# Прежде чем ты узнаешь мое имя

Жаклин Баблиц

Тогда
Алиса приехала в Нью-Йорк в свой восемнадцатый день рождения, имея при себе лишь украденную камеру и шестьсот долларов наличными. Она хочет начать все с чистого листа, но спустя месяц… становится последней неопознанной жертвой убийства. Руби Джонс тоже пытается начать жизнь сначала; она уехала от дома так далеко, как только смогла, но не стала счастливее, а наоборот, почувствовала себя еще более одинокой. А потом она нашла тело Алисы у реки. И между двумя девушками – живой и мертвой – возникла неразрывная связь.
Сейчас
Алиса уверена, что Руби – ключ к разгадке тайны ее жизни… и смерти. А Руби, изо всех сил пытающаяся забыть то, что она видела тем утром, обнаруживает, что не может отпустить Алису. По крайней мере до тех пор, пока ее душа не успокоится и не найдет то, что ей необходимо.

Copyright © Jacqueline Bublitz 2021

© Я. Хусаенова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

> Моему отцу,

> который теперь

> на другой стороне


> Желание вернуться домой – это желание стать целостным, найти свое место, быть точкой, в которой сходятся все линии, соединяющие все звезды Вселенной, быть создателем галактик и центром мира, тем центром, который называется «любовь». Это как пробудиться ото сна, встряхнуться, укротить дикого зверя, дать душе разгуляться, укрыться во тьме или вспыхнуть ярким пламенем, молчать, но при этом быть понятым.

> Ребекка Солнит

> «Если добьюсь успеха здесь, то смогу повторить его где угодно».

> Саундтрек из фильма «Нью-Йорк, Нью-Йорк»


Вы сразу поймете, кто я.

Мы, мертвые девушки, встречаемся достаточно часто. Если не вдаваться в подробности, наши истории выглядят одинаково. Такое случается, когда кто-то посторонний рассказывает, что произошло, говорит так, словно знал нас. Они перебирают наши останки, лепят новых персонажей из праха. Именно эти персонажи – лишь чужое воспоминание о тех, кем мы были раньше – и остаются живым.

Если я расскажу вам свою историю, если дам знать, что со мной случилось, может, вам удастся понять, кем я была. Кто яесть. Вдруг правда обо мне понравится вам больше, и тогда вы начнете желать того же каждой мертвой девушке – возможности говорить за себя, быть известной не только своей смертью.

Разве это не здорово? После того, что у нас отняли.

## Один

Первое, что я подумала о городе, в котором умру: у него есть настоящее, живое сердце. Не успела я ступить на тротуар, а автобус, что привез меня сюда, с шипением отъехать, как я почувствовала пульс Нью-Йорка – он напоминал удары молота о наковальню. Мимо, подчиняясь этому ритму, бегут люди, а я стою разинув рот посреди самой широкой улицы, которую когда-либо видела, впервые ощущая вкус и запах реального мира. Хотя меня назвали в честь девочки, что провалилась в кроличью нору, я чувствую себя так, словно выбралась из темноты и оставила зазеркалье своей прежней жизни позади. Если бы вы оглянулись, увидели бы знак «стоп» на каждом углу перекрестка и машущие на прощание звездно-полосатые флаги маленьких американских городков. Вы бы мельком заметили неухоженные, усеянные выбоинами дороги и круглосуточные магазины без стекол, стоящие напротив таких же заброшенных лавчонок. Рядом с раздвижными стеклянными дверьми вы бы разглядели ржавые морозильники и девятидолларовые бутылки спиртного на пыльных полках. А если бы вы пригляделись еще внимательнее, возможно, даже нашли бы мое имя – оно нацарапано на полке, между просроченными пакетами картофельных чипсов и выцветшими банками сальсы.

Алиса Ли.

Я здесь, а там была она. А потом она сбежала в Нью-Йорк, оставив прошлое позади.

Вторая мысль, пришедшая мне в голову: я не могу снова провалиться в эту кроличью нору. Даже если мистер Джексон поманит меня своими изящными пальчиками. Мне нужно доказать, что я могу справиться сама, что могу выжить и без него. Я не стану такой, как моя мать, которая прощала любого мужчину, просто потому что он извинился. Я усвоила урок, который она никак усвоить не могла. Стоит мужчине найти твою болевую точку, он никогда не будет прикасаться к тебе как прежде. Не сможет удержаться от того, чтобы не надавить сильнее на больное, и неважно, сколько раз ты будешь из-за этого плакать.

Я никогда не позволю мужчине довести меня до слез. Никогда больше.

Свою дорожную сумку я пристраиваю на бедро, опускаю руку в ее недра. Пока иду, провожу пальцами по черному вулканиту старой Leica[1], спрятанной на дне, нащупываю канавки съемной линзы. Не знаю, зачем, но хочу убедиться, что камера действительно там, ведь всю дорогу сюда я ощущала ее тяжесть и то, как она бьется о мое бедро. Обвернутая, будто в кокон, моими свитерами, носками и нижним бельем, она не могла исчезнуть из сумки. Но мне все равно нужно убедиться, что Leica в целости и сохранности, потому что это все, что у меня осталось. Я прихватила ее с собой, и осознание того, что мистер Джексон скоро поймет, что я у него забрала, наполняет меня чувством триумфа. Если этот мужчина не будет скучать по мне, то, по крайней мере, заскучает по тому, как смотрел на меня через эту линзу.

Каждый что-то теряет, Алиса.

Разве не это он сказал мне буквально на днях?

В течение трех великолепных недель в конце лета 1995 года моя мать красовалась на рекламном щите на Таймс-сквер. Стоя перед старым рестораном Роя Роджерса, вы могли бы посмотреть через улицу и увидеть ее красивое лицо, украшающее стену огромного здания, прямо там, между рекламой ток-шоу Донахью[2] и фильма под названием «Шоугелз», который вот-вот должен был выйти в прокат. Я знаю эти подробности из рассказов моей матери о том лете. Как она сбежала в Нью-Йорк не в силах больше терпеть побои от своего отца. Словно у каждого папаши есть разрешенный лимит на такие вещи – и на восемнадцатом году маминой жизни этот лимит истек. Она рассказывала, как, со все еще кровоточащей губой, украла деньги из кошелька моего дедушки, чтобы купить билет на автобус из округа Бейфилд, штат Висконсин, в Нью-Йорк, – самое далекое место, которое она смогла придумать. В свою первую ночь в городе, пытаясь не заснуть за дальним столиком какой-то грязной закусочной на 8-й авеню, она встретила начинающего фотографа. Еще не забрезжил рассвет, а он пригласил ее в свою квартиру, привел в порядок, а когда она снова стала милой и хорошенькой, заявил, что влюблен в нее. Конечно, он не был влюблен. Или был, но мимолетно, потому что свою богатую жену в Хэмптоне любил больше. Так что в конце концов он бросил мою мать. Она уже была беременна, когда он сделал снимок ее улыбающегося лица, который после красовался на Таймс-сквер в течение трех знойных недель.

