Константин Иосифович. Он пришел бодрый, громкоголосый, принес три порции фалафеля – на всех! Виски у него были белые, но пальцы больше не дрожали, крепкие стали пальцы, молодые. Из магазина напротив снова тянуло табачным дымком.

Двадцатку нашли в кошельке и сильно удивились, что там.

На восьмой день упаковывали и разносили. Вечером зажгли все свечи и долго смотрели, как ханукия горит под мерцающей елкой. Сбегали на площадь, посмотреть, как рвутся к черному небу языки огня, как шипит газ, как поет и качается человек в черном костюме.

Двадцатка сама толкнулась в ладонь у самых дверей пекарни. Выбрали пончики с шоколадом, по девять каждый. Юлька протянула банкноту, и, пока продавец набирал два шекеля сдачи, увидала, как исчез последний бледный желтый штрих.

– Знаешь, – сказала она Даньке, – это была все-таки восьмерка.

Но он не слушал.

В дверь постучали, когда оба чистили зубы, толкаясь над крошечной раковиной. В испуге переглянулись – гостей у них не бывало. Паровозиком поскакали открывать: Юля впереди, поспешно вытирая руки, Данька за ней хвостиком, схватившись за мамину пижаму. В дверях стояла хозяйка дома.

– Вечер добрый, с праздничком! А я тут вентиляцию в подвале чистила, глянь – шарик, вот, не ваш ли будет?

Снова полило за окном, поднялся ветер, заскребли ветки по стенам.

Скорей залезли в постель читать, но Данька не слушал, баюкая бакуган. Осторожно отжимал крылья – и драконьи головки выскакивали, покачиваясь, и клевали розовые теплые пальцы. Сжимал кулак – и шар сворачивался, согреваясь, живой и любимый.

Юля опустила книгу и вгляделась в свои ладони: твердые маленькие мозоли, кожа суховата, ногти обгрызены. Руки как руки. Грех так не разглядишь, может быть, он под кожей?

– Мам, читай.

Вздохнула, перелистнула страницу. Ну, не разглядишь так не разглядишь. Мир изобильный, подвластный, лежал за стенами дома, защищенный только ее выбором. Защищенный надеждой и чудом.

Арина Остромина

Лишний апельсин

«Багет, оливки, сыр… что там ещё в списке? Апельсины?» – Даша подкатила тележку к полкам, где стояли ящики с фруктами. Хотела взять самый большой апельсин, но к нему протянулась маленькая сморщенная рука, торчавшая из шерстяной манжеты грубой вязки. Даша подняла глаза. Перед ней стояла невысокая худая старушка в смешном оранжевом пончо, надетом на толстый чёрный свитер. Старушка улыбнулась и сказала звонким молодым голосом:

– Ой, извините! Могу уступить!

– Да ничего, остальные ничем не хуже, – устало ответила Даша. «Ещё не хватало апельсин у такой симпатичной старушки отбирать. Сейчас быстренько к весам, на кассу и домой. Весь день на ногах, сил нет». Заметила своё отражение в зеркале над фруктовым лотком: «Боже, неужели это я? Бледная как смерть. Круги под глазами. Срочно домой и спать!»

Расплатилась, вышла на парковку, открыла багажник. Рядом стояла древняя помятая машинка, глухо фыркала и выпускала клубы вонючего дыма. Даша нахмурилась: «Что за люди! Ездят на таких колымагах, воздух портят. И так дышать нечем. На свалку давно пора». Хлопнула дверца, сзади послышался знакомый голос:

– Простите, вы меня не подбросите до дома?

Даша вздрогнула от такой наглости и быстро обернулась – да, та самая старушка из магазина.

– У меня машина не заводится. А когда ещё сюда такси доедет…

Даша задумалась: и правда, от города до этого захолустья добираться не меньше получаса.

– А где вы живёте?

– Да вон, видите, домики впереди? Как раз перед ними. Тут недалеко. А вы куда едете?

