Михаил Гришин
Старая прялка

1

Эта история приключилась на летних каникулах, когда Витька гостил у бабушки в деревне со смешным названием Большие Хомуты. Может, эти самые Хомуты и были когда-то большими, только сейчас от них осталось несколько домов, которые полого спускались к оврагу. Овраг был замечателен тем, что на самом дне его в кустах пряно пахнущего орешника жил родничок.

Раньше много народу ходило к нему за прохладной и вкусной водицей. Но со временем тропинка заросла, затерялась, к роднику всё реже кто захаживал. Некому. Только Витька, не обременённый всяческими домашними делами, любил сюда приходить. Вырабатывая в себе силу воли, он бесстрашно продирался к роднику сквозь заросли жгучей крапивы и чертополоха. Сидя на корточках, интересно было наблюдать, как со дна, поднимая песчинки, пульсировал водяной ключик. Было такое ощущение, что родник живой, – он дышал.

Сверху сквозь зеленую листву орешника пробирались солнечные лучи, серебристо отражались в воде, ласково пригревали Витькину вихрастую макушку. А пахло травой так, что дух захватывало.

Витька сколько угодно мог так сидеть, размышляя о том, как там чувствует себя родничок под огромной толщей земли. Не верилось, что струйка воды толщиной с обычный карандашик сама, безо всякой на то помощи, как какой-нибудь гейзер, сумела выбраться на поверхность. Витька однажды даже провел эксперимент: нагрёб сверху горку мокрого песка, но упругий фонтанчик его размыл, упорно пробившись на свет.

– У меня тоже такой характер, – похвалился перед ним Витька. – Уж если я что задумал, обязательно исполню.

Тихоней и слюнтяем он себя не считал. Он был бесстрашным, живым и добрым человеком. И Витька, сжалившись, раскопал в том месте, где пульсировал водяной ключик. Фонтанчик, освобождённый от земли, побежал веселее, негромко зажурчал в благодарность.

И сделалось от этого Витьке радостно! Стало еще интереснее наблюдать за живым родником!

Иногда Витька мечтал, что окружавший его шиповник, густо переплетённый колючей ежевикой, – непроходимые джунгли, известные всем, кто учил географию. И ветви орешника, сомкнувшиеся над его головой, приобретали таинственность, создавали зеленую чащу, в листве которой щебетали и порхали невидимые птицы. И уж, конечно, не те, которые ему приходилось видеть ежедневно, а тропические, в ярком цветастом оперении.

В такие минуты Витька чувствовал себя знаменитым путешественником и неутомимым исследователем. Сравнение ему ужасно нравилось. Он прямо не мог усидеть на месте, непременно хотелось что-нибудь исследовать. Царапая колени, Витька смело углублялся в непроходимую чащу, внимательно ко всему прислушиваясь и приглядываясь, чтобы случайно не проглядеть что-то важное.

Однажды после долгих поисков нашел старую консервную банку, которая, видно, осталась от других путешественников. Витька песком очистил ее от ржавчины и принёс к роднику, где пил ледяную воду до тех пор, пока не заломили зубы. Потом повесил её тут же, на кустик. Бесполезная ранее банка сразу стала полезной вещью.

Довольный собой Витька загорланил на все джунгли песенку собственного сочинения:

Я известный путешественник, го-го-го

Не могу жить без приключений, го-го-го

2

Но вот в жизнь Витьки вошло настоящее приключение, и его жизнь стала гораздо интереснее, волнующей, полной загадок. Чудес, конечно, не бывает, это он знал точно. И какие могут быть чудеса, если люди уже готовят экспедицию на Марс. И всё-таки… И всё-таки чудо случается.

Этот день для Витьки начался с приятного происшествия. Он спал, когда совсем близко пронзительно прокричал петух. Витька вздрогнул и проснулся. Он чуточку приоткрыл один глаз и увидел на подоконнике настежь распахнутого окна соседского петуха. Сон сразу пропал: с петухом у Витьки были свои, ещё старые счёты. Однажды, когда он мирно шагал с бидончиком к тёте Марусе, занятый важными размышлениями о пользе козьего молока, коварная птица молча выбежала со двора и ни с того, ни с сего налетела. Витька еле отбился. Но с этого дня петух словно специально подстерегал его; чуть завидев Витьку, он с грозным видом устремлялся навстречу. Во избежание кровопролития Витька был вынужден теперь ходить по другой стороне улицы.

Петух стоял на подоконнике и то одним, то другим глазом презрительно косился на Витьку. Витька запустил в него кроссовкой. С громким квохтаньем петух вывалился на улицу и с позором бежал, распушив крылья и разинув клюв.

– Попадись мне ещё! – пригрозил ему Витька из окна. – Хвост враз ощиплю!

Посрамлённый перед курами, петух от стыда забился под хозяйское крыльцо, затаив на отчаянного мальчишку лютое зло.

Походкой человека, только что совершившего геройский поступок, Витька прошел на кухню, где на столе заботливо накрытый сверху чистым полотенцем ждал завтрак, загодя приготовленный бабушкой. Витька, недолюбливавший козье молоко за его очень уж жирное свойство, на едином дыхании опорожнил кружку, торопливо закусив мягким ноздреватым хлебом. Прислушиваясь к тому, что у него происходит внутри, с надеждой потрогал мускулы. Утешая себя тем, что Шварценеггер тоже не за один день сделался силачом, вышел во двор. Щурясь на солнце, поглядел в огород. На том конце среди зеленых картошечных плетей виднелась согбенная бабушкина фигура в белом линялом платке.

Сперва Витька хотел помочь ей в прополке огорода, потом передумал. После одного случая доверием у бабушки он не пользовался. Тогда Витька посчитал, что махать тяпкой большого уменья не надо. Чтобы доказать, что хотя он и считается городским жителем, но выдержит любые трудности, предложил свои услуги.

– Вот и хорошо, – обрадовалась бабушка. – А я минутку передохну.

Гордый оказанным доверием, Витька взмахнул тяпкой. Бабушка с интересом глядела на нежданного помощника. Не успел Витька войти в азарт, как бабушка испуганно всплеснула руками:

– Ты что ж это, аль картошку не видишь?

Не переставая орудовать тяпкой, Витька успокоил:

– Ты не переживай… её вон здесь сколько… картошки-то.

– Теперь что ж, всю её подчистую и рубить надо, – рассердилась бабушка и отняла у него тяпку. – Ты меня на зиму так без картошки оставишь. Иди уж… отдыхай.

Витька не обиделся, по голосу было видно, что скоро бабушка злиться перестанет. Это только с виду она такая строгая, а вообще-то у него бабушка добрая, быстроотходчивая.

Витька огляделся по сторонам, ища, чем бы заняться, – не стоять же истуканом посреди двора. Тут он вспомнил о роднике. Витька давно хотел смастерить там скамейку, да всё как-то не было времени. Осенённый прекрасной мыслью, тяжелой трудовой походкой человека, знающего себе цену, пошёл в сарай. Сказать по правде, Витьке очень хотелось доказать бабушке, что работы он не боится. Вот смастерит он великолепную скамейку, освободит тропинку от бурьяна, тогда всякий сможет, когда захочет, ходить к роднику за водой. В колонках вода ржавая, дерьмовая вода, не то что в Витькином роднике. Ее пьёшь, пьёшь, прямо никак напиться не можешь. Холодная вода, вкусная.

Если бы Витька постоянно жил в деревне, он всю жизнь до самой смерти пил бы только родниковую воду. Она здесь особенная, потому что вытекает прямо из-под земли, загрязняться не успевает. Вот закончатся каникулы, он уедет в город, а память о нём останется. Пусть в его отсутствие люди ходят за водой да отдыхают на лавочке, ему не жалко.

Витька представил себе, как бабушка будет хвалиться перед соседями: золотой мол, парень, всё спорится у него в руках. И соседи, которые сейчас к Витьке относятся без должного уважения, будут тогда охать и ахать: как это они сразу не могли разглядеть в нем трудящегося человека. Думать так было приятно…

Покосившаяся дверь сарая подалась не сразу. Витьке пришлось изрядно повозиться, прежде чем она с ужасным скрипом отворилась.

В сарае было жарко и тесно от громоздившихся всюду старых вещей. Витька зажмурился, пережидая, когда глаза привыкнут к темноте. Но стоять с закрытыми глазами оказалось ещё хуже, чем с открытыми. В душе завидуя кошкам, для которых увидеть ночью даже самую крошечную мышку – плёвое дело, Витька перестал жмуриться. В углу сквозь узкую щель с улицы точил пыльный луч. Витька не спеша оглядел окружавший его хлам: с чего бы начать?

Тут он разглядел скворечник и несказанно обрадовался. Стать обладателем настоящего птичьего домика он и не смел мечтать. Витька не мог припомнить, чтобы в деревне у кого-либо висел скворечник. Значит, у него одного на будущий год поселятся скворцы, а потом они выведут и скворчат. От такой заманчивой перспективы у Витьки аж захватило дух. Он с ещё большим рвением стал копаться в старых вещах, выискивая такие нужные в его хозяйстве вещи.

Вековая пыль, поднятая от ветхих предметов, щекотала ноздри. Витька терпел, вытирая грязной ладошкой сочившийся по лицу пот.

И тут… Занятый делами Витька услыхал, как в сарае кто-то негромко чихнул. В том, что чихнул не он, Витька мог поклясться самой страшной клятвой, какая только бывает на свете. Он перестал ковыряться и оглянулся. Распахнутая настежь дверь зияла светлым дверным проемом. Витька подумал, что ему показалось, и опять стал вытаскивать из груды вещей старую деревянную прялку. Но тут опять кто-то чихнул.

Теперь Витька в этом ни капельки не сомневался. Медленно пятясь к двери, он приглушённо спросил:

– Кто здесь?

В этот момент легкий ветерок, из любопытства заглянувший в полумрак сарая, колыхнул свисавшую с потолка паутину. Витька почувствовал, как его лица коснулась липкая и мохнатая лапа невидимого чудовища. С диким воплем он рванулся к спасательному проему, но в дверях запнулся, растянувшись во весь рост. За его спиной тут же раздалось писклявое:

– Хи-хи-хи!

Не переставая по-заячьи верещать, он на четвереньках торопливо выполз из сарая.

Врассыпную брызнули перепуганные куры, закатывая глаза и икая, пробежал голенастый бабушкин петух. Кот Васька с противным воем стремительно вскарабкался на дерево, притих, затаившись в кроне.

На улице светило солнце, белые бабочки капустницы порхали над зелёной травой, из огорода пахло мятой и укропом.

Витькина душа из пяток неохотно вернулась на положенное ей место. Он огляделся: бабушка все также трудилась в огороде, далеко на лугу женщина по имени тетя Маруся доила свою козу Фроську. Отсутствие свидетелей проявленной им трусости несколько его воодушевило. Витька поднял камень и запустил им внутрь сарая. Чтобы нагнать побольше страху, заорал хриплым голосом:

– Эй, кто тут есть? А ну, выходи!

Камень, видимо, попал в цель, так как из сарая тут же донеслось жалобное:

– Ой!

Витьке стало стыдно за свой неприглядный поступок. Набравшись храбрости – негоже такому молодцу, как он, испытывать страх, – вошел внутрь. И все же голос его слегка дрожал, когда он спросил:

– Ты кто?

В углу, в свете тонкого пыльного лучика, шевельнулась серая тень. Витьке стоило огромного труда не убежать.

– Я-то? Я Бабася.