– Ты тоже была там, со мной, Алиса Ли, – напоминала она мне. – Все смотрели на нас так, будто мы были частью Нью-Йорка.

Я так и не узнала, сказала ли мать моему отцу, что на самом деле он видел, когда делал этот снимок. Узнал ли он, что его нерожденный ребенок тоже был в кадре. Мельчайшие подробности того, как я появилась на свет, стали смазанными и размытыми к тому времени, когда история дошла до меня.

Вот о чем я теперь думаю. Мы вдвоем на рекламном щите высоко над Таймс-сквер. Тогда мое присутствие осталось незамеченным, как и сегодня, пока я бреду мимо улиц, вдоль которых выстроились оживленные рестораны и сверкающие вывески, – кроссворд из названий, бегущих по стенам самых причудливых зданий, которые я когда-либо видела. Кем ты должен быть, что должен сделать, чтобы твое имя появилось там?

Всего через несколько недель люди будут говорить обо мне без остановки, а этот город даст мне новое имя. Настоящее станет вопросом, на который никто не сможет ответить, поэтому они будут называть меня Джейн Доу. Мертвая девушка, которая…

Но сегодня мы только в начале пути. Меня зовут Алиса Ли, и я только вышла из перегретого автобуса, только начала пробираться по 7-й авеню города Нью-Йорк. Я бодра, жива, все еще здесь, вдыхаю специфический запах картона, мочи и металла. Это мой первый час в этом городе. В произошедшем есть порядок, след из хлебных крошек, по которому вам следует пойти. Прямо сейчас я хочу, чтобы вы заблудились вместе со мной, пока я верчу карту, так и этак разглядывая ее на своем подержанном телефоне, наблюдая за синей пульсирующей точкой, определяющей мое местоположение. Пока что я не имею ни малейшего понятия, что значат все эти линии и круги.

И вот мы здесь, на острове. От того, что вокруг вода, каким-то образом становится легче дышать. Меня доставили на оживленный автовокзал с двумя сумками и шестьюстами долларами наличных, а также с адресом, сохраненным в моем телефоне. Мне только что исполнилось восемнадцать, и существует миллион вещей, на которые я не способна, но с этим заданием я справлюсь. Нельзя назвать это бегством.

Как и моя мать, я ждала, когда мне наконец исполнится восемнадцать. Такая забавная штука эти годы. Определенное количество лет дает вам разрешение на все виды вещей. Вот тебе восемнадцать, и ты вдруг можешь позволить себе все. Происходит ли это в полночь, или через минуту после наступления определенного часа? Возможно, существует какой-то другой способ рассчитать время и подготовиться к этой вседозволенности? Подготовиться квозможности давать согласие. Означает ли это, что раньше я не могла определять, на что мне соглашаться, а на что нет? Определенно, мистер Джексон именно так и думает.

Мои пальцы путешествуют по металлу и линзе. Не могу думать о нем, не прикасаясь к тому, что когда-то ему принадлежало.

Раньше и я принадлежала ему.

Теперь же я сама себе хозяйка. Я больше не находящаяся под опекой государства несовершеннолетняя девчонка. Всего один день, и больше никакой нависшей над моей головой угрозы, никакого списка незнакомцев, у которых есть власть над моей жизнью и контроль. И вот мне восемнадцать, и теперь ко мне никто не может прикасаться без моего разрешения. От осознания этого я чувствую себя такой легкой, что, если бы не вес сумок, пошла бы вприпрыжку. Широкие, оживленные улицы Манхэттена, кажется, созданы для того, чтобы забыть о сне в эту первую прекрасную ночь: гудят клаксоны, шипят двигатели, а прохожие слишком громко разговаривают по своим мобильным телефонам.

Я словно огибаю эти звуки, стараюсь избегать всех бетонных трещин и больших, прикрытых металлическими решетками дыр, которые, кажется, встречаются все чаще и чаще. Я понимаю, что это двери подвалов, только после того, как вижу, как некоторые из этих ржавых ловушек открываются, а по потайным лестницам на улицу выбираются мужчины в фартуках с ящиками цветов или пакетами фруктов в руках. Я понятия не имею, откуда у них эти сокровища. За какими такими садами у меня под ногами они ухаживают? Возможно, подо мной живет и процветает целый город. Эта мысль заставляет меня ускорить шаг и подвинуться ближе к обочине, подальше от ям и людей. Я только что поднялась в этот новый мир; не хочу, чтобы что-то или кто-то тянуло меня обратно вниз.

Продвигаясь дальше на север, я верчу головой по сторонам, изучаю каждую незнакомую вещь, приветствую каждую бело-зеленую уличную вывеску, каждую статую Свободы в сувенирном магазине – встречаются огромные, размером с ребенка. Знаки «Халяль» и «Кошер» приветственно мигают, а светофорный человечек меняет цвета. Биение моего сердца, впитавшего пульс города, теперь такое же громкое, как и Нью-Йорк. У меня возникает внезапное желание щелкнуть пальцами и поймать такси, как это делают в кино. Но эта улица ведет на юг, машины виляют влево и вправо, проезжая мимо меня. Они заявляют права на дорогу и уступают друг другу в лучшем случае несколько дюймов. Похоже, никто не доберется до нужного места быстрее меня.

Ноги болят, мышцы затекли от долгой поездки на автобусе. Я подумываю о том, чтобы позвонить Ною и узнать, какой кратчайший путь ведет к его квартире. Но мы еще не говорили друг с другом. Не совсем. Поспешно отправленные сообщения, на которые так же поспешно ответили, не в счет. К тому же, я даже не знаю его фамилии. Учитывая все это, я, вероятно, должна быть осторожна. Мужчина, вот так просто открывающий свой дом незнакомому человеку.Свободная комната, говорилось в объявлении. Собственная кровать, общая ванная комната. Как будто это нормально – делить и постель тоже. 300 долларов в неделю – все включено.Я не знаю, что подразумевается под «все включено», но надеюсь, что речь идет о завтраке или, по крайней мере, о чашке кофе. Для начала я сняла комнату на неделю, что обошлось в половину тех денег, что лежат в моем кармане. Я предпочитаю не думать о том, что может произойти по истечении этих семи дней, разве что напоминаю себе, что недели вполне достаточно, чтобы решить, что делать дальше. Если с этим Ноем с неизвестной фамилией что-то не так, я просто найду другой выход. И быстро.

Не то чтобы раньше я не попадала в подобные ситуации. Только на этот раз, если придется начинать все сначала, я начну новую жизнь в Нью-Йорке.

