Екатерина Соболь
Танамор. Незримый враг

© Екатерина Соболь, текст, 2022

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2022

* * *

Глава 1
Мисс Остин

Все началось с поцелуя.

Хотя обычно им все заканчивается: в любимых романах моей мамы, которые писала дама по имени Джейн Остин, на финал приходится помолвка, а иногда и поцелуй. Откуда я знаю, спросите вы? Еще одной почитательницей мисс Остин была кухарка нашего пансиона, старая дева, умевшая читать. Когда мне было четырнадцать, я тайком пробирался к ней на кухню и поглощал эти, как выражался учитель словесности, «непотребные женские книжонки, которым не место в литературе». Я горячо соглашался (таков уж я, притворство – вторая натура), но продолжал их читать. Мама умерла накануне моего шестилетия, и мне казалось, что перенять любовь к дорогим ей книгам – значит не забыть ее окончательно.

Не собирался быть столь откровенным, но уже столько выболтал на этих страницах, что поздно останавливаться. Записей у меня теперь больше, чем у университетского студента, вот-вот закончится место под кроватью. Пишу я ночами, раз уж спать мне не надо (если прочли остальное, вы знаете почему).

Меня зовут Джон Гленгалл, и два месяца назад меня убили. Понимаю, звучит противоречиво, и все же это чистая правда. Один блестящий ученый – сохраню его личность в тайне – оживил меня с помощью своей науки, но не полностью: я скорее восставшее полумертвое тело, чем живой человек. Но это не значит, что мне чужды простые человеческие чувства: за последние недели я понял это особенно ясно.

Итак, благодаря книгам я с юных лет разбирался, какие джентльмены нравятся девушкам. Богатые, со вкусом одетые, учтивые, но в то же время дерзкие и умеющие отстоять свое мнение. Герои моей юности влюблялись в задорных дворянок беднее себя, любили их за характер, а не за красоту, и после жили с ними долго и счастливо. Ведь чувства, если верить мисс Остин, украшают жизнь куда больше, чем деньги, вещи или положение в обществе.

Я был убежден, что в свое время испытаю все чувства, описанные мисс Остин, но тут в мои жизненные планы вмешалась смерть, и на какое-то время стало не до любви. А потом настала весна, и вместе с природой пробудилось мое сердце.

Вот уже месяц я жил в Ирландии, в доме моей доброй знакомой Молли и ее ворчливой мамаши. Впрочем, мамаша стала на удивление менее ворчлива: даже на нее подействовало наступление весны. А еще в эту гостеприимную лачугу зачастил седой здоровяк Фаррелл Маклафлин – мой новый приятель и возница.

Похоже, Фаррелл был так мне благодарен за спасение от одиночества и самобичевания, что теперь выдумывал любые способы доказать свою преданность. Он возил меня и Молли в город, помогал ее мамаше в огороде и на кухне, залатал крышу, привез из своей одинокой хижины саженцы чудесных цветов и высадил их вокруг дома. Мамаша ворчала, что цветы все равно вытопчут куры, но я-то видел, ей приятно. Кому же не понравится видеть красоту каждый день!

За обедом я теперь сидел со всеми. Есть не мог, зато беседу поддерживал. В тот злосчастный день, когда все пошло наперекосяк, я еще из комнаты услышал: происходит что-то необычное. Звуки приготовления к обеду были особенно бодрыми, а мамаша даже – вот сюрприз! – напевала. Я направился в главную жилую комнату (она же кухня, столовая и спальня) и остановился в дверях, чтобы оценить обстановку.

Мать Молли гремела ложкой в котелке, висящем над огнем, Фаррелл расставлял на столе миски. Продолжая мурлыкать песенку, мамаша зачерпнула свое варево, попробовала, протянула ложку Фарреллу, и тот хлебнул тоже. Жест показался мне довольно фамильярным, и я вопросительно глянул на сидевшую на лавке Молли, но та и ухом не повела: продолжала увлеченно подшивать какое-то платье.

– Красивая песня, – громко сказал я.

Все подскочили и уставились на меня.

– Парень, ну ты и тихий! – добродушно воскликнул Фаррелл. – Подкрадываешься, как ящерица.

Я насторожился – он тоже был подозрительно весел. Мамаша разложила еду по трем плошкам, и мы сели за стол. Фаррелл с аппетитом набросился на похлебку, мамаша, косясь на него, принялась за свою. Молли рассеянно тыкала ложкой в еду, то и дело посматривая на платье, которое оставила на лавке. Я молча наблюдал за ней: меня отчего-то тронуло то, какое внимание достается убогой коричневой тряпке с одинокой кружевной полоской на воротнике.

Какое-то время тишину за столом нарушал только стук ложек, потом мамаша закончила трапезу и торжественно произнесла:

– Нам надо вам кое-что сказать. – Она сжала руку сидящего рядом Фаррелла. – Мы собрались пожениться.

– Что? – очнулся я. – С кем?

– Мы с Фрейей, – терпеливо пояснил Фаррелл.

– Кто это такая?!

– Это я, – свирепо ответила мамаша.

Я осекся. Молли называла ее «мама», Фаррелл – «любезная хозяйка», и «добрая женщина», и «наша прекрасная хозяйка», и… Ох. Похоже, все это давно должно было стать намеком, к чему идет дело, но… Да им обоим лет по пятьдесят, неужто в таком возрасте еще интересуются ухаживаниями? Вот ужас: кому-то в пятьдесят повезло больше, чем мне – в семнадцать.

– Ты месяц торчишь в моем доме и не знал, как меня зовут? – возмутилась мамаша, которая наконец обзавелась именем. – Ах ты…

Фаррелл успокаивающе погладил ее руку, и Фрейя умолкла.

– Когда помолвка? – как ни в чем не бывало спросила Молли. – Ужасно хочется поесть праздничного рагу!

– В пятницу вечером. Нынче же пригласим соседей.

– В пятницу?! Мама, ну ты даешь! Сегодня вторник!

– Я понимаю, все так скоро, Молли, детка. – Мамаша смутилась, хоть в такое и трудно поверить: это все равно что смутить дикого медведя. – Но я много лет через силу жила. Оплакала мужа, сына. А теперь встретила того, кто мне жизнь украсил, и… Вот глянешь на нашего гостя и сразу вспоминаешь: жизнь-то коротка, времени терять нельзя. Смерть за каждым однажды придет.

Я возмущенно охнул. Ну, спасибо! Рад быть полезным!

– В четверг, послезавтра, у вас большой день, так? – Мамаша посерьезнела и обвела взглядом нас с Молли. – Вы поймаете убийцу нашего Кирана. Заодно и это отпразднуем.

Я встрепенулся. Собственно, это и было причиной, по которой я уже месяц тут штаны просиживал: поймать убийцу моего друга. Вот только…

– А если мы не сумеем его поймать? – задала Молли вопрос, который и меня тоже интересовал. – Мы же все-таки не сыщики!

– Сумеете. У вас двоих всегда все получается.

Ого, какой внезапный комплимент. Я думал, мамаша считает меня никчемным, но, похоже, любовь смягчила ее сердце с поразительной силой. Мы с Молли переглянулись. Неловкая правда состояла в том, что никаких результатов в поисках убийцы мы за месяц так и не добились.

Неизвестный убивал девушек в Дублине семнадцатого числа каждого месяца, всегда на шумных праздниках. Жертв было не меньше пяти за два года, а полиция так и не догадалась связать их между собой. Я бы этой истории и не узнал, но одной из жертв была дама сердца моего друга Кирана, брата Молли. Он расследовал ее смерть – и погиб в шаге от разгадки.

Убийство, которое должно было случиться семнадцатого апреля нынешнего тысяча восемьсот тридцать седьмого года, я героически предотвратил. Меня, правда, ранили, – к счастью, нельзя прикончить того, кто уже мертв, – а преступник скрылся. Намеченная им жертва тоже сбежала, и, сколько я ни бродил по улицам Дублина в надежде увидеть эту поразительную красавицу, она мне не встретилась.

Нынче пятнадцатое мая, до нового убийства осталось два дня. Мы с Молли выяснили, что в этот день в городе будет земляничная ярмарка, а значит, преступление, скорее всего, на ней и произойдет. Но больше – ничего. Кто этот безумец, где его искать, почему убивает на праздниках и что связывает его жертв? Наступившая весна заставила нас обоих расслабиться, наслаждаться солнцем и покоем, но вот и расплата.

– Мы что-нибудь придумаем, Фрейя, – проскрипел я, не отводя взгляда от Молли: пусть не вздумает оспаривать мои слова и портить матери романтический настрой. – Но есть и другой важный вопрос. Как вы успеете подготовиться к приему за два дня?

– А что там готовиться-то? Мы ж не короли! Запасы картошки есть, а Бэрр тут поблизости баранов разводит – купим парочку да приготовим рагу на всех.

– Но хоть платье у вас уже заказано?

– Слишком мы старые, чтобы деньги на такое транжирить. Нам главное, что мы будем вместе. – Она сжала руку Фаррелла. Тот сиял. – Перешью старое платье, и довольно. А ты, дочка, приоденься как следует: у многих соседей сыновья – твои ровесники, а я тебе от души счастья желаю.

– Мама! – возмутилась Молли.

Фрейя многозначительно покосилась на меня, и я решил было, что ее сводническая речь предназначена для моих ушей: дескать, если тебе Молли нравится, думай быстрее. И тут же сам на себя рассердился. Когда Фрейя пыталась тащить под венец с Молли моего живого и здорового брата Бена, это было объяснимо, а я… Будь я жив, мой графский титул наверняка показался бы ей лакомым кусочком, но даже ради титула она не посватает дочь за мертвеца. Так что ее взгляд, скорее всего, означал «держись-ка от моей дочери подальше, а то она никогда себе жениха не найдет». И все же этот взгляд заронил во мне смятение и незнакомую прежде тоску по любви.

– Будьте счастливы, – выдавил я, вспомнив о приличиях.

– Да уж спасибо, – огрызнулась Фрейя.

Я встал, пробормотал еще какие-то скомканные поздравления и выскочил на крыльцо. На улице, как назло, погода тоже была самая романтическая: цвели сливы, белоснежные лепестки дрожали от ветра, свежая листва на деревьях поблескивала, отражая свет. Для полноты картины еще и птицы пели. Май, похоже, невероятно хорош в любой точке мира, будь это даже ирландское село. Солнце заливало сиянием просторные поля, домишки с замшелыми крышами и чьих-то коз, пасущихся у обочины дороги. Я глубоко вдохнул, пытаясь наполнить свои иссохшие легкие до краев, но только закашлялся.

А вдруг Молли все же находит меня привлекательным? Да, сейчас я не очень-то хорош собой, но для мужчины куда важнее ум, благородство, манеры, а у меня всего этого с избытком! Да, конечно, она крестьянка, а я граф, но вдруг…

– Эй, Джон.

Я подскочил, словно меня застали за чем-то предосудительным. В дверях стоял Фаррелл. Он вечно смотрел на меня ласково, как на сына, которого у него не было, и от этих взглядов я мысленно таял. Конечно, он всего лишь крестьянин, а я граф, но мой собственный отец был так строг и холоден! А тосковал я не только по романтическим чувствам: еще и по матери с отцом, которых больше нет на свете, по брату, который сбежал и, кажется, забыл обо мне, – по всем проявлениям человеческой любви. При жизни мне досталось их так мало, что теперь я цеплялся за каждую крупицу и сам на себя злился за слабость характера. Граф (особенно полумертвый) должен быть оплотом разума, а не сходить с ума от каждого проявления добрых чувств к нему ирландскими крестьянами.

– Знаете, как говорят в Ирландии? – бодро спросил я, чтобы скрыть волнение. – Прочел об этом в газете.

– Валяй.

– Перед женитьбой широко открой глаза, а после женитьбы закрой.

Фаррелл усмехнулся.

– Мои глаза еще никогда не были открыты шире. Фрейя – лучшая из женщин.

Даже приятно, что на любого дракона найдется свой ценитель!