– Я? Вниз, на побережье.

– Ну вот, нам почти по пути! Перед деревней поворот будет, немного наверх проедем и всё. Пять минут, не больше! Ничего?

– Ничего, – машинально согласилась Даша. – Садитесь.

Отъезжая с парковки, Даша прикидывала: пять минут наверх, ещё пять вниз, до шоссе. Ну ладно: вернётся домой на десять минут позже. Нестрашно. Не бросать же старушку одну перед магазином. Сюда мало кто заезжает, Даша и сама тут редко бывает – только если по работе надо в другой офис съездить, как сегодня.

Солнце катилось над верхушками сосен, на асфальте лежали зубчатые тени деревьев. Даша смотрела на дорогу и пыталась вспомнить: что за поворот перед деревней, про который старушка говорила? Там только грунтовая дорожка наверх, на гору. Как-то раз Даша туда ездила с друзьями – погулять по лесу. Никаких домов не было. Подозрительно.

Даша покосилась на свою пассажирку: та сидела, удобно откинувшись на спинку кресла, и смотрела вперёд. Время от времени старушка вздрагивала, громко хмыкала, как будто хотела засмеяться и пыталась это скрыть. Даша нахмурилась: терпеть не могла, когда над ней смеются. Да ещё вот так, исподтишка. «Зря я на это согласилась. Может, высадить её прямо здесь? Или довезти до поворота и сказать, что дальше не поеду?»

С каждой минутой Даше всё меньше нравилась и старуха в дурацком пончо (да кто сейчас такие носит?), и собственная глупость (тоже мне, добрая самаритянка!). «Надо было сразу отказаться и спокойно ехать домой. Так ведь нет, сочувствие проявила! Дура. Зачем я с ней связалась? Куда я вообще еду?»

Мало ли что там, в этом безлюдном лесу! Даша представляла жуткие картины: может, старухины сообщники уже поджидают её у дороги. Стукнут по голове, выкинут из машины, и никто даже не узнает, что случилось.

А вот и поворот наверх. Даша притормозила. Не поворачивая головы, неуверенно сказала:

– Извините, я дальше не поеду, меня дома ждут.

И тут заметила краем глаза, что пассажирка засунула правую руку под плотное оранжевое пончо, наклонилась вперёд и ткнула Дашу в бок чем-то твёрдым. «Боже, это ещё что? Пистолет? Серьёзно? Бред какой-то!»

– Давай, деточка, не тормози, поехали наверх! – проворковала старуха и, больше не скрывая смех, захихикала противным скрипучим голосом.

Даша вцепилась в руль покрепче: её трясло. Повернула и медленно поехала в гору. На узкой грунтовой дороге лежал толстый слой сосновых иголок, пахло нагретой землёй и хвоей. Никакого жилья в этой дикой местности не было. Старуха сидела спокойно, искоса поглядывала на Дашу, молчала. С шоссе не доносилось ни звука. Даже птицы не пели, как будто тоже чего-то боялись. Или, может, они всегда молчат перед закатом? В тишине Даша немного успокоилась и поняла: надо спасаться, пока не поздно! Любой ценой.

– Послушайте! Мне всё равно, почему вы это делаете. Но мне надо домой. Мне правда надо домой. Пожалуйста, отпустите меня. Давайте я просто выйду из машины и пойду домой. А вы поезжайте дальше на моей машине.

Старуха с интересом смотрела на Дашу и ничего не говорила. Даша не сдавалась:

– Я никому ничего не скажу. Честное слово! Вам за это ничего не будет. Я даже не буду заявлять об угоне машины. Я просто всё забуду!

– Поздно, деточка, мы уже почти приехали.

У Даши вспотели ладони: вот и всё, это конец! Наверняка их тут поджидает целая банда. Живой отсюда уже не выбраться.

– Вон, видишь, налево дорожка отходит? Нам туда.