Несмотря на боль в ногах, я чувствую прилив возбуждения, словно этот город заставляет мою кровь кипеть. Я вернулась в то место, где была зачата. Все эти годы переездов по Среднему Западу, когда я даже не успевала запомнить детей из моего класса или имени последнего парня моей матери, когда я не знала, где она и почему не вернулась ночевать домой – были своего рода уроками жизни, подготовкой к сегодняшнему дню. К моменту, когда я буду твердо стоять на ногах, когда меня никто не обращает внимания – наконец-то. Много лет назад, прибыв сюда, моя мать сразу же решила положиться на сочувствие незнакомых ей людей. Я не стану делать подобного с Ноем, кем бы он ни был, даже если он окажется самым милым человеком в Нью-Йорке. В этом городе я не буду полагаться ни на кого, кроме себя. Я заслужила свою независимость и не собираюсь растрачивать то, что было завоевано с таким трудом. Мне обещали, что я проживу 79,1 лет. Это средняя продолжительность жизни, которую прогнозировали таким же девочкам, как я, то есть родившимся в 1996 году. 79,1 лет. Я узнала это во втором или третьем классе какой-то школы какого-то города, уже не могу точно вспомнить. Тем не менее я никогда не забывала это число или чувство, которое возникало, когда я подсчитывала уже потраченные годы, вычитала их из продолжительности жизни, чтобы понять, сколько мне осталось. Сегодня вечером, в мой восемнадцатый день рождения, у меня в запасе более шестидесяти лет. Начиная с этого момента я собираюсь построить из этих лет целый мир.

Позже, когда мы доберемся до следующей части этой истории, мужчине, что сжимает мою шею своими пальцами, не потребуется много времени, чтобы доказать, как сильно я ошибаюсь. Ему удастся высмеять мою искренность, идею о том, что такая девушка, как я, может создать свой собственный мир. Он будет настолько уверен в собственном праве обладать моим телом, что не оставит после себя ничего, кроме воспоминаний об этой девушке.

Мы еще вернемся к этой части. Как бы я ни старалась, звуки улиц Манхэттена затихнут, мужчины с фруктами и цветами в руках исчезнут, а мы окажемся там, внизу, на скалах. Неважно, как сильно я стараюсь вас отвлечь, это неизбежно. Потому что эта полная надежд, волнующая ночь – всего лишь часть моей истории. Другая часть такова: внизу, на берегу реки Гудзон, лежит тело мертвой девушки.

Человек, который убил ее, оставил свою жертву там, а сам ушел домой. Скоро появится одинокая женщина, которая посмотрит вниз, на мертвую девушку. Я вижу, как она приближается, или она уже там. Эта женщина печальнее, чем была я когда-либо, потому что ее тоска все еще бурлит в ней, но никак не прольется через край. Она до сих пор внутри нее, она пока не обжигает, и женщина полагает, что с ней никогда не происходило ничего важного или значимого.

Эта женщина вот-вот встретится со мной.

## ДВА

Руби Джонс понятия не имеет, сколько ей лет. Вернее, она знает свой возраст – но исключительно по календарям и датам. Само число кажется чужим, ее года исчисляются лишь цифрами на бумаге, словно возраст – это реальное место на карте, ориентир на теле планеты. Другими словами, Руби Джонс не чувствует себя на тридцать шесть. Возраст, который она пишет при заполнении документов, как и количество свечей на торте, постоянно сбивает ее с толку. Настолько, что она искренне удивилась, обнаружив, что та или иная знаменитость, за чьей жизнью она наблюдала издалека, на самом деле намного моложе ее. Она могла бы поклясться, что эти женщины с их карьерами, многочисленными браками и детьми – ее ровесницы. Может, даже старше, с их-то насыщенными жизнями.

Правда в том, что Руби примерно на три года старше тех, кого еще можно назвать хорошенькими. Хотя в наши дни фильтры камер предназначены для того, чтобы скрыть недостатки, каждое утро она видит суровую реальность в зеркале: обвисшая линия подбородка, опущенные уголки рта, округлившиеся живот и бедра. У Руби не было возможности состариться с кем-то, так что каждое утро она встречает только в собственной компании и видит женщину, которую уже не назовешь хорошенькой. Она все еще сексуальная, возможно, временами даже красивая, но в ее чертах почти не осталось молодости. Руби больше не может выглядеть молодо без каких-либо ухищрений, и нет смысла это отрицать.

Как же тогда быть тридцатишестилетней? Как понять, что это значит, когда все совсем не так, как ей говорили мать, женские журналы или ее любимые авторы, на чьих книгах она выросла. Хотя они вроде бы должны были знать об этом больше. Все, что Руби известно наверняка, – это то, что она внезапно стала старше, чем до этого полагала. Вот так и получилось, что посреди импровизированной танцплощадки в Аполло-Бей, в трех часах езды от Мельбурна (и за тридевять земель от того места, где она действительно хочет оказаться), под визжащие из дешевых колонок в углу песни восьмидесятых Руби Джонс принимает решение подбросить в воздух накопленные тридцать шесть лет, закрыть глаза и посмотреть, куда они разлетятся.

Она не успеет осознать произошедшее, ибо друзья, натыкающиеся друг на друга и ревущие ей в ухо тексты песен, не помня слов, втянут ее в свой круг. Она пьяна, и они тоже. Когда наступит полночь, Салли, невесту, в конце концов вырвет на пляже, а Руби будет придерживать ее волосы, успокаивать и рассказывать, какой это был волшебный день.

– Я бы хотела, чтобы и у тебя появился кто-то, кто тебя любит, – пробормочет Салли, закончив, и тушь потечет по ее лицу. – Ты такая замечательная девушка. Наша драгоценная Руби.

Эти слова. Эта свадьба. Эта поздняя летняя ночь, наполненная звоном бокалов, босоногими танцами под мелким дождем. Все это вдруг показалось «драгоценной» Руби чересчур (или, наоборот, всегоэтого было мало. Она решит, когда сможет мыслить более ясно). Ее друзья в дорогих нарядах, пьющие модное вино и тайком, между поздравительными речами и выступлениями приглашенной группы, подбрасывающие в бокал таблетки. Пьяная и плачущая Салли в платье, ради которого сидела на диете все лето, выходит замуж за отличного парня, с которым познакомилась благодаря Тиндеру[3] всего год назад. «Правильный свайп»[4], как они назвали это в своих клятвах, хотя Руби, хоть убей, не могла вспомнить, влево или вправо нужно смахивать фото, чтобы сказать «да».

Позже, в пляжном домике, который она и ее друзья арендовали на выходные, Руби берет подушку и одеяло и тихо выходит на балкон нижнего этажа. На часах три часа ночи, и все остальные уже вырубились в общих кроватях. Парочки, прильнув друг к другу, свернулись калачиком или беззаботно храпят, спина к спине. Только Руби, как обычно, одна. Хотя сама она себя одинокой не считает. Должно быть более подходящее слово, чтобы описать ее вечное состояние.