Но тут Фаррелл как-то потерянно, тяжело опустился на ступеньку крыльца, и у меня возникло подозрение, что он не о свадьбе пришел поговорить.

– Все в порядке? – спросил я, когда молчание затянулось, и сел на крыльцо рядом с ним.

– Не совсем, – промямлил он. – Танамор. Меня кое-что насчет него тревожит.

Ох нет, только этого не хватало! Волшебный ирландский трилистник, способный вернуть к жизни мертвеца, мы надежно упокоили в земле, – так я думал до этой самой минуты. За танамором много кто охотился, и о том, где он спрятан, знали лишь двое в целом свете: я и Фаррелл.

Неплохо было бы, конечно, с помощью танамора ожить по-настоящему, но я от этой идеи твердо отказался. Трилистник питается жизнью, разумом и душой своих хранителей, и его можно использовать, только когда он накопит всего этого достаточно. Вот только стать хранителем танамора я никому не пожелаю: насмотрелся, что он сделал с моим отцом и его друзьями. Лучше уж просто умереть, когда пробьет мой час, а пока надеяться, что пробьет он еще нескоро. Ведь за последний месяц мое состояние не изменилось! Я берег тело, не перегружал его, не делал резких движений, не ходил слишком быстро. Вдруг я смогу таким же – не живым, но хотя бы не совсем мертвым – провести еще лет десять? Или даже пятьдесят?

– Трилистник будто… зовет меня, – пробормотал Фаррелл, глядя прямо перед собой. – Когда я возвращаюсь к себе домой, я его чувствую. Так и хочется пойти и выкопать.

– Поэтому вы чаще стали бывать здесь. Не только из-за ма… из-за Фрейи, – понял я. Все говорили мне: у трилистника своя воля, он взывает к тому, кого считает хозяином, но я так надеялся, что с этим покончено! – Вы его вырыли?

– Нет, конечно, – оскорбился Фаррелл. – Вот только… Понимаешь, Фрейя сегодня сказала, что хочет после свадьбы ко мне переехать. Говорит, в ее доме слишком много грустных воспоминаний, для нее это последний шанс начать жизнь заново. Я потому и решился тебе рассказать. – Он говорил все быстрее, захлебывался словами. – Боюсь, что не сдержусь однажды и выкопаю его, и тогда сам не знаю, что будет. Вдруг он у меня жизнь, разум и душу заберет? Или у Фрейи! Я со страху трясусь весь, как об этом подумаю!

Я покосился на него. Фаррелл с обезоруживающей честностью признавался в своей уязвимости. Я так не умел.

– Не беспокойтесь, – твердо сказал я. – Что-нибудь придумаю. А вы пока начинайте к помолвке готовиться, времени терять в вашем возрасте нельзя.

Я тут же понял, что перегнул палку, – где мои манеры? – но Фаррелл только хохотнул и хлопнул меня по плечу.

– Хороший ты человек, Джон, – искренне сказал он. – Я рад, что ты здесь.

Фаррелл с кряхтением встал и ушел в дом, а я долго сидел, подпирая голову кулаком. За стеной кипела жизнь: скрип половиц, разговоры, звон ложек, а у меня на сердце была чернейшая ночь. Сначала я подумал, это из-за новостей о танаморе, но услышал в доме голос Молли, громкий, взволнованный, перекрывающий остальные, и понял.

Мне было обидно, что к свадьбе готовятся даже те, кому нечего, казалось бы, ждать от жизни, а я так и не познал вкуса любви. Молли продолжала что-то страстно вещать, и я погрузился в сладкие мечты, прислонившись затылком к дверному косяку. А что, если мне незачем искать любовь? Вдруг она уже у меня есть?

Жила-была простая ирландская девушка по имени Молли Маллоун. Однажды она уехала работать в Лондон, полюбила там невероятно красивого парня по имени Флинн, а тот убил ее, потому что хотел оставить себе драгоценности, которые Молли ради него украла у хозяйки. Потом у нее было много приключений, она вернулась к жизни (смотрите те страницы, которые валяются в третьей стопке слева у меня под кроватью), отправилась в родную Ирландию, чуть не вышла замуж за привлекательного, но сумасшедшего ученого, а теперь мечтает найти убийцу своего брата и вцепиться ему в глотку, как прекрасная ирландская Немезида.

Хотя «прекрасная» – все-таки преувеличение. У Молли карие глаза и темные волосы, в ее внешности нет ничего особенного, кроме взгляда – очень живого, он оставался таким, даже когда она была наполовину мертва. Этот взгляд не заигрывает, не смотрит на все вокруг как на добычу. Он ласкает жизнь, как бездомную собаку: с теплотой, но не ожидая, что ответом будет виляющий хвост, а не оскаленная пасть. Молли любит свою ворчливую мать, память о почившем брате, свой бедный дом у дороги, землю вокруг него.

Я выпрямился, взволнованный до глубины души. Конечно, я – граф, а она – крестьянка, но зато она живая, а я мертвый, и в целом это уравнивает наши шансы на ответные чувства. Да, я, возможно, тороплю события под влиянием майского солнца и романтически цветущих слив, но давайте-ка посмотрим на Фрейю и Фаррелла! Месяц назад познакомились, а уже помолвка – вот как надо жить! Стремительно и не оглядываясь назад. Я перебрал в памяти наши с Молли приключения и исполнился надежд. Она ценила наше общение, беспокоилась обо мне, усмехалась моим шуткам. Ну конечно, я ей нравлюсь! Я парил в мечтах и все больше убеждался в возможности счастья.

– Чего вы тут? – спросила Молли, выглянув из дома. – Нам надо обсудить, как убийцу поймать.

– Не хочешь прогуляться по саду? – спросил я, глядя на нее новым взглядом в свете совершенных мною открытий.

Мне казалось, нет на свете более прозрачного намека на романтическое настроение, чем предложение вместе прогуляться. Но, похоже, намеки понимают не все.

– Что за смысл бродить вокруг дома? – подозрительно спросил Молли. – Только траву топтать. Еще можно на петрушку наступить, я ее только посадила.

– Можно пройтись по дороге.

– Там экипажи ездят. Поворот близко, могут и сбить, не заметив. Вы такой хилый, я б на вашем месте не рисковала.

– Я ходил там много раз и все еще… – Слово «жив» пришлось проглотить. – Ну, не более мертв, чем был до выхода на дорогу.

Мое остроумие Молли не впечатлило.

– Ладно уж, давайте вокруг дома туда-сюда ходить, раз вам так хочется, – проворчала она и с независимым видом начала прокладывать извилистый путь между недавно засаженными грядками. – Только вы за мной след в след ступайте.

Я послушно зашагал следом. Прогулки с дамой я воображал иначе, но для первого раза готов был смириться.

– Чудесная погода, – начал я.

– Пустые разговорчики, – перебила Молли, не останавливаясь. – Давайте-ка лучше об убийце. Нужно как следует мозгами пораскинуть, чтобы маму не подвести.

Я искренне постарался, но сосредоточиться на убийствах под птичий щебет и жужжание пчел не выходило.

– Давай пока о чем-нибудь другом побеседуем? – смиренно предложил я, наконец поравнявшись с ней. – Чтобы настроиться на серьезный лад.

– Об освобождении Ирландии от британцев? – с надеждой спросила Молли. – Не нужны нам хозяева. Вы нашу землю силой захватили, но пора нам вашу бесчестную власть сбросить.

– А более мирные увлечения у тебя есть?

Молли со значением глянула на меня, словно намекая, что я еще не про все ее увлечения знаю. Это показалось мне очаровательным. И вообще в майских лучах Молли выглядела чудесно. Свет золотил туго скрученные на затылке волосы, брови и кончики ресниц, как будто они уже по-летнему начали выгорать. В своем положении я не мог почувствовать солнечное тепло, но лучи так нежно касались ее кожи, что я почти ощущал их. Вот это острое чувство жизни и заставило меня сделать глупость.

С правдой у меня всегда были сложные отношения, но тут я в мгновение ока поддался чувствам и принял решение: нужно срочно выяснить, как Молли ко мне относится. Так сказать, перелистнуть страницы романа, посвященные многолетним ухаживаниям, и сразу открыть книгу на счастливом финале.

Я шел все медленнее, пока не остановился совсем. Молли вопросительно посмотрела на меня. Мы замерли на дорожке около курятника. Я храбро собирался поцеловать ее, но потом решил, что мистер Дарси из знаменитого романа не действовал бы так напористо. Поэтому спросил:

– Молли… Я… могу я тебя поцеловать?

– Зачем?

Пожалуй, в списке «Худшие ответы на просьбу о поцелуе» этот занял бы первое место. Мне стало больно (а этого непросто добиться, если ничто в твоем теле болеть не может), но я собрал все свое мужество и шутливо ответил:

– Ты такая красивая. Трудно удержаться.

Плохо, плохо, какая неловкая получилась реплика! Молли ошарашенно уставилась на меня, а я не настолько глуп, чтобы не заметить разницу между приятным удивлением («Я мечтала о таком признании, неужто это случилось!») и просто удивлением («В чем дело?!»).

– Извини, – поспешно сказал я. Как хорошо, что я теперь не могу покраснеть! – Я просто… сам не знаю, что на меня нашло.

– Ага, – выдохнула Молли, пристально глядя на меня.

«Ага»?! И это все?

Мы с Молли оба не из тех, кто лезет за словом в карман, но тут тишина затянулась, кажется, навечно. Солнце успело зайти за облако, свет на весенней траве поблек. В романах в такие моменты обычно уезжают лечить разбитое сердце на воды или уходят на войну.

– Давай про это забудем? – как можно бодрее спросил я.

– Давайте, – с готовностью ответила Молли, подписывая окончательный приговор.

Я торопливо отвел взгляд и пошел дальше. Не знаю, как выкрутился бы мистер Дарси. Возможно, сгорел бы со стыда, не сходя с места.

– Итак, Ирландия! – натянуто проговорил я. Как джентльмен, я обязан спасти положение приятной беседой. – Мне кажется, без Британии ей не достичь процветания.

– Угу, – ответила Молли.

Теперь она шла сзади, но поравняться со мной не спешила, – видимо, чтобы нам не пришлось друг на друга смотреть. Не сомневаюсь: в Ирландии полно песен о дерзких девчонках, разбивающих сердца юношам, хотя вряд ли аристократам (и вряд ли мертвым). Глупец, о чем я только думал! Как можно испытывать нежные чувства к тому, кем я стал! Она ведь и видела меня только мертвым, не считая нашей первой, ничего не значащей встречи у забора леди Бланш.

Уязвленное самолюбие требовало немедленно разбить гнетущую тишину и доказать, что я не так уж плох. Нужен был очень эффектный жест, чтобы сгладить такое фиаско. И тогда в порыве отчаянного вдохновения я остановился, развернулся к Молли и выпалил:

– Я знаю, как поймать убийцу твоего брата.

– И как же? – подозрительно спросила она.

Я расправил плечи. Идея была, если честно, не особенно хороша. И в голову мне пришла уже пару недель назад, просто я не упоминал о ней вслух, вдруг что получше выдумаю. Ну ничего. Главное – говорить убедительно, а это я умел.

И я выступал страстно, как парламентарий, лишь бы стереть из памяти Молли недавнюю сцену. Получилось: глаза у нее ожили и загорелись интересом.

Молли Маллоун любит свою ворчливую мать, память о почившем брате, свой бедный дом у дороги, землю вокруг него. Графа Джона Гленгалла Молли не любит. Такой сюжет разбил бы сердце моей матери, если бы попался ей в романах мисс Остин (но он не попался бы, потому что интерес графа к простолюдинке – это слишком даже для столь вольнодумной леди). Невзаимные чувства – так себе сюжет. Какой в них смысл?

Но пусть Молли не волнуется – о моих глупых, вызванных близостью смерти мечтах она не услышит. Я всегда подозревал, что чувства надо держать в узде разума, тогда они не смогут причинить боли. А свое жалкое признание я лучше сожгу. И начну историю заново – с чистой страницы.