Из-за кустов показался маленький белый домик. Ухоженная коричневая коза с чёрной спиной радостно выбежала навстречу.

Даша быстро осмотрелась: если сейчас резко развернуться, можно рвануть вперёд и уехать. Старуха тем временем выскочила из машины, продолжая посмеиваться, и высвободила руку из-под пончо. «Пистолет! Не померещилось, – Даша оцепенела. – Поздно. Уже не успею».

Старуха, некрасиво растянув рот в улыбке, подняла руку, приставила пистолет к виску и громко сказала, нажав на курок:

– Паф!

Прошло не меньше минуты, прежде чем Даша поняла, что случилось. Эта гнусная старуха, эта ненормальная маньячка угрожала ей игрушечным пистолетом! Даша выскочила из машины, подбежала к старухе и начала орать:

– Вы с ума сошли? Что за шутки? Да как вы могли?

Старуха, задыхаясь от смеха, проговорила:

– Да я просто хотела на такси сэкономить. Подумаешь, пошутила немножко. – А сама уже чуть ли не икает, но не может остановиться. В одной руке так и держит игрушку, а другую руку прижимает к сердцу, как будто ей сейчас станет плохо.

Даша опустилась на землю, прислонившись спиной к колесу, и разрыдалась. А через несколько минут, ненадолго замолчав, чтобы перевести дыхание, Даша услышала, что старуха тоже больше не смеётся, а рыдает вместе с Дашей.

А потом Даша почувствовала, что кто-то гладит её по плечу. Она открыла глаза и увидела, что старуха сидит на земле рядом с ней и протягивает стакан с водой.

– Ну, прости, деточка! Глупая была шутка, ты права. Надо было такси вызвать, конечно.

Даша выпила воды, успокоилась, высморкалась. Только сейчас заметила, что воздух густой и тягучий – невыносимо пахнет чем-то сладким. Подняла глаза. Прямо перед ней, за покосившейся створкой ворот, стояло раскидистое апельсиновое дерево, усыпанное белыми цветами вперемешку с крупными оранжевыми плодами. «Зачем же она в магазине апельсины покупает, если у неё своих полно?»

Старуха сидела рядом и тихо, будто сама с собой, говорила:

– Совсем я тут одичала, в этой глуши. Сын уже лет двадцать как уехал, внуки выросли – им теперь неинтересно у меня гостить, давно не приезжали. Соседей нет. Людей редко вижу, скучно мне тут одной. Какие только глупости не лезут в голову. Вон, пистолет игрушечный стала с собой носить – внук оставил, ещё когда маленький был. Думала, если нападёт кто, хоть напугаю. А вместо этого сама на тебя напала. Не знаю, что на меня нашло. Прости.

Коза стояла перед хозяйкой, внимательно слушала, кивала рогатой головой.

– Ладно, поеду я. Поздно уже, – Даша села в машину, посмотрела в зеркало на козу: «Не задавить бы», но старуха крепко держала свою питомицу за волнистые чёрные рога. «Всё, проехали. Не думать. Забыть, как дурной сон». Даша покрутила ручку радио, нашла музыку: это хорошо, это поможет отвлечься. Сделала погромче, начала подпевать, постукивая пальцами по рулю. Дорога резко повернула, лес кончился, и впереди раскинулось бледное небо, по которому рыжим апельсином катилось предзакатное солнце. Даша вырулила на шоссе и помчалась вниз, в город, лежащий далеко под горой.

Дома поспешно переоделась, с грустью посмотрела на испорченный костюм: «Не надо было на траву садиться. Попробую в химчистку отнести – может, выведут эти пятна. А вот носила бы пончо, как некоторые… – Даша поморщилась, представив себя в ярко-оранжевом балахоне. – Да ну, ещё чего не хватало!»

Разбирая продукты, выронила на пол большой апельсин. Тот самый, который не захотела отбирать у старушки. Оказывается, та незаметно положила его в Дашин пакет. Даша подняла апельсин, повертела в руках. «Как же меня угораздило с этой старухой связаться! Почему я вообще согласилась её подвезти? Никогда ведь так не делала!»