Одна.

«И так сойдет», – думает она, опускаясь на влажный плетеный диван. Кто-то убрал с него губчатые подушки. Руби видит, что они сложены под выступом балкона второго этажа, но у нее нет сил их перетаскивать. Дождь всерьез разошелся, и она даже рада, что ей не слишком комфортно, рада влаге на лице и неподатливому основанию дивана, что упирается в бедро. В комнате у нее кружилась голова. Теперь же она может видеть черноту океана, слышать, как чернильная вода залива шипит на песке. Звук будто бы исходит у нее изнутри, словно это она взлетает и падает, и Руби требуется мгновение, чтобы понять, – она плачет, на этом балконе, наедине с дождем, волнами и беззвездным небом. Вскоре она рыдает так же сильно, как и природа. Все накопленное за последние несколько лет находит выход. Она не должна быть здесь.

В этот момент Руби понимает, что жизнь прошла мимо нее. Она пережила столько лет и зим, была в центре чужих вечеринок и танцполов, но каждый раз по утрам она просыпалась лишь старше на еще один день. Кроме этого ничего не менялось. Она поставила свою жизнь на паузу, в то время как мужчина, которого она любит, живет так, как ему вздумается. Предлагая ей крошечное пространство, на котором она обязана поместиться, прося ее стать маленькой, чтобы он мог держать ее поблизости, но не рядом. Одну.

Она здесь одна.

И она больше не хочет быть здесь.

По мере приближения рассвета план не становится яснее, волны, дождь и слезы пропитали все вокруг нее. Даже несколько дней спустя, когда Руби соберет свои сбережения и закажет билет в один конец из мельбурнского аэропорта Талламарин в аэропорт Кеннеди, она не поймет до конца, что делает и почему. Единственное, что Руби знает, – здесь она больше оставаться не может. Ей отчаянно нужно, чтобы что-то произошло, что угодно, лишь бы оно вывело ее из нынешнего состояния. Нью-Йорк кажется подходящим местом для переосмысления жизни – как, впрочем, и любое другое.

Итак, наши с Руби миры становятся ближе с каждой секундой.

Я могу представить ее в самолете, когда она летит ко мне, в Нью-Йорк. То, как она продолжает мысленно возвращаться в Австралию, и ее время скручивается в тугую пружину. Так что Руби летит на высоте 35 000 футов[5] над своей прежней жизнью, застыв при этом прямо посреди нее. Я вижу, как ее воспоминания проматываются, как старая кассета со сборником лучших песен, что она слышала много раз, но там, в воздухе, даже самые незначительные моменты кажутся трагичными. То, как он смотрел на нее, когда… первый раз, когда они… последний раз, когда она… Смаргивая слезы, Руби с силой прижимает указательный палец к маленькому иллюминатору. Она наблюдает, как ее ноготь белеет, а по другую сторону толстого стекла образуются идеальные крошечные звездочки инея. Вокруг нее люди уже откинулись на спинки сидений и начали храпеть. Но я знаю, что Руби не сомкнет глаз весь полет – и я тоже не могу заснуть, пока трясусь в автобусе из Висконсина. В один и тот же момент мы обе не спим, направляясь в Нью-Йорк.

И так же, как я, Руби Джонс проводит свое путешествие, снова и снова мысленно возвращаясь к любовнику, которого оставила позади. К доказательству его существования. Для меня это украденная камера, для нее – последнее сообщение, которое он отправил прямо перед тем, как она сядет в самолет.

Я скучал по тебе. В прошедшем времени.

Я скучал по тебе.

Как будто их разделяли годы, а не часы.

Мы прибываем с разницей в несколько минут.

– Вам куда? КУДА, леди?

Таксист на шумной стоянке аэропорта Кеннеди повторяет громче, почти кричит на Руби, и та лишь моргает, от разнообразия возможных ответов у нее замирает сердце. Ему просто нужен адрес. У нее есть адрес. Она может его назвать, если только ее страдающий от дефицита сна разум вспомнит детали.

– Я… э-э-э…

Руби читает название улицы и номер дома с экрана своего телефона, и звучит это, скорее, как вопрос, а не утверждение. Водитель фыркает в знак согласия и встраивается в плотный поток машин, текущий из аэропорта. Темнеет, в воздухе висит сизая дымка, а в глазах Руби начинает покалывать. Она пытается стряхнуть с себя усталость от тридцатичасового путешествия, пытается найти какую-то маленькую часть себя, которая рада оказаться здесь. Она ощущала восторг – хоть и недолго, – когда приземлилась в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Мимолетное мгновение, когда она широко раскинула руки навстречу свободе, которая ее ждет. Но это было несколько часов назад, пока она ждала пересадку и пила дешевый кофе. А затем другой рейс перенес ее через три часовых пояса, так что она дважды пропустила рассвет и теперь понятия не имела, сколько сейчас времени.

Когда Руби смотрит в окно такси на мелькающее перед ней ее новое окружение, она думает, что, возможно, первый взгляд на знаменитую панораму Нью-Йорка поднимет ей настроение. Всем известный мост, который она тоже узнает, или одно из тех знакомых зданий, что пылают огнями, словно рождественская елка. Но пока что она видит только серые пластиковые пакеты, что подобно раздутым птицам парят над деревьями, и автостраду, врезающуюся в кривые дворы тощих, покрытых шифером домиков. Руби знает, что если сможет продержаться еще немного и удержать глаза открытыми, эти дома, рекламные щиты, агитирующие присоединиться к церкви, и заборы из металлической сетки скоро уступят место мерцающей воде, неоновым огням и тем знаменитым небоскребам из стекла и металла, настолько тонким, что они напоминают манящие пальцы. После этой мысли Руби признается себе, что бредит. Она, должно быть, больше спит, чем бодрствует, раз видит раздутых птиц и манящие пальцы.

(В то время как Руби прижимается лбом к стеклу пассажирского окна, наблюдая за манящими пальцами, я перешагиваю через трещины, лавирую между людьми, машу уличным знакам и статуям. В какой момент этого путешествия наши пути пересекутся?)

Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, Руби просит водителя ехать быстрее. Интересно, знает ли он, какую важную роль играет в ее жизни прямо сейчас, ведь это он доставляет ее в неизвестный мир и тем самым дает начало чему-то новому. Когда водитель начинает говорить с кем-то по мобильному телефону таким тихим голосом, что его невозможно разобрать, Руби понимает, – этому мужчине наплевать на нее и на то, как сильно сжимается ее сердце. Для него явно нет ничего нового в транспортировке еще одной потерянной, полной надежд души к тому, что ждет ее в Нью-Йорке.