Глава 1, настоящая
Зло под солнцем

Темные дела должны вершиться во тьме. Невыносимо ждать ужасов майским утром в толпе веселых горожан на празднике под названием «Земляничное безумие». Я поежился – скорее по привычке, чем по необходимости. Мертв уже так давно, а все не могу забыть радостей живого тела: поежиться, коснуться рукой предмета, чтобы выяснить, каков он на ощупь.

Нынче семнадцатое мая, четверг. С памятной сцены около курятника (я ведь решил, что не буду больше о ней упоминать, а теперь придется всю страницу переписывать!) прошло два дня.

Мы с Молли, чувствуя неловкость, избегали компании друг друга, но тишину в доме скрашивало влюбленное воркование Фрейи и Фаррелла. Они бурно обсуждали угощение для помолвки и не заметили бы, даже если бы рядом с ними бродил дрессированный тигр, – вот что любовь делает с людьми! Джон, соберись, забудь о любви. Теперь ты хладнокровный мыслитель, идущий по следу злодея.

Итак, мы с Молли толкаемся на земляничном празднике (единственном намеченном на этот день, а значит, убийца его не пропустит) и надеемся остановить мерзавца, хоть и не знаем ни лица его, ни имени.

– Мистер, что с вами? – спросила Молли. – У вас рот подергивается.

– Это улыбка, – соврал я.

Видимо, рот и правда дергался: иногда я переставал ощущать, что делает мое немощное тело.

– На улыбку не очень-то похоже, – гнула свою линию эта упрямая ирландская коза. – Вам плохо?

Не хватало еще, чтобы она присматривала за мной, как за дряхлым дедулей, стоящим одной ногой в могиле (в моем случае, ха-ха, уже двумя).

– Плохо от смеха при виде твоей шляпки. Она любого злодея отпугнет.

Молли возмущенно фыркнула. Шляпка и правда была презабавная: из дешевой ткани, украшенная лентой не в цвет и жалким бумажным цветком. И труднее всего мне, лондонскому щеголю, было смириться с тем, что даже этот ее наряд я в глубине души находил привлекательным. Я видел Молли мертвецки мертвой, и теперь никакая шляпа не могла испортить ее живую.

Да что ж такое! Не получается скрыть от бумаги свои чувства. Решено: расскажу как есть, а потом сожгу все до последней страницы.

– Пока вы над моей шляпкой потешаетесь, мы можем убийство проворонить, – со свойственной ей честностью сказала Молли, оторвав меня от размышлений.

Она широким жестом обвела площадь, и я помрачнел окончательно. Наш – ладно, мой – план был элегантен и прост: прийти сюда, следить за всеми блондинками (потому что убивают только их, и это совершенно необъяснимо). Увидев, как к кому-то из них приближается угрожающая фигура, эту фигуру схватить и доставить в полицию. Я недооценил одно: похоже, ирландцы страстно любят землянику. В этом году она уродилась особенно рано, чем, похоже, только подогрела их интерес.

Нюха я полностью лишился, когда умер, и сейчас особенно жалел об этом. Уверен, над площадью витал восхитительный аромат – посетители то и дело шумно втягивали носом воздух. Земляничных товаров здесь было множество: сами ягоды, джемы, сладости, отвары, компоты. Народ ломился к прилавкам, громко торговался, сбивая цены. Звенели стеклянные банки, глиняные горшки, монеты. На небольшом возвышении, сколоченном из досок, бодро играли три скрипача, хотя расслышать что-то в таком шквале звуков было невозможно. Мужчин среднего роста и телосложения – единственные приметы убийцы, которые я успел разглядеть в прошлый раз, – здесь была добрая сотня. Повсюду царило истинное земляничное безумие, люди выглядели пьяными от сладкого запаха и долгожданной весны.

Молли тоже смотрела на толпу удрученно.

– А давайте по-другому сделаем? – сказала она наконец. – Залезем на сцену, где играют скрипачи, и громко объявим, что все светловолосые девушки в опасности. Скажем, что в толпе убийца, полиция уже здесь, это его спугнет! Ведь спугнули же вы его в прошлый раз, и никто не погиб!

– Мы сорвем праздник.

– Да плевать на него!

– Если сделать по-твоему, убийцу мы не поймаем. Он тихо скроется, и следующий шанс поймать его будет лишь через месяц.

– Зато он никого не убьет! Его можно напугать, мы это уже выяснили! Что для вас важнее: поймать убийцу или спасти жизнь какой-нибудь несчастной женщине?!

«Поймать убийцу», – чуть не сказал я.

Самому найти и задержать преступника было бы истинным геройством, после этого Молли наверняка оценила бы меня.

– Давай просто действовать, как решили, – уклончиво ответил я. – Как я решил.

– Но почему?! Почему мы должны делать, как вы сказали? – не отставала Молли. – Вы же видите, сколько тут народу!

– Уверен, мы что-то заметим. Впереди целый день, вряд ли он убьет кого-то прямо с утра.

Я верил в свою удачу и не сомневался: что-то укажет мне путь. И убийцу поймаю, и незнакомую девушку спасу. Я ведь столько раз был на волосок от смерти, но почти жив! Молли раздраженно цыкнула.

– Вы, мужчины, и ваше проклятое самолюбие! Вечно думаете, что все знаете! Если б вы почаще наше мнение спрашивали…

– Я один раз тебя спросил! – выпалил я прежде, чем успел себя остановить.

И сам испугался: сразу понял, что она догадалась, о чем я. «Могу ли я тебя поцеловать?» – вопрос яснее некуда. Молли сердито покраснела и уже открыла рот, чтобы ответить, но тут удача отвернулась от нас обоих.

Крик раздался с дальнего конца площади. Я застыл. Мы с Молли препирались, как дети, а в это время… Не помню, как бежал туда, откуда донесся хриплый женский голос. В моем состоянии мне трудно передвигаться, но в ту минуту я точно побил собственные рекорды.

Убийца, словно издеваясь над нами, темноты ждать не стал, часы едва пробили десять утра. На мостовой около одного из земляничных прилавков сидела девушка в белой шляпке. Она упиралась обеими ладонями в мостовую и стонала, рядом валялись кошелек и лукошко земляники, а на спине у нее расплывалось красное пятно. Я едва скользнул по ней взглядом: мое внимание сразу привлек человек, который торопливо удалялся от места происшествия, хотя разглядеть я мог лишь мелькающую в толпе шляпу.

– Молли! – взвыл я и бросился в погоню.

Увы, «бросился» – слишком громкое слово для тщедушного существа, которым я стал. Отпихивать с дороги любопытных, которых привлекли крики девушки, я не мог и вместо этого подныривал под их руками, ни на миг не упуская из виду синюю шляпу с широкими полями. В прошлый раз (тот злосчастный раз, что закончился дырой в моем животе) шляпа на преступнике была другой, а поступь казалась более тяжелой. Нынешний беглец удирал как заяц, но я постарался не думать об этом: не может быть, чтобы убийц оказалось двое, верно?

Я сразу начал уставать и с каждым шагом бежал все медленнее. Утешало одно: Молли проворная, она догонит беглеца и обрушит на него всю силу своей ярости. Но, обернувшись, я выяснил, что она за мной не следует. Как она могла так меня подвести! Я зашипел от досады, поднажал, стараясь не замечать, как противно хрустят суставы коленей и бедер, – и понял, что упустил синюю шляпу из виду. Всего на секунду, но в такой толпе и этого довольно. Я завертел головой, не желая смириться с поражением, и…

Трудно объяснить, как ощущается опасность, но именно ее я и почувствовал. Словно что-то неумолимое и страшное таится у меня за плечом. Я хотел повернуться, и тут меня с силой толкнули в спину.

Земля ушла из-под ног, и я рухнул, как мешок с костями, попутно сбив с ног какую-то даму. Дама принялась сыпать ругательствами, вскочила и треснула меня по ноге зонтиком. Я замотал головой, надеясь, что гул в ушах стихнет, попытался встать и не смог.

Мир вращался. Я чувствовал себя как жук на щепочке, несущейся в бурном водном потоке. Света вокруг становилось все меньше, мир темнел и выцветал, но внезапно и краски, и звуки вернулись.

Хаос на площади усилился – похоже, весть о том, что кого-то ударили ножом, разнеслась повсюду. Скрипачи перестали играть. Толпа разделилась на тех, кто хотел поскорее скрыться, и тех, кто хотел пробраться ближе к месту преступления. И те и другие на своем пути спотыкались об меня, но боли я предсказуемо не чувствовал. Ощущаешь себя особенно неживым, когда видишь, как чей-то ботинок приземляется тебе на колено, и не пытаешься отдернуть ногу. Я встал, цепляясь за пробегающих мимо прохожих. Оглядел толпу. Синей шляпы и след простыл.

Чувствовал я себя странно. Опасно получать повреждения, когда лишен чувства осязания. Боль – это сигнал, дающий понять, где у тебя неприятности, великая привилегия живых. Пытаясь понять, в чем дело, я зашарил бесчувственными руками по груди, бокам, животу.

Правду я выяснил только потому, что очень люблю наряды. Они, пожалуй, главная радость моего существования и никогда не подводили меня, в отличие от брата, отца и самой жизни.

И вот сейчас я нащупал у себя на спине прореху. Конечно, ее не было там раньше – я тщательно оглядываю себя перед выходом из дома и не потерпел бы рваного сюртука. Я сунул в нее пальцы и даже своим ослабевшим осязанием почувствовал: дыра есть не только в ткани, но и во мне. Сюртук и рубашка были разорваны. И плоть под ними – тоже.

Меня не просто толкнули в спину, а ударили ножом так же, как несчастную девушку. Ну, ничего, ничего, сейчас все срастется. Сколько повреждений я получил месяц назад, пока мы с Кираном выбирались с фабрики! Да и ножом мне уже доставалось – рана затянулась прямо на глазах, только рубашка была испорчена.

Я постоял, шатаясь под натиском толпы. Потрогал рану снова – она никуда не делась. И что-то еще, помимо самого ее наличия, меня беспокоило. Я не сразу понял: рана не мокрая.

При повреждениях из меня всегда вытекал прозрачный раствор, который тек по моим венам вместо крови. Было противно, но теперь ничего, совсем ничего не выливалось, словно нож попал в тесто, или землю, или… или в совершенно мертвую плоть. Мне стало тошно от страха. Захотелось немедленно, прямо посреди площади сорвать с себя одежду и выяснить, что же со мной такое.

Я пришел в себя от истерического женского вопля: «Убийца! Тут убийца!», после которого движение вокруг стало еще хаотичнее. До меня с трудом дошло: не я стал причиной хаоса, на меня никто и внимания не обращает. Значит… Нет, не может быть, девушка была жива, когда я ее видел! Эта мысль придала мне сил пуститься в обратный путь.

Двигаясь как в тумане, я добрался туда, где толпа была особенно плотной, и просочился в самый центр. На земле лежала та самая девушка. Жива! Шляпка с ее головы упала, и теперь я видел ее волосы: светлые, нежно-золотые. Молли, сидевшая на коленях рядом с ней, умоляюще крикнула – наверное, не в первый раз:

– Врача, ну! Есть тут доктор или нет, чтоб вас!

Но, похоже, доктор в Ирландии – явление нечастое. Кажется, никто из этой братии земляничную ярмарку не почтил. Я с трудом опустился на колени. Девушка кривилась и всхлипывала, задыхалась, царапала ногтями асфальт – болезненные, но чудесные признаки жизни.

– Кто это сделал? – выдавил я, пытаясь поймать ее взгляд.

– Нэнси, – простонала девушка, словно не слышала мой вопрос и отвечала своим мыслям. – Нэнси!

– Врач сейчас придет, – бормотала Молли. – Сейчас, сейчас, они кого-то найдут.

– Нэнси, – повторила девушка.