Витька смутно, но все же разглядел маленькую древнюю старушонку. Судя по её дремучему виду, было старушонке не менее ста лет, а может, и все двести. Витька зажмурил глаза и помотал головой, но старушка не исчезла.

Шаркая подошвами разношенных башмаков, она с кряхтеньем, но довольно-таки ловко перелезла через груду хлама. Вблизи он уже более детально разглядел её ветхий наряд: коричневая вязаная кофтенка, штопаная-перештопанная, да мешковатая не по росту тёмная юбка, латанная в нескольких местах нитками прямо через край. Голова старушки, покрытая ерундовым шерстяным платком, порванным на самом видном месте, была похожа на кокон бабочки павлиний глаз, который ему приходилось находить в кустах сирени.

Но более всего Витьку поразили глаза. Несмотря на почтенный возраст старухи, они сохранили живой блеск, юркими мышатами шныряли под теплым платком. Создавалось такое впечатление, что её выразительные глаза жили сами по себе. Витька стоял, разинув рот. Очнулся, когда старуха, шамкая беззубым ртом, сердито спросила:

– Ты чего ж это в меня камнем-то шибаешь?

Витька смутился:

– Я это… я нечаянно.

– Нечаянно, – передразнила старушка. – За нечаянно бьют отчаянно. Вот возьму каменюку-то, да и шибану им вобрат.

На всякий случай отступив, Витька стал торопливо оправдываться:

– Ну, что вы, бабушка. Это вовсе и не каменюка, а так себе… камушек… ма-а-аленький такой.

– Какая я тебе бабушка? – слегка вскипела старушка. – Я Бабася.

Стараясь быть повежливее (во-первых, так полагается вести себя с пожилыми людьми, а во-вторых, чтобы окончательно не разозлить эту чокнутую старуху), Витька спросил:

– Скажите, пожалуйста, а что вы делаете в нашем сарае?

– Что делаете, что делаете? Живу я здесь!

3

Если бы старуха призналась, что она свалилась с луны, Витька удивился бы меньше всего. Но жить в сарае? Что-то раньше он её здесь не встречал. Впрочем, возможно, что Бабася, как она себя называет, изредка и забредала сюда переночевать. От бабушки он слышал, что в старину по деревням ходили такие бездомные люди, их называли странники. По-своему истолковав её ответ, Витька опять спросил:

– Вы странница?

– Сам ты странник, – обиделась старуха. – Я тебе русским языком говорю: живу я здесь.

– Вам бабушка разрешила погостить? – допытывался Витька.

Старуха аж притопнула ногой от его бестолковости:

– Что ты все наладил, бабушка да бабушка. Если хочешь знать, я сама себе хозяйка и гостья. А знакома я была ещё с бабушкой бабушки твоей бабушки.

Вот так сходу проследить родственную связь всех бабушек было никак не возможно, и Витька честно признался:

– Ничего не понял.

Старушка схватилась за голову:

– За триста лет я еще никогда не встречала такого бестолкового мальчишку.

Витька широко распахнул удивлённые глаза. Если быть честным, ему никогда ещё не приходилось видеть перед собой такого древнего человека. Или хитрая старушка над ним смеётся, или… Не в силах совладать с любопытством, Витька сглотнул слюну:

– Бабася, а вы… вы меня не разыгрываете… Ну, что триста лет вам уже?

Старушка пошептала, подсчитывая, и, видимо, не доверяясь своей памяти, неопределённо сказала:

– Может, и больше… Годков этак на сто…

Тут уж Витька такого хвастовства вытерпеть просто не мог. Забыв про приличие, необдуманно брякнул:

– Хватит заливать-то!

Старуха вопросительно приподняла брови, преломив их домиком.

Витька, от стыда покраснев как рак, запинаясь, пояснил:

– Ну… это самое… обманываете вы меня…

– Мал еще в обмане меня уличать, – строго сказала Бабася. – Ежели по-настоященски разобраться, за такое непочитание к моей преклонной старости всыпать тебе надобно… дюжину розог…

Немного обеспокоенный этим обстоятельством, Витька решил внести ясность:

– Что вы, Бабася… сейчас розгами не наказывают.

– А жаль, – опечалилась старушка.

Витька осторожно возразил:

– И ни капельки не жаль. Это за что ж меня наказывать?

– Знамо за что.

– Ну а все-таки?

– За то, что веру потеряли в нас… духов. Вроде как мы и не существуем. А ведь было время, мы внушали боязнь и уважение. Ни одно даже маломальское дело не обходилось без нашего участия…

– Это что…

– Подожди, не перебивай. Повсеместно было принято задабривать нас, чтобы… чтобы делали мы людей счастливыми…

– Это что ж за духи такие? – все-таки перебил её Витька.

Старушка пристально к нему пригляделась, наверное, сомневаясь, насколько можно довериться этому подозрительному мальчишке с облупленным носом на веснушчатом лице да вечно исцарапанными коленками. И, видимо, не заподозрив щуплого на вид Витьку в широких на вырост шортах, у которых то и дело сползала резинка, в каких-то недобрых намерениях, спросила:

– А знаешь ли ты, добрый молодец (тут Витька подбоченился, выпятив свою богатырскую грудь), что прихожусь я двоюродной сестрой Кикиморе. Может, слыхал о такой?

Витьке вспомнилась старая книга русских сказок и былин. Там было одно существо такого противного вида, какого в наше время только на картинке и увидишь. Он туманно ответил:

– Да… то есть нет!

Старушка ещё раз к нему пригляделась и вздохнула:

– Мы все больше по избам поселялись… хозяюшкам помогали. Кикиморы, те, как правило, шитьём занимались… а мы, духи-Бабаськи, пряли. Ох и мастерица я была прясть. Бывало, за ночь столько напряду пряжи… что самой не верится. А сейчас что ж… Нет того куража. А всё оттого, что хозяева настоящие перевелись… Никто уже не водит ни овец, ни коз… Вот и шерсти браться неоткуда. Какой век так в рваном платке и хожу. Ох и стыдобушка.

Витька, любитель всяческих тайн и секретов, стоял, широко открыв глаза, и жадно слушал.

– Так испокон века у прялки и нахожусь. Вроде как её охраняю. Бывало, нас радовали чаркой браги и чашкой снеди. Считалось, как нас задобришь, так и жить будешь. Это теперь я перебиваюсь, чем придется…

– Вы что ж, мышей ели? – ужаснулся Витька.

Старушка постучала согнутым пальцем его по лбу:

– Ты что, милый, того? Аль у тебя голова чепухой всякой забита? Дурашка, ты и есть дурашка.

Витька надул губы, ему до слез было обидно слышать о себе такое.

– Чего вы обзываетесь, – сказал он дрогнувшим голосом.

– Сам хорош, – укоризненно ответила старушка и, нарочно косноязыча, противным голосом передразнила: – Вы мы-ы-ышей ели… Надо же такое придумать! С кошкой меня сравнил. Тьфу, срамник!

Витька и сам уже сообразил, что, если долго находиться в одиночестве, любой человек поневоле одичает, но вот с мышами он, конечно, перегнул. Он виновато взглянул на старушку, которая стояла с обиженным видом, демонстративно отвернувшись. Выказывая своё дружелюбие, Витька примиряюще сказал:

– Бабась, а Бабась… давай мириться.

В глазах старушки пробудился интерес:

– Как это… мириться?

Обрадованный тем, что Бабася оказалась незлопамятной, Витька торопливо и горячо объяснил ей церемонию заключения мирного договора. Они сплели свои мизинцы.

– Мирись, мирись и больше не дерись!

Витька, гордый тем, что завёл дружбу с таким замечательным существом как Бабася, преисполненный важности момента, еще от себя добавил:

– Мир заключается на вечные времена.

Процедура заключения мира на вечные времена получила полное одобрение старушки:

– Ишь ты, как сказано… Значит, мирись, мирись… И не абы как… А на вечные времена!

Витька с готовностью кивнул:

– Ага!

Бабася наморщила свой крошечный носик, будто собираясь чихнуть. Но, к удивлению Витьки не чихнула, а тихонько захихикала:

– Хи-хи-хи!

Это она так смеялась.

Догадываясь, что её писклявый смех – предвестник веселья, Витька радостно запрыгал на месте:

– Ура!

Его настроение передалось и Бабасе. Давно она так не веселилась.

– Жить мне, не пережить! – воскликнула старушка и так лихо притопнула великоватыми башмаками, что Витька даже испугался за её здоровье. Но Бабася от древности, как ожидалось, не развалилась, чем ещё больше вызвала к себе уважение.

– Ну, Бабася, ты даё-ёшь! – восхитился Витька.

– Это еще что, – похвалилась старушка. – Я и не такое могу.

Она по-молодому взмахнула руками, срывая голос, крикнула:

– Э-эх, милай!

И хотела уже пойти плясать вприсядку. Но вот тут-то и случился с ней казус, который впоследствии Витька без гомерического хохота не мог вспоминать. Стоптанный каблук старушки задел нижний конец доски, прислонённой к стене.

– Бабася! – крикнул, упреждая, Витька, но было уже поздно.

Висевшая на гвозде плетёная корзина, сбитая доской, свалилась сверху прямо на старушку, да так удачно, что накрыла её с головой. Перепуганная от неожиданности Бабася одичало ухнула из-под корзины. Может, на этом всё и закончилось бы, но опять подвела коварная доска. Её верхний конец, потеряв опору, обрушился на старушку, ударив по днищу перевернутой корзины.

Витька крепко-накрепко зажмурился, даже ладошками торопливо прикрыл свои глаза. Раздался неимоверный грохот, который, наверное, был слышен на другом краю деревни. А когда он глаза открыл, старушка, придавленная доской, лежала на полу, высоко задирая башмаки. Витька поспешил ей на помощь.

Видя, как старушка, пытаясь подняться, напрасно сучит в воздухе ногами, Витьку начал душить смех. Вначале он изо всех сил крепился, подозрительно хрюкая себе в губы. Но, когда убрал с неё тяжеленную доску и помог освободиться от корзины, не выдержал, от души расхохотался во всё горло. Лицо Бабаси украшал синяк, величиной со здоровенную сливу, который прямо на глазах наливался лиловым цветом, отчего левая сторона её лица стала заметно криветь.

Как все порядочные мальчишки, Витька понимал, что смеяться над пожилым человеком неприлично, но, к своему стыду, остановиться не мог. Он сложился пополам и вывалился на улицу. Прижимая к животу руки, катался по тёплой траве и хохотал так, словно ему щекотали пятки.

Соседский петух, слегка оправившийся от позора, в одиночку бродил по своему двору, мстительно косясь в Витькину сторону. После утреннего конфуза, когда ему пришлось сломя голову убегать с чужого двора, он, может, и не решился бы в очередной раз ступить на неприятельскую территорию, не произойди в этот момент одного весьма существенного обстоятельства. Ему посчастливилось найти очень жирного и вкусного даже на вид червяка, и он собрался совсем уже было его проглотить, но вот тут-то и раздался громкий хохот ненавистного ему мальчишки. Петух только на секунду отвлекся, как расторопный червяк успел благополучно скрыться в своей норке. От такой неудачи петух прямо рассвирепел. Он не мог не поддаться такому соблазну, как задать взбучку этому нахальному сорванцу. Распушив крылья, с грозным видом петух со всех ног понёсся к ничего не подозревающему Витьке. Произошло короткое, но кровопролитное столкновение, в результате которого у мальчишки до крови были поцарапаны руки, а мстительная птица понесла урон в виде выщипанного хвоста. С паническим квохтаньем «Спасайся, кто может!» петух пустился бежать, не оглядываясь и не выбирая дороги. Победно размахивая переливающимися на солнце перьями, с громким криком Витька преследовал своего врага аж до самой межи, разделяющей два огорода. А вот пересечь саму межу он не осмелился.