Она наблюдает, как его руки скользят по рулю, каждый поворот которого напоминает обратный отсчет времени. Руби понимает, что таксисту все равно, что она приехала сюда без какого-либо плана или повода. Он просто хочет довезти ее до нужного места и вернуться к разговору с важным для него человеком, возможно, даже самому приехать к этому кому-то. Руби – это задача, которую нужно выполнить, но она не имеет отношения ни к нему, ни к Нью-Йорку, чье неоновое сияние за окном такси становится все ярче. Неожиданно ей хочется рассмеяться.

«Теперь у меня столько анонимности, – размышляет она, – что я могла бы сменить имя, устроить свою жизнь».

Затем:

– Сюда.

– Что?..

Машина внезапно останавливается, и таксист оборачивается к Руби.

– Вы сказали, вам сюда.

Он указывает на пятиэтажный жилой дом справа от него. Вдоль фасада высотой в этаж тянутся строительные леса[6], а ряд кованых пожарных лестниц змеится к крыше, создавая впечатление, будто это здание постоянно строится и перестраивается заново. Руби видит, что цифры над широкой входной дверью совпадают с теми, которые она зачитала водителю в аэропорту Кеннеди.

Потянувшись за кошельком, Руби дает таксисту щедрые чаевые. Он наконец-то смотрит на нее и слегка качает головой, прежде чем открыть багажник и поставить ее чемоданы на тротуар.

Наблюдая, как такси уносится прочь, Руби борется с желанием помахать водителю и попросить отвезти ее обратно в аэропорт. Вместо этого, когда желтое авто исчезает из виду, она с трудом поднимает свои чемоданы по бетонным ступенькам, ведущим к ее новому дому, и нажимает локтем на кнопку с надписью «Нажмите здесь». Она слышит эхо звонка и, вся дрожа, ждет, когда перед ней откроется дверь.

Моя открывается со стуком.

Когда Руби Джонс доставили к ее новой входной двери, я следила за синей точкой на экране своего телефона, которая привела меня к самому краю Центрального парка, а затем велела обогнуть его. Река Гудзон все еще оставалась слева от меня, а магазины на первых этажах вскоре сменились квартирами. На обочине начали появляться мешки с бытовым мусором. Ряды тонких голых деревьев начали вырастать прямо из тротуара. Железные заборы высотой по колено превращали каждое из них в крошечный огороженный садик, и каким-то странным образом я поняла, что добралась до улиц, где жили люди. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде, бешеный темп Мидтауна казался далеким, ночное небо давило на плечи, а жилые улицы были почти пусты. Однако я не волновалась, присутствие людей на близлежащих улицах, происходящую вокруг меня жизнь все еще можно было почувствовать. Я чувствовала себя на удивление спокойно, приближаясь к многоквартирному дому Ноя – но впечатление испортил мужчина, курящий в дверном проеме. Он свистнул мне вслед, и я подскочила от неожиданности.

В остальном все было чудесно, но мое сердце все же пропустило пару ударов, когда я наконец добралась до нужной двери и постучала. Тут храбрость меня покинула. Меня впустили и провели по узкой лестнице, и, постепенно покрываясь испариной и прижимая «лейку» крепче к себе, я пошла мимо рядов закрытых дверей, пока не нашла нужную мне.

Собственная кровать, общая ванная комната. 300 долларов в неделю – все включено…

Да, я заплачу наличными…

Нет, у меня нет аллергии на собак…

Вот полный адрес, если поедешь на поезде, ближайшая остановка – 96-я улица и Бродвей…

Я поеду на автобусе, буду на месте к 9…

Как пожелаешь.

Как пожелаешь. Странный способ закончить беседу, подумала я тогда. Но все же оценила оперативность этого Ноя. Сделка была заключена за несколько сообщений, без каких-либо дополнительных вопросов. Никаких ненужных любезностей или болтовни. Теперь, когда мой стук эхом отдается от дерева, тонкий лист которого нас разделяет, я осознаю, что даже не знаю, как звучит его голос. Дверь в квартиру Ноя со скрипом открывается, и я вижу сначала один голубой глаз, а затем козырек темно-синей кепки. Начищенный черный ботинок. А потом что-то холодное и мокрое касается моей руки. Прежде чем я успеваю отступить, большая коричневая собака протискивается в полуоткрытую дверь и бросается на меня.

– Франклин!

Во вспышках лап и шоколадного меха появляется дергающий собаку за ошейник Ной. Мы втроем, спотыкаясь, вваливаемся в дверь, и у меня вырывается такой смешок, о существовании которого я никогда и не подозревала. Этот смех, как прохладная вода в жаркий день, оказывает мгновенное действие: любое напряжение, которое я чувствовала, ослабевает, как ремень моей сумки, которой я позволяю упасть на пол. На секунду Ной и собака исчезают, а я остаюсь одна, в самой красивой комнате, которую когда-либо видела. Под моими ногами поблескивает полированное дерево, а высокие широкие окна над сиденьями с толстыми подушками уступают место увешанным книжными полками стенам и кушеткам, достаточно большим, чтобы на них можно было лечь. Я вижу разбросанные по полу маленькие яркие игрушки – кости, резиновые цыплята и теннисные мячи, а потом у меня отвисает челюсть, потому что на другом конце комнаты я замечаю блестящее черное пианино. Над пианино – огромная сверкающая люстра, подобной которой я никогда-никогда не видела в реальной жизни. Каждый кусочек свисающего хрусталя, такой нежный, такой совершенной формы, что я сразу же думаю о каплях дождя. Или слезах.

Странная мысль приходит мне в голову, опускается на плечо, как перышко. Сколько горя видела эта комната?

Только теперь я осознаю, что Ной все еще держит собаку за ошейник, и они оба наблюдают за мной. Я знаю, что выдала себя, широко открыв глаза и рот, как рыба, выброшенная на берег. С таким же успехом я могла бы просто вытащить шестьсот долларов из своей сумочки, и признаться, что это все, что у меня есть. Конечно, я ничего из этого не сделала – это просто невозможно для человека, привыкшего к хорошей жизни. Даже Франклин, кажется, это понимал. Вместо этого я обернулась, чтобы посмотреть,по-настоящему посмотреть на человека, который здесь живет, владельца пианино, люстры, книг и собаки. Он пристально смотрит на меня в ответ, левый уголок его рта приподнимается в полуулыбке. Теперь я вижу, что он стар. Он уже дедушка, лет шестидесяти пяти или семидесяти, а еще он ниже меня ростом. На нем один из тех модных свитеров-поло, из-под которых виден аккуратный воротничок рубашки. Похоже, под кепкой «Янкис»[7] у Ноя совсем не осталось волос. Растущие пучками брови, бледно-голубые глаза, уже упомянутая полуулыбка и сухая ладонь с длинными, тонкими пальцами, которую он протягивает мне.

– Добрый вечер, – говорит он, – Алиса Ли. Очень приятно с вами познакомиться. Франклин, – Ной указывает на большую коричневую собаку, которая тянется ко мне, – очевидно, того же мнения.

