Оксана Асеева
Сборник рассказов. Зёрнышки

Бутик моей мамы

Я звоню маме в очередной раз, чтобы узнать, что ей необходимо из продуктов и лекарств. Мама живёт не в центре города, а ближе к окраине, где магазины не на каждом шагу, а через два или даже три квартала. Маме восемьдесят три года, у неё диабет, гипертония, и очень плохо, что она живёт отдельно от меня. Что поделаешь, так сложилось.

– Мам, что тебе купить?

– Дочь, мне некогда, я сейчас в пути, иду в бутик, – отвечает мама с одышкой. Она идёт, на ходу разговаривает со мной, и, естественно, ей тяжело.

– Какой бутик, мама? – настороженно спрашиваю я. Мы с мамой живем в небольшом провинциальном городе, в котором есть всё, что нужно для жизни. Кроме бутика.

– Ну, бутик, тот, который недалеко от вас, рядом с банком, – мама называет мне улицу. Тут я понимаю, что бутик моей мамы – это магазин секонд-хенда, где продают на вес одежду и обувь. «Бутик» этот находится рядом с известным всем банком, весьма популярным в нашей стране. Тут же находится супермаркет торговой сети, также очень популярной. Венчает всё это великолепие огромный фитнес-центр. В центре, помимо собственно фитнеса, в арендуемых офисах кипит активная жизнь различных фирм, агентств, предпринимателей и самозанятых граждан. Этакий Бермудский треугольник, в котором можно потеряться на полдня, не меньше.

– Мама, прошу тебя, не покупай там ничего, – стараюсь говорить спокойно, на самом же деле я раздражена.

– Не надо там ничего покупать, хорошо? – внушаю маме.

– Да, дочь, конечно! Я только посмотреть. Мне Олечка сказала. Какой это хороший магазин! Вот я и решила. Сходить! – мама продолжает идти в «бутик».

Оля – это мамин соцработник из учреждения социальной защиты населения. Соцработники – спасение для наших пожилых родителей и для нас, их детей. Оля приходит два раза в неделю, приносит продукты и лекарства, которые не привезла я. Оплачивает коммунальные платежи. Ещё делает влажную уборку в доме у мамы. В один из своих приходов Оля и поделилась с мамой новостью о бутике, сообщив его координаты.

И вот моя мама, жизнь которой проходит от одного измерения артериального давления и уровня сахара в крови до другого, от одного курса капельниц до другого, собралась посетить «мир высокой моды».

Сразу хочу пояснить: я не против покупки вещей на вес. Сама была в этом магазине, рассматривала вещи, один раз примеряла обувь – она не подошла мне. Я о другом. Перед тем как приобретать, нужно что-то сделать с вещами, которые мы накупили раньше в подобных же «бутиках». Разобрать их, привести в порядок, отдать на благотворительность. Бесплатно, без продажи на вес, а просто так.

Ведь платяной шкаф не пустит к себе ещё одну вещь. Он будет держать двери изнутри.

Возможно, моя мама когда-то проходила по улице мимо магазина, подобного бутику. Ведь бывала же она, хоть и проездом, в Бресте, Киеве, Москве. Жила в Средней (теперь уже – Центральной) Азии. Ездила по туристической путёвке в Прибалтику. Но то, что моя мама никогда не заходила именно в сам бутик, за это я ручаюсь. И дело даже не в её кошельке из крокодилового дерматина. Просто моя мама никогда мне не рассказывала о посещении ею подобных мест. А поход в магазин элитных вещей, для простых людей, к которым относимся я и моя мама, – согласитесь, событие запоминающееся.

Зайдя в подобный магазин, я сразу же отличаю авторские изделия. Они продолжают излучать особый магнетизм, даже если произведены за тридевять земель отсюда. Эти вещи весомее остальных. Их приятно держать в руках, рассматривать.

Но я представляю свою жизнь, и из нее сразу же выпадает и этот эксклюзивный брючный костюм, и та оправа для очков с кристаллами известного бренда. А дешевые: футболка, джинсы, кроссовки которые можно стирать, наоборот кстати.

Я прихожу к маме, и она показывает мне свою обнову из «бутика». Это туника. С этикеткой, как есть новая. Мы с мамой рассматриваем её и приходим к одному и тому же: вещь хорошая. Из натуральной ткани, на горловине завязочки с кисточками, и расцветка «весёленькая» – и свежая, и немаркая одновременно. Одно только плохо, нет карманов. Как же без них? Куда поместить телефон и такой совершенно необходимый предмет туалета, как носовой платочек?

А самое главное, что радует мою маму, – стоит эта туника сущие копейки, потому что не весит почти ничего.

Дитя

Этот мир, что мы любим, кем-то так не любим!

Постарайся вернуться живым!

Леонид Агутин

Теперь наши родители, которые дожили до восьмидесяти лет, материально и социально обеспечены. Конечно, если нет мучительного недуга и рядом взрослые дети.

Но что им всем пришлось пережить.