Хозяином коварного и мстительного петуха был страшный на вид дед Левонтий. С вечно угрюмым выражением на лице, с бородой как у колдуна (жёсткие волосы росли у него даже из ушей и носа), он внушал Витьке беспричинный страх и беспокойство. Говорили, что дед Левонтий обладает невиданной в этих краях силой. Железные подковы он гнул так же легко, как какую-нибудь алюминиевую проволоку. За нелюдимый характер бабушка его недолюбливала и за глаза называла Лешим. Попадаться в его клешнятые руки, больше похожие на огромные лошадиные копыта, Витьке совсем не хотелось. Поэтому он остановился на безопасном от его дома расстоянии и запустил в петуха комом тёплой земли, издалека пригрозил:

– Попробуй ёще приди на наш двор!

Неизвестно, слышал его петух или нет, но после этого случая он словно в воду канул. Очевидно, затаился где-то в укромном месте, вынашивая злобные планы и готовясь к новому нападению.

Витька, возбуждённый дракой, повернул назад, прошёл вдоль изгороди, время от времени всё же опасливо оглядываясь. Своей победой над неприятелем ему захотелось поделиться с Бабасей. Он пожалел, что она не видела его геройской битвы.

В сарае стояла пропахшая пылью тишина.

Витька негромко позвал:

– Бабася!

Нет ответа.

– Бабася!

Опять нет ответа.

Только в углу, там, где находилась старая прялка с потрескавшимся от времени колесом, кто-то издавал протяжные негодующие звуки: «У-у-у!»

4

Перед сном, уже лёжа в постели, Витька всё думал про Бабасю – правду ли говорила о себе таинственная старушка, и решил осторожно расспросить бабушку:

– Бабушка, а бабушка, а вот старая прялка у нас в сарае… Она что… давно там валяется?

– Что-то ты о прялке вспомнил? – сразу насторожилась бабушка, относившаяся к затеям внука с большой подозрительностью.

Недавнее его изобретение называлось «праща». Гайка с привязанной к ней крепкой бечевой представляла собой грозное оружие. Если её сильно-сильно раскрутить, а потом запустить, то она летела так далеко, что её не было видно, и могла запросто поразить любую цель. Витька даже пробовал с ней один раз охотиться. Правда, неудачно: на свою беду, он вдрызг расколотил оконный глазок. Чтобы вставить стекло, бабушке пришлось просить страшного деда Левонтия.

– Это я просто спрашиваю, – быстро сказал Витька.

Бабушка долго молчала, а потом ответила со вздохом:

– Давно-о. Её ещё твоя прапрабабушка в приданое получила.

– А приданое – это что такое?

– Приданое-то? Это когда невесте её семья даёт… какое-нибудь имущество… Для жизни в замужестве… Вот, помню…

Тут хитрая бабушка, будто бы к слову, а на самом деле в воспитательных целях, ввернула поучительную историю из своего далёкого детства. Этих самых историй она знала в несметном количестве. Витька очень удивлялся; оказывается, как много всякой всячины может умещаться в одной человеческой голове.

Из её рассказа выходило так, что нынешние ровесники Витьки, дети, как правило, жестокие, капризные и неуважительные, в отличие от того старинного времени, когда все дети были очень послушными и очень вежливыми. Они не ковырялись в носу, не показывали язык и не выражались «круто», «ништяк», «предки» и другими дурацкими словечками, а говорили правильные и такие необходимые в любом обществе слова «пожалуйста», «извините», «будьте добры».

Витька представил разговор двух послушных девочек.

– Лидочка, съешь, пожалуйста, дохлую кошечку!

– Ой, Машенька, спасибо тебе большое за заботу! Я так голодна с утра. Всего лишь крошечного паучка проглотила.

– Лидочка, скажи, пожалуйста, вкусный тебе паучок попался?

– Машенька, миленькая, честно говоря, я не раскушала. Но мне кажется, маринованные мыши намного вкуснее.

Витька захихикал.

– И совсем даже не смешно, – обиделась бабушка.

– Я не об этом, – быстро перебил Витька. – Я хотел узнать… Вот душа… она у каждой вещи есть? Например, там, у реки… камня… дома… Или только у одушевлённых существ?

Такой умный вопрос поставил бабушку в лёгкое замешательство. Она, конечно, могла бы притвориться спящей, но бабушка, помолчав, ответила:

– Душа-то? Душа, она, внучек, у всех людей есть.

– А у животных? – спросил Витька, но, почему-то подумал про ненавистного ему петуха, хотя это было никакое ни животное, а домашняя птица.

– И у животных.

– Ну, а вот… вот, – Витька заёрзал в постели, – например, у камня… или… или… дома? – он задал волновавший его вопрос и затаил дыхание.

После недолгого колебания бабушка честно призналась:

– Про камень я тебе, внучек, ничего сказать не могу. Камень, он и есть камень. А вот насчет дома… Были раньше такие духи – обереги их звали. В поле, например, дух Полевик жил. Помню, папаня его задабривал двумя куриными яйцами. Он их оставлял на меже… Если утром яйца исчезали, значит, урожай в этом году будет хорошим. А вот мы, детишки, всё больше боялись Полудницы… Маманя говорила, что это сотканная из солнечных лучей девушка в белом платье, которая за баловство в поле могла и наказать. Ленивые работники боялись Межевиков и Луговиков, которые вили из травы верёвки и душили нерадивых работников, если они в рабочую пору спали. В бане жила Обдериха, она грозила всяческими карами грязнулям… Кикиморы ещё разные были. В лесу хозяйничал страшный Леший.

– А какой он, бабушка?

– Леший-то? А чума его знает. Сама не видела, врать не буду. Люди говорят, что похож на старика с лицом, заросшим волосами. А вот Домового видеть мне довелось. Ну, это который в доме живет… Он призывает к тому, чтобы в избе всегда было уютно… А за это просит блюдечко молока… Домовой пришел ночью – внезапно. Но тихо и осторожно. В ту ночь я легла позднее всех своих домочадцев. И думала, усну без задних ног… ан не тут-то было. Только я стала засыпать, как вдруг из тёмного угла на мою кровать приземлилось черное пятно. Мурашки пробежали по всему телу, а сердце точно ушло в пятки. Я прищурила глаза в надежде рассмотреть это что-то. Это было маленькое волосатое существо с тёмной шерстью и большими жёлто-зелёными глазами. Тело моё всё оцепенело, он смотрел на меня, заглядывал в глаза. А потом что-то закурлыкал, то ли замяукал и протянул ко мне мохнатые лапы. Я знала, что у домовых принято душить, и испугалась. Как ненормальная быстро быстро зашептала: «Чур меня! Чур меня! Чур меня!» Тут он и исчез.

Бабушка протяжно вздохнула, зашуршала одеялом. Витька догадался, что она крестится. Выждав немного, поинтересовался:

– Бабушка, а бабушка, а ты с ним потом не подружилась?

– С кем?

– Ну, с этим… существом с тем.

– Бог с тобой, – бабушка опять зашуршала одеялом. Витька услышал её торопливый шёпот: «Господи Сусе! Господи Сусе!». – И придёт же на ум такое! – подала она опять голос.

– А что здесь такого? – Витька сел в кровати по-индейски скрестив ноги. – Мне, например, с любым чудовищем познакомиться плёвое дело, – сказал он, похваляясь своей смелостью.

Бабушка всплеснула руками:

– И-и, непутёвый… Ты думай, что говоришь-то. Вот схватит, – припугнула она, – узнаешь тогда.

– Меня никто не схватит, – независимо сказал Витька. – Я сам кого хочешь схвачу.

На это бабушка ничего не смогла ответить, только вздохнула и шумно заворочалась, укладываясь удобнее.

– Спи… балабол, – сказала, засыпая.

Наступила тишина. Свет далекой луны красил комнату в мёртвенно голубой цвет. Витька вспомнил, что самые ужасные и необъяснимые вещи происходят в полнолуние. От этого на душе у него стало как-то неспокойно. На него словно повеяло ледяным холодом. Он поёжился и юркнул под тёплое одеяло.

В подполье зашуршал кто-то невидимый. Прислушиваясь, Витька затаил дыхание. Погодя непонятное шуршание переросло в громкое скребышение, словно этот невидимый злобно точил на кого-то когти. Неизвестность пугала. Витьке очень хотелось думать, что это возится мышь. Поколебавшись, он протяжно замяукал, подражая коту Ваське, когда тот бывал голодным.

– Мя-я-у-у!

И опять:

– Мя-я-у-у!

И хотя толстый и ленивый кот грозою мышей никогда не числился (Витька сам был однажды свидетелем того, как Васька, развалившись, мирно лежал в тенёчке, сытно жмурясь на пробегавших мимо него мышей), ему показалось, что в подполье стало как будто тише. Он уже более громко сказал:

– Мяу!

– Брысь, окаянный! – сквозь сон прикрикнула бабушка и опять устало засопела.

Липкий страх на мгновение отпустил. Витька тихонько захихикал. Но тут кто-то стал ходить по потолку. Под его ногами жалобно скрипели потолочины. Витьке стало опять не до смеха. Ко всему этому луну заслонили лохматые черные даже в ночи мрачные тучи.

Но самое страшное случилось потом: завыла соседская собака. От её тоскливого одинокого воя у Витьки шевельнулись кореньки волос. Он с головой накрылся одеялом, оставив узкую щель, чтобы дышать. Ведь каждому мальчишке была известна эта верная примета, что собака воет к покойнику.

Тут бабушка громко всхрапнула, и Витька, от неожиданности объятый ужасом, сдавленно вскрикнул, уткнувшись лицом в подушку.

5

Под утро страхи ушли. Витьке даже приснился сон, будто играют они в футбол с незнакомой старушкой, которая ему кого-то напоминала, но во сне он так и не мог вспомнить – кого. Вместо мяча они с азартом пинали ржавую консервную банку. И, значит, эта самая старушка, несмотря на свою ветхую древность, отмеченную уродливым горбом и лицом, испещрённым темными и глубокими морщинами, так ловко поддела банку ногой, что она, описав правильную дугу, повисла на изгороди.

– Ничего себе! – разинул рот потрясенный Витька.

– А ты как думал?!

Старушка скорчила язвительную рожицу, высунув при этом длинный-предлинный язык. Он видел её лицо близко и выпукло, словно в фокусе.

– Э-э-э! – начала она перед ним кривляться.

Витька вздрогнул и проснулся. Сердце маленьким воробышком трепыхалось в груди. Ещё никогда ему не приходилось видеть столь дурацкий сон.

В горнице вовсю светило солнце. Тёплую тишину нарушал только размеренный стук старых ходиков на стене. Глаза нарисованной на них кошки ехидно бегали по сторонам. Тик – туда, так – сюда. Тик – так, туда – сюда. Тик – так, тик – так. Туда – сюда, туда – сюда.

У Витьки давно чесались руки добраться до ходиков. Любопытно было поглядеть, как там устроено внутри.

Но бдительная бабушка, вовремя рассекретив его потаённые мысли, строго предупредила:

– Часы трогать не моги!