Позже, оглядываясь назад и вспоминая все то, что дюйм за дюймом направляло меня к реке, я пойму, что это было незаметным началом конца: пожатие мягкой, теплой руки старика, экскурсия по его квартире с большой коричневой собакой, бегущей впереди. Свежие полотенца на комоде в спальне и шкаф с пустыми вешалками.

– Если вы захотите развесить свои вещи.

Предложение выпить чашку кофе, на которое я отвечаю «Да, пожалуйста».

Покачивание головы со словами «Нет, не беспокойтесь об этом сейчас», когда я предлагаю заплатить за мое недельное пребывание.

– Для этого у нас еще будет время, Алиса, – бросает Ной через плечо и уходит готовить мне кофе. Я тяжело опускаюсь на край своей новой кровати, Франклин у моих ног. Семь ночей и минус половина денег, что у меня имеются. И все же тот же самый смех, который ощущается как прохладная вода в жаркий день, снова рвется из моей груди.

– С тобой все будет в порядке, Алиса Ли, – говорю я вслух полотенцам, вешалкам и собаке шоколадного цвета. В тот момент мне было так приятно в это верить.

У Руби Джонс все было не так гладко.

Для начала, ее тело никак не может совладать со временем. Она пробыла в Нью-Йорке несколько часов, но чувствует себя настолько дезориентированной, что ей кажется, будто она провела тут дни – или, наоборот, считаные минуты. Когда она открыла дверь в свою квартиру-студию, ей ничего так не хотелось, как забраться прямо под одеяло широкой низкой кровати, стоявшей всего в шаге от дверного косяка. Но было еще слишком рано, так что она надела теплое пальто и отважилась пройти один квартал до Бродвея, в надежде размять ноющие ноги. Измученная столь длительным путешествием, Руби изо всех сил пытается смотреть на бесконечные строительные леса, магазины и трещины на тротуарах, а также на идущих слишком быстро и говорящих слишком громко людей как на что-то захватывающее, а не как на реквизит или массовку на съемочной площадке. Оказавшись где-то между реальностью и бредом, она, потерянная и замерзшая, бродит взад и вперед по улице, пока не покупает кусок пиццы с сыром за 1,27 доллара и бутылку «Серого Гуся»[8] за 59 долларов, чтобы отметить приезд. Забрав первый нью-йоркский ужин в свою комнату, Руби сидит, скрестив ноги, посреди низкой кровати, слизывая жир с пальцев и попивая водку прямо из бутылки.

Увидев себя в зеркале, стоящем напротив кровати, Руби не может удержаться от смешка и прижимает руку ко рту, чтобы заглушить звук.

У женщины в зеркале волосы почти такие же жирные, как кусок пиццы, покрасневшие щеки и губы, которые начинают трескаться. Какое неблагородное начало ее приключения, признает она, ущипнув себя за дряблую, синеватую кожу, собравшуюся под глазами. Руби прикидывает, насколько она все-таки устала, прежде чем снова приложиться к бутылке.

Это так волнующе, Руби! Какой потрясающий план! Боже, ты такая храбрая!

После того как она объявила о своем намерении переехать в Нью-Йорк на шесть месяцев, все, казалось, говорили с ней только восклицаниями. Было что-то особенное в том, что она делала – бросала свою работу, раздавала большую часть мебели и одежды, укладывала всю свою жизнь в два чемодана цвета «синий металлик». Похоже, это вдохновляло людей, заставляло их устремлять взгляды за горизонт и вырывало тихие признания, куда бы она ни пошла.Я всегда хотел… Хотел бы я… Может быть, однажды я…

Какое-то время Руби была посвящена в целый мир тайных желаний, которыми с ней без приглашения делились как друзья, так и незнакомцы. Теперь, с водкой на губах и слегка покачивающейся комнатой вокруг, Руби кажется странным думать обо всех этих людях, живущих где-то там, в Мельбурне, в котором уже наступило завтра. Из-за своего нового часового пояса она теперь будет постоянно жить позади них, гоняясь за часами, уже отсчитываемыми в Австралии, хотя люди, что остались там, предполагают, будто это она их опережает. Ведь она сама решила взять творческий отпуск, чтобы жить в Нью-Йорке, просто потому, что может себе это позволить. С таким же успехом она могла бы сказать людям, что летит на Луну.

– Так я храбрая или все же сумасшедшая? – спрашивает она бутылку водки, комнату и свое туманное отражение в зеркале. Так и не получив достойного ответа, Руби проваливается в сон.

На часах два часа ночи, это ее первое утро в Нью-Йорке, и Руби совершенно и окончательно проснулась. Простыни насквозь промокли от пота. Когда Руби встает, чтобы отправиться в ванную, ее тянет вперед, словно ее тело хочет находиться не здесь, а где-то еще.Где-то еще. Если говорить откровенно, то ее настоящее местоположение настолько «где-то-ещеистее», что дальше просто не бывает. Здесь, в этом городе, проживает… сколько? Восемь миллионов? Девять? Неважно, учитывая, что из этого числа она знает только двух человек: бывших коллег, которые пожелали с ней увидеться. В ближайшее время, Руби. Как только ты устроишься.

«Что ж, – думает она. – Вот и я!» Она уже устроилась, но совсем не чувствует себя храброй.

Что бы подумали об этом признании те друзья и незнакомцы, оставшиеся в Мельбурне?

Все еще пошатываясь, Руби возвращается из ванной и садится на край кровати как раз в тот момент, когда за окном начинает завывать сирена. Знакомый звук, раздающийся в темноте, но все же он чем-то отличается от сирен «скорой помощи», которые она привыкла слышать дома. Возможно, более меланхоличный. Почему-то – теперь Руби подходит к окну, смотрит вниз на пустую улицу – эта нью-йоркская сирена кажется ей уже свыкшейся с безысходностью, уставшей от чрезмерного использования, словно все худшее, что могло случиться, уже произошло. Еще одно бредовое размышление, придание чего-то поэтичного совершенно обычной вещи, но под этим скрывается что-то еще. Новый вид одиночества – скоро Руби поймает себя на том, что разговаривает с предметами, как с людьми, ведет беседы со своей расческой, бутылками из-под водки и подушками на кровати, просто чтобы сказать хоть что-нибудь. В эти первые, ранние часы Руби будто бы предчувствует надвигающуюся изоляцию, грядущие дни, когда ей не с кем будет поговорить, если только не потребуется повторить свой заказ на завтрак или поблагодарить незнакомцев за то, что придержали для нее дверь.