А потом закрыла глаза, и губы ее перестали шевелиться. Я испуганно потрогал ее руку, даже зная, что со своим слабым осязанием вряд ли смогу нащупать пульс. Глянул на Молли – и прочел ответ на ее лице. Нет же, нет, все не могло так бесславно закончиться! Даже я, полуживая развалина, еще как-то цепляюсь за жизнь, а ведь девушка была просто ранена, она не могла вот так… Молли схватила меня под локоть, вздернула на ноги и потащила прочь.

– Куда? – слабо запротестовал я.

– Сейчас полиция явится. Хотите с ними поболтать?

– Вообще-то я бы не отказа… – начал я, но тут она окончательно вытащила меня из толпы на край площади, развернула к себе, и я опешил.

Мы с Молли были, может, и не друзьями, но уж точно добрыми товарищами по несчастью. Пару раз она всерьез на меня злилась, но никогда еще в ее взгляде не было такой ярости.

– Это из-за вас, – прошипела она. – Из-за вас!

Я задохнулся от возмущения.

– Нет! Я не… Из-за тебя мы его не поймали! Я же велел: если что-то случится, бежать не к жертве, ей и так помогут, а к преступнику! Вместе мы бы его схватили! А если и нет – хотя бы узнали, как он выглядит, но ты…

Голос сорвался. Мои измученные голосовые связки так давно не смягчала слюна, горло было сухим, будто в него песку насыпали, – живые не понимают, как им повезло иметь столь изумительно работающее тело. Я схватился за ближайшую стену и переждал приступ кашля, который меня чуть с ног не сбил. Согнуться оказалось неожиданно трудно. Что-то было не так. С моей спиной что-то совершенно точно было не так.

– Если бы мы сделали, как я предлагала, она бы не умерла! – заорала Молли так оглушительно, что на месте полиции я бы арестовал нас самих. – Уж простите, что не могла смотреть, как она мучается!

Я побрел прочь, не в силах вынести ее сокрушительный гнев. Фаррелл, наш верный возница, ждал на ближайшей улочке, привычно подремывая на козлах, и по нашим лицам сразу увидел: дело плохо.

– Ох, – только и сказал он.

В экипаж я вполз с трудом, но Молли даже не потянулась мне помочь, как делала обычно, и за всю дорогу домой слова мне не сказала. Я воспользовался передышкой и отдыхал, всем телом навалившись на стену.

Дома я надеялся сразу изучить свой несчастный бок, но на пороге, увы, ждала Фрейя. Похоже, заслышала стук колес еще издали. Я выбрался из экипажа, надеясь, что Молли все ей объяснит, но та молча сверлила меня взглядом: дескать, вы все запороли, вы и объясняйтесь.

– Мы не поймали убийцу Кирана, – выдохнул я. – Фрейя, я старался, но…

Лицо у нее застыло. Я только сейчас понял, как сильно Фрейя надеялась, что мы найдем того, кто убил ее сына, чтобы она могла наконец-то освободиться и жить дальше. Она развернулась резко, как обычно делала Молли, и ушла в дом. Фаррелл бросился следом. Молли еще раз красноречиво глянула на меня и пошла за ними.

У меня недостало мужества вмешиваться в их горе, и я поплелся по тропинке вокруг дома – той самой, где мы так неудачно прогулялись с Молли. Подошел к окну своей комнаты. Как и во всех домах ирландских бедняков, оно было небольшим, чтобы беречь тепло. Ничего, пролезу. Я так иссох, что мог бы теперь на ярмарках выступать в роли акробата, который складывается и целиком влезает в небольшой ящик. Я с трудом подтянул свое тело, перекинул его через подоконник и брякнулся на пол. Ну, зато не придется больше ни с кем говорить.

Эту комнату я изысканно обставил по своему вкусу, когда понял, что предстоит провести здесь целый месяц. Зайдя сюда, первым делом я всегда делал одно и то же: брал со стола серебряный умывальный таз и смотрелся в его сияющее дно, поворачивая таз так и эдак, чтобы он получше ловил свет. Мне не хотелось, чтобы жители дома знали, как я озабочен своей внешностью, так что зеркало покупать я не стал. Но таз каждый день предоставлял мне правдивую, хоть и несколько размытую картину моего состояния. Поддержание достойного вида стоило мне некоторых усилий, но в целом таз обычно приносил утешительные новости: выгляжу я неплохо. Бледный, глаза и волосы тусклые, но сойду скорее за больного, чем за мертвого.

Впрочем, лицо меня сейчас волновало куда меньше, чем обычно. Я бережно снял с себя бордовый сюртук, синий жилет и белую рубашку, прислонил таз к стене, изогнулся, приподняв руку, и заглянул себе за спину.

Солнце ярко сияло, освещая печальную картину. Между ребрами – дыра, которая так и не затянулась. Кожа вокруг нее серая, на вид совершенно мертвая. Рядом не было умника Бена, который объяснил бы поточнее, что со мной происходит, но даже без него было ясно: ничего хорошего. «Некроз», – вспомнил я слово, которое он частенько повторял. Отмирание тканей. Я медленно выпрямился и посмотрел на свое перепуганное лицо. Правду признавать не хотелось, но я понял сразу: не все мои неприятности случились прямо сегодня.

Когда остальные восставшие мертвецы упокоились, сила, наполнившая всех нас во время эксперимента Бена, ушла. В последний месяц я жил мирно и тихо, не имея возможности проверить, заросли ли бы на мне раны, но готов был спорить: нет, эта милость осталась далеко в прошлом.

Целый месяц я берег себя, и оттого мое состояние было неизменным, но всего одно повреждение – и равновесие нарушилось. Спина вокруг раны онемела. Я только сейчас понял, что все же худо-бедно ощущаю свое тело в пространстве, – в сравнении с раненым участком, который перестал чувствовать вообще. И, похоже, теперь этого не остановить. Час назад, на площади, я едва заметил онемение в спине, а сейчас не заметить его было невозможно, словно оно разрослось.

Я тоскливо глянул на стопку газет в углу. Целый месяц прочитывал каждый ежедневный выпуск от корки до корки – искал там новости о своем брате или о его покровителе Каллахане, но оба как в воду канули. Где же Бен, когда он так нужен?! Я не очень верил, что он втайне трудится над новым способом оживить меня, скорее, увлекся чем-то другим. Хотя, пожалуй, сейчас мне уже и Бен не поможет, к чему тратить время на поиски? И конечно, нет такого врача, которому я мог бы показаться без риска довести его до сердечного приступа.

Вот, значит, как все закончится. Судя по скорости, с которой отмирали ткани вокруг раны, вряд ли мне осталось больше пары суток. Эта мысль вызвала уныние, но не шок: никому на свете не дано было столько времени, как мне, чтобы смириться со смертью. Больше всего печалило вот что: когда времени так мало, ничего уже не успеть. Расследование обречено, Молли меня не полюбит, Бен не вернется.

План созрел сразу. Фрейя меня теперь ненавидит, Молли презирает, а до семнадцатого июня и следующей попытки задержать убийцу я не доживу, так что нет смысла задерживаться в этом убогом домишке. Тихо скроюсь, на оставшиеся деньги сниму роскошный номер в роскошной гостинице (насколько этот эпитет применим к заштатному Дублину). Закажу цветов и томик Байрона. А может, даже музыкантов. И проведу остаток жизни в спокойствии, наслаждаясь красотой и праздностью. Хоть немного поживу, как положено графу.

Сказано – сделано. Я побросал несколько костюмов в саквояж, а свои записи, полные нытья, забирать из-под кровати не стал. Надеюсь, жители дома разожгут ими огонь в очаге – все равно читать не умеют.

Раз уж все равно мучиться с застегиванием пуговиц, я решил выбрать свежий наряд. У меня была диковинка, которую я берег для особого случая: черная рубашка, заказанная у местного портного. Черных рубашек никто не носит, но я как чувствовал, что подобный траурный наряд однажды мне понадобится. Я упрямо застегнул мелкие пуговки плохо гнущимися пальцами. Повязал черный шейный платок. Надел бархатный жилет, сюртук и перчатки того же цвета. Оглядел свое отражение в тазу, и у меня даже настроение немного исправилось. Мне так идет черный! Зря я вечно отвергал его в пользу более ярких оттенков. Последний штрих – цилиндр. Конечно, тоже черный. Получилось необычно, но, пожалуй, даже стильно: я прямо черный человек, заказавший Моцарту знаменитый реквием.

От созерцания своего отражения меня оторвал шум: кто-то с силой хлопнул входной дверью, потом голос Молли крикнул из сада:

– Эгоисты! Самовлюбленные ослы!

– Совсем разума лишилась! – крикнула мамаша ей вслед.

Я выглянул в окно. Молли злобно пинала ствол дерева. Волосы растрепались и выбились из узла на затылке, заслонив лицо, так что я не понял, злится она, грустит или и то и другое. Разумнее всего было не попадаться ей под горячую руку (или, в случае с деревом, ногу), так что я растянулся на кровати и мрачно уставился в потолок. Удары о дерево постепенно стихли. На смену им пришло пение, хриплое и весьма посредственное:

Я ждал в саду под ивой, а дальше мы вместе пошли.
Ее белоснежные ножки едва касались земли.
– Любите, – она говорила, – легко, как растет листва.
Но я был глуп и молод и не знал, что она права.

То, что Молли в столь мрачный час поет любовную балладу, тронуло мое сердце. Наверное, думает о Киране и его смертельной любви. Народная песенка продолжилась в том же печальном духе и на третьем куплете оборвалась. Я не удержался и выглянул снова.

Молли сидела на земле, придавив свою драгоценную петрушку, и рыдала, закрыв руками лицо. Обычно она скупа на столь сильные чувства, и я устыдился того, что стал их невольным свидетелем. А затем понял две вещи.

Первое: что-то внутри меня страдает, когда Молли так страдает. А значит, наверное, она действительно нравится мне, хотя с социальной точки зрения это и глупо: она – простая ирландка, а я – граф. Не знаю, любовь ли это, при жизни я не успел разобраться в столь сложных ощущениях, но, возможно, это то, что могло бы ею стать.

Второе: а вдруг у меня достаточно времени, чтобы понравиться ей? Я стану таким галантным, полезным и блистательным, что устоять будет невозможно! И тогда, пусть совсем ненадолго, я почувствую, каково это – быть любимым. Хочу этого больше всего на свете, а последнее желание умирающего священно, разве нет?

Задача сложна: герои мисс Остин годами не могли решить своих любовных дел, а у меня всего пара дней. Ну да ничего. Это же я! Я уникальный, справлюсь. И тогда Молли будет оплакивать меня так же страстно, как сейчас оплакивала неотомщенного Кирана и девушку с площади. Поставлю свой блестящий разум на службу чувству: вот лучший способ потратить свои последние дни!

А моим главным подарком Молли, главным козырем, станет убийца ее брата, которого я преподнесу ей на блюдечке. Ждать семнадцатого июня не обязательно. Целый месяц я был убаюкан покоем деревенской жизни и старался недостаточно, но с этим покончено. Либо я завоюю любовь Молли, либо умру одиноким и разочарованным, третьего не дано.

Мечта наполнила меня такими силами, что перспектива валяться на гостиничной перине и слушать наемных музыкантов поблекла. Я толкнул саквояж с одеждой под стол. Думай, Джон, думай! Убийца где-то в городе, нужно просто понять, как его найти!

Я методично собрал все немногое, что было у нас по этому делу: газетные заметки с упоминаниями прошлых убийств да книга, которую убийца подарил Кирану, – Эдгар По, «Метценгерштейн». Месяц назад мы нашли ее в тайнике под настилом сеновала – Молли рассказала, что Киран любил там отдыхать. Неграмотную Молли находка не очень-то впечатлила. Она печально рассмотрела надпись, которую убийца оставил на первой странице: «На добрую память дорогому Кирану», сказала, что буквы написаны очень красиво, скривилась от ненависти и ушла по своим делам. А я снова и снова перечитывал книгу неизвестного мне американского автора, пытаясь найти хоть какие-то подсказки. Убийца, которого Киран считал своим наставником в деле сыска, по ней учил Кирана читать, и это был поистине странный выбор для обучения: мрачный рассказик о смерти, безумии и потере. Да еще эпиграф из Мартина Лютера, словно заранее обещающий беду: «При жизни был для тебя чумой, умирая, буду твоей смертью».