Витька был не таким, чтобы расстраиваться по пустякам.

– Хорошо, бабушка, – сказал он покладисто. – Можешь не волноваться! – тут же надумав использовать их по прямому назначению: раз уж там была нарисована кошка, сделать из неё портрет кота Васьки, что, конечно, бабушке будет приятно, ведь она так его любит. На этот случай он даже запасся черной краской, банку которой бабушка по своему незнанию выкинула как негодную. Это ничего, что краска засохла и выглядела, как какая- нибудь доисторическая окаменелость. Разбавить её керосином – пара пустяков.

Не имея привычки откладывать важные дела, сегодня Витька скорее всего и приступил бы к осуществлению своего замысла. Но попробуй займись тут делом, если из головы никак не идёт этот дурацкий сон. Предчувствие неизвестного будущего одновременно манило его и пугало. Тут нужно так рассуждать. Игра с уродливой старухой в футбол – это, наверное, к тому… Не успел Витька так подумать, как его глаза помимо воли распахнулись так широко, что им аж сделалось больно.

– Бабася! – вспомнил он вчерашнее знакомство, и его с кровати как ветром сдуло.

На полу желтые разводы солнечного света. В другое время Витька не упустил бы возможности понежиться в его лучах. Приятно было чувствовать босыми ногами тепло и, глядя на солнце, в блаженстве щурить глаза. Но сейчас был не тот случай. Пренебрегая бабушкиным советом, что все порядочные люди ходят в дверь, Витька прямо с подоконника распахнутого окна сиганул на улицу. Распугивая кур, он на всех парах пронесся по двору. С разбегу проскочил мимо сарая, ожигая пятки о траву, притормозил, вернулся и рывком распахнул дверь. Той смелости, которой зарядился в спальне, хватило как раз до дощатой двери. Витька застыл в проёме. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Осиливая в груди беспричинный страх, неуверенно окликнул:

– Бабася!

Подождал и уже более громко позвал:

– Бабася! Бабася!

– Ну, чаво орёшь как оглашенный? – донёсся голос из темноты.

– Гы-гы, – лицо Витьки распахала счастливая улыбка. – А я уж думал, мне всё это приснилось.

В углу знакомо чихнули, и на свет, кряхтя, вылезла вчерашняя древняя старушонка. Фингал у неё под глазом окончательно убедил Витьку в яви. Он тихонько затрясся от смеха, но, встретившись с её сердитым взглядом, моментально сделал серьёзное лицо и, как добропорядочный человек, сказал:

– Доброе утро, бабушк… – тут он вовремя прикусил язык и поправился. – Бабася!

– Как, как ты сказал? – польстило старуху принятое среди людей приветствие, которое в бытность свою духом слышать ей ещё не приходилось.

– Доброе утро, – послушно повторил Витька.

– Погоди, погоди, – перебила она и, высвободив из-под пухового платка морщинистое ухо, приложила к нему ладонь, – Чаво ж ты замолчал-то?

– Что говорить-то? – испортил всё Витька.

– Э-эх, и бестолковый ты, парень, – рассердилась Бабася. – Прямо долдон какой-то!

Ругаться она умела.

Ссора со сказочным существом ни в коем случае не входила в Витькины планы. Чтобы выйти из этого затруднительного положения, ему пришлось применить блестящую военную хитрость. Придав своему лицу доброжелательное выражение, он неожиданно предложил:

– Бабась, пойдем на улицу.

Старуха оторопело взглянула на него сквозь щелочку заплывшего глаза:

– Это я пошто же на улицу пойду?

Дивясь её непонятливости, Витька стал горячо объяснять:

– На улице солнышко светит, бабочки летают… Опять-таки воздух свежий… Да и тепло… Благода – ать! А в сарае твоем чего хорошего? Кругом пыль, паутина, темно… Прямо… как в склепе. Бр – р – р, – Витька передернул плечами.

Старуха долго молчала, потом сказала со вздохом:

– Не могу я от прялки далеко уходить… Я должна всё время при ней находиться.

– Это почему же? – спросил Витька.

– Обязанность у меня такая.

– А, – догадался Витька. – Духом при ней работаешь?

Бабася грустно кивнула головой.

– Это ерунда, – авторитетно заявил Витька. – Это мы сейчас исправим.

Он сорвался с места и стал быстро разбирать хлам, пробираясь к прялке. Через минуту, пятясь, пыхтя и отдуваясь, он выволок из сарая пыльную прялку.

– Порядок! – радостно сообщил Витька, сдувая с лица мохнатую паутину.

Из дверного проема наружу осторожно высунулась укутанная в пуховый платок голова.

– Ну, чего ты! – заторопил голову Витька. – Давай выходи! Не стесняйся!

Голова ещё какое-то время поглядела по сторонам, наверное, осваиваясь на местности, затем вслед за ней появилась и вся Бабася.

Витька, найдя местечко с лучшей, самой мягкой муравой, поставил прялку на траву.

– Теперь она у нас как на ладони будет. Отовсюду её видно. Может, даже и с луны. Никто незаметно не подкрадётся.

Но старуха на этот счёт, видимо, была другого мнения. Жмурясь на солнце, она из-под руки недоверчиво огляделась по сторонам, наверное, выискивала – не затаились ли где с недобрыми намерениями коварные любители старых прялок. Но вполне мирный вид заросшего травой двора с гуляющими по нему курами да лениво развалившимся на солнцепёке котом Васькой всё говорило об отсутствии врагов. Ну или об их ловкой замаскированности. Слегка обеспокоенная этим обстоятельством, Бабася твёрдо сказала:

– И всё-таки от прялки я ни ногой.

– Нет, так нет, – согласился покладистый Витька. – Значит, будем носить её с собой.

Старуха внимательно к нему пригляделась:

– Осилишь ли?

Витька заволновался, сейчас был как раз тот случай, чтобы показать свою силу.

– А то нет! Я одного козьего молока целую бочку выпил!

Тут Бабася и сама поняла, что неправильно оценила силу такого молодца, как Витька.

– Тогда конечно, – согласилась она с его доводами. – Тогда дело другое.

Витька подхватил прялку и поволок её к сиреневым кустам.

– Я тебе сейчас свой шалаш покажу.

Старушка засеменила следом.

– Ишь ты, прыткий какой. За тобой прямо не угонишься.

И хотя прялка была тяжёлой и неудобной, Витька, не показывая виду, сказал:

– Это что. Я вот так с прялкой могу идти и день, и два… Аж целый месяц. Хоть до самой Африки.

На это Бабася не нашлась что ответить и уважительно промолчала.

6

На краю сада, где густо разрослась сирень, Витька остановился и с облегчением опустил прялку в траву.

– Ух, вот мы и пришли!

Здесь под развесистым кустом у него находилось тайное убежище. В зависимости от того, в кого в данный момент играл Витька, убежище было и командирским штабом, и индейским вигвамом, и рыцарским замком. А в обычное время, когда Витька был самим собой, это был просто шалаш. Изобретательный Витька построил его из подручных средств, которые удалось найти во время частых вылазок по близлежащим, еще не исследованным местам. Толстые, срезанные молнией сучья он подобрал возле старой ветлы после дождя, а большой кусок рваного брезента с верёвочками по краям, в его случае просто необходимый для крыши, ему повезло обнаружить аж в самом овраге неизвестно, каким образом туда занесённый, может, туристами или ещё кем-то. Сверху он прикрыл всё мелкими ветками, а в щели напихал пучки травы для маскировки, и шалаш был голов.

Витька пригнулся и нырнул прямо в гущу зелёных листьев и мгновенно исчез из виду, будто его тут и вовсе не было.

Бабася растерянно замигала здоровым глазом. Но тут кусты зашевелились, и открылся лаз, из которого выглядывала довольная физиономия Витьки.

– Бабася, – замахал он руками. – Залезай сюда!

Старушка нерешительно затопталась на месте, будто сразу хотела перейти на рысь.

– А как же прялка? – напомнила она.

– Ничего с ней не случится, – беззаботно заверил Витька.

– Ну, не скажи-и.

Бабася решительно взялась за прялку и стала пихать её в узкий и низкий лаз. Витьке пришлось помогать со своей стороны. Когда прялку с грехом пополам втиснули внутрь, настал черёд самой Бабаси. А так как Витька при строительстве своего тайного жилья не учёл, что у него в гостях могут бывать и взрослые, то старушке пришлось вползать в шалаш на четвереньках. Но даже смешливый Витька не нашёл в этом ничего смешного. Ведь они с Бабасей находились в самых дружеских отношениях, а то она разве абы к кому полезла? Конечно, нет!

Бабася с интересом оглядела Витькино жильё: стол из перевёрнутого ящика, по бокам приставлены стулья из чурбаков – на одном сидел Витька, на другой села сама. На стенах висели лук со стрелами, головной убор индейского вождя из перьев соседского петуха, офицерский планшет, ржавое ведро с прорезью для глаз, которое, по-видимому, означало рыцарский шлем, в углу копье.

Старушка почмокала губами.

– Хорошо тут у тебя, – честно призналась она. – Не то, что у меня в сарае.

Витька неимоверно оживился и принялся подробно расписывать своё житьё-бытьё. Он так разошелся, что чуть с чурбака не свалился.

Бабася слушала, охала и ахала, а в самых интересных местах, держась за виски, качала головой:

– Ишь ты! Надо же! Ты гляди, што творится!

Повествование своё Витька закончил на оптимистичной ноте:

– Бабась, мы теперь с тобой такие дела закрутим… Такие дела… Даже не знаю, что… что и будет…

Дела, видимо, действительно предстояли нешуточные, раз даже такой хитроумный человек, как Витька, не нашёл для этого подходящих слов, только сделал в воздухе замысловатые движения пальцами:

– Во какие!

Бабася, польщённая оказанным доверием, мелко кивала, поддакивая:

– Ну да! Ну да! Ну да!

Новый союз надо было оформить по всем правилам заключения мирных договоров и скрепить собственноручными подписями. А так как Витька жил хозяйственно, он достал из офицерского планшета блокнот, расчерченный вдоль и поперёк секретными схемами, которые остались от того времени, когда он числился командиром особого отряда (если быть точным, рядовым и командиром в одном лице, что, конечно, намного труднее, чем быть просто командиром), и огрызок карандаша и совсем уж было собрался писать, как услыхал сердитый голос бабушки.

– Витя! Витя! Да где ж тебя непутёвого носит?

Витька приложил палец к губам и выглянул в просвет между листьями.

Бабушка стояла посреди двора, опираясь на тяпку как на палицу, и наподобие старинного богатыря Ильи Муромца, и из-под ладони озирала окрестности.

– Ви-итя!

Витька незаметно выскользнул из шалаша. Но пошел к бабушке не сразу, а предварительно попетляв по саду, чтобы сбить её с толку, если вдруг бабушка захочет найти место его пребывания.

– И где тебя носит? – с досадой спросила бабушка. – Насилу дозвалась.

– Да я там… Это самое… Всякими делами был занят, – туманно объяснил Витька и, чтобы избежать дальнейших расспросов, учтиво поинтересовался: – Бабушка, а бабушка, а ты зачем меня звала?

– Обедать будешь?

– Нет! – Витька так отчаянно мотнул головой, что казалось, его тонкая шея оторвется. Но всё обошлось, и бабушка опять спросила:

– А завтракал?

– Завтракал.

– Ну, хорошо. Пойду я отдохну немного, – взялась за виски бабушка. – От жары что-то в голову шибануло. А ты тут играй. Со двора никуда не уходи.