Моя мама, как говорят в наше время, – дитя войны. Великой Отечественной войны. Родилась она незадолго до её начала, в семье простых колхозников. Кроме неё, в семье было ещё пятеро детей. Все – девчата. Одна из девочек умерла ещё до войны от пневмонии.

Мои дедушка и бабушка по маминой линии – дети войны, революций и вновь войны. Первой Мировой войны, Февральской и Октябрьской революций 1917 года и последовавшей за этими событиями Гражданской войны.

А я – дитя детей этих войн.

Мой дедушка, мамин папа, с 1941 года был призван и воевал в Красной Армии. В 1944 году он заболел туберкулёзом и был комиссован домой – Кубань к тому времени уже была освобождена от фашистов.

Туберкулез, тем более в открытой форме, в то время был неизлечимым смертельным заболеванием. Но мой дед всё-таки выжил. Деда спасли лечение, которое ему назначили в Краснодаре, и домашний уход.

Моя мама рассказывает, а я вижу эту тяжёлую, полную лишений жизнь. Саманная хата, крытая камышом, с земляными полами. В хате – родители моей мамы, приёмные родители моего деда и дети: до войны трое, после войны – все пятеро. Ежедневный труд от зари до зари, на селе не бывает выходных. Скудная еда: хлеб, мамалыга, солёные капуста и огурцы, постный борщ. Очень редко – что-то другое. Да, мои прадедушка и прабабушка были приёмными для моего деда. В детстве дед остался сиротой, и его взяла к себе семья селян, у которых не было детей. Когда дед стал взрослым, его женили, сосватав в невестки такую же сироту. Мои прадедушка и прабабушка были уважаемыми людьми на селе. Они взяли в дом сирот, подняли их, а когда родились внучки, вырастили, воспитали и сохранили им жизнь в те трудные времена.

Когда мама рассказывает о ком-то из своего села, она часто поясняет: «А вот этот или эта – сироты, их усыновили или удочерили такие-то, у них не было детей». Дети без семьи, семьи без детей – всеобщее сиротство двадцатого века.

Пока дед воевал, дома с тремя детьми и свёкрами оставалась его жена, моя бабушка. Во время освобождения Кубани от фашистов шли ожесточённые воздушные бои с противником. Враг стремился разрушить всё, что совсем недавно, перед войной, было выстроено нашим народом с таким трудом: крупные железнодорожные узлы, промышленные предприятия, инфраструктуру. Фашистам противостояли военно-воздушные силы Красной Армии. Воздушные бои шли и над сёлами, близлежащими к крупным промышленным центрам.

Моей маме тогда было четыре года. Вражеские налёты моя бабушка с тремя детьми пережидали в окопчике, за базом. Когда всё стихло, бабушка взяла младшую дочь на руки, старшую – за руку и побежала с ними на погребку, там оставались её свёкр со свекровью. Мама ждала в окопчике, когда моя бабушка вернётся за ней. Только бабушка принесла детей к старикам и повернулась бежать за моей мамой, как вновь начался воздушный бой. Свекровь упала ей в ноги, обхватила её, закричала:

– Паша, не ходи! Тебя убьют, что я одна буду с ними делать?! Умрём все от голода! Останься! Что будет!

На всех кормильцем была одна моя бабушка. Погибни она тогда – погибли бы все.

Так и осталась моя мама во время боя в окопчике. После, когда за ней прибежали, уже не надеялись, что та осталась в живых. Но мама выжила, только застудила ноги, был февраль.

Этот случай мне рассказала моя мама. И я теперь понимаю: счастье, что они выжили. Все.

Тьма вокруг, ледяной пронизывающий ветер. Гудят, подлетая к железной дороге, тяжёлые бомбардировщики. Где-то вдалеке начинается воздушный бой. Враг не выдерживает огневого натиска наших лётчиков и бежит. Слышен свист и взрывы бомб, сбрасываемых фашистами без прицела. И кажется, что каждая пуля, каждый осколок, каждая бомба – в твоих детей и в тебя.

Теперь моя мама говорит: «Я помню, как что-то стрекотало!» Её память, щадя ребёнка, запомнила весь этот ужас как стрекотание. Думаю, посттравматический синдром присутствует у всех детей войны, а также рождённых вскоре после неё.

Всё в нашей стране в те нелёгкие послевоенные годы протестовало против предначертанной детям войны судьбы: быть слабыми и покорными. И все, кто окружал малышей, и несчастных сирот, и детей, у которых остались живы родители, учили их: выживи! Любым способом, только достигни цели: вырасти, работай, стань самостоятельным, сильным, лучшим! Если ты будешь слабым и покорным, тебя оттолкнут от общей тарелки более сильные, ты ослабнешь, не сможешь постоять за себя, ты погибнешь!

Раньше, возвращаясь в книгах и фильмах в начало двадцатого века, мы осознавали лишь лежащие на поверхности катастрофические последствия революций и войн: голод, холод, разруху, сиротство.