Кто бы ни выбрал такую книгу в подарок, он не просто безумец, убивающий женщин, он – игрок, который наслаждался тем, что водил Кирана за нос. Изображал частного сыщика, разбрасывал перед Кираном перлы своей мудрости о том, каким должен быть настоящий сыщик, подарил странную книгу, выманил единственную улику – обрывок сюртука убийцы, а потом безжалостно отравил. Я угрюмо перебрал газетные заметки. Убивали самых разных женщин: дочь купца, прачку, богатую вдову. Напоминанием о каждой осталась лишь скупая заметка в газете. Интересно, их кто-то оплакивает или уже забыли?

И тут меня осенило. Вот с чего надо начать расследование! О жертвах мы ничего не знаем, они – просто имена на выцветших страницах, но что, если… Я самодовольно улыбнулся и встал. Жизнь продолжается, дамы и господа. Что такое сорок восемь часов в умелых руках? Охотно отвечаю: это целая вечность.

Глава 2
Малиновка

Я бросил еще один взгляд на свое отражение в тазу.

Торопливо прошелся по лицу новым слоем бежевой пудры, добавил губам розового цвета пудрой другого оттенка (рад, что все это сожгу, – такое никто не должен прочесть!). Лихорадочно прислушался к звукам из сада. Все еще плачет! Я обрызгался лавандовой водой, хоть и не чувствовал запаха, выбрался в окно и заковылял в сад.

Какую радость я ощущал! Словно горы могу свернуть. Подойдя к Молли, я откашлялся.

– Чего вам? – грубо спросила она и вытерла кулаком нос.

– Прошу извинить, что прервал твое уединение, – учтиво поклонился я. – Но у меня появилась идея, как найти преступника.

Несколько секунд она смотрела на меня так, будто не понимала, о чем речь.

– А, – очнулась она. – И какая идея?

– Могу я сесть?

Кажется, с учтивостью я все-таки перегнул палку: лицо у Молли стало подозрительным. Она снова вытерла нос, а я ловко вытащил из нагрудного кармана платок и протянул ей. Звездный час для джентльмена: протянуть даме платок, когда он ей нужен. Молли взяла платок и шумно высморкалась.

– Наша ошибка в том, что мы пытались вообразить убийцу, – объяснил я, продолжая стоять. – Но гораздо важнее, кто его жертвы. Есть ведь между ними какая-то связь! Как он их выбирает, как заставляет приходить на праздники в одиночестве?

– Да просто чокнутый он, и все! – огрызнулась Молли, не выказав ни малейшего восхищения моим ходом мысли.

Я покачал головой. Собственное убийство научило меня важной вещи: у любого преступления всегда есть какая-то причина – пусть безумная, странная и на первый взгляд незаметная.

– Как говорил Гамлет, «я безумен только в норд-норд-вест, при южном ветре я еще отличу сокола от цапли».

– Мне только птиц сейчас не хватало, – угрюмо перебила Молли. – Вы чего сказать-то хотите?

– Что безумец не сумел бы так тщательно все спланировать. Напротив, он в своем роде очень умен.

– Ох, радость какая.

– Сегодняшняя девушка была одета изысканно: платье из дорогой ткани, дорогая обувь, – настаивал я. – Такие девушки не ходят поодиночке на грязные рынки. Нужна недюжинная смекалка, чтобы ее выманить. И мне интересно: как ему это удалось?

– И как?

– Пока не знаю. Но вот наш первый шаг: мы должны выяснить, кем была эта девушка. Вдруг все проще, чем нам кажется, и она рассказала кому-то из семьи или друзей, куда и зачем идет! А узнав это, мы поймем, что делать дальше.

Взгляд у Молли прояснился. Похоже, я на верном пути!

– Точно, – прошептала она. – У нее наверняка остались скорбящие родственники. Они будут счастливы и на все готовы, если мы выясним, кто убил их дочь или невесту, так?

Мне показалось, это довольно странный угол зрения на проблему, – но ведь она страдает по Кирану, неудивительно, что все ей видится именно в этом свете. Я заколебался, но все же прибавил кое-что еще: наверняка Молли хочет это услышать, и это поднимет меня в ее глазах.

– Уверен, что будут. И еще хочу сказать: прости. Мне жаль, что на площади я тебя не послушал. Нужно было забраться на сцену и всех предупредить. Ты права, девушка погибла из-за меня, но…

Я осекся. Чуть не выдал себя! «Но тот, кто убил ее, убил и меня, так что я уже поплатился». Нет уж, об этом ни слова: узнав, как мне мало осталось, Молли будет меня жалеть, а этого я не хочу. Мужчина должен восхищать своим героизмом и блеском, а не жалость вызывать.

– Ладно уж, прощаю, – милостиво сказала Молли, и у меня отлегло от сердца. Ее гнев напугал меня, и я был рад, что прощен. – Идемте, не будем времени терять.

Золотые слова! Молли зашагала к конюшне, на ходу отряхивая землю со своего мятого коричневого платья. Я пошел следом, но притормозил, проходя мимо входной двери. В романах мисс Остин один из вернейших способов завоевать сердце девушки – это завоевать расположение ее родственников. Я поднялся на крыльцо и заглянул в комнату. Фрейя неподвижно сидела на стуле около потухшего очага, уронив руки на колени. Фаррелл встревоженно бродил из угла в угол. Я остановился в дверях и снял цилиндр. Ну, мистер Дарси, помоги.

– Мне безмерно жаль, что я не смог остановить преступника, – учтиво начал я. – Это целиком моя вина, Молли ни при чем. Но я все исправлю. За ближайшие… примерно двое суток я найду убийцу. Обещаю вам.

Вообще-то я не вправе был давать такие обещания, но вера в успех сияла во мне жарко, как солнце. Фрейя моей веры не разделила. Перевела на меня тяжелый взгляд и сухо спросила:

– Двое суток? Пустая болтовня. Что-то вы и за месяц ничего не выяснили.

– В этот раз все будет по-другому, вы увидите, – смиренно ответил я. – У меня новая идея.

– И она, конечно, лучше прежних, вы же самый умный человек на свете.

– Слышу в вашем голосе иронию, но принимаю ее как справедливый упрек. Фрейя, я понимаю, накануне помолвки я принес вам грустные новости, но…

– Помолвку откладываем, – отрезала она. Вот теперь она была похожа на себя прежнюю: то же мрачное, насупленное лицо, которое встретило меня по приезде в Ирландию. – Тот человек убил моего сына и на свободе разгуливает, а я праздновать буду? Нет уж. Куда мне, старой, торопиться?

– А Молли что думает? – осторожно спросил я.

– А Молли вообще не о том думает! – свирепо ответила мамаша и встала. – Все, идите, куда шли, мне полы протереть надо.

Темная туча снова сгустилась над этой семьей. Их маленький мир определенно нуждался в спасении. Хорошо все-таки, что у них есть я.

– Фрейя. – Я заступил ей путь. – Обещаю: до завтрашнего вечера убийца будет найден. Это будет мой подарок к вашей помолвке. Так что готовьте, шейте, делайте все, что нужно. Не обижайтесь, но ваш дом пока не готов к великолепному приему.

Видно было, что она испытывает сложные чувства: не доверяет мне и все же надеется, что я справлюсь. И надежда все-таки победила.

– Посмотрим, – буркнула Фрейя и удалилась: в ее устах это была невероятно щедрая и дружелюбная реплика, и я торжествующе развернулся к Фарреллу.

– Насчет танамора я все решил. Мы поедем и выбросим его в море, надеюсь, тогда он затихнет.

Фаррелл в ответ глянул на меня весьма странно.

– Так нет уже никакой загвоздки, – пробубнил он. – Танамор, он это… исчез.

– Что?! – громче, чем собирался, охнул я, и Фаррелл торопливо шикнул, прижав палец к губам.

– Тише! Я сегодня у себя ночевал – хотел парадный костюм забрать, – взволнованно зашептал он. – И чувствую: нету зова больше! Помнишь, мы с тобой танамор под маргариткой зарыли? – Он еще понизил голос. – Я туда подошел, смотрю: завяла маргаритка! Разрыл под ней землю, а там – ничего.

Я похолодел, хотя и так уже был холоднее некуда.

– Кто мог его забрать?

– Никто. – Фаррелл с детской растерянностью развел руками. – Только мы с тобой знали, где он зарыт, а без этого найти его никак невозможно. Земля забрала, вот что. Мерлин ведь в сказке три обломка мрамора с земли подобрал да волшебную силу в них вдохнул, и они в трилистник сошлись. Дал его Мерлин ирландской девушке, чтобы она своего любимого оживила, а потом хотел обратно земле вернуть, да только девушка хитрая была и обратно отдавать такую ценность не захотела, так что…

– Да знаю я сказку, – простонал я. – Но это же выдумка! Фаррелл, умоляю, если ты вырыл танамор, ничего страшного, это он тебя заставил, у него своя воля, просто скажи мне!

– Сказки – не выдумка, – строго сказал Фаррелл. – На нашем острове все может случиться! – Он сжал мои тщедушные плечи своими ручищами и твердо посмотрел мне в глаза. – Нету его. Земля забрала.

– Это ненаучно.

– И кто это говорит? Живой мертвец?

М-да, с этим не поспоришь. Я тяжело вздохнул. В конце концов, если трилистник вправду оживлял мертвецов (а он на моих глазах вернул Молли), то почему бы ему не исчезнуть в земле без следа? Когда разум не может понять какое-то явление, не значит ли это, что мы пока просто мало знаем о его свойствах? Уверен, Бен согласился бы со мной. Бен, ну где же ты, ты мне так нужен!

Земля этого острова породила танамор, она его и забрала. Звучит разумно. Я поднял глаза на Фаррелла. Тот смотрел на меня сочувствующим, отеческим взглядом, за который я сразу простил ему такие странные вести.

– Как ты, парень? Выглядишь так себе. – Он сжал мое костлявое плечо, чем очень меня смутил. – Не вини себя, ты делаешь что можешь. Как всегда.

– Готовьтесь к помолвке, – громко сказал я, чтобы слышала Фрейя. – Оповестите гостей, пусть завтра вечером приходят.

Все, отступать некуда. Не могу же я умереть, нарушив обещание и покрыв себя позором! Я повернулся к выходу – и напоролся на Молли, которая, как выяснилось, молча стояла в дверях. Похоже, не я один умею тихо подкрадываться. Но она, к счастью, ничего комментировать не стала: жестом подозвала меня, и я вышел во двор следом за ней. Запряженный экипаж уже стоял около конюшни. Молли взобралась на козлы.

– Ты что, умеешь управлять экипажем?! – не поверил я, но на мягкую скамью для пассажиров покорно забрался.

– Если нужно. Когда я была ребенком, отец учил меня.

– Нас целый месяц возил Фаррелл, и ты об этом не упоминала.

Молли встряхнула поводьями, и лошадь послушно зашагала в сторону дороги.

– Я знала, что Фаррелл хочет выслужиться перед мамой. Он гордится тем, как хорошо экипажем правит. К чему человека радости лишать?

Больше всего меня впечатлило то, что Молли вообще умеет что-то скрывать. Я был уверен: она вся – как распахнутая книга.

– То есть ты знала про их… их… взаимный интерес? – светским тоном поинтересовался я, не отводя взгляда от ее прямой, как доска, спины.

– Ну я же не слепая. В отличие от вас. – Она покосилась на меня, вдруг развеселившись. – Но что с вас возьмешь, зрение-то уже не то, а?

Я оскорбленно промолчал – обидно было, что мою проницательность подвергают сомнению. Похоже, добиться того, чтобы Молли через пару дней жить без меня не могла, будет сложнее, чем я думал.