В это первое одинокое утро, когда Руби отвернется от окна, прикрывая жалюзи груды черных мешков для мусора, похожие на джунгли строительные леса и припаркованные внизу машины, Руби признает, что больше не сможет уснуть. Вместо этого она аккуратно распаковывает свои чемоданы, развешивает платья и жакеты, раскладывает обувь. Когда с этим покончено, пустые чемоданы остаются у двери, а она составляет список вещей, которые могли бы сделать эту комнату с чистым бельем и отдельной ванной комнатой более похожей на дом. Стакан для водки. Свеча. Посуда для микроволновой печи, что стоит в углу, и ваза для свежих цветов. Маленькие, но дорогие сердцу вещи, безделушки, способные напомнить ей, что теперь она живет здесь. Здесь. В десяти тысячах миль[9] от Мельбурна.

В десяти тысячах миль от него.

Нам обеим пришлось уехать. И, возможно, Руби, сражающаяся с похмельем от водки, разницей в часовых поясах и серым светом раннего утра, права.

Может быть, люди, которые кажутся храбрыми, просто делают то, что должны. Тогда собрать вещи и в корне поменять свою жизнь – не храбрость, а отсутствие другого выхода и внезапное осознание того, что вам, вероятно, больше нечего терять.

Возможно, я крепко сплю этим утром, пока она составляет свои списки и удивляется своим же безумным мыслям. Но не заблуждайтесь. Пусть мы и приехали из разных мест, но, когда речь заходит о том, как мы оказались здесь, в Нью-Йорке, у нас с Руби Джонс находится много общего.

## Три

Что ж, расскажу вам о моей первой неделе в Нью-Йорке.

Я будто бы живу внутри одного из старых воскресных киномюзиклов, которые настолько яркие и жизнерадостные, что ты не можешь оторваться, даже если совсем не хочешь их смотреть. Даже когда идет дождь, а здесь он идет часто, серость не давит сверху, по крайней мере, на меня. Иногда, прогуливаясь по Мидтауну, я останавливаюсь посреди улицы, всего на секунду, чтобы взглянуть на сверкающий Крайслер-билдинг[10], готовый вспорхнуть в небо со своего насеста на Лексингтон-авеню. Мне это здание кажется таким же прекрасным, словно королева красоты из шестидесятых, вся в серебряных блестках, с лентой и короной. Я всегда машу ей рукой, незаметно, хотя не думаю, что на меня хоть кто-то обратит внимание, а потом перехожу улицу, чтобы не оказаться под колесами сигналящего желтого такси или автобуса, чей маршрут проходит через весь город.

Теперь я знаю об этом, а еще о верхней и нижней частях города, а также о том, что Бродвей течет по Нью-Йорку, словно река. Я познакомилась с районами и кварталами, поняла, какой стороны тротуара держаться. Я даже больше не боюсь тех странных дверей, что ведут в подвалы, наполненные цветами, фруктами и другими всевозможными вещами. Так много того, чего никогда не встречалось в тех маленьких городках, где я провела детство, теперь обрело смысл, будто приехавшая сюда неделю назад девушка прожила в этом городе год.

Есть так много мест, которые мне еще предстоит увидеть, я составляю совершенно новые маршруты, но пока достаточно помахать Крайслер-билдинг и пройти квартал за кварталом, фотографируя каждую новую вещь, с которой я сталкиваюсь. Я люблю смотреть на город через объектив камеры; все меняется, когда ты сам становишься наблюдателем. Должно быть, это понимали и мой отец, и мистер Джексон. Спокойный контроль, который вы чувствуете, когда приближаете, фокусируете, щелкаете. Возможно, у моей матери все сложилось бы по-другому – возможно, у меня все сложилось бы по-другому, – если бы она тоже находилась по другую сторону камеры. В моменты, когда я позволяю себе думать о ней, я хочу показать ей, что запечатлела в этом городе, который она так любила, но слишком быстро покинула.

Я не знаю, хороши ли мои снимки. Старая Leica не похожа ни на одну камеру, которой я пользовалась раньше. Я все еще учусь одновременно держать ее и двигать рычаг фокусировки большим пальцем, а также неподвижно удерживать маленький корпус другой рукой. Объектив крошечный; сначала через такое маленькое окошко я ничего не могла разглядеть, но через неделю, кажется, освоилась. Это все равно что начать видеть вещи не так, как делал всю жизнь. Когда вы регулируете диафрагму[11], сужаете отверстие объектива, в фокус попадают фоновые объекты. Как будто ты приближаешь, притягиваешь к себе весь мир. Ничто больше не кажется таким далеким.

По большей части я должна благодарить Ноя. Ядействительно благодарю его. Каждую ночь, перед тем, как заснуть. Потому что теперь, когда мои первые семь дней истекли, он позволяет мне бесплатно жить в его квартире – «браунстоуне»[12], этот термин я тоже теперь знаю, – пока я не найду работу и не смогу платить сама. Так он выразился, когда предложил это за кофе и свежими рогаликами в середине первой недели. Я прямо тогда и сказала ему, что не хочу быть благотворительным проектом. Но я уже влюбилась в свою спальню, пианино и эркеры[13].

– Как вы вообще называете эти окна? – спросила я его, выглядывая вниз, на улицу. Я знала, что буду скучать по мокрому носу Франклина, которым он постоянно утыкается мне в руку. Кроме того, с самого начала было понятно, что с Ноем будет легко ужиться. Ему нравилось, когда я спрашивала, куда пойти и на что посмотреть в городе, хотя сам он не задавал вопросов. Тем не менее, за тем завтраком я немного рассказала ему о своей жизни.

– Я не хочу полагаться на вас, – сказала я. – Не после того, через что я прошла. Но я бы очень, очень хотела остаться здесь.

Решение нашлось: на дверце холодильника мы ведем бухгалтерскую книгу, подсчитываем, сколько дней я провела здесь. Каждое утро быстрым движением черных чернил на белом листе бумаги Ной делает новую пометку, так что у нас есть запись о том, как много я ему задолжала. По мере того как дни превращаются в недели, эти черные метки распространяются вдоль и поперек страницы, но я никогда не удосуживаюсь их сосчитать. Я ведь только в начале своего пути, и я смотрю на них как на плату за выживание.

Если добьюсь успеха здесь…

Вы знаете, сколько в мире песен о Нью-Йорке? Когда ты живешь здесь, улицы будто поют тебе серенаду. Помните, как я сказала, что не буду растрачивать свою независимость впустую? Если бы вы знали, через что я прошла. Даже не то, что я рассказала Ною, а то, что было до этого. И еще раньше. Что ж, вы бы поняли, почему на этот раз я отдала свое сердце месту, а не человеку.

Можете ли вы себе представить, чтобы место было похожим на человека? Что оно способно утешить вас, спеть вам или удивить вас. Место, где простой выход из метро может вызвать у вас те же мурашки, которые бегут у вас по шее прямо перед тем, как поцеловать кого-то? Когда я рассказала об этом Ною, когда сказала, что чувствую себя почти так, как если бы влюбилась в Нью-Йорк, он забавно улыбнулся и назвал меня Малышкой Джоан[14]. До сих пор не знаю, что это значит.