Даша вспомнила, как старуха стояла у дорожки со своей коричневой козой: худое морщинистое лицо над высоким воротом свитера, всклокоченные седые кудри, хитрый взгляд. «Вот и повод заехать к ней в гости: отвезу ей этот апельсин, скажу, что она его в машине забыла», – и Даша улыбнулась, впервые за этот долгий день.

Юлия Комарова

Антоний и Клеопатра

Ye Powers that smile on virtuous love,

O, sweetly smile on Somebody!

Frae ilka danger keep him free,

And send me safe my Somebody!

Robert Burns

Антон с Олей стояли под большой афишей нового фильма – красной с золотом – «Антоний и Клеопатра». Обе руки мальчика были заняты портфелями. Он отбивал их коленками – то один, то другой, внутри гремели ручки в пеналах – и рассказывал подруге:

– Я вчера к бабушке на работу зашёл, как раз попал на вечерний сеанс и посмотрел краем глаза. Про любовь!

– Для взрослых. Нас всё равно не пустят.

– Проберёмся. Я уже придумал как. Нам обязательно надо, раз у нас любовь. И у нас имена даже похожи.

– Антоний – да. Но Клеопатра…

– Ты начало посмотри – Клео и Оля – разве не похожи?

Оля сомневалась. И Клеопатра была такая красивая – одета в золотые одежды, вся сверкающая, яркая. Оля была в школьной форме, с двумя косичками, перевязанными коричневой лентой, и пальцы в чернилах. Но ей было приятно, что Антон видит в ней сходство с актрисой.

С Тошкой они ходили в один класс, а до этого были в одной группе детского сада. И живут рядом на одной улице. Оля так привыкла к тому, что они всюду вместе, что известие о Тошкином переезде ещё не совсем уложилось у неё в голове.

– Так вы когда переезжаете?

– Сразу, как четверть закончится. Заберём документы. Я буду ходить в другую школу, рядом с домом.

Вечером Оля рассказала всё маме, по секрету. Просто не могла не поделиться – и про переезд, и про Клеопатру. Она никак не ожидала, что мама тут же перескажет всё папе, а он расхохочется и будет теперь её всё время поддразнивать:

– Эй, Клёпочка! Клеопатра, сколько двоек сегодня принесла?

А через неделю мама объявила, что Оля уезжает на всё лето к бабушке в Донецк. Так она и не успела посмотреть фильм. И толком не попрощалась с Тошкой – так всё быстро произошло.

В Донецке было хорошо. Бабушка в первый же день напекла хворост – окунала форму на длинной палочке сначала в тесто, а потом в кипящее масло, и вытаскивала на поднос золотистые хрустящие розы. Их можно было есть прямо горячими, запивая молоком, а можно было остудить, посыпать сахарной пудрой и взять с собой на блюдечке во двор.

Вечером Оля сидела в густом малиннике у самого забора и выбирала самые сочные и спелые ягоды, пушистые и сладкие, они сами падали в ладонь. На уличной лавочке с другой стороны забора уселась соседка тётя Муца, жена дедушкиного брата, и рассказывала другим кумушкам:

– Ольку-то, слышь, на всё лето к Нинке прислали – из Крыма сюда. От моря. Ты подумай, никому девка там не нужна. Свекруха заявила, что не будет с ней возиться, у ней своих дел полно.

– Ой, разведётся Галка с ним, помяни моё слово! Мужик у ней никудышний совсем, даром что моряк. Прошлый раз, как приезжал, ни одного дельного слова от него – всё хиханьки да хаханьки.

– Дык она, небось, и позарилась на него, что моряк. Денег они гребут!

– Та тю на тебя! Не больше, чем в шахте!

– О том я и говорю: разведутся!

Оля продолжала запихивать в рот красные ягоды, но вкус у них изменился. Сладость ушла.