На площади, где утром проходил праздник земляничного безумия, обстановка была деловитой и мрачной. Торговцы упаковывали свой товар: те, кто еще не уехал, явно собирались это сделать. Тела девушки уже не было, кровь с мостовой смыли. Констебли угрюмо маячили по периметру площади. Видимо, праздник отменила полиция.

Констебли все были в одинаковой, как у солдат, униформе, в высоких фуражках с золотым значком в виде британской короны. Вид у них был довольно бравый, так что на минутку я понадеялся, что преступника уже нашли без нас. Лишили меня славы, зато облегчили задачу. Я подошел к зажиточному на вид лавочнику, который уныло грузил ящики на телегу.

– Уважаемый, вы не подскажете, убийцу поймали?

– Куда там, – буркнул он. – Никакого толку от этой британской полиции, только зря налог на них платим.

Слова «британская полиция» меня ободрили – неужели тут служат мои соотечественники, а не дикие местные ирландцы? Это значительно упростит дело.

– Не знаете, кем была убитая бедняжка?

Лавочник грохнул на телегу очередной ящик и с подозрением глянул на меня.

– Вы не англичанин случаем? Говорите, как они.

Отрицать это было, к сожалению, бесполезно, – я, со своим блестящим образованием, никак не смог бы изобразить местный неблагозвучный говор.

– Не просто англичанин, – произнес я, сразу переходя к самому действенному способу убеждения, какой только известен человечеству. – А англичанин, у которого есть деньги и которому очень нужно что-нибудь узнать об убитой девушке.

Я вытащил из жилетного кармана монету и многозначительно покачал ее на ладони.

– Слышал, дочь богатых родителей, – сказал лавочник, не отводя взгляда от монеты. – Но кого именно, не знаю, сплетнями не интересуюсь. Я так и сказал тому проныре, который час назад приходил.

– Что за проныра?

– Из газеты. Тоже про девушку расспрашивал.

– А как его звали?

– А то он представился! Сказал, из газеты, и все. Но уж как страстно расспрашивал!

Ого… Киран со своим будущим убийцей так и познакомился: изучал место, где убили его возлюбленную, и встретил там незнакомца. Тот представился частным сыщиком, а бедняга Киран так и не узнал, что это вранье. И если убийца тогда вернулся на место преступления, что мешает ему поступить так снова?

– Опишите человека из газеты.

Я наконец опустил монету на ладонь лавочнику, и она мгновенно исчезла в его кармане.

– Стройный джентльмен, молодой или, скорее, моложавый. Собой хорош, гладко выбрит, – старательно перечислил повеселевший лавочник. – Костюм из дешевого сукна, волосы темные, в остальном ничего интересного.

– А рост? – жадно спросил я.

Если этот псевдожурналист – оглобля или коротышка, все пропало.

– Да средний, ни то ни се. Вот примерно как вы.

Довольные беседой, мы распрощались, – и тут я понял, что Молли рядом нет. Она оживленно болтала с женщиной поблизости. Заметив мой взгляд, она подошла.

– Девушку звали Элизабет Дигсби, – торжественно сказала Молли. – Дочь барона Дигсби. Она покупала землянику просто для отвода глаз. Марианна говорит, Элизабет кого-то искала.

Прямо как красавица, которую я спас от смерти ровно месяц назад: та озиралась, высматривая кого-то в толпе.

– Эта Марианна – твоя приятельница? – спросил я, немного задетый тем, что Молли легко (и, скорее всего, бесплатно) добыла такие ценные сведения.

– Да первый раз ее вижу. Только дело ясное: о женщинах лучше женщин расспрашивать. Элизабет красивая была, такую на рынке сразу заметишь. Марианна земляничный компот поблизости продавала, но торговля не шла, вот она на нарядную леди и засмотрелась. А убийцу не видела – отвлеклась, покупатель подошел.

– Зато тот, кого расспрашивал я, возможно, видел убийцу всего лишь час назад! – похвастался я. – В этот раз он выдал себя за газетчика. Нужно посетить редакцию и проверить – если тот, кого описал лавочник, там не работает, значит, у нас есть приметы убийцы.

На Молли это произвело впечатление, и я торжествующе улыбнулся.

– Поехали. Я знаю, где контора местной газеты, – писал для них статью о восставших мертвецах. Сомневаюсь, что газет в вашем городе больше одной.

На пути к экипажу, который Молли оставила без присмотра у края площади, я еще разок покосился на констеблей. Увы, вряд ли они чем-то нам помогут. Лица у них были скучающие и, признаться, совсем не британские. Если приглядеться – простые местные крестьяне, которых одинаково одели.

Пока мы ехали по городу, где-то дважды пробил колокол. Всего два часа пополудни, а мне день казался бесконечным! Город в этот теплый, солнечный час был полон шума, лязга колес, лая собак и пронзительных голосов уличных зазывал. Около здания дублинской газеты я сказал Молли:

– Подожди здесь, я быстро.

– Еще чего! С вами пойду.

– Газета – это мужской мир, ты слишком много внимания привлечешь.

– А если там убийца?!

– Он точно не убьет меня посреди конторы.

Молли заколебалась, но все же буркнула:

– Ладно уж, идите.

В разгар дня редакцию наполняли суета, беготня, стук пишущей машинки и шелест бумаги. В приемной стояла скамья для посетителей, возле нее – полка со свежими номерами газеты («Опусти в кружку один пенс и бери! Дешевле, чем на улице!» – гласила деревянная табличка) и стойка, заваленная письмами. За распахнутыми дверьми в большой зал царили шум и гам. Я туда с интересом заглянул. В прошлый мой визит двери были закрыты, а ведь любопытно узнать, как создается газета. Оказалось, ничего особенно интересного: много разнокалиберной мебели, табачного дыма, исписанной бумаги и азартно кричащих друг на друга мужчин (не крестьян, но и не джентльменов).

За стойкой для писем стоял все тот же ловкий малый лет тридцати, которому я месяц назад вручил свою статью о восставших. Увидев меня, он радостно присвистнул и немедленно бросил свое занятие.

– А я-то ждал, когда снова зайдете! Решил, что вы умерли. Вид у вас был больной, а сейчас, признаться, еще хуже. – Он облокотился на стойку. – Вы просили найти сына того мужчины, которого убил тюремный охранник, и я это сделал! Читателей так тронула история отца, который даже после смерти, будучи восставшим мертвецом, о сыне волновался, – они нам кучу писем написали. И знаете что? В тюрьме струхнули от такой огласки, и теперь дело этого парня пересмотрят в суде. Они с отцом всего-то парочку кур украли. Он скоро выйдет! Мы этого добились, и все благодаря вашей прекрасной статье о восставших! Да и я в накладе не остался: меня тут никто всерьез не воспринимал, а после этого мне доверили материал для чужих статей собирать! Хотите к нам на постоянную работу? Я похлопочу.

– Нет, благодарю. Я очень занят, и у меня к вам срочный вопрос.

– А это кто? – восхищенно выдохнул газетчик, глядя мне за спину.

Я обернулся. Ну конечно, как я мог поверить, что Молли останется в стороне! И тут я заметил кое-что еще: то, как она смотрит на газетчика. Внимательно, долго. Пожалуй, даже ошарашенно. Газетчик смотрел в ответ, независимо задрав подбородок.

– А вы… кто? – осторожно спросила Молли.

– Он самый обычный работник. – Я ответил сам, чтобы прервать этот поток непрошеного внимания. – Письма сортирует.

– Я Робин. Как Робин Гуд. – Он так произнес эту шутку, будто уже сто раз ее повторял, и я почувствовал к нему острейшую неприязнь.

– Эй, Робин! Где сводка? Ты заснул там, что ли! – грубо крикнул голос из главного зала.

– Не кричи, я иду!

Робин умчался, а я легким тоном спросил у Молли:

– Ты что, где-то его раньше встречала?

– Нет, я бы это запомнила, – пролепетала она.

Робин влетел обратно, и Молли умолкла, опять уставившись на него. Я почувствовал укол ревности. Посмотрев на Робина ее глазами, я понял, что парень вообще-то довольно привлекательный. Чистейшая, идеальная кожа, которая любой красавице сделает честь, тонкие черты лица, острая линия подбородка. Не ожидаешь увидеть у ирландца столь правильное лицо. Я вспомнил Флинна и совсем приуныл. Молли, похоже, нравились обаятельные и заметные красавцы. Я за такого, может, и сошел бы, но уж точно не сейчас.

– Мы ищем того, кто собирает сведения об убийстве на ярмарочной площади, – сурово сказал я.

Робин навострил уши, и у меня сердце сладко заныло от предвкушения его ответных слов: «У нас такого нет». Тогда мы сможем немедленно уйти и искать убийцу в другом месте.

– А он вам зачем? – спросил Робин, разом лишив меня надежды.

– Хочу с ним поговорить, – отрезал я. – Но, если он существует, говорить буду только с ним. Не могли бы вы нас к нему проводить?

– Так это я! – прошептал Робин, чуть не ложась грудью на стойку, и с пугающим энтузиазмом спросил: – Вы тоже интересуетесь убийством на земляничном празднике?

О нет, только не это!

– Я сегодня сделал вид, что по заданию разношу письма, а сам – на площадь, – продолжал Робин. – Наши хотели ограничиться краткой новостью, которую утром принесли мальчишки, дескать, погибла дочь барона, но я решил все выяснить. Столько деталей собрал: ее платье, шляпка, то, что она землянику покупала, а послушайте, что они написали! – Он порылся в бумагах на стойке и вытащил одну. – «Семнадцатого мая трагически погибла Элизабет, дочь барона Дигсби. Вероятная причина – попытка ограбления». Как вам?

– Довольно сухо, – признал я.

– Вот! В городе семью барона Дигсби не жалуют, так что вдаваться в детали никто не хотел, но, по-моему, это в корне неверный подход! Читатели жаждут знать о личной жизни таких, как барон, – о, вот это было бы увлекательно!

Я против воли почувствовал укол интереса. А Робин тем временем вышел из-за стойки, и я злорадно оглядел его старые сапоги и потертый сюртук.

– Раз вы интересуетесь этим делом, мы обречены на успех! После той вашей статьи я с вами хоть на край света. У вас чутье на сенсацию! – Он энергично протянул мне руку. – Робин О’Брайен.

«Робин» означает «малиновка», и в нем правда было что-то от птицы: живые, любопытные глаза, резкие движения, того и гляди запрыгает и запоет. Я кисло пожал ему руку, не снимая перчаток: это, конечно, неприлично, но моя холодная длань сразу выдала бы, кто я такой.

– Джон Гленгалл. Граф.

«Так-то, оборванец. А ты кто такой?»

– Молли Маллоун, – прошелестела Молли все с тем же ошалелым видом и пожала протянутую ей руку.

А потом Робин ей подмигнул. Молли сглотнула и кивнула, как будто это подмигивание было каким-то условным знаком. Я заполыхал таким праведным негодованием, что у меня едва температура тела не поднялась. Кто знает, может, на их ирландском это подмигивание и кивок значит что-то вроде «Ты мне нравишься, и ты мне, давай-ка целоваться и гулять под ивами»! Возмутительно!

– Напишу статью, и мои заслуги наконец-то признают, – пробормотал Робин.

Увы, моего негодования никто не заметил. Робин и Молли продолжали друг к другу приглядываться.

– Знаете, где живет барон? – громко спросил я.

– Конечно, знаю! Только нас туда не пустят.

– Объясните нам, как пройти, и не смеем больше вас задерживать. Уверен, вы очень заняты.

– Ну уж нет, такой шанс я не упущу! – Робин подошел к распахнутым дверям в зал и крикнул: – Сэм, мне надо отойти! По срочному делу!

– Опять в журналиста играешь? Письма сортируй, – свирепо ответил усатый мужчина, сидевший за безобразно захламленным столом. – Не забывай, кто тут на побегушках.

Робин сложил ладони в знак мольбы.