(По правде говоря, он говорит много вещей, которых я не понимаю.)

Но сейчас важнее другое: я счастлива. Всякий раз, когда моя тревога возвращается, я просто выхожу на улицу, неважно, который сейчас час, и брожу по улицам, проспектам и набережным, пока не успокоюсь. А еще Ной купил мне пару кроссовок. На пятый день я вернулась домой после долгой прогулки, а они лежали в коробке на кровати. Наклейка с ценой была соскоблена, так что осталась только часть – 97 центов. Фиолетовые, на толстой подошве, пахнущие резиной и краской, и такие новомодные. Все равно, что надеть на ноги будущее и все возможности, которые ждут меня впереди. По крайней мере, так я себя чувствовала. Я даже прослезилась, но не стала рассказывать об этом Ною. Я также не стала открыто благодарить его, потому что уже успела понять, – подобные церемонии ему не нравились. Я только создала долговую расписку, наклеив слово «Кроссовки» на дверцу холодильника, рядом с учетом неоплаченных дней.

Странно думать, что всего неделю назад у меня почти ничего не было: стремительно заканчивающаяся наличка, единственный рулон черно-белой пленки для моей камеры и туфли на тонкой подошве. Я все время вычитала потраченное и цеплялась за то, что еще осталось. Теперь же расчет изменился, жизнь захватила, наполнила меня. От счастья у меня кружится голова. Я живу в чужой квартире, в чужом городе, но и то, и другое дает мне надежду, что однажды я почувствую себя здесь как дома. Ной со своими долговыми записками и новыми кроссовками, – он даже без моих жалоб или намеков понял, что эти долгие прогулки причиняют боль моим ногам. И сам Нью-Йорк, с весенним дождем, словно благословением, сулящим очищение. Мой новый, но в то же время старый город, и его облик меняется, стоит только посмотреть налево, направо или вверх. Из всех узоров я предпочитаю идеальные линии проспектов. Сужение расстояния до чего-то, что вы можете увидеть, понять. Вчера, когда я отважилась отправиться дальше на юг, одна улица переходила в другую прямо у меня под ногами, без всякого предупреждения, так что, лишь немного уйдя влево, я впервые заблудилась. Мне не доставало уверенности проспектов верхней части города, открытости Колумбуса и Амстердама, поэтому я села на первый же поезд, идущий домой.

Дом.

Когда я выхожу на разведку, мимо меня проносится так много работников в белых кроссовках и костюмах-двойках. Они очень быстро ходят, но руки у них остаются почти неподвижными – так выглядят все люди, которые очень спешат. Мне не нравится, что они никогда не останавливаются и не оглядываются по сторонам. Им и в голову не приходит посмотреть налево, направо или вверх, чтобы увидеть город под другим углом.

Наблюдая за этими людьми каждый день, я клянусь, что, дожив до их возраста, не стану надевать сковывающую движения юбку-карандаш с кроссовками. Я не буду шагать быстрее, чем люди вокруг меня. Я научусь медленно и грациозно ходить на высоких каблуках или, кто знает, буду чувствовать себя комфортно, бродя по улицам в своих кроссовках. Тогда юбки-карандаши вообще будут ни к чему.

В первые семь дней я все еще думаю, что выбор будет за мной.

Всего в нескольких улицах от квартиры Ноя Руби едва может встать с постели. Словно в тот момент, когда отпала необходимость куда-то спешить – на работу, поздний завтрак с друзьями или сеансы физиотерапии два раза в неделю, – печаль навалилась на нее, напитав собой конечности и веки. Пока я слоняюсь по Манхэттену, вглядываясь в мир через свой объектив, она остается в своей комнате, час за часом разглядывая серый потолок. Она лежит, и у нее достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь. Неужели кризис среднего возраста настиг ее так рано? Или она просто слишком переутомилась? У нее легкая депрессия? Или же именно так чувствует себя лишенный надежды, полностью опустошенный человек?

Рано или поздно, тебя все равно настигает самое худшее.

Что-то подобное ей однажды сказал друг: он рассуждал о том, как выбраться из полосы невезения. В то время они видели в этой мысли успокоение, предполагая, что любым испытаниям должен быть предел. Все могло статьнастолько

# Примечания

1

Leica – фотоаппараты, выпускаемые одноименной немецкой компанией Leica Camera AG. Аббревиатура имени создателя ЭрнстаЛейтца и товара – камеры.

2

Шоу Фила Донахью (The Phil Donahue Show) – американское телевизионное ток-шоу, ведущий Фил Донахью, которое в течение 26 лет транслировалось по национальному телевидению.

3

Тиндер – популярное, частично платное приложение для мобильных платформ Android и iOS, предназначенное для романтических знакомств в соответствии с заданными параметрами и с учетом геолокации.

4

В Тиндере фото понравившегося человека нужно смахивать (свайпать) направо, а непонравившегося, наоборот, налево.

5

Около 11 000 метров.

6

Строительные леса – временное вспомогательное сооружение для размещения рабочих и материалов при выполнении строительных, монтажных и других работ. Применяются как снаружи, так и внутри здания. Чаще всего строительные леса собираются из унифицированных металлических и деревянных элементов.

7

«Нью-Йорк Янкис» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов города Нью-Йорка.

8

Серый Гусь (Grey Goose) – бренд французской водки премиум класса. Изначально создана Сиднеем Френком, затем в 2004 году бренд купила компания Bacardi. Мэтром брожения для водки «Серый Гусь» стал Франсуа Тибо, который, работая во французском городе Коньяк, разработал оригинальный рецепт производства этой водки.

9

Около 16 000 километров.

10

Крайслер-билдинг – небоскреб корпорации Chrysler, построенный в 1930 году, один из символов Нью-Йорка. Здание высотой 320 м расположено в восточной части Манхэттена на пересечении 42-й улицы и Лексингтон-авеню. В течение 11 месяцев в 1930–1931 годах здание являлось высочайшим в мире.

11

Диафрагма – это отверстие с изменяемым диаметром внутри объектива, через которое свет попадает непосредственно на фоточувствительный сенсор матрицы или пленку. Принцип работы диафрагмы схож с принципом работы человеческого зрачка: чем шире он открыт, тем больше света попадает на сетчатку глаза.

12

Досл. «красный кирпич». Дом с фасадом из красновато-коричневого камня, особенно распространенный в Нью-Йорке.

13

Эркер – выходящая из плоскости фасада часть помещения, частично или полностью остекленная, улучшающая его освещенность и инсоляцию.

14

Малышка Джоан (Baby Joan) – знаменитое преступление, произошедшее в Нью-Йорке, в 1973 году. 7-летняя девочка Джоан была убита и изнасилована учителем химии. Найдена в парке.