– Не уйду.

– Обещаешь?

– Да честное слово!

Бабушка прислонила тяпку к сараю и, тяжело передвигая отёкшие ноги, ушла в дом, печально качая головой и вздыхая:

– Ох-хо-хо. Грехи наши тяжкие.

Витька нетерпеливо проводил её взглядом: ну как бабушка передумает и опять его позовет. И лишь только она пропала из виду, опрометью кинулся к шалашу.

– Порядок! – заорал он, влетая внутрь. – Бабушка отдыхает! Айда играть!

Но в шалаше Бабаси не оказалось. Округлив глаза, он испуганно уставился на пустое место. Голос его дрожал, когда он негромко позвал:

– Ба-ба-бабася!

И не дождавшись ответа, пулей вылетел наружу, ошалело заметался возле кустов.

– Бабася! Бабася!

– Ай потерял кого? – вдруг из шалаша спросила Бабася.

Витька заглянул внутрь и обомлел: старушка как ни в чем не бывало сидела на прежнем месте.

Витька протер глаза:

– Т-ты где была?

– Здеся.

– Как здесь, – еще больше округлил глаза Витька, – если я тебя не видел?

– Плохо глядел, – захихикала Бабася.

– Не хочешь говорить, не говори, – Витька обиженно насупился и стал бесцельно перекладывать с места на место блокнот, вполголоса бормоча. – Тоже мне, друг называется… Тайны у неё какие-то завелись… Я вот никаких секретов от неё не скрываю… а она… То да сё… Так друзья не поступают…

После недолгого молчания Бабася всё-таки призналась:

– Я могу быть невидимой.

Она сказала это так просто, будто все люди только и делают, что каждый день становятся видимыми и невидимыми.

– Ух ты! – оживился Витька. – А еще что ты можешь?

– Я многое могу.

От этого настроение Витьки еще больше улучшилось, и он тут же решил испытать Бабасины способности в деле, чтобы уж окончательно удостовериться в её чудесах. Он на секунду задумался: что бы такое придумать? И вдруг его осенило.

– А вот… вот… ты можешь сделать так, чтобы наш огород… Ну, сам собой пропололся?

– Это не по моей части, – покачала головой Бабася.

– А говорила: «Все могу, все могу». А как картошку прополоть, так сразу слабо стало.

Сильно же Витька смутил Бабасю. Ей на это и сказать было нечего. Поэтому она и спросила:

– Тебе очень этого хочется?

– Ага, – ответил ухмыляющийся Витька. – Сильнее не бывает.

Не сводя глаз с его лица, Бабася с видом задумчивым и таинственным пообещала:

– Ну что же, будь по-твоему.

7

На улице нещадно пекло солнце. Сморённые жарой никли на деревьях листья, травинки стояли не шелохнувшись. И только кузнечики стрекотали в своё удовольствие – им жара была нипочем.

Бабася из-под ладони долго глядела на солнце, потом сказала:

– Самое время Полудницы.

Витька тоже поглядел на солнце, но ничего там не увидел, только от света у него потекли самые настоящие слёзы да перед глазами всё стояло яркое пятно.

– Какой Полудницы? – спросил он.

– Сейчас узнаешь, – пообещала Бабася и вдруг, сунув два пальца в рот, что есть силы засвистела, да так залихватски, прямо по-разбойничьи, что Витька, за свою жизнь так и не научившийся свистеть, от зависти потерял дар речи, только и смог расстроенно пробормотать:

– Подумаешь.

Бабася еще пару раз свистнула на разные манеры, будто подавая кому-то звуковые сигналы, и тронула Витькино плечо:

– Гляди.

Над огородом тёк горячий воздух, и в его дрожащем мареве Витька увидел девушку в белом сарафане. В руках она теребила кончик длинной-предлинной косы пшеничного цвета. Венок из ромашек на голове придавал её лицу не свойственную людям белизну.

Витька разинул рот, вспомнив рассказ бабушки о Полуднице, что это, мол, сотканная из солнечных лучей девушка. Так оно всё и было!

– Звала, сестра? – спросила девушка, а Витьке показалось, что прожурчал лесной ручеёк, – таким необычным был её голос.

– Как не звать, – сказала Бабася, – если у меня без тебя неуправка получается.

– И что же это за неуправка?

– Помощь требуется … Вот этому молодцу, – Бабася кивнула на Витьку, глядевшего во все глаза на Полудницу.

– Какая?

– Сделать так, чтобы огород сам собою пропололся, – вздохнула Бабася и покачала головой, видимо, восхищаясь Витькиной затеей.

– Легко, – засмеялась девушка. – Пусть несёт тяпку.

То и дело оглядываясь на Полудницу, чтобы она случайно не передумала и не сбежала, он принёс тяпку. Но Полудница тяпку не взяла, загадочно засмеялась и тотчас взмахнула кончиком своей длинной косы.

Что тут стало происходить с Витькой, впоследствии он не мог объяснить и сам. Витька тяпнул один раз, другой, третий и вдруг вопреки своему желанию сам стал полоть огород. Он с невероятной скоростью, на которую и во сне не был способен, будто какой-нибудь самолет-истребитель, врезался в густую поросль лебеды, рассыпавшейся зеленым пологом на огороде. Под натиском обезумевшего работника падал сражённый колючий осот, нахально стоявший в полный рост, словно неприятельское войско, никла посечённая повитель, душившая своим ползучим стеблем молодую картошку.

Со стороны поглядеть, Витька стремительно передвигался по огороду, взмахивая руками как заводной.

И всё это время ему слышался заливистый хохот Полудницы, словно вокруг него одновременно звенели тысячи колокольчиков.

Закончилась последняя борозда, и Витька, обессиленный, упал на меже в траву: болели руки и плечи, а на ладонях появились пузыри от неудобной тяпковой ручки.

Тут подошла отдохнувшая бабушка. Через очки долго проницательно изучала потное Витькино лицо. Потом спросила слегка заикаясь:

– И-и… кто же… эт-то … все… с-сделал?

У Витьки руки и плечи сразу перестали болеть, вся усталость куда-то пропала. Ему даже смешно стало, и он не удержался, чтоб не похвалиться:

– Да есть тут один трудящийся человек!

И степенно ушёл, выпятив грудь и унося на плече тяпку. У изгороди всё же не утерпел и оглянулся: бабушка стояла столбом и не сводила удивлённых глаз с прополотого огорода.

8

Ночью шёл проливной дождь. Витьке даже из дома было слышно, как шумит в овраге вода. Он лежал, тихо накрывшись с головой, и при каждом ударе грома вздрагивал, завидуя бабушке, которая бесстрашно храпела на разные голоса, и можно было подумать, что спит не один человек, а несколько.

То и дело громыхал гром и сверкали молнии. Витька никак не мог отделаться от одной навязчивой мысли, что если молния попадёт в дом, то непременно быть беде – дом загорится, и они с бабушкой сгорят заживо. Сгорать заживо ему совсем даже не хотелось. Чего уж тут хорошего. Вот если бы он погиб на войне, защищая Родину, тогда, конечно, другое дело. А вот так вот за здорово живёшь умирать – дураков нету.

Витька крепко-накрепко зажмурился и заткнул уши, чтобы не так было страшно. Но тут совершенно неожиданно для себя он вспомнил про Бабасю. Вчера, обидевшись на легкомысленный поступок веселой Полудницы, к шалашу Витька так и не вернулся, сочтя Бабасю главным зачинщиком столь коварной проделки, в результате которой ему самому пришлось махать прилипшей к рукам тяпкой, а не глядеть со стороны, как будет всё это само собой полоться. И это дало другое направление его мыслям: мол, он тут беззаботно дрыхнет в постели, под одеялом у него тепло и сухо, а на улице, где ливень обрушился на сад, в мокрых кустах сирени, в шалаше, который будь даже самым распрекрасным из всех шалашей на свете, наверное, всё равно протекает (самому Витьке под проливным дождем в шалаше пережидать непогоду не приходилось) со своей прялкой мокнет в одиночестве Бабася, которую не далее как вчера он обещался ограждать от всех неприятностей.

Витька взволнованно завозился, зашуршал одеялом. Сквозь щелку было видно, как молнии освещают горницу. Он съёжился, почувствовав, как под одеялом стало прохладнее. Но, желая казаться себе молодцом, набравшись решимости, слез с кровати и на цыпочках направился к входной двери, с опаской поглядывая на окна. Около бабушкиной кровати задержался, прислушиваясь к её тяжёлому дыханию, пришедшему на смену храпу. В эту минуту особенно здорово грохнуло, так что зазвенели стекла окон, и показалось Витьке, что дрогнула земля. В горнице стало сине-пресине. От страха Витька аж присел, неестественно выгнувшись в пояснице и вскинув руки с растопыренными пальцами.

Проснулась бабушка и спросонок, не разобравшись, увидев прямо перед собой рогатое чудовище, заголосила:

– Свят! Свят! Свят! Сгинь! Сгинь!

Витька и сам, перепугавшийся не менее бабушки, от её одичалого вскрика совсем спятил с ума и прямо с места, как какой-нибудь горный козел, сиганул в постель. Зарывшись лицом в подушку, затих, дрожа.

…Позже Витька специально проводил эксперимент: как он ни старался, это же расстояние менее чем в три прыжка он ну никак не мог преодолеть. Наверное, во время опасности, решил Витька, внутри человека срабатывает какой-то скрытый механизм, который в обычное время дремлет. Идёт себе такой человек по улице, как ни в чём не бывало, и вдруг – опасность! Он р-раз, и с помощью этого самого механизма уже где-нибудь в другом месте, и опять идёт себе спокойно, по сторонам весело поглядывает да знай себе насвистывает. Впоследствии эти Витькины выводы не раз подтверждались на деле.

Но это все позже, а сейчас Витька лежал ни жив, ни мёртв и не сразу услышал взволнованный голос бабушки:

– Витя, ты спишь аль нет?

Витька опасливо выглянул одним глазом, в расчете на то, что, когда опять громыхнет, он успеет спрятаться совсем.

– Ч-чего, бабушка?

– Ты ничего не видел?

– Н-нет… То есть да… М-молния яркая…

– И все?

– И все.

Бабушка долго молчала, а потом сказала со вздохом:

– Надо же такому привидеться сослепу.

Витьке, конечно, стало интересно, что такое могло привидеться бабушке, и он, осиливая страх, высунул голову:

– Б-бабушка, а б-бабушка, что с-случилось?

– Ничего, внучек, не случилось, – сказала бабушка своим обычным добрым голосом. – Спи, родной, спи.

И неустрашимая бабушка громко захрапела, презирая всякую опасность, будь то самые ослепительные молнии или самые огроменные грома.

Витька, оставшись опять один на один со стихией, тоскливо заёрзал в кровати. А тут опять вспомнил про Бабасю. И до того ему опять стало жалко Бабасю и себя, что слезы подступили к горлу. Витька, полный решимости, сполз на пол и на четвереньках, чтобы случайно не увидела бабушка, стал пробираться к двери. А так как его глаза при этом оставались зажмурены, то вначале он набил себе шишку, стукнувшись лбом о косяк, и лишь затем попал в дверь. На кухне поднялся на ноги, обул резиновые сапоги, в которых бабушка управлялась по хозяйству, и, на ходу накинув длинную до пят старенькую телогрейку, вышел под дождь.