В конце месяца неожиданно пришло письмо от Тошки.

«Здравствуй, Клео!

Я так и не ходил на этот фильм. И ты не ходи, если у вас он идёт. А то будет нечестно.

Я уже переехал на новую квартиру. Она на самом высоком пятом этаже. И у нас есть балкон, прямо из зала. Там можно вешать бельё и курить. Я пробовал курить с пацанами на улице. Не понравилось.

Двор здесь огромный. Очень много детей. Есть футбольная площадка. Мы с пацанами всё время играем в футбол. Девок тоже много. Но все какие-то дуры. Дразнятся и нарываются.

По выходным ездим на море, на Омегу. В прошлом году было веселее на Херсонесе. Помнишь, как мы ныряли там? А потом играли на раскопках? На Омеге очень мелко и полно народу. Плывёшь и натыкаешься на кого-нибудь.

Когда ты вернёшься? Твоя мама говорит, что в конце августа. Это долго. На конверте я написал свой новый адрес. Пиши на него.

Твой Антоний».

Оля тут же написала ему ответ – на открытке с видом Планетария – они ходили туда с дедом. Ужасно интересно было – звёзды, планеты. И про планетарий Тошке рассказала, пусть не думает, что она тут скучает, пока он там в своём многолюдном дворе в футбол играет. Только вот никак не могла решить, как подписать открытку – своим именем или всё-таки «Клео». Лучше, конечно, Клео. Красиво. И даже немножко таинственно. Но ведь открытку может прочитать любой – она без конверта. А Оле не хотелось, чтобы их тайну узнали все. И стали бы смеяться, как папа. Поэтому открытка всё лежала и лежала у Оли в тумбочке.

Бабушка каждый день что-нибудь пекла или жарила. Вкусненькое. На день рождения Оли – ровно в середине лета – сделала трёхъярусный торт с грецкими орехами, политый шоколадом. Вот бы такой есть каждый год! Бабушка сказала, что у Оли первый юбилей – десять лет, круглая дата. Народу собралось – вся улица – и дети, и взрослые. Стол поставили во дворе под старой грушей, но дети быстро поели и побежали гулять.

Оля была в новом платье с пышными оборками – тоже бабушкина работа. Бабушка умела делать всё, даже вышивать картины, и главное, обещала научить Олю. Надо только ещё немного подрасти.

На улице под домом росло высоченное дерево неизвестной породы – не плодовое, а простое. Мальчишки сразу полезли, кто выше. Сосед Серёжка забрался выше всех и оттуда дразнил девчонок мелюзгой и слабачками. Оля не выдержала и полезла. Дома-то она наловчилась. Тоненькая, лёгкая и цепкая – куда до неё долговязым мальчишкам. Конечно, забралась выше Сережки, на самый верх, где даже не присядешь на ветку, такая она тонкая.

Девчонки под деревом шумно выражали свой восторг, а Серёжка начал трясти Олину ветку – вот дурак! Из-за него Оля поторопилась – сделала неловкое движение и зацепилась за ветку оборкой, попыталась её дернуть, поскользнулась и повисла на ней, ни туда, ни сюда.

Хорошо, что платье было новое, прочное, но дёргаться всё равно было страшно, а вдруг оборка оторвётся? А ещё было стыдно – подол задрался и открыл всем Олины белые ситцевые трусы в мелкий цветочек.

Девчонки завизжали, мальчишки сначала заржали и начали дразниться, а потом быстро сообразили, что дело плохо и попытались Олю снять, но сделали только хуже – платье затрещало, ветка гнулась и грозила сломаться. Оля застыла. Ребята потом говорили, что она – ух, какая смелая – ни разу не пикнула. А Оле просто было очень страшно. Так страшно, что она боялась шевельнуть даже губами. И ужасно стыдно.