И до сегодняшнего дня мы никак не поймём, отчего трудолюбивые, сердечные люди, готовые поделиться последним с нуждающимся, так несчастны.

Невозможно стать счастливыми, если уничтожено то, что питает. Разорваны связи, которые держат. Когда ложь говорит на белое – черное.

Из произошедшего последовало многое. Перестали быть ценностью слово и чужая жизнь. Нельзя было обращаться к прошлому, планировать будущее, потому что это ведёт к ответственности, признанию своей вины, ошибок. Следовало всегда настаивать на своём, хоть ты тысячу раз неправ. А иначе – проиграешь, а может, и попадёшь в места не столь отдаленные.

В дореволюционные времена и с радостью, и с горем крестьянин шел в церковь. Но храм в родном мамином селе в середине пятидесятых годов прошлого века был разрушен. На его месте построили дом культуры.

Вместо.

А надо было-бы вместе. Государство и церковь.

Этот рассказ я писала «на эмоциях», которые сохранились после прочтения художественных произведений, просмотра художественных же фильмов, каких-то информационных телевизионных передач, видео из сети. Я родилась в 1967 году и не могла быть свидетелем тех трагических событий. У меня сложилась определенная система взглядов, призма, сквозь которую преломилась истина, и перестала быть таковой. «Теперь мне все ясно. Я во всем разобралась», – подумала я.

Уверенная в своей правоте я собираюсь и еду в соседний город, в церковь.

Храм Покрова Пресвятой Богородицы возведен в 1913 году, словно бы для того, чтобы он вместе с Отчизной и ее гражданами пережил все испытания первой половины двадцатого века – гонения, разорение и уничтожение святынь, войны. До 1922 года рядом с храмом располагался монастырский комплекс. Звучала молитва монахов-подвижников. В 1922 году монастырь закрыли. «Обновленческий» раскол длился до 1946 года. Но храм сносить не стали.

Во время Великой Отечественной войны в нем находилось бомбоубежище. Как и во многих храмах нашей страны, после войны здесь были возобновлены службы.

Возрождение храма началось в 1976 году, с приездом нового настоятеля Петра (Клитовченко).

Церковь находилась в плачевном состоянии, первая литургия в праздник Рождества Христова совершалась в неотапливаемом помещении, на голову священника и прихожан сыпалась штукатурка. Но ситуация постепенно менялась в лучшую сторону.

Батюшка приложил немало усилий для возрождения местной святыни. В 1977 г. начались ремонтно-реставрационные работы церковного помещения: восстановления отопления и перекрытия куполов, золочение крестов. В 1978 г. преобразилось внутреннее убранство – расписали стены, привезли искусной работы иконостас и иконы афонского письма, которые в богоборческое время вывезли из уничтоженной церкви станицы Терновской.

В 1999 г. на территории построили отдельно стоящую трехъярусную колокольню (на месте снесенного в 1930 г. Казанского храма), приобрели купола. К звоннице пристроили здание, предназначенное для совершения таинства крещения.

В 2014 г. на церковном дворе установили памятник в честь князя Владимира и первосвятителя Михаила Киевского (автор скульптуры Владимир Никифоров).

Здесь особенная энергетика, располагающая к покою, размышлениям. Прихожане разговаривают негромко, идут неспешно.

Но не я. Быстро, будто в какое-то светское учреждение поднимаюсь по ступеням вверх, вхожу и сразу поворачиваю налево, в свечную лавку. Я убеждена, что получу подтверждение своих «ясных» мыслей, и прошу беседы с батюшкой.

Без промедления по моей просьбе приходит священник, невысокого роста, в повседневном облачении, приглашает присесть. Садимся. Я набираю воздуху в легкие, и проговариваю:

– Скажите, ну почему мы все так несчастливы? Почему? Мои родители, братья, я? Мы ведь не преступники! Родители наши служили, трудились всю жизнь, не имели пагубных пристрастий! Родители моих родителей были простыми тружениками, уважаемыми людьми на селе, почему наша жизнь так несчастлива?

Батюшка вздыхает и говорит:

– Понимаете, изгоняли людей с обжитых мест. На их место селили других. Потом и их изгоняли…

– Я понимаю, – нетерпеливо перебиваю я. – Но ведь храмы разрушили! Запрещали всё!

– Дома, в семье, никто не запрещал, – терпеливо продолжает батюшка.

– Как это не запрещали? – поражает меня сама мысль об этом.

– Мне мои родители все объясняли, – отвечает мой собеседник, и я отмечаю, что он примерно одного со мной возраста. Батюшка хочет продолжать, но подумав, прерывает сам себя и говорит твердо:

– Понимаете, Бог есть Любовь.

И повторяет:

– Бог есть Любовь.

В моей голове что-то щелкает и мгновенно становится по своим местам, будто мне вправили какой-то врожденный вывих. Мне радостно и спокойно. Я все понимаю. Только не так, как понимала до этой беседы. Наверное, у меня в мозгу заработала какая-то давным-давно потухшая извилина. Или проросла вновь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.