Ночь была до того чёрной, что если бы не полыхавшие молнии, не было видно ни зги. В лицо плеснуло ушатом ледяной воды. Гул от ливня был такой, что закладывало уши. Вдруг ночь распорола ломаная, длинная в полнеба молния, и грянул гром. Витька вмиг сжался и не в силах больше сдерживаться заплакал громко-громко. А вокруг вовсю бесновались злые силы: под их натиском гнулись столетние деревья, и от их жалостливых стонов кровь леденела в жилах, и даже трава вьюнок, днём такая шелковистая и ласковая, сейчас предательски опутывала ноги. А легкий ветерок, превратившийся ночью в сильный и коварный ветрище, так и норовил свалить Витьку наземь, безжалостно пихая в спину. Казалось, что сама природа ополчилась против Витьки. Он уж хотел вернуться и взять из -под печки кочергу, все-таки не так будет страшно, но тут его ног коснулось невидимое существо. Скривив лицо, словно в ожидании удара, и не дыша, Витька обречённо – была не была – протянул руку. Когда пальцы коснулись мокрой шерсти и снизу на него уставились два светящихся глаза, от ужаса Витька едва не лишился чувств, успев напоследок подумать о безнадежности ситуации, если уж сами черти устроили на него охоту. Тараща круглые в рыжую крапинку глаза, он что есть мочи заорал: «Мама!» И, наверное, продолжал бы горланить так долго, что его голос действительно долетел бы до города, где спала мама, не ведая ни сном ни духом, в каком плачевном положении оказался Витька, не обрати он внимание на один немаловажный пустячок: его ладонь миролюбиво лизало существо, вместо того чтобы тотчас волочь его в ад жариться на сковородке в подсолнечном масле. Догадавшись, кому принадлежит шершавый, словно наждачная бумага, язык, Витька сразу перестал орать.

– Васька! Васька! – радостно запричитал он, обнимая мокрого и грязного кота. – Родной мой Васька! Ну ты и напугал меня, шельмец!

Кот лизнул его в заплаканное лицо: мол, ничего, брат Витька, это одному страшно, а вдвоём всё веселее, можешь на меня положиться, уж я-то тебя в обиду не дам.

Витька, конечно, понял и успокоился, только крепче прижал к себе кота, показывая, что благодарит за заботу и всегда знал про Васькину доброту. (Что, кстати, подтверждалось и обилием разнокалиберных мышей в бабушкином подполье.) Витька осторожно двинулся дальше по стёжке, едва видимой в сполохах молний. Напитавшаяся водой ватная телогрейка давила к земле, в просторных не по росту сапогах хлюпало. Но прежнего одиночества он уже не испытывал, а на такую мелочь, как неудобство, Витька даже не обращал внимания. Ну если только чуть чуть, самую малость. Да и здесь он усмотрел свою выгоду: будто на нём не телогрейка с чужого плеча, а тяжеленная кольчуга, и не бабушкины сапоги, норовившие всё время слететь, а громоздкие латы, и сам он, конечно, уже не Витька, а доблестный рыцарь Айвитя, отважно пробиравшийся на спасение своей Дамы сердца. У всех рыцарей были Дамы сердца – это Витька знал точно. Только вот старенькая Бабася, сказать по правде, как-то уж не очень походила на Даму его сердца. Но и тут смекалистый Витька вышел из затруднительного положения, решив, что доблестный рыцарь Айвитя шел просто кого-то спасать… Разве мало сейчас угнетенных олигархами?

Ветер трепал сирень, с кустов, журча, стекала вода, примешиваясь к сплошному ровному шуму дождя, но гром уже удалился и громыхал где-то далеко-далеко за оврагом.

Как Витька и предполагал, шалаш протекал: капли часто одна за другой с плеском падали в скопившуюся на земляном полу лужу, журчали ручейки.

Чувствуя за собой вину, он неуверенно позвал:

– Ба-бася! Ба-бася!

Старушка, если она еще находилась здесь, промолчала, наверное, в свою очередь, обидевшись на Витьку. Тут уж ничего поделать было нельзя, и Витька, помня о её удивительных способностях становиться невидимой, зашарил в темноте руками. Он проверил каждый уголок на присутствие Бабаси, но ничего, кроме мокрой прялки в луже на полу, не обнаружил.

– Бабася, я пришел за тобой, – повысил плачущий голос Витька.

И хотя в это время ливень с новой силой обрушился на сад, ему показалось, что он расслышал жалобное «У-у-у», а под его руками мелко завибрировала прялка.

– Вот ты где! – обрадовался догадливый Витька и зачастил скороговоркой, сбиваясь и глотая слова: – А я такой думаю, куда подевалась Бабася? Всё облазил, нет Бабаси. А ты оказывается… вон …где… В прялке спряталась… Хитрая какая… Но ничего… Я тебя сейчас спасу… Как миленькую, – Витька обхватил перед собой прялку и, тужась, поволок её к сараю. Он медленно брел сквозь косое полотнище дождя, оступаясь в не видимые во тьме ямки.

Ветер усилился, мелкие веточки сыпались на голову, падая с деревьев.

Ноги скользили, разъезжались по грязи, и со стороны Витька, наверное, был похож на знаменитую корову, которая, к своему несчастью, попала на лёд. В одном месте он всё-таки не удержался и позорно растянулся прямо в луже.

Кот Васька, следовавший за ним по пятам, и тут оказал посильную помощь. Он лизнул его в щёку и чуть слышно мяукнул, говоря, что Витьке хоть и трудно, но он на него очень надеется и негоже такому молодцу валяться в луже, как паршивый поросенок бабки Федулихи, а надо нести прялку в сарай, а уж там можешь разлёживаться, сколько угодно.

Витька не тот человек, чтобы пасовать перед трудностями: выбиваясь из последних сил, он втянул прялку в сарай. На ощупь, покопавшись в старье, приволок драный тулуп, которым бабушка на зиму прикрывает погреб. Укутав в него прялку с Бабасей и заботливо подоткнув со всех сторон, сам улёгся рядом отдохнуть от всех волнений. Под тулупом было тепло и пахло овчиной.

Кот Васька пристроился к нему под бочок охранять от особенно нахальных мышей и всякой другой нечисти, бдительно уставившись одним глазом в темноту, пока другой спал. А чтобы ослабевший от переживаний Витька уснул быстрее, стал мурлыкать, навевая на него крепкий и здоровый сон.

– Очень даже здорово мы помогли Бабасе, – сказал Витька и засмеялся сквозь не высохшие ещё слезы.

И они под шум дождя уснули.

9

Почти три дня пролежал Витька дома с температурой под бабушкиным надзором. За это время у него накопилось много неотложных дел. Витька начал считать по пальцам: навестить Бабасю, узнать, как она обходилась без него, – раз; проведать родничок, который без него, наверное, пришёл в полное запустение, – два; поглядеть как чувствует себя на огороде картошка, освобождённая от злобных сорняков, – три; проверить шалаш на наличие его целостности – четыре; закрепить на дереве скворечник – пять… Да мало ли ещё найдется важных дел у человека, безнадежно отставшего от жизни.

Сегодня Витька как раз и собирался приступить к их осуществлению, но тут в самый неподходящий момент, когда он было уже совсем собрался на улицу, вмешалась бабушка.

Она поверх очков оглядела щупленького загорелого Витьку, дикий и взъерошенный вид которого произвёл на неё самое неблагоприятное впечатление.

– Витя! – сказала бабушка торжественно. – Сегодня не обычный, день не будничный, а праздничный. Поэтому тебе следует переодеться.

– Подумаешь, – независимо сказал Витька и поддёрнул поудобнее облезлые видавшие виды шорты. – И так сойдет.

– Нет, не сойдет, – наставительно сказала бабушка. – Сегодня большой леригиозный праздник, и будь добр подчиниться.

Витька, приняв вид обиженный и неприступный, буркнул:

– Какой такой еще праздник?

– Троица, – ответила бабушка и таинственно улыбнулась. – Ты разве не приметил в доме никаких изменений?

Витька огляделся по сторонам. Голова его сегодня настолько была занята предстоящими делами, что он и не заметил рассыпанную по кухне богородицину травку. Судя по тому, что травку не на всякий праздник рассыпают в доме, Витька поверил в необычность сегодняшнего дня, и по всему выходило, что бабушку не так-то легко будет уговорить оставить его в одежде, в которой он привык ходить.

Витька решил прибегнуть к подхалимству:

– Бабуль, а бабуль, – заговорил он умильным голосом. – А ты за миллион рублей дохлую кошку съела бы?

– Бог с тобой! – испуганно перекрестилась бабушка. – И надо же такое придумать.

– А за два миллиона?

– И не за два, и не за десять. Я ещё в своём уме.

– Вот и я говорю: «Моя бабушка и за миллион долларов не будет есть дохлую кошку… Потому что… потому что моя бабушка самая классная бабушка на свете!

– Кому говорил?

– Не важно. Ну, так я пошёл? – деловито спросил Витька.

Бабушка поверх очков растерянным взглядом проводила его до двери, но потом спохватилась:

– Куда пошёл? А переодеваться? Я разве непонятно сказала? Витя, ты своими непредсказуемыми выходками очень меня расстраиваешь. Как можно?

– Да-а, – жалобно заныл Витька, идя на очередную хитрость. – Больного человека то и дело заставляют одеваться и раздеваться. И ни капельки меня никому не жалко.

– А раз больной, – вконец рассердилась бабушка, – так и сиди дома.

– Уж и пошутить нельзя, – торопливо начал оправдываться Витька, по- настоящему перепугавшись, что бабушка его не отпустит и в новой одежде. В воспитательных целях бабушка принципиально не шла ни на какие соглашения, считая, что это безнравственно и действует разлагающе на ещё неокрепшие души подрастающего поколения. – Конечно, я пошутил. Не дожидаясь пока бабушка передумает, Витька под рукомойником сполоснул лицо и даже проявил инициативу, смочив непокорный вихор и тщательно пригладив его ладонью, став при этом похожим на какого-нибудь маменькиного сынка – презренную во все времена личность. Но бабушка на этот счёт имела собственное мнение, похвалив:

– Славный мальчуган!

Получив от бабушки чистую одежду – брюки и светлую рубашку, которую и надевать-то было страшно, и подробные указания, как себя вести, чтобы не испачкаться, славный мальчуган скромно вышел за дверь. На улице он быстро оглянулся на окно (не подглядывает ли за ним хитрая бабушка) и быстро взъерошил волосы. Теперь голова была в полном порядке. Хотел еще запачкать и новый костюм, чтобы поменьше отличался от старого, да стало жаль бабушку, которая, ошибочно думая, что в любой одежде Витька может чувствовать себя вольготно, всю ночь стирала и наглаживала. Витька обречённо вздохнул и поддел ногой ни в чем не повинного голенастого бабушкиного петуха, с горделивым видом расхаживающего по двору среди кур в отсутствие своего конкурента.

– Вертятся тут всякие под ногами. Пройти негде.

Отбежав на безопасное расстояние, петух, рисуясь перед курами, распушил крылья, делая вид, что готовится проучить наглого мальчишку. Но тут из своей засады, играясь, словно тигр на него прыгнул кот Васька. От неожиданности петух так перепугался, что взлетел выше крыши и, часто-часто махая крыльями, спикировал куда-то в огород. Изумлённые куры как по команде подняли головы и поглядели ему в след, наверное, подумали, что он полетел на юг.

Витька захохотал, а кот Васька подошел, потерся о его ноги, приветствуя старого друга.