– Сэм, прошу. Письма не убегут, а наша газета прославится. Мы продадим не пять, а десять тысяч копий!

– Если выпад будет слишком резким, я тебя уволю, – с мрачным торжеством сказал усатый Сэм. – И если получится слишком беззубо, тоже: ради этого не стоило работу прогуливать. Помяни мое слово, еще один проступок – и ты тут не работаешь.

Робин дерзко пожал плечами и с независимым видом пошел к двери.

– Особняк барона недалеко. – Он оглядел меня. – Одеты вы траурно, так что с таким, как вы, нас могут и впустить. Идемте, Джон и Молли. Я на вас рассчитываю.

Я тяжело вздохнул. На меня в жизни еще не рассчитывало столько народу разом.

Глава 3
Обычные подозреваемые

От поездки в экипаже Робин отказался.

– Оставьте его тут, за ним приглядят. К нам кто только не приезжает!

По ближайшей улочке мы начали подниматься вверх по холму прямо к нависающему над городом замку. Я еще ни разу не подходил к нему так близко и только сейчас заметил хаотичную смесь архитектурных стилей: из-за крепких стен выглядывали и средневековая башня, и готический собор, и совсем новенькая георгианская капелла.

Эта часть города понравилась мне больше, чем все прочие, которые я видел: ряд чистых, аккуратных особняков напоминал родной Лондон. Похоже, то же самое как раз не нравилось Молли и Робину. Они озирались с неприязнью, причина которой была ясна, так что расспрашивать я не стал. Заведут в ответ волынку про то, как британцы захватили их землю и понастроили особняков в своем стиле вместо унылейших ирландских домов из грубого камня.

– Давно работаете в газете? – громко спросил я у Робина.

Мне надоело слушать, как эти двое перешептываются с такими лицами, будто обсуждают самую увлекательную тему в мире.

– Три года, – ответил Робин, явно недовольный тем, что я прервал его секретную беседу с Молли. – Но меня недолюбливают, так что по службе я не очень-то продвинулся. В газете принято со всеми дружить, ходить в паб, на собачьи бега, а я в компанию не вписываюсь. Ну да сегодня у меня есть шанс сделать хороший материал про то, как живется злодею-барону!

– Что он такого натворил? – поинтересовалась Молли, не отводя глаз от Робина.

– Предал родину, – пафосно ответил Робин.

Особняк, перед которым мы остановились, показался мне очаровательным. За элегантной оградой – новенькое здание, построенное лет тридцать назад, не больше, вокруг него – опрятный сад. Ужасно, что девушка в белой шляпке больше сюда не вернется. Солнце сияло так тепло и приветливо – замечательный день, чтобы быть живым.

Я позвонил в колокольчик у ворот, продолжая разглядывать дом. Мне представлялось, что в жилище, юная хозяйка которого трагически погибла всего часов пять назад, будет куда более шумно: полиция, экипажи родичей, приехавших выразить соболезнования, карета врача для убитой горем семьи. Но вокруг царила тишина. Может быть, хозяева в отъезде?

Тут дверь открылась, и на порог вышел молодой слуга. Ливрея на нем была пышная, а вот с чертами лица не повезло: большие уши, широко расставленные глаза. Некрасивый, как тролль. Слуга обвел нас ничего не выражающим взглядом, сделал шаг обратно в дом и закрыл дверь. Я задохнулся от возмущения. Какая наглость! Видимо, хозяев и правда нет дома, раз слуги так распустились.

Я снова позвонил в колокольчик. Слуга снова выглянул. Нас разделяли ярдов тридцать ухоженного сада, но я надеялся, он разглядит, что я одет как джентльмен. Слуга заколебался, но все же пошел к воротам. Ну неужели!

– Добрый день, – начал я и осекся: нет, в этом доме он вовсе не добрый. – Барон дома?

– Дома, – с подозрением ответил слуга, остановившись посреди дорожки. – Но никого не примет.

– Он уже знает, что случилось? – осторожно спросил я.

Как не хочется быть тем, кто принесет трагическую весть!

– Знает. Констебль приходил пару часов назад, – сухо ответил слуга. – Прошу вас прийти в другой раз – барон скорбит.

И тут я понял, что привлекло мое внимание в его речи: он говорил без местного акцента. Знакомое, приятное слуху произношение.

– Вы англичанин? – с надеждой спросил я.

– Да. А вам что?

Невоспитанный, зато земляк!

– Послушайте, я ведь тоже англичанин. Умоляю, впустите нас.

Слуга заколебался.

– Раньше я вас не видел. Вряд ли вы из друзей барона.

Да что за подозрительность! Распоряжается, как у себя дома, а ведь должен просто пригласить меня зайти!

– Думаю, вам нужно впустить меня.

– А я думаю, вы просто любопытный зевака. Уж я-то знаю, как барона в городе не любят! С чего мне верить, что кто-то решил ему помочь?

В обычный день я бы кипел от негодования от его наглой речи, но близость смерти заставила меня проглотить возмущение и сдержанно ответить:

– Вы ошибаетесь. Я пришел с добрыми намерениями.

– А эти двое?

Я покосился на Молли и Робина. Те уже вернулись к своим переговорам вполголоса.

– Мои слуги. – Я втиснулся между ними, чтобы прервать их возмутительно тихую беседу. – Они помогают мне ходить – я слаб здоровьем.

Ноги у меня притворно подкосились, и я пошатнулся, надеясь, что этой парочке достанет ума подхватить меня прежде, чем я упаду. Подхватили! Для убедительности я даже выронил из слабеющей руки цилиндр.

– Мне трудно стоять так долго. – Я всем весом обвис на крепко державших меня под локти руках. – И я не пришел бы, если б не срочная необходимость поговорить с господином бароном.

Исхудавшее тело и бледное лицо определенно сыграли мне на руку. Слуга еще раз оглядел меня, подошел к воротам и отпер их. Победа!

– Ведите, я совсем ослаб, – приказал я Молли и Робину. – И поднимите мой цилиндр.

Молли вздохнула и потащила меня к дому, а Робин принялся ловить мой цилиндр, который ветер покатил вниз по холму. Как бы я хотел, чтобы Робин бежал за ним до соседнего города и обратно не вернулся!

Интерьеры, как и одежда, могут многое сказать о своих владельцах. Пока нас вели через анфиладу комнат, я заметил: обстановка дорогая, но устаревшая, словно на календаре начало века, а не тысяча восемьсот тридцать седьмой год. Видимо, особняк был пожалован хозяину в то же время, когда мой отец получил свой, после войны за присоединение Ирландии, и тягостно напоминал дом моего детства. До того, как меня убили, я мечтал заново его обставить и читал в журналах, что сейчас в моде: обои синих или зеленых оттенков с простыми узорами, мебель на гнутых ножках, шелковые ширмы, побольше пространства и воздуха в интерьерах. А тут, так далеко от родного дома, меня окружала знакомая картина: тяжелые бархатные шторы, повсюду балдахины и драпировки, громоздкая темная мебель. Мода в интерьерах, конечно, меняется не столь стремительно, как в одежде, но все же на дворе прогрессивный девятнадцатый век, и тридцать лет – большой срок.

В гостиной, куда нас привели, горе семьи стало очевидно. На столах – траурные скатерти, зеркало закрыто черной тканью. В кресле, глядя в камин, сидел седой мужчина – очевидно, хозяин дома. Он еще не повернулся, а мне уже стало не по себе. В нем была заметна военная выправка, и одет он был так, как одевались лет десять назад: такие же сюртуки носил мой отец, который никогда не гнался за модой. У меня возникло душное, неприятное чувство, что круг замкнулся и я снова дома – там, где был убит, а потом одиноко бродил по темным коридорам.

Мужчина у камина обернулся и растерянно оглядел нас с Молли, – так, словно никто еще не приходил выразить ему соболезнований, и он искренне не понимал, что мы забыли в его доме.

– Барон, – мягко позвал слуга. – Джентльмен пришел посочувствовать вашему горю.

Вот так я впервые в жизни увидел ирландского аристократа. На вид он мало чем отличался от английского, никакого местного колорита. Да и на злодея, которого описал Робин, он не очень-то походил. Седой, аккуратный, гладко выбритый, лицо немного помятое, словно он то ли спал, то ли плакал, то ли выпил лишнего, а может быть, все вместе.

– Кто вы? – хрипло спросил он.

– Я… – От того, сколько знакомого было в этом доме и его хозяине, я сбился с мысли и позабыл все, что собирался сказать. – Меня зовут Джон Гленгалл. Я граф. Хочу выразить вам глубочайшее…

– Граф? Я вас не знаю. Вы из Британии? – перебил он. Я кивнул, и он всем телом развернулся ко мне. – А каков ваш годовой доход?

Ничего себе вопрос! Тут барон заметил, что я опираюсь на руку Молли, и предложил мне сесть. Я с благодарностью опустился в кресло напротив него и жестом велел Молли отойти – кто поверит, что она служанка, если она будет стоять у меня над душой? Я сразу покосился на Молли, чтобы узнать, не обиделась ли она на эту игру, но она чинно встала к стене и кивнула мне: дескать, продолжайте.

– Признаться, точные цифры моего дохода мне неизвестны. У меня достаточно денег на любые причуды, но мне еще нет восемнадцати, и я пока не могу распоряжаться…

– А когда вам исполнится восемнадцать?

– Этим летом, – ответил я, впервые с момента своей смерти вспомнив об этом.

Интересно, почему в столь трагических обстоятельствах мы обсуждаем мой день рождения?

– И даже ваш слуга умеет писать… – пробормотал барон. – Наверное, вы из самого Лондона.

Я медленно обернулся. Робин успел просочиться в комнату, положить мой цилиндр на столик, вытащить маленькую книжечку и начать что-то в нее записывать, скрипя походным пером. Встал он рядом с Молли, куда ближе, чем я посчитал бы приличным для едва знакомых мужчины и женщины. Я сурово глянул на свой цилиндр: ну почему он не услышал мой приказ катиться до самого Галлоуэя!

– Мой слуга тоже англичанин, – прибавил барон. – Но, признаться, неграмотный.

Тут я заметил, что некрасивый слуга не ушел – стоял у дальней стены, вытянувшись в струнку, и по его глазам я видел: он ловит каждое слово. Раньше я бы на него и внимания не обратил, слуги – это все-таки люди другого сорта, но последние месяцы научили меня не сбрасывать простой люд со счетов.

– Но вернемся к нашей беседе. – Барон подался ближе ко мне, не вставая с кресла. – Уже летом вы сможете распоряжаться своими деньгами, и у такого жениха, конечно, найдутся невесты и в Лондоне, но бьюсь об заклад – такой красавицы, как моя Нэнси, вам не найти.

Ах, так вот к чему он клонит! Видимо, у него есть и другие дочери, кроме погибшей Элизабет! Мой безошибочный компас общественного положения указывал, что ирландский барон – это, конечно, гораздо ниже, чем британский граф, и неудивительно, что он не прочь со мной породниться (конечно, приятно и то, что кто-то наконец оценил мой высокий титул!). Моральный компас, однако, указывал, что барон выбрал неподходящий момент для таких размышлений. Даже если у него великое множество детей, гибель дочери – все равно трагедия, и его черствость меня покоробила.

Я промямлил что-то невразумительное, но барон меня не услышал, потому что в этот момент к нему скользнул слуга, наклонился и глухим, напряженным голосом произнес:

– Барон, этот джентльмен выглядит подозрительно. Вы уверены, что можно верить ему на слово?

Я чуть не подскочил от неожиданности. Ничего себе вольность! Слугу, который имеет дерзость давать хозяину советы, надо гнать взашей. Барон, судя по всему, был того же мнения – он возмущенно выпрямился и глянул на меня: слышал я или нет?

– Единственная цель моего визита – выразить свои искренние соболезнования, – мирно произнес я. – Бедная Элизабет! Что же произошло?

– Трагическая случайность, – горько ответил барон. – Какой-то… Какой-то вор решил ее ограбить на ярмарке, и… У нее ведь было с собой так немного!