Дети позвали взрослых, те вызвали пожарных. Дерево было такое высокое, что ни у кого не нашлось подходящей лестницы. Бабушка внизу причитала, а дед кричал:

– Внуча, не дёргайся! Сейчас тебя снимем. Потерпи! – И рвался сам лезть на дерево.

После этого все местные ребята Олю зауважали. А Серёга даже повёл её посмотреть на щенят – его такса недавно родила. Щеночки лежали рядом с мамой смешные, крохотные, слепые. Половина была похожа на маму-таксу, половина – на папу-пинчера, а одна щенуля оказалась причудливой смесью: туловище таксино, а ножки длинные, пинчерские, и на пинчерской мордочке уши таксы. Вот она больше всех Оле и понравилась – самая необычная, особенная, не такая, как все. Оля взяла её на руки, собачка доверчиво повернулась к девочке пузом – розовым смешным шаром.

– А что вы с ними будете делать?

– Та шо – кого раздадим, кого утопим.

– Как «утопим»?

– А шо с ними делать? У нас и так три собаки.

Оля почувствовала, как дрожит маленькое тельце. От холода? Или от страха? Девочке показалось, что собачка всё понимает.

Этим же вечером Оля осторожно спросила у бабушки, можно ли взять у Серёжки щеночка – себе. Бабушка категорически отказалась.

– Мне тут собаки ни к чему. А домой, как ты её заберёшь? Путь неблизкий, это не в корзинке перенести с улицы на улицу.

Ночью Оля не спала. Сквозь закрытые ставни сочился тонкий лунный свет, ложился прямо на подушку и делал Олины щёки бледными и влажными. Или это текли слёзы?

Каждый день девочка приходила к Серёжке проведать Клеопатру – так она назвала собачку. Серёжка удивился странному имени, а потом стал звать её Клёпкой и тоже полюбил, выделил из всех остальных. Щенят с каждым днём становилось всё меньше – их быстро разбирали, и Оля боялась, что Клёпка останется одна, и её утопят, как и обещал Серёжка. И ещё она боялась опять говорить об этом, но всё-таки попросила Серёжку подождать до воскресенья, ничего не делать с собачкой. В воскресенье она должна была идти на почту —звонить маме.

Каждый раз Оля хотела взять с собой на переговорный пункт открытку Тошке и отправить её, наконец. Но, когда она брала её в руки и читала под письмом свою подпись «Клео», ей становилось как-то не по себе, и открытка отправлялась назад в тумбочку, в томик рассказов Эдгара По.

Телефонов ни у мамы, ни у бабушки в доме не было, поэтому раз в неделю Оля с кем-то из взрослых шла на почту, заказывала разговор и ждала, когда в далёком Севастополе мама тоже подойдёт на переговоры к назначенному времени, а телефонистка громко закричит:

– Севастополь на проводе! Вторая кабина!

И тогда надо быстро заскочить в кабину с номером два, нарисованным прямо на стекле, схватить тяжёлую железную трубку, прижать её крепко к уху и услышать среди шорохов и шуршаний мамин весёлый голос.

Но в этот раз на переговоры пришёл ещё и папа – он как раз вернулся из рейса, тоже был весёлый и счастливый. Оля тут же спросила про Клёпку, и родители дружно согласились. А ещё папа сказал, что он сам приедет к бабушке в конце августа и заберёт и Олю, и собачку. Такого счастья девочка не ожидала. Похоже, её папа с мамой вовсе не собирались разводиться. На радостях Оля даже забыла спросить, не заходил ли к ним Тошка. Но раз мама сама не сказала, значит, нет. Ни разу не заходил. Нашёл себе в своём футбольном дворе новую Клеопатру.

Август – самый быстрый месяц лета. Наверное, солнце выжаривает время так, что оно испаряется, вот дни и становятся такими короткими. Оля возилась с Клёпочкой сутками – кормила из соски, меняла и стирала подстилки в корзинке, а то и заворачивала собачку в пелёнку и носила на руках, как младенца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.