После этого случая петух, крепко обидевшись на Витьку и кота Ваську, хотел даже устроить им всяческие каверзы. Одна из которых, например, заключалась в том, чтобы спрятаться где-нибудь высоко на дереве и сверху нагадить Витьке на макушку, чтобы не особенно задавался. Труднее обстояло дело с котом Васькой, который по деревьям лазил не хуже обезьяны и сам мог сверху на кого хочешь нагадить да исцарапать когтями так, что мало не покажется.

Непостижимо, каким образом, может быть, среди кур у Витьки находился свой шпион, но тайные замыслы стали ему известны, и тогда прямо на глазах петуха у них с бабушкой произошел такой вот очень интересный разговор, инициатором которого, естественно, был славный мальчуган Витька.

– Бабушка, а бабушка, ты когда-нибудь суп из петушиных гребешков ела?

– Что-то не припомню, внучек.

– Значит, не ела, раз не помнишь.

– Оно, может, и так… Лапшу куриную ела… помню.

– Ха, лапшу! Лапшу куриную мы недавно вместе ели. Я о петушиных гребешках спрашиваю. Ну, о супе из петушиных гребешков.

– Это сколько же надо петухов – то, чтобы из них похлебку сварить. Чай, не менее дюжины. Отколь их столько взять-то?

– А если жиденький супчик, то можно и из одного петуха сварить.

– Ну если только жиденький. А тебе што же, аль захотелось… похлебки-то?

– Захотелось, бабушка, прям как из пушки.

– Оголодал што ль?

– Не то что бы оголодал, а супчик из нашего петуха попробовал бы.

От мирной беседы бабушки с внуком петух впал в такую панику, что от сильного переживания брякнулся на глазах растерянных кур в глубокий обморок, из которого вывел его опять-таки добрый Витька, окатив ледяной водой из ведра. С тех пор петух ужас как боялся, что Витька случайно вспомнит о наваристой похлебке из петушиных гребешков, и на глаза старался ему не попадаться, перемещаясь по двору короткими перебежками…

Витька увидел на скамейке под рябинкой невесть откуда взявшуюся незнакомую девчонку в белом платьице. Он издалека оглядел её с таким деловым и внимательным выражением, будто намеревался в самое ближайшее время на ней жениться. Потом засунул руки в карманы и расхлябанной походкой независимого человека стал прогуливаться рядом, скосив круглые глаза на девчонку.

Ничего особенного в ней не было: вздёрнутый облупленный нос, веснушчатое лицо – девчонка как девчонка, разве что волосы, заплетённые в две тугие косички, были огненно-рыжие, словно кленовые листья осенью.

В руках она держала головастую куклу, скорее похожую на взрослого лилипута, которых Витька однажды видел в лилипутском цирке, чем на человеческого младенца. Высунув кончик языка, девчонка усердно напяливала на него дурацкий чепчик с воланами и прочей девчачьей дребеденью, который никак не хотел держаться на безволосой голове хитрого младенца.

Заметив, что незнакомая девчонка на него не смотрит, Витька решил заслужить её внимание. Для этого надо было совершить какой-нибудь подвиг, чтобы она могла сразу увидеть, какой Витька бесстрашный и ловкий человек. Не долго думая, Витька встал на руки и так хотел пройтись мимо скамейки, но не удержался и позорно свалился в канаву, чудом оказавшуюся рядом (может, и специально кем выкопанную для такого случая), перепачкав светлую рубашку. Пока он хлопал глазами, думая, как оправдаться перед Рыжей Лисой, как он успел окрестить про себя незнакомку, девчонка, сюсюкая, сказала своей дурацкой кукле:

– Смотли, какой смесной мальтиска.

Витька, который обычно спокойно переносил все неприятности, тут прямо рассвирепел, заорав:

– Чего расселась на чужой скамейке? Тебе что, места больше не нашлось?

– Дурак! – сказала девчонка безо всякой обиды, – а не лечишься.

– Ах, так! – Витька с грозным видом двинулся на дерзкую девчонку. – Ты еще и обзываться!

Но Рыжая Лиса продолжала сидеть, как ни в чем не бывало.

– Если хочешь знать, – нахально заявила она, – это скамейка моей бабушки.

Витька остановился против нее и, заложив руки за спину, чтобы нечаянно не дернуть за косички, молча уставился, быстро соображая, как выпутаться из щекотливой ситуации: не прогонять же её, в самом деле, со своей скамейки, но и оставить без последствий оскорбление нельзя было. И он нашелся:

– Чем докажешь?

– Вот еще новости! – с возмущением тряхнула косичками девчонка и опять, сюсюкая, пожаловалась своему большеголовому младенцу. – Он хочет, стобы я ему доказала, сто наса скамейка – это наса скамейка. Видал умника!

– А вот и нечем! – злорадно захихикал Витька. – Вот и нечем!

– Балда! Раз я говорю, что это наша скамейка, значит наша! – перешла на нормальный язык Рыжая Лиса. И, чтобы подтвердить правоту своих слов, звонко крикнула: – Бабушка-а! Бабушка-а!

– Что ты! – испугался Витька. – Я верю, верю.

– Ну и не спорь тогда! – девчонка смеющимися глазами оглядела перепачканного в земле Витьку с прицепившимися к его одежде репьями и какими-то особенными колючками, похожими на страшные клешни рака, и прыснула в кулачок, будто он её чем- то рассмешил: – Такой чумазик!

Витька, глядя на неё исподлобья, начал надуваться, краснеть и зловещим голосом произнес:

– Опять да?

Но Рыжая Лиса бесстрашно заметила:

– Достанется теперь тебе от бабушки.

– Не достанется! – громко и независимо сказал Витька. – Мне никто не указ. Если захочу, могу не пачкаться. А если захочу, могу и испачкаться, – и он для наглядности, сорвав пучок травы, прямо на глазах Рыжей Лисы озеленил светлую рубаху, подумав, что она очень удивится, какой смелый выискался мальчишка. Но вредная девчонка вместо похвалы язвительно пропела:

– Да-а? Может, ты и сам на себя стираешь?

Стирать на себя Витька, конечно, не стирал, считая это занятие позорным, не достойным настоящего мужчины делом. Поэтому он только презрительно ухмыльнулся на эту несусветную глупость.

– То-то, – по-своему истолковала его молчание девчонка и предложила: – Чего стоишь как истукан? Садись уж… не укушу!

10

Получив возможность вблизи рассмотреть её огненные косички, у Витьки прямо зачесались руки: до чего же захотелось их потрогать – обожжёшься или нет? Но тут неуёмная Рыжая Лиса совсем даже не к месту задала вопрос, сбив его с такой интересной мысли:

– Ты всегда так грубо ведёшь себя с девочками?

– Нет, что ты… – смутился Витька. – Я хорошо к ним отношусь… Даже очень хорошо, – и он, сам не зная – почему, как дурак стал оправдываться перед этой востроносой Лисой. – Один раз я на спор с Колюней… товарищем моим… Танюхе помог ведро в мусорку отнести. А она знаешь, какая ябеда? С ней во дворе никто не играет. Со мной ребята потом целый день не разговаривали. Зато я у Колюни ножичек шведский выиграл… Там столько всяких разных приспособлений! И ножницы… и лупа… и авторучка… и отвертка… и… и штопор… В общем чего только нет! А с ребятами мы потом помирились. Чего на меня обижаться? Все-таки я на спор ведро носил… Если бы просто так… Тогда другое дело… Обижайся сколько хочешь.

– Тебя как звать? – улыбнулась Лиса большим ртом.

– Меня-то? Витя!

– А меня Люся… Люся Кукушкина!

Витькино лицо помимо его воли распахала дурацкая улыбка:

– Гы-гы!

– Чего лыбишься? – уставила на него хитрый взгляд своих карих глаз Люська. – А у тебя какая фамилия?

– У меня? – растерялся Витька. – А у меня нет фамилии.

– Как это нет?

– А вот так – нет! У всех есть, а у меня нет, – напропалую врал Витька. – Меня как хочешь можно называть. Хоть… Шварценеггер… Или там… например, Джеки Чан…

– Или Витька Картошкин, – продолжила вредная Люська, – который приехал к баб Мане во-о-он в тот голубенький дом.

Витька едва не подавился собственной слюной, вытаращив свои круглые в крапинку глаза:

– А-а, т-ты откуда знаешь?

– Мне всё известно! – торжествовала Рыжая Лиса. – Благодаря «сарафанному радио».

Про «сарафанное радио» Витька ничего не знал, поэтому спорить не стал. Во время разговора он то и дело совал руку под рубашку и что-то ощупывал на спине.

Люська, давно приметившая за ним эту странность, ехидно поинтересовалась:

– Ты, случайно, не чесоточный? А то с грязнулями это часто бывает.

Между выцветших бровей Витьки пролегла грозная складка. Он, конечно, нашелся бы, что ей на это ответить, но не дававшая покоя спина, очевидно, волновала куда больше, чем самый остроумный ответ, и он озабоченно пожаловался:

– Кажется, колючек нахватался. Мелкие, заразы, а колются здорово. И ногти, как нарочно, подстриг – нечем ухватить.

– Повернись! – живо скомандовала Люська и бесцеремонно задрала на нём рубаху. – Ого, сколько их здесь! Наверное, целый миллион – не меньше! – и она стала своими длинными острыми ногтями по одной извлекать колючки, приговаривая: – Ага, попалась, которая кусалась, – и сама себе отвечала: – У меня не покусаешься.

Витька, чувствуя её прохладные пальцы, героически терпел, когда увлекшаяся Люська уж очень сильно щипала за кожу.

– Не больно? – время от времени участливо интересовалась она. – А то ты скажи.

– Не-а! – успокаивал её Витька и нахваливал: – Тебе только в больнице работать.

Скромная Люська на эту похвалу никак не отзывалась, только ещё усерднее сопела да ещё больше щипалась.

Минут через десять сложная и болезненная операция по извлечению колючек была благополучно завершена. В благодарность за оказанную помощь Витька даже похвалил её лысого младенца, забыто лежавшего рядом на скамейке:

– Хороший пупсик!

– Сам ты пупсик! – обиделась Люська и, взяв куклу на руки, засюсюкала: – Мы уже такие… больсые… взлослые совсем стали… Можем даже говолить … «мама».

И обалдевший Витька услыхал, как младенец тут же послушно произнес: «Мама»!

– Н-ни фига себе!

Потом младенец заплакал, что для его возраста было естественно, и Витька этому ни капельки не удивился. А вот неестественный дикий хохот у Витьки вызвал легкую панику, отчего по его коже пробежал мороз, хотя на улице вовсю припекало солнце. Чтобы избежать дальнейшей пытки лысым, но сообразительным младенцем, Витька, мученически улыбнувшись, сказал:

– Хороший мальчик! Просто замечательный!

Люська сразу перестала дуться и повеселела:

– Правда?

– Да-а…

– Нет, честное слово?

– Ну конечно.

– У него знаешь, сколько одежды дома? – поделилась с ним Люська сокровенным, словно с лучшей подругой. – Прямо тихий ужас! Как на улицу собираться, у меня голова идет кругом. И это хочется на него одеть, и то!…

– Это что! – оживился Витька и, с опаской поглядывая на притихшего младенца, брякнул: – Вот у меня есть кукла, так кукла! Всем куклам кукла!

Люськины брови удивлённо взметнулись вверх:

– Разве мальчики играют в куклы?