Ограбить… Я вспомнил: когда мы с Молли только подбежали к упавшей девушке, рядом валялся оброненный ею кошелек. А вот когда я подошел второй раз, кошелька уже не было. Но даже если его потом утащили, погибла она не из-за денег: когда убегал человек в синей шляпе, кошелек лежал на мостовой.

– Я видел ее на ярмарке. – Слуга продолжал сверлить меня взглядом, и я чувствовал потребность объясниться. – Я тоже был там со слугами. Возможно, графу на рынке не место, но этот сладкий запах земляники, веселье, музыка… И я заметил там вашу дочь. Она была одна, но мне показалось, она кого-то ищет… Дальнейшего я не видел.

Барон замотал головой, показывая, что не желает меня слушать.

– Она никого не искала, просто хотела сходить за земляникой. Лиам, подай гостям чаю.

Слуга не двигался, продолжая таращиться на нас. А я-то в Лондоне еще жаловался на недостатки своих слуг-стариков! Барон же тем временем вытер глаза и твердо вернулся к намеченному курсу.

– Нэнси очень музыкальна, прекрасно играет на фортепьяно. Мы скорбим об утрате, но надо жить дальше.

Я перенес много потерь и знаю, время залечит раны. – Он посмотрел на меня почти умоляюще. – Нэнси любит стихи, романы. Может поддержать самую изысканную беседу.

– О… – Я растерялся от его натиска. – Дело в том, что я болен. Вы слишком тактичны, чтобы показать это, но уверен: вы заметили мою болезненную худобу. Такой слабый здоровьем человек, как я, не имеет морального права думать о женитьбе.

Я надеялся, это положит разговору конец: кому охота выдать дочь за развалину, но не тут-то было.

– Уверен, это не станет препятствием для юных сердец, – твердо заявил барон. – Лиам, приведи Нэнси. А потом подай чай.

Лиам не сделал ни шагу – и внезапно обрел поддержку, откуда не ждали.

– Мне кажется, это низко, – звонко произнесла Молли. – Ваша Нэнси сестру потеряла, а вы ее сватаете?

Барон гневно обернулся к ней. Я тоже. Молли и Робин по-прежнему стояли очень близко, и Робин что-то записывал в книжечку.

– Граф, прошу простить, но ваша служанка… – пролепетал барон. – Это возмутительно!

– Я с вами согласен, – сверля Молли взглядом, поддакнул я. – Сами знаете, какими бывают слуги. Я ее держу только потому, что она сильна, как мул. Молли, подожди меня на улице.

Тут я подумал, что это вряд ли поможет мне завоевать ее сердце, но обида на то, как быстро они спелись с Робином, в эту секунду была сильнее мечты о взаимности. Робин тоже сделал шаг к двери.

– А ты останься, – мстительно сказал я. – Иначе кто поможет мне встать?

Робин неохотно остановился, гневно поглядывая на барона. Интересно, за что он его ненавидит, если они даже не знакомы?

– Сам меня выведи, что ли, – дерзко глянув на Лиама, сказала Молли. – А то заблужусь тут у вас, и неизвестно еще, куда забреду.

Лиам хмуро покорился. Они с Молли вышли, и я удовлетворенно поерзал в кресле. Ну вот, теперь никаких заигрываний за моей спиной. Чтобы прервать своднические поползновения барона, я начал бурно восхищаться интерьерами. Лиама что-то долго не было, уж не подралась ли с ним Молли по пути? Я ловил каждый звук, но в доме стояла тишина.

Наконец, прервав мои восхваления штор и подушек, вернулся Лиам, на котором я не заметил никаких следов драки.

– А теперь приведи Нэнси, – велел барон, который о своем приказе, увы, не забыл.

– Не думаю, что мисс Нэнси сейчас готова кого-то видеть, – отрезал Лиам.

Граф воззрился на своего непутевого слугу так, будто заговорила мебель.

– Простите, граф. Не представляю, что с Лиамом, обычно он так себя не ведет. Но если не исправится, придется его уволить.

Он многозначительно посмотрел на Лиама. Тот поклонился и натянуто произнес:

– Сейчас все исполню.

Лиам выскользнул за дверь, а я вдруг кое-что понял о бароне. Преклонение перед всем английским, интерьер без намека на Ирландию, дом поблизости от замка, где заседает британское колониальное правительство, интерьер в стиле начала века…

– Вы сражались в англо-ирландской войне на стороне англичан, – выпалил я.

И по тому, как дернулся рот барона, понял: попал.

– Вам дали титул и этот дом тогда же, когда моему отцу, – прошептал я. – Сразу после войны. За заслуги перед британским правительством.

Я не видел в этом ничего предосудительного, но барон взглянул на меня так, словно я уличил его в чем-то постыдном.

– Наш дом предстал перед вами не в лучшем виде, – сухо произнес он, взяв себя в руки. – Но я уверен: моя дочь вас очарует.

Я не принял его слова всерьез – родители всегда расхваливают своих чад, даже без всяких на то оснований, – но тут в комнату вошла Нэнси, и я замер как громом пораженный. Мне показалось, что девушка, которая на моих глазах погибла на площади, вернулась к жизни. Но сразу стало ясно: увы, непоправимое не исправить. Просто у сестер совершенно одинаковые лица – нежные, тонкие, в обрамлении светлых волос. И фигура прекрасная: стройная, царственно высокая. Я поднялся на ноги, забыв, что, по легенде, не могу встать без посторонней помощи. Ну да ладно, такая красота поднимает на ноги даже больных.

– Мисс Нэнси, – сдавленно проговорил я и сделал шаг навстречу. – Сочувствую вашей утрате.

Нэнси, в свою очередь, тоже замерла, как громом пораженная. Я не стал тешить себя надеждой, что это знак любви с первого взгляда. Может быть, женщины особенно тонко чувствуют жизнь, и она догадалась, что я мертв?

– Моя дорогая, познакомься, – встрял барон, потому что Нэнси продолжала потрясенно таращиться на меня. – Граф пришел выразить нам свои соболезнования. Он из Лондона. Замечательный молодой человек.

Нэнси сглотнула, и у меня в голове мелькнули сразу три мысли.

Первая: она может что-то знать. С кем бы еще Элизабет поделилась своими тайнами, как не с сестрой-близняшкой?

Вторая: убийца выбирает поразительно красивых женщин. Блондинка из Ливерпуля, девушка, которую я спас на площади месяц назад, и Элизабет, как две капли воды похожая на Нэнси, – что ему сделали все эти совершенные творения природы?

Третья: вот таких невест я привлекал бы, если бы не погиб. Такой была бы моя жизнь – знакомства с бледными дочерями баронов в гостиных. Такой невесте обрадовалась бы моя мама, будь она жива.

Подхваченный ураганом этих мыслей, я подошел к Нэнси Дигсби. Собирался поцеловать ей руку, но вовремя вспомнил, как холодны мои губы, и ограничился поклоном.

– Садитесь, прошу, – тихо сказал я.

Она послушно прошла за мной и одеревенело опустилась на краешек дивана. Я покосился на остальных. Лиам вытянулся у стены, как солдат. Робин изучал Нэнси оценивающим взглядом, неожиданно острым для такого болтуна. Меня кольнуло подозрение: а что, если он не такой уж и простак? Что, если у него есть какие-то тайные причины быть здесь, о которых он мне, конечно, не сообщит?

– Я не просто гость, я сыщик, – в порыве вдохновения тихо сказал я Нэнси. Мне очень нужен был союзник, и если кто-то здесь мог мне помочь, так это сестра убитой. – И клянусь вам, найти убийцу Элизабет – главная цель моей жизни.

Нэнси отрывисто кивнула и прижала ладони к груди, словно пыталась унять бешено колотящееся сердце.

– А другие братья и сестры у вас есть? – Она качнула головой. – Знаете, кто мог желать Элизабет зла?

Нэнси снова качнула головой, только в этот раз немного заколебалась. Она точно что-то знает! Но как же выяснить у нее правду? Идеальное лицо Нэнси подсказало мне мысль о том, что могло привести на площадь еще одну красавицу – ее сестру. В порыве вдохновения я склонился к Нэнси и с чувством прочел:

Когда в измученную грудь
Вонзались ненависти стрелы,
Лишь ты во тьме звездой блестела
И мне указывала путь.

Все той же верой встретил я
Тебя в дни бедствий, погибая,
И мир, где есть душа такая,
Уж не пустыня для меня[1].

Губы у Нэнси дрогнули, и она впервые взглянула на меня, а не на стену.

– Вы придумали это на ходу? Какие великолепные стихи! – восхитился барон. – Правда, Нэнси?

– Это Байрон написал, не вы, – хрипло ответила она.

Ого! Не думал, что женщина, да еще в Ирландии, способна узнать стихи великого Байрона. Признаться, я и правда собирался выдать их за свои, чтобы завоевать доверие прекрасной собеседницы. Но, раз она готова разоблачать вслух, значит, скорбь не подорвала ее душевных сил окончательно. Этим она напомнила мне Молли: говорит правду в лицо, несмотря ни на что.

– Восхищаюсь Байроном, – кивнул я, не отпуская ее взгляд. – Элизабет была так же прекрасна, как вы. У нее был кто-то, кто мог бы посвятить ей подобные строки?

Вот она, причина, по которой девушка, даже столь знатная, может выйти из дома одна: тайное свидание с возлюбленным. Нэнси нахмурилась, и я замер: неужели она сейчас что-то скажет?

Но тут дверь в гостиную распахнулась. На пороге стоял мужчина, на вид совершенно не джентльмен. Я опустил взгляд вниз, ожидая увидеть облепленные грязью сапожищи, с которых комья земли сыплются на ковер. Сапоги и правда были, но скорее пыльные, чем грязные. Мужлан переводил мрачный взгляд с меня на барона. Наверное, он что-то доставил на кухню, а может, принес почту. Странно, что его впустили в гостиную. За спиной новоприбывшего маячил слуга постарше – возможно, дворецкий. Я мысленно отметил: Лиам так увлекся разговором, что не слышал колокольчик у ворот, и встречать нового гостя пришлось кому-то другому. И еще кое-что: барон смотрел на этого человека так, словно уже встречал его раньше.

– Детектив Шеймус Мур, полиция Дублина, – грубо сказал гость и уставился прямо на меня. – А вы кто такой?

Глава 4
Пять золотых фунтов

Больше всего меня удивило то, что на полицейском вместо униформы был обычный невзрачный костюм, примерно как у Робина.

– Добрый день. Меня зовут Джон Гленгалл. – Я решил промолчать о своем титуле: этот угрюмый мужчина был мало похож на почитателя аристократии. – Пришел выразить…

– Вы англичанин, – перебил детектив, навострив уши.

Ну, началось. Сразу было ясно: в отличие от барона, детектив этим обстоятельством отнюдь не восхищен.

– Англичанин, но искренне люблю Ирландию, – смиренно проговорил я.

Детектив скривился и махнул рукой, будто говоря: «Понятно все с вами».

– Вон отсюда, – сухо произнес он и указал мне пальцем на дверь.

Да что за времена настали! Повсюду грубость! Барон собирался за меня вступиться, но я поспешно встал и взял со столика свой цилиндр. Из полиции, наверное, пришли по делам расследования, и мне не хотелось скандалить в столь трудный для семьи момент. Ничего, я под дверью подслушаю. У меня создалось впечатление, что шкафы в этом доме таят в себе не один скелет (очень надеюсь, что скелеты метафорические, а не настоящие).

– Мне и правда пора, барон. Могу ли я посетить вас снова? – проговорил я, подойдя к двери.

– Конечно, – пролепетал тот. – Мы будем очень рады.

При слове «мы» он посмотрел на Нэнси, которая провожала меня тяжелым взглядом. Я выскользнул за дверь, сделав знак Робину следовать за мной. Тот даже на ходу продолжал царапать что-то в записной книжке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дж. Байрон, «Стансы к Августе». Перевод А. Н. Плещеева.

Вернуться