– Еще как играют! – стал бравировать Витька, радуясь тому, что Бабася не слышит, какую околесицу он несёт, а то запросто могла бы превратить его в какой-нибудь одинокий корабль пустыни. Потом доказывай, что ты не верблюд. – Только она у меня не простая, а… живая…

– Кукла, – совсем развеселилась Люська, – живая!

– Ну да, живая. Только она не совсем кукла… Но все равно как кукла! – вконец запутался Витька. – В общем, пойдем ко мне – сама увидишь.

Возле сарая Витька несмело остановился – неизвестно было, как поведет себя Бабася при виде незнакомого ей человека: может, обрадуется, а может, рассердится и заколдует обоих – это уж как на нее найдет. Но под испытующе-ехидным взглядом Люськи, обречённо вздохнув, распахнул дверь. Изнутри дохнуло на них острым запахом мышиного помета и пыли.

– Бабася! – позвал Витька.

Из парной темноты на свет, жмурясь и пыхтя, вылезла старушка.

– Аль соскучился?

– А то нет! Тут вот одна девочка… – начал было Витька, но в это время Рыжая Лиса, высунув из-за его спины свой любопытный нос, легкомысленно спросила:

– Это и есть твоя кукла?

Столь коварного предательства Витька никак не ожидал и, от испуга икнув, стал усиленно кашлять, чтобы отвлечь Бабасю.

– Кха… Кхе… Кху… Кхы…

Лиса, глядя расширенными глазами на древнюю старушку, похожую на Бабу Ягу из сказки, безжалостно стукнула его кулаком по спине, хищно прошипев:

– Замолчи… Да замолчишь ты наконец или нет?

– А я чего… Я ничего… – стал оправдываться Витька, но, заметив, что болтливая Люська опять разевает рот, быстро проговорил: – Это Бабася а это Рыж… Эту девочку зовут Люся.

Рыжая Лиса, скромно потупив взгляд, покраснела, став одного цвета со своими волосами, и осевшим от волнения голосом представилась:

– Люся!.. Люся Кукушкина!

При этом она настолько потеряла соображение, что даже не постеснялась слегка присесть, приподняв платьице, как приседают все богатые допотопные тетеньки в старинных фильмах, которые очень любит смотреть бабушка и которые презирает Витька, потому что в отличие от боевиков там ничего интересного не показывают, кроме позорных слюнявых поцелуйчиков.

«Футы-нуты, лапти-гнуты», – презрительно подумал Витька, а вслух сказал:

– Бабася мой самый лучший друг! Правда, Бабася?

– А то нет! – ответила старушка, нахватавшись таких замечательных Витькиных выражений. – Мы с ним не разлей вода!

Витька горделиво поглядел на Люську, в опущенной руке которой забыто болтался несчастный младенец, изо всех сил удерживаясь за неё своими пухлыми перевязанными, словно сосиски, пальчиками. Из-под сдвинутого на лицо кружевного чепчика на Витьку злобно глядел один глаз. Витьке стало прямо не по себе, и он быстро отвернулся, тем более что в это время хитрая Люська уже льстилась к Бабасе:

– А меня примете в свою компанию?

Витька хотел для порядка поломаться, но нечаянно опять встретился взглядом с одноглазым, словно пират, младенцем и, вздрогнув, торопливо пообещал:

– Возьмем, конечно!

– Ой, правда? – обрадовалась Лиса. – Как здорово!

Бабася оторопело уставилась на куклу:

– Это кто же такой?

– Это у нас Эдди! – опомнилась Люська, беря младенца на руки.

– Эдди? – поразилась старушка. – Ишь ты, какое заковыристое имя! Ну-ка дай поглядеть на него, какой такой Эдди.

Бабася оглядела младенца со всех сторон, покачивая головой и чмокая, и, видимо, не имея сил с ним расстаться, сказала:

– Пускай он немного у меня поживет. Вдвоем нам не так будет скучно. Я назову его Ваня.

Младенец, молча и бессмысленно пялился в потолок, так что было непонятно, согласен он со своим новым именем или имеет на этот счёт собственное мнение.

– Пускай! – согласилась не жадная Люська, но при этом предусмотрительно заметила: – Мы будем играть с ним по очереди: один день – вы, другой день – я. Ладушки?

– Жили у бабушки, – весело крикнул Витька, довольный тем, что так здорово всё вышло.

– Вот вы где! – раздался позади них голос Витькиной бабушки, которая направлялась на огород за зеленым луком для окрошки и увидела в дверях ребятишек. – Чем занимаемся?

– Ой, баб Мань, – умильным голосом пропела хитрая Лиса, – здравствуйте!

– Здравствуй, Люсенька, здравствуй!

– Исчезни! – шепнул Витька Бабасе. – Быстро! А то тебе сейчас тоже достанется.

– Так чем же занимаемся? – переспросила бабушка подходя.

– Да… мы тут… вот… играем, – пролепетал Витька, глупо ухмыляясь.

– Не в трактористов ли? – всплеснула руками бабушка, увидев чумазого с ног до головы внука.

Тут невидимая Бабася, то ли с перепугу, что ей тоже перепадёт от Витькиной бабушки, то ли ещё отчего, нажала на то место на животе куклы, где находится скрытая кнопка, приводящая в действие говорящий механизм, и младенец неожиданно громко хихикнул, да так противно, что даже у самого Витьки заломили здоровые зубы.

– Хьи-хьи-хьи…

– И совсем даже не смешно, – рассердилась бабушка. – Как тебе не стыдно!

– Это не я! – испугался Витька.

– Не хочешь ли ты сказать, что это сделала Люся?

– Нет, не хочу!

– Ну, вот видишь! Мало того, что ты чумазый как поросёнок, так ты ещё и смеёшься надо мной.

– Да не смеялся я над тобой! – напрасно оправдывался Витька, но бабушка его не слушала, строго приказав:

– Витя, пойдём домой!

– Мы ещё немного с Лис… с Люсей поиграем.

– Люся тоже пойдёт домой. Хотя в отличие от тебя она очень аккуратная девочка. Видишь, какое на ней платье беленькое и нарядное.

– Подумаешь, – насупился Витька.

– До свидания, баб Мань, – скромно сказала аккуратная Люська и чинно направилась к дому.

– Так ты идёшь или нет? – напомнила бабушка.

– Иду!

У калитки Люська остановилась и, глядя через плечо на Витьку, жеманно вздохнула:

– Фи!

Витька, шагавший с обиженным видом впереди бабушки, будто под конвоем, вдруг гордо вскинул голову и, заложив руки за спину, громко запел, сильно фальшивя:

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает…

11

На следующий день Витька смирно сидел за столом и завтракал блинами, запивая их козьим молоком. Незаметно от бабушки он после каждого съеденного блина, ощупывал себя за плечи и руки, пробуя, не подросла ли уже мускулатура.

– Бывалыча мужики по двадцать блинов за присест съедали, – вела умную беседу бабушка, возясь у плиты. – Оттого и были мужики в стародавние времена сильные. Мой тятя, твой прадед, помню, за раз по два мешка муки носил. А мешки были не чета сегодняшним – по шесть пудов весили, – бабушка забормотала, подсчитывая. – Это… это, чай, под сто килограммов каждый будет. Возьмет он, страдалец, их под мышки и играючи на воз несёт. Со стороны поглядеть, и то страшно становится… А ему хоть бы што. Однажды этот самый воз возьми и застрянь на дороге прямо в грязи. Так тятя что удумал? Лошадь выпряг, а сам заместо неё в оглобли и впрягся. Воз из грязи вытянул и говорит лошади: «Эх, Сивка, Сивка, где же тебе было справиться, ежели я сам насилу вытянул». Во как! Это ж надо, «я сам насилу вытянул». Выходит, он себя здоровее лошади считал. Ох, и силёнка была у покойного! А уж если за стол садился, то не менее как сорок блинов за раз съедал. Маманя за ним блины печь не успевала, царствие ей небесное!

Витька, давясь и тараща глаза, доел третий блин, но никаких изменений в своём организме не почувствовал. А на самом деле очень сильные изменения произошли с его организмом: мягкий до этого живот стал тугим, как барабан.

Вытирая молочные усы и отдуваясь, Витька откинулся на стуле отдохнуть, а чтобы время не тратить попусту, решил разузнать:

– Бабушка, а бабушка, а вот дедушка мой… Он был сильный?

– Дедушка-то? Си-иильный. А еще больше он был отважный.

– Отважный? – заинтересовался Витька. – Расскажи!

– Раньше у нас здесь пруд был. Вот там, где низина, видел?

– Видел.

– Так вот, там ребятишки малые… навроде тебя, на коньках любители были кататься. А раньше какие коньки? Простенькие были: на валенки прикреплялись – палочка, веревочка… Катались они, значит, катались, а лёд возьми и подломись под ними… А их сердешных аж четыре ребятёнка было… Кричат они… в воде барахтаются… тонут значит… Ну их мой Митя, твой дедушка, и услыхал. Мы же на самом краю живем. Он, не раздумывая, и побег их выручать. Успел только телогрейку да шапку скинуть, а это прямо как был в валенках и одежде, так и сиганул в прорубь…

У Витьки захватило дух:

– Спас?

– Спас, как не спасти. Ох, и бедовый дед твой был.

– Бабушка, а бабушка, а вот скажи лучше быть сильным или отважным. Вот как ты думаешь? – проявил Витька громадное любопытство.

Но тут не ко времени явилась не запылилась Люська в ярко-красном в белый горошек платье и в розовой дурацкой шляпке, из-под которой торчали в стороны огненные косички.

– Здравствуй, баб Мань!

– Ой, раскрасавица ты наша! – засуетилась, запричитала бабушка. – Вот так гостёчек дорогой! Присаживайся, миленькая, сейчас горячими блинками угощу.

– Спасибо, баб Мань, – отказалась Люська. – Я завтракала.

Витька с удивлением оглядел её, подняв выгоревшие брови, и безжалостно спросил:

– Ты куда это так вырядилась?

– Чтобы тебе понравиться, – засмеялась бабушка. – Чем вы не пара?

Витька возьми и легкомысленно брякни:

– Никогда не женюсь! Охота каждый день ругаться!

– А если так, то нечего ко мне было и приставать, – неизвестно чему обиделась вдруг Люська.

– Я… к тебе… приставал? – поразился Витька.

– А что, неправда?

– А то правда!

– Ну, ну, будя, будя, – вмешалась в разговор бабушка. – Прямо как взаправдашние муж с женой.

– А чего она?

– А чего он?

За таким содержательным разговором все забыли о блинах. Запахло горелым, и бабушка, всплеснув руками, кинулась выручать дымившийся блин.

Люська тотчас дернула за рубашку Витьку и миролюбиво зашептала:

– Я для чего шляпу-то надела. Я её у бабушки своей еле-еле выпросила, как бы для себя. А на самом деле совсем даже и не для себя. Оно мне надо! Это я для Бабаси. В общем, на улице всё расскажу.

Витька сразу подобрел и понимающе кивнул, а деятельная Люська, сделав страшные глаза, хищно прошипела:

– Тогда идём быстрее! Чего ты расселся, как… дундук?!

После бабушкиных блинов Витька, не обладая былой ловкостью, передвигался черепашьим шагом, нарочно делая вид, что ему сегодня торопиться некуда, несмотря на отчаянные мольбы Люськи, которой не терпелось поделиться своими соображениями.

– Витя! Ну! Ну, иди же быстрее! Ну! Ну, Витька же!

Они сели рядышком на скамейку под рябинкой и стали беседовать, болтая